# Антология исторического детектива-3

детективов Сборник

Жан-Франсуа Паро

Загадка улицы Блан-Манто

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Расследование ведет Николя Лe Флош, комиссар уголовной полиции Шатле.


Николя Лe Флош — уполномоченный следователь по особо важному делу

Каноник Франсуа Лe Флош — опекун Николя Ле Флоша

Жозефина Пельван — домоправительница каноника Ле Флоша

Маркиз Луи де Ранрей — крестный отец Николя Ле Флоша

Изабелла де Ранрей — дочь маркиза

Сартин — начальник полиции Парижа

Лаборд — первый служитель королевской опочивальни

Гийом Ларден — комиссар полиции

Пьер Бурдо — инспектор полиции

Луиза Ларден — супруга (во втором браке) комиссара Лардена

Мари Ларден — дочь комиссара Лардена от первого брака

Катрина Госс — кухарка в доме Ларденов, в прошлом маркитантка

Анри Декарт — доктор медицины

Гийом Семакгюс — корабельный хирург

Сен-Луи — негр, слуга Семакгюса, в прошлом раб

Ава — жена Сен-Луи, кухарка Семакгюса

Пьер Пиньо — семинарист

Эме де Ноблекур — прокурор в отставке

Отец Грегуар — аптекарь в монастыре Карм Дешо

Полетта — содержательница борделя

Сатин — девица из борделя

Брикар — без определенных занятий, в прошлом солдат

Рапас — без определенных занятий, в прошлом мясник

Старуха Эмилия — торговка супом, в прошлом проститутка

Мэтр Вашон — портной

Камюзо — комиссар полиции, надзирающий за игорными заведениями

Моваль — правая рука комиссара Камюзо

Папаша Мари — привратник в Шатле

Сортирнос — осведомитель Шарль Анри

Сансон — палач

Рабуин — агент

ПРОЛОГ

Предусмотрительное Божество скрывает то,

Что суждено, ночной покров накинув на него…

Гораций

В пятницу, 2 февраля 1761 года, ближе к полуночи, по дороге из Лa Куртий в Ла Вилетт медленно двигалась повозка. День выдался пасмурный, к вечеру небо и вовсе почернело, и разразилась гроза с ливнем и шквалистым ветром. Если бы кому-нибудь вдруг взбрело в голову обозреть сию дорогу, он бы, разумеется, заметил колымагу, влекомую тощей кобылой. Чахлые блики тусклого фонаря освещали сидевших на козлах двух мужчин, закутанных в широкие черные плащи, сливавшиеся с темнотой. Несчастная коняга, скользившая копытами по размытой дороге, останавливалась через каждые десять туазов (1,949 м. — Примеч. авт.) Повозка подпрыгивала на ухабах и рытвинах, и стоявшие в ней две бочки глухо стукались друг о друга.

Последние дома, расположенные на окраине предместья, утонули в ночной мгле, а вместе с ними и редкие огоньки. Дождь прекратился, и сквозь просвет в тучах выглянула луна, озарив своим бледным светом безлюдный пейзаж. По обе стороны дороги простирались подернутые клочковатым туманом холмы, заросшие колючим кустарником. Кляча остановилась и, задергав поводья, резко затрясла головой. В ночном холодном воздухе разливался стойкий приторный запах трупного разложения. Мужчины, напоминавшие больших черных призраков, дружно запахнули плащи, прикрыв полой нос. Широко раздувая ноздри, коняга стояла, пытаясь понять, откуда проистекают гнилостные сладковатые миазмы, и, несмотря на удары кнутом, только сдавленно ржала, но стронуться с места отказывалась решительно.

— Кажется, кляча не хочет нас везти дальше! — воскликнут тот, кого звали Рапас. — Готов поспорить, она чует мясо! Давай, вылезай, Брикар, бери ее под уздцы и веди нас дальше!

— Когда я вместе с папашей Шевером служил в полку Дофина, я такое видел под Бассиньяно в 1745 году. Лошади, что тащили пушки, отказывались идти при виде трупов. Сентябрь стоял жаркий, и мух кругом…

— Заткнись, все уже слышали про твои походы. Лучше займись лошадью, да поживей. Ишь, как бьет копытом! — воскликнул Рапас и дважды огрел кнутом костлявые бока коняги.

Едва Брикар с недовольным ворчанием выпрыгнул из повозки, как его деревяшка, заменявшая ему половину правой ноги, тотчас увязла в грязи. Ухватившись за протез обеими руками, он с трудом вытащил его. Справившись с этим нелегким делом, он поковылял к лошади, по-прежнему топтавшейся на месте и не желавшей двигаться вперед. Брикар схватил ее под уздцы, но животное, отчаянно дернувшись, толкнуло его в плечо. Изрыгая целый поток ругательств, одноногий со всего размаху шлепнулся на землю.

— Чертова кобыла уперлась. Придется разгружать здесь. Впрочем, мы почти доехали.

— Я не могу тебе помочь, проклятый костыль вязнет в грязи.

— Послушай, сейчас спустим бочки и откатим их подальше, — сказал Рапас. — За два раза управимся. И буду тебе признателен, коли ты подержишь лошадь.

— Не оставляй меня одного, не нравится мне это место. А это правда, что здесь вешали покойников? — жалобно произнес Брикар, усиленно растирая раненую ногу.

— Ну, ты хорош, а еще говорил, что и не такое видал! Скрипеть будешь, когда работу сделаем. Зато как закончим, так сразу в кабак, к Марте. Теперь денег нам на все хватит: и на стакан, и на девочек, ежели повеселиться захотим! Да твой дед еще не родился, когда здесь уже перестали вешать. Сейчас сюда из столицы и окрестных деревень свозят дохлую скотину. Прежде живодерня была в Жавеле, а теперь на Монфоконе. Чуешь, как мерзко пахнет? А летом, особенно перед грозой, даже в Париже хоть нос затыкай, вонь до самого Тюильри добирается!

— Точно, воняет знатно, только чувствую я, мы тут не одни.

— Заткнись. Крысы, вороны да собаки — вот и все здешнее общество. Промышляют, обгладывая скелеты. Конечно, ходит еще всякая шваль, из тех, что подыхают с голоду. Они тоже себе кусочки отхватывают, чтобы в супчик бросить. Но о них лучше не думать, а то я как вспомню, так сразу в глотке пересыхает. Словом, не трусь! А ты куда бутылочку-то пристроил? Ага, вот она!

Сделав несколько больших глотков, Рапас протянул бутылку Брикару, и тот жадно высосал оставшееся в ней содержимое. Неожиданно раздался пронзительный писк.

— Ого, крысы! Довольно болтать, хватай фонарь и иди за мной, будешь мне светить. Я возьму с собой топор и кнут: мы можем запросто на кого-нибудь нарваться, так уж лучше приготовиться…

И приятели, озираясь по сторонам, направились к лачугам, высвеченным слабым светом фонаря.

— Не будь я Рапас, если это не салотопка, а это не чаны с салом. Рвы с известью чуть подальше. Тут все стены гнилью покрылись, эта зараза расползлась на многие туазы, можешь мне поверить.

Ржание лошади и грубая брань, предшествовавшие появлению обоих приятелей с мерцающим фонарем, не остались незамеченными: чья-то тень, усердно трудившаяся над остовом, метнулась в сторону и, присев на корточки, спряталась за ободранной тушей. Дрожащий от страха призрак, уверенный, что явились стражники, перестал дрожать только тогда, когда убедился в своей ошибке. Исполняя приказ короля и начальника полиции, городская стража все чаще заявлялась на живодерню и прогоняла несчастных, которые в поисках пищи забредали туда и пытались урвать кусок добычи у тамошних пожирателей падали.

При ближайшем рассмотрении скрючившийся призрак оказался всего лишь старухой в лохмотьях. Когда-то эта старуха знавала лучшие времена: юной красавицей она ужинала в обществе самого регента. Но молодость прошла, и бывшая любовница первых лиц королевства опустилась до положения дешевой проститутки, подбиравшей клиентов на набережных и заставах. А когда она окончательно превратилась в больную и безобразную старуху, клиентов не стало вовсе.

Теперь Эмилия торговала горячим супом из огромного котла на колесах, который она целыми днями толкала перед собой. Свой змеиный супчик она варила в основном из кусков дохлятины, добытой на Монфоконе, так что покупатели старухи постоянно рисковали отравиться и вдобавок занести заразу в город.

Сейчас она наблюдала, как две подозрительные личности сгрузили на землю бочки и, откатив в сторону, вывалили на землю их содержимое. Желая услышать разговор загадочной парочки, она вытянула шею и навострила уши, но, к сожалению, из слов, которыми обменялись эти двое, она не поняла ничего. Потом внимание ее привлекли две темные кучи: мамаше Эмилии показалось, что темное месиво из бочек имеет кроваво-красный цвет. К сожалению, порывы ветра сильно раскачивали фонарь, и дергавшийся, словно сумасшедший, хлипкий язычок пламени давал очень мало света.

Сообразив, что она невольно стала свидетельницей каких-то темных дел, старуха пришла в ужас, сердце ее оглушительно заколотилось, и она с трудом сумела унять его стук. Однако любопытство одержало верх над страхом, и она, приподняв голову над скрывавшей ее тушей, принялась смотреть спектакль дальше, гоня от себя мысль о том, что для нее он может кончиться плохо.

Тем временем один из мужчин бросил на землю груду какого-то старья — похоже, одежду. Потом кто-то из двоих высек искру, вспыхнул юркий огонек, и до старухи донесся запах паленого. В ужасе, что при яркой вспышке злодеи — а теперь Эмилия не сомневалась, что это именно злодеи — заметят ее, она пригнулась и прижалась к туше, совершенно не ощущая исходящих от падали болезнетворных миазмов. Внезапно ей стало страшно, как никогда, дыхание перехватило, кровь застыла в жилах, а перед глазами вспыхнул нестерпимо яркий свет. Свет становился все ярче, и она, потеряв сознание, сползла на землю.

На холме, где прежде высилась виселица, воцарилась тишина. Ночные посетители растворились во мраке. Некоторое время о них еще напоминали звуки голосов, перебиваемые скрипом колес и мерным стуком копыт, но вскоре и они стихли. Ночь вновь забрала власть над Монфоконом, разделив ее с сильным ветром, предвещавшим грозу. Оставленные на земле кучи постепенно зажили своей собственной, независимой жизнью. Они пульсировали, раздувались и опадали, словно пожирая самих себя изнутри. Вокруг стоял злобный писк, а из-под покрова ночи доносились звуки нешуточной борьбы. На заре к кучам слетелась стая ворон; пробудившись пораньше, воронье опередило стаю собак…

I

ПАРИЖ

Пожалуй, нет другого города в мире, где наблюдаешь такое неравенство состояний и где одновременно царят и невероятная роскошь, и самая неприглядная нищета. Легко понять без пояснений, что означает мнимое сострадание, которое как будто готово поспешить на помощь ближнему, и эта кажущаяся сердечность, готовая легкомысленно заключить договор о вечной дружбе[1].

Руссо

Воскресенье, 19 января 1761 года.

Шаланда медленно скользила по серой реке. Плывущие над водой клочья тумана цеплялись за прибрежные склоны и оседали в густом кустарнике, прячась от первых проблесков занимавшейся зари. В путь тронулись с опозданием. Якорь, поднятый, согласно уставу, за час до рассвета, пришлось бросить вновь, ибо мгла стояла непроницаемая. Сейчас, правда, Орлеан уже остался позади, и быстрое течение полноводной Луары увлекало за собой тяжело груженное судно. Несмотря на резкие порывы ветра, сдувшие с палубы весь мусор, на корабле стойко пахло рыбой и солью. Помимо четырех бочек вина из Ансени, в трюме находился солидный груз соленой трески.

На носу судна вырисовывались два силуэта. Один, без сомнения, принадлежал впередсмотрящему: прищурившись и изо всех сил напрягая зрение, он вглядывался в темную поверхность воды. В левой руке он держал рожок, похожий на тот, в какой обычно трубят почтальоны; в случае опасности впередсмотрящий должен затрубить в него, дабы капитан, стоящий у руля на корме, услышал сигнал тревоги.

Второй силуэт принадлежал молодому человеку в черном фраке и сапогах; в руке юноша держал треуголку. Несмотря на молодость, в нем ощущалась некая внутренняя суровость, отчего его можно было принять либо за священнослужителя, либо за военного. Откинув назад каштановые волосы, он молча подставлял лицо ветру. Своей благородной осанкой и гордо поднятой головой он напоминал устремленную вперед фигуру, изваянную на носу корабля.

Его зоркий взгляд разглядел высившуюся на левом берегу церковь Нотр-Дам-де-Клери, массивное строение, напоминавшее корабль, рассекавший форштевнем белые предгрозовые тучи берегов; казалось, еще немного, и призрачное судно соскользнет в воды Луары.

Молодой человек, чья незаурядная внешность могла произвести впечатление на кого угодно, но только не на стоявшего рядом матроса, звался Николя Ле Флош.

Немногим более года назад он точно так же плыл по реке, только в противоположную сторону, в Париж, поэтому сейчас мысли его вращались исключительно вокруг событий последних месяцев. Как быстро пролетело время! Он спешил вернуться в Бретань, и, чтобы поскорее добраться до Орлеана, где он надеялся сесть на корабль, два дня назад он купил место в почтовой карете. До Луары он добрался без приключений, иначе говоря, ничто не скрашивало размеренную монотонность поездки. Попутчики — священник и две пожилые пары — всю дорогу молча взирали на него. Привыкший к свежему воздуху, Николя страдал от духоты, скученности и от неизбежных в таких случаях ароматов. Один раз он попытался открыть окошко, но тут же почувствовал, как все пять пар глаз устремили на него возмущенные взоры, и он немедленно вернул стекло в прежнее положение. Священник даже перекрестился, без сомнения, приняв робкое поползновение совершить недозволенный обществом поступок за козни злого духа. По крайней мере, молодой человек воспринял его жест именно так; забившись в угол, он больше ничего не предпринимал и вскоре, убаюканный мерным покачиванием кареты, погрузился в дремотное состояние, способствующее мечтам и воспоминаниям. Собственно, и сейчас, на борту раскачивающейся шаланды, он предавался размышлениям, не замечая ничего и никого вокруг.

В последнее время в его жизни произошло множество событий. Завершив образование в коллеже отцов-иезуитов в Ванне, он поступил на службу помощником нотариуса в Ренне, но его опекун, каноник Лe Флош, неожиданно вызвал его в Геранд. Без лишних объяснений каноник вручил ему кое-что из одежды, пару сапог, несколько луидоров и множество советов и благословений, а крестный, маркиз де Ранрей, передал рекомендательное письмо к господину де Сартину, своему другу и парижскому магистрату. При прощании маркиз выглядел взволнованным и одновременно смущенным. Когда же молодой человек попросил дозволения попрощаться с дочерью крестного Изабеллой, верной подругой своих детских игр, тот ответил, что девушка накануне уехала к тетке в Генуэль.

С тяжелым сердцем Николя покинул город. Чувство невосполнимой утраты и острой жалости, охватившей его при виде волнения опекуна, равно как душераздирающие причитания Фины, домоправительницы каноника, повергли его в состояние неизбывной тоски, отупляющей ум. Плохо понимая, что с ним происходит, он, словно во сне, пустился в путь по воде и по земле навстречу неизведанной судьбе.

Он пришел в себя только возле парижской заставы. До сих пор воспоминание о цепком страхе, не покидавшем его в тот день, когда он прибыл в столицу королевства, отдавались в груди затаенной болью. Париж всегда был для него лишь точкой на карте Франции, висевшей на стене в классе коллежа в Ванне. Поэтому когда на подступах к столице он ощутил, насколько она шумная и огромная, он растерялся. А когда он увидел огромную равнину, где с ужасающей силой вращали крыльями бесчисленные ветряные мельницы, ему показалось, что на него движется толпа длинноруких великанов, вырвавшихся из романа господина Сервантеса, неоднократно им перечитанного. Подхваченный мельтешившей на заставе бойкой толпой, он окончательно растерялся.

Он до сих пор отчетливо помнил свой приезд в этот большой город, поразивший его своими узкими улочками, высокими домами, грязными, усеянными отбросами мостовыми, бесчисленными всадниками и экипажами, неумолчными криками и непередаваемыми ароматами.

Войдя в город, он тотчас заблудился и несколько часов плутал по улицам, забредая то в тупик, то в крошечный садик, то на берег реки. Наконец молодой человек приятной наружности, хотя и с разными глазами, сжалился над ним и вывел его к церкви Сен-Сюльпис, а оттуда на улицу Вожирар, где находился монастырь Карм Дешо. В монастыре, охая и причитая, его встретил пышный монах, отец Грегуар, монастырский аптекарь и друг его опекуна. Час был поздний, так что сердобольный монах без лишних слов отвел его в келью и уложил спать.

Дружеское участие приободрило юношу, и он погрузился в крепкий, без сновидений, сон. А утром он обнаружил, что его любезный чичероне взял себе на память серебряные часы, подаренные ему крестным. Отныне он решил вести себя с незнакомцами более осмотрительно. К счастью, кошелек со скромными средствами лежал в потайном кармане дорожной сумки, сделанном Финой накануне его отъезда из Геранда.

Размеренная монастырская жизнь помогла Николя обрести душевное равновесие. Он завтракал вместе с братьями в огромной трапезной, а потом, вооружившись небольшим планом, совершал вылазки в город. Чтобы не потеряться и вовремя вернуться назад, он свинцовым карандашом отмечал на плане свой путь. И хотя он по-прежнему остро ощущал неудобства столичного города, он постепенно проникался его очарованием. Вечная толчея на улицах притягивала и одновременно раздражала его. Несколько раз он чуть не попал под колеса проезжающих экипажей. Внезапность их появления и скорость, с которой они обыкновенно мчались, не переставали удивлять его. Он быстро приучился не спать на ходу и избегать множества неприятностей, как, например, пятен мерзкой и липкой грязи, разъедавшей одежду, бурных потоков, исторгавшихся из водосточных труб на головы прохожих, и полноводных рек, в которые при малейшем дожде превращались улицы. Он научился передвигаться как коренной парижанин, подпрыгивая и подскакивая, дабы не наступать на нечистоты, отбросы и огрызки. После каждого выхода ему приходилось чистить одежду и стирать чулки: у него было всего две пары чулок, поэтому другую пару он приберегал для встречи с господином де Сартином.

Правда, встреча эта постоянно откладывалась. Он несколько раз приходил по адресу, указанному на письме маркиза де Ранрея. Но даже после того, как он, отчаявшись, решил подмазать презрительно взиравшего на него привратника, напыщенный лакей, окинув его надменным взором, выпроводил его вон. Прошло несколько долгих недель. Видя, как молодой человек тяготится своим бездельем, и желая занять его, отец Грегуар предложил ему поработать вместе с ним. С 1611 года монахи из Карм Дешо по специальному рецепту, ревниво оберегаемому от чужих взоров, изготовляли целебную воду, которую потом продавали по всему королевству. Николя поручили измельчать травы и пряности, необходимые для изготовления чудодейственной настойки. Он научился различать мелиссу, дягиль, жеруху, кориандр, гвоздику и корицу, открыл для себя неведомые экзотические плоды. Целыми днями он толок в ступке травы, вдыхал пары, исходившие из перегонных кубов, и в конце концов впал в совершеннейшее безразличие к окружающему. Ментор его, спохватившись, принялся его тормошить, и разобравшись, в чем дело, пообещал добиться для него аудиенции у Сартина. Пока монах раздобывал у отца настоятеля пропуск, с помощью которого Николя смог бы преодолеть все препятствия, Сартина назначили начальником полиции, сместив с этого поста Бертена. Сообщив новость своему подопечному, отец Грегуар не преминул прокомментировать ее, свидетельствуя о своей немалой осведомленности.

— Николя, сын мой, тебе предстоит встретиться с человеком, который изменит всю твою жизнь, если, разумеется, ты сумеешь ему понравиться. Начальник полиции является полновластным командующим огромной армии, которой его величество доверил следить за безопасностью и порядком не только на улице, но и в доме каждого его подданного. Будучи королевским судьей по уголовным делам в Шатле, Сартин уже обладал немалой властью. А что говорить теперь, когда ему поручено руководство всей парижской полицией! Ходит слух, что он не терпит произвола… А ведь ему только недавно исполнилось тридцать!

Как и положено монаху, голос у отца Грегуара отличался громкостью, но тут он понизил его до еле слышного шепота, дабы ничье нескромное ухо не услышало его крамольных речей.

— Отец настоятель поведал мне, что в особых обстоятельствах король разрешил Сартину принимать решения самостоятельно, в обход суда, и осуществлять их также самостоятельно и в строжайшей тайне. Но, — произнес он, прикладывая палец к губам, — ты ничего не знаешь, Николя. Помни только, что эта важная должность была создана прадедом нашего короля — упокой Господь душу сего великого Бурбона! Многие помнят и проклинают возглавлявшего при нем полицию д'Аржансона. Столь суровым был и он сам, и дела его.

Монах резко плеснул воды из горшка на жаровню с углями, угли с шипением погасли, и над ними заклубился едкий дым.

— Но хватит об этом, что-то я заболтался. Возьми этот пропуск. Завтра утром спустишься к реке и вдоль Сены дойдешь до Нового моста. Остров Сите тебе известен, там ты не заблудишься. Перейдешь мост и пойдешь направо по набережной Межиссери. Она приведет тебя в Шатле.


В ту ночь Николя почти не спал. Слова отца Грегуара, не выходившие у него из головы, напоминали ему о его собственном ничтожестве. Откуда ему, круглому сироте, разлученному с дорогими ему людьми, в чужом для него Париже взять мужества для встречи с могущественным человеком, который, как говорят, должен оказать решающее влияние на его судьбу?

Его лихорадило, кровь стучала в висках. Пытаясь успокоиться, он терзал свое воображение, требуя явить ему какие-нибудь умиротворяющие картины. Воображение воскресило перед ним тонкий профиль Изабеллы, но от этого сомнения его стали еще более мучительными. Почему дочь крестного, зная, что он надолго покидает Геранд, уехала, не попрощавшись с ним?

Он вызвал в памяти ту поляну среди болот, где они поклялись друг другу в любви и верности. Наверное, он просто сошел с ума, поверив, что мальчик, найденный на кладбище, вправе поднять взор на дочь высокородного и могущественного сеньора де Ранрея. Однако его крестный отец всегда был так добр к нему… Мысли об Изабелле, нежные и горькие одновременно, унесли его в заоблачные дали, и около пяти часов утра ему наконец удалось заснуть.

Через час отец Грегуар разбудил его. Николя умылся, оделся, старательно причесался и, напутствуемый монахом, вышел на холодную улицу.

Несмотря на темноту, он шел уверенно, никуда не сворачивая. Когда первые предрассветные лучи отвоевали у тьмы прибрежные постройки, он уже добрался до набережной, где стоял дворец Мазарини. На берегу, у самой воды, кипела жизнь: там и тут кучки оборванцев топтались у разведенных костров. Со всех сторон раздавались голоса, напоминая всем, что город просыпается.

Неожиданно на него налетел торговец баваруазом. Споткнувшись и едва не выронив поднос, торговец глухо выругался. Николя уже пробовал сей напиток, введенный в моду принцессой Пфальцской, матерью регента. Как объяснил ему отец Грегуар, в состав баваруаза входил сладкий горячий чай с сиропом из папоротника. Добравшись до Нового моста и с удивлением обнаружив, что там уже толпится праздный народ, он решил остановиться и полюбоваться статуей Генриха IV и водокачкой Самаритен. В кожевенных мастерских на набережной Межиссери с раннего утра кипела работа: несмотря на доносившиеся из распахнутых дверей тошнотворные запахи, мастера и подмастерья трудились не покладая рук. Зажимая нос платком, Николя ускорил шаг, и вскоре перед ним выросло суровое и мрачное здание Большого Шатле. Он не столько узнал его, сколько догадался, что путь его лежит именно в этот замок. Робко вступив под своды, слабо освещенные масляными фонарями, Николя окликнул обогнавшего его человека в длинной черной мантии.

— Сударь, прошу вас, помогите мне. Я ищу кабинет начальника полиции.

Смерив его пренебрежительным взором с ног до головы и, видимо, удовлетворившись результатом осмотра, человек с важным видом ответил:

— Начальник полиции сам назначает часы для аудиенций. Вы, конечно, знаете, что подчиненные ему департаменты расположены на улице Нев-Сент-Огюстен, возле площади Вандом. Впрочем, в Шатле у него тоже имеется кабинет. Поднимитесь на второй этаж, там вы наверняка найдете тех, кто тоже ждет господина начальника. Возле дверей приемной сидит привратник, так что не ошибетесь. У вас есть необходимый пропуск?

Предусмотрительно воздержавшись от ответа, Николя вежливо поблагодарил и направился к лестнице. Поднявшись наверх, он отыскал нужную дверь и, постучав, вошел в просторное помещение с голыми стенами. За сколоченным из сосновых досок столом сидел человек и, как ему показалось, грыз собственные пальцы. Подойдя поближе, Николя разглядел в руке грызуна сухую и твердую как камень галету: такие галеты обычно выдают матросам на кораблях.

— Я вас приветствую, сударь, — произнес Николя, — и буду очень вам обязан, если вы мне скажете, как скоро господин де Сартин сможет принять меня.

— Ох, ну и назойливый народ пошел! — буркнул в сторону привратник. — Господин де Сартин не принимает.

Николя почувствовал, что сейчас все зависит от того, сумеет он преодолеть упрямство привратника или нет.

— И все же я повторяю вопрос, — громко и уверенно произнес он, — ибо мне, сударь, назначена аудиенция.

И, повинуясь внутреннему голосу, он помахал перед носом привратника большим конвертом, скрепленным печатью с гербом маркиза де Ранрея. Инстинкт подсказал ему, что с маленькой записочкой от приора его немедленно выставят за дверь.

— Раз назначено, значит, ждите, — буркнул привратник, забирая письмо.

Закурив трубку, он молча уставился в пространство, не выказывая ни малейшего желания продолжать разговор, в то время как Николя, наоборот, с удовольствием поболтал бы о чем-нибудь, дабы рассеять одолевавшие его сомнения. Но пришлось созерцать стену. Часов в одиннадцать, когда помещение заполнилось народом, двери широко распахнулись, и на пороге появился небольшого роста человек в черном судейском облачении и с сафьяновым портфелем под мышкой. Не обращая внимания на поклоны и зашелестевший со всех сторон почтительный шепот, он стремительно проследовал в ярко освещенный кабинет и с громким стуком захлопнул за собой дверь. Спустя несколько минут привратник тихо постучался и, видимо, получив разрешение, бесшумно проскользнул в кабинет. Выскользнув обратно, он помахал рукой Николя, приглашая его войти.

Сбросив с плеч судейскую мантию, начальник полиции в черном фраке стоял возле рабочего стола с тускло поблескивавшими бронзовыми накладками и столешницей маркетри. Судя по тому, как менялось выражение его лица, он живейшим образом изучал лежавшее перед ним письмо маркиза де Ранрея. Голые каменные стены и каменный пол кабинета совершенно не гармонировали с роскошной мебелью. В подсвечниках горели свечи, в высоком готическом камине плясали красные язычки пламени, и весь этот свет, сливаясь с бледными лучами зимнего солнца, падал на лицо Сартина, делая его похожим на лицо статуэтки, выточенной из слоновой кости. Из-за залысин, отчетливо проступавших над высоким лбом, начальник полиции выглядел старше своих лет. Его собственные, уже начавшие седеть волосы были тщательно причесаны и напудрены. Сухощавая физиономия с острым носом, подчеркивавшим ее худобу, озарялась светом двух холодных серых глаз, с насмешкой и любопытством взиравших на посетителя. Несмотря на маленький рост, его стройная и изящная фигура была исполнена достоинства, свидетельствовавшего о властном характере. Николя почувствовал, как его охватывает паника, однако, вспомнив уроки своих наставников, он сумел унять охватившую его дрожь… Завершив чтение, Сартин взял письмо и, обмахиваясь им, словно веером, бросил на молодого человека оценивающий взгляд.

— Как вас зовут? — внезапно спросил он.

— Николя Лe Флош, к вашим услугам, сударь.

— К моим услугам… Ну, это мы еще посмотрим. Ваш крестный отец пишет о вас много хорошего. Вы прекрасный наездник, владеете оружием, разбираетесь в законах… Это много для простого служащего нотариальной конторы.

Он вышел из-за стола и, уперев руки в бока, принялся разглядывать Николя со всех сторон, сопровождая свой осмотр довольным хмыканьем. Николя покраснел.

— Да, да, конечно, надо признать, вполне возможно… — вслух размышлял начальник полиции.

Потом, задумчиво поглядев на письмо, Сартин подошел к камину и бросил его в огонь. Бумага вспыхнула желтым пламенем.

— Как вы считаете, сударь, на вас можно положиться? Нет, не отвечайте сразу, вы еще не знаете, куда могут завести излишне поспешные ответы. У меня есть на вас кое-какие виды, тем более что Ранрей отдает вас мне. Вы об этом знаете? Впрочем, нет, вы ничего не знаете. Ни-че-го.

Он сел за стол и, зажав двумя пальцами нос, уставился на Николя. В эту минуту молодому человеку, давно уже истекавшему потом, показалось, что за шиворот ему высыпали раскаленные уголья.

— Сударь, вы еще очень молоды, и, занимаясь вашим устройством, я беру на себя определенные обязательства, о чем и сообщаю вам совершенно открыто. Полиции короля нужны честные люди, а мне нужны верные исполнители, которые станут слепо мне подчиняться. Вы меня понимаете?

Николя промолчал.

— Ага! Вижу, вы схватываете на лету.

Сартин направился к окну и замер, словно завороженный открывшимся перед ним зрелищем.

— Столько всего очистить… — пробормотал он. — С теми средствами, что имеются под рукой… не больше и не меньше. Разве не так?

Николя развернулся на каблуках, чтобы видеть лицо начальника полиции.

— Вам, сударь, придется усовершенствовать ваши знания в области права. Ежедневно вы станете уделять этим занятиям несколько часов, но исключительно в качестве развлечения. Ибо, как вы понимаете, вам придется работать.

Подбежав к столу, он положил на середину лист бумаги и широким жестом пригласил Николя занять место в огромном кресле, обитом красной дамасской тканью.

— Пишите, хочу посмотреть, какой у вас почерк.

Николя, едва живой от страха, кое-как уселся. Некоторое время Сартин размышлял, потом вытащил из кармана маленькую золотую табакерку, извлек щепотку табака и аккуратно поместил ее на тыльную сторону ладони. Вдохнув поочередно каждой ноздрей, он, закрыв глаза от удовольствия, шумно чихнул, разбрызгав во все стороны мелкие черные крупинки, часть которых долетела до Николя. Молодой человек стойко выдержал ураган. Утеревшись платком, начальник удовлетворенно выдохнул.

— Давайте, пишите: «Сударь, сообразуясь с потребностями службы королю и правосудию, полагаю необходимым предложить вам с сегодняшнего дня взять к себе в секретари Николя Лe Флоша, жалованье коему будет выплачиваться из моей казны. Рассчитывая на мою признательность, обеспечьте ему стол и кров. Также прошу вас предоставлять мне подробные отчеты о его работе». А теперь адрес: «Господину Лардену, комиссару уголовной полиции Шатле, в его собственном доме на улице Блан-Манто».[2]

Быстро завладев письмом, он поднес его к глазам и принялся изучать.

— Неплохо, правда, чуточку кривовато, самую малость, — усмехнулся он, — но для начала сойдет. Писать умеет, работать научится.

Он сел в кресло, которое Николя уже успел освободить, подписал письмо, посыпал его песком, свернул, разогрел на тлевших в бронзовой курильнице углях кусочек воска, прижал его к бумаге и сверху приложил свою печать, проделав все действия буквально одним взмахом руки.

— Сударь, должность, которую вам предстоит исполнять при комиссаре Лардене, требует исключительной добросовестности. Вы знаете, что такое добросовестность?

Не раздумывая, Николя начал:

— Добросовестность, сударь, означает безоговорочное исполнение обязанностей…

— Достаточно! Все хорошо. Так вас учили в коллеже. Впрочем, учили правильно. Теперь вам придется учиться скромности и осторожности, умению узнавать и умению забывать, учиться входить в доверие и хранить тайны. Вам предстоит постичь науку составления отчетов о происшествиях, куда вас будут вызывать как представителя власти, и научиться представлять эти события в нужном свете. Понимать с полуслова и догадываться о том, что от вас скрывают. Делать выводы на основании нескольких реплик и немногих фактов.

Каждую свою фразу Сартин подкреплял взмахом указательного пальца.

— Но и это еще не все! Вам надо учиться смотреть, запоминать, видеть, оценивать, догадываться и прозревать истину, учиться постигать скрытый смысл событий. Вам придется много размышлять, сударь, ведь от вас будут зависеть жизнь и честь людей, с которыми, будь они даже самые последние мерзавцы, надо поступать по закону. Конечно, вы еще молоды, так молоды, что я даже сомневаюсь… Но, в конце концов, ваш крестный тоже был молод, примерно вашего возраста, когда под огнем противника вместе с маршалом Бервиком перебирался через траншею при осаде Филиппсбурга. Увы, маршал вскоре погиб. Я же…

Казалось, он о чем-то вспомнил, и в первый раз Николя заметил, как во взгляде его промелькнуло сострадание.

— Вы должны стать бдительным, быстрым, гибким и неподкупным. Прежде всего неподкупным. (И Сартин постучал ладонью по дорогой столешнице маркетри.) А теперь идите, сударь, — поднимаясь из-за стола, произнес он, — отныне вы состоите на службе у короля Франции. Сделайте так, чтобы вами всегда были довольны.

Николя поклонился и взял протянутое ему письмо.

Он подходил к двери, когда насмешливый голос остановил его:

— Полагаю, сударь, для провинциала из Нижней Бретани ваш костюм выглядит отменно, но теперь вы парижанин. Отправляйтесь на улицу Вьей-дю-Тампль к мэтру Вашону, моему портному. Закажите у него несколько фраков, белье, ну и все, что потребуется.

— Но я не…

— За мой счет, сударь, за мой счет. Никто не скажет, что я оставил ходить в отрепьях крестника своего друга Ранрея. Да еще такого красивого крестника! А сейчас живо уходите, но как только вас вызовут, немедленно появляйтесь.


Николя стоял на берегу и с облегчением вдыхал холодный воздух. Он чувствовал, что выдержал первое испытание, хотя некоторые фразы Сартина по-прежнему вызывали у него беспокойство. Он бегом добрался до монастыря Карм Дешо, где добрый отец Грегуар в ожидании своего подопечного яростно растирал в ступке ни в чем не повинные растения.

Умерив нетерпение Николя, отец Грегуар уговорил его остаться в монастыре еще на одну ночь, а не мчаться по темным улицам к комиссару Лардену. Несмотря на регулярные обходы городской стражи, ночные прогулки были небезопасны, и монах боялся, как бы в темноте Николя не заблудился или не попал в дурную историю.

Чтобы отвлечь молодого человека от беспокойных мыслей, он стал подробно расспрашивать его об аудиенции, наконец-то полученной у начальника полиции, и, выспрашивая самые мельчайшие детали, требовал вновь и вновь пересказывать одни и те же моменты. Цепляясь к ничтожнейшим мелочам, он втягивал Николя в нескончаемые разъяснения.

Хотя отец Грегуар не понимал, чем этот юный, никому не известный провинциал, еще не освоившийся в столичном городе, настолько понравился де Сартину, что тот сразу взял его к себе на службу, он в глубине души радовался успеху Николя. Правда, он подозревал, что за этим поистине чудесным возвышением скрывалась какая-то тайна, однако подтверждения своим подозрениям он не находил. И с грустным изумлением взирал на Николя, словно на собственное творение, которое он поставил на ноги, научил ходить, а творение возьми да и сбеги. Однако печаль его была светла, и, вставляя свои замечания, он постоянно восклицал: «Помилуйте!» и «Это выше моего разумения!»


Увлекшись беседой, Николя и отец Грегуар едва не пропустили ужин, а, спохватившись, заспешили в трапезную. Затем Николя отправился спать, однако и эта ночь, подобно предшествующей, не принесла ему отдохновения. Ему — в который раз! — не удалось обуздать разыгравшееся воображение. Буйное и разнузданное, оно часто зло подшучивало над ним, то являя мрачные погребальные картины будущего, то, наоборот, заставляя отправляться в безвозвратное прошлое. Запретив себе думать о завтрашнем дне, когда для него должна начаться новая жизнь, он стал вспоминать аудиенцию, намереваясь извлечь из нее полезный урок. Но запрет не помогал; при мысли о дне грядущем его охватывал непреодолимый страх. Усилием воли он прогонял его, но стоило ему только задремать, как страх возвращался вновь, и он просыпался; так он ворочался, пока, наконец, окончательно не погрузился в сон.


Утром, выслушав последние наставления, Николя попрощался с отцом Грегуаром и после взаимных обещаний не забывать друг друга покинул обитель. За время пребывания молодого человека в монастыре монах привязался к нему и с удовольствием продолжил бы обучать его основам аптекарского дела. За те несколько недель, что ему довелось наблюдать за своим учеником, он не мог не отметить его внимательность и способность делать выводы. Правда, ему пришлось дважды напомнить Николя об обещании писать опекуну и маркизу. Отец Грегуар взялся лично отправить письма. Николя письма написал, но ни к одному из них не дерзнул приложить записочку для Изабеллы. Про себя он решил, что, как только он заживет самостоятельно, непременно ей напишет.

Едва монастырские ворота закрылись за Николя, отец Грегуар потрусил к алтарю Богоматери и, преклонив колени, принялся молиться за молодого человека.


Николя шел вчерашней дорогой, только шагал значительно быстрее. Минуя Шатле, он вспомнил разговор в кабинете у Сартина и с грустной усмешкой констатировал, что он, в сущности, не принимал в нем никакого участия. Однако в результате сей беседы он сегодня идет поступать «на службу к королю»… До сих пор он так и не сумел по-настоящему оценить значение этих слов. Честно говоря, они для него не имели никакого смысла.

И маркиз, и учителя рассказывали ему о короле, но ему казалось, что в их рассказах речь шла о персонаже из совершенно иного мира. Он видел королевские портреты на гравюрах, королевский профиль на монетах, с грехом пополам мог перечислить монархов, правивших Францией. Но имена этих королей звучали для него также отвлеченно, как бесконечные перечисления царей и пророков в Ветхом Завете. 25 августа, в день святого Людовика, в церкви Геранда он вместе со всеми пел «Salve fac regum». В его голове не укладывалось, каким образом монарх мог являться человеком из плоти и крови, осуществляющим верховную власть в государстве. Он привык видеть изображение короля на витраже, где его фигура олицетворяла веру и верность.

Поглощенный размышлениями, он добрался до улицы Жевр. Там, избавившись, наконец, от бесполезных мыслей, он с изумлением уставился на пересекавшую Сену улицу, спустившись на набережную Пелетье, он пригляделся и сообразил, что перед ним всего лишь мост, по обеим сторонам которого выстроились дома. Поджидавший заказчиков маленький савояр[3] с сурком на плече сообщил ему, что это мост Мари. Часто оборачиваясь, дабы полюбоваться чудом строительного искусства, он, наконец, добрался до Гревской площади. Он сразу узнал ее, так как в детстве часто рассматривал гравюру, изображавшую казнь разбойника Картуша, состоявшуюся на этой площади в ноябре 1721 года при большом стечении народа. Глядя на картинку, маленький Николя воображал, как он, никем не замеченный, стоит в толпе, и никто даже не подозревает, что страшный разбойник пойман только благодаря его храбрости, ловкости и отваге. Постояв немного, он отправлялся ловить новых, еще более ужасных разбойников… Молодой человек содрогнулся: его детские фантазии обрели реальные очертания, и через несколько шагов он действительно сделает свой первый шаг по пути на сцену, где по велению уголовного суда разыгрываются кровавые спектакли.

Оставив по правую руку зерновую пристань, он вошел в аркаду Сен-Жан, ведущую в самое сердце старого Парижа. Объясняя ему дорогу, отец Грегуар, упомянув об этой улочке, всячески предостерегал его: «Этот проход, — говорил он, сжимая руки, — мрачный и опасный, весь сброд с улицы Сент-Антуан и из Сент-Антуанского предместья ошивается именно там». Аркада слыла излюбленным местом воров и попрошаек, поджидавших прохожих под пустынным сводом. Николя шел, внимательно оглядываясь по сторонам, но ему встретились только разносчик воды да несколько поденщиков, направлявшихся в поисках работы на Гревскую площадь.

Пройдя улицы Тиссандери и площадь Бодуайе, он добрался до рынка Сен-Жан. Как сказал его наставник, это был второй по величине рынок Парижа после Центрального рынка. Николя узнал его по источнику, расположенному в центре рыночной площади, возле кордегардии; к источнику тянулась ниточка парижан, желавших запастись водой из Сены.

Николя, привыкшему к порядку, царившему на провинциальных рынках, пришлось прокладывать себе дорогу через настоящий хаос. Продукты, за исключением мяса, удостоившегося особых прилавков, лежали на земле вперемешку. Осень стояла теплая, поэтому отовсюду доносились резкие запахи, а оттуда, где продавали морскую рыбу, тянуло, пожалуй, и тухлятиной. Молодому провинциалу казалось, что большего и более оживленного рынка, чем этот, просто существовать не может. Отведенные для торговцев прилавки теснились друг к другу, не давая ни проехать, ни пройти. Но и здесь, как и повсюду в Париже, экипажи дерзко двигались вперед, грозя раздавить всех, кто попадется на пути. Всюду торговались, спорили, и, присмотревшись, Николя отметил, что, судя по одежде и выговору, торговцами являлись в основном крестьяне из пригородных деревень, приехавшие продать выращенные своими руками зелень, овощи и живность.

Увлекаемый людскими течениями и водоворотами, Николя раза три или четыре обогнул рынок, прежде чем обнаружил улицу Сент-Круа-де-ла-Бретонри и сумел свернуть в нее. Малолюдная улочка беспрепятственно вывела его на улицу Блан-Манто, где между поворотами на улицы Дюпюи и Дюсенж он отыскал дом Лардена.

Он остановился и принялся разглядывать небольшое четырехэтажное здание, окруженное с обеих сторон высоким забором, скрывавшим от нескромных взоров крошечный садик. Наконец он нерешительно поднял дверной молоток и тотчас отпустил; молоток упал с глухим стуком, и в ответ из дома донеслось гулкое эхо. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась женская голова в белом чепце с оборками, из-под которых выглядывало широкое лицо с толстыми щеками, под стать мощному торсу, обтянутому красной кофтой без рукавов; с могучих рук стекала мыльная вода.

— Чефо вам надо? — спросила она со странным выговором, какого Николя еще ни разу не слышал.

— Я принес письмо от господина де Сартина для комиссара Лардена, — кусая губы, ответил Николя, вынужденный сразу выложить свой единственный козырь.

— Дайте мне.

— Я должен передать его комиссару в собственные руки.

— Дома никого. Здите.

И она резко захлопнула дверь. Николя ничего не оставалось, как проявить терпение, которое, как он в очередной раз убеждался, в Париже являлось самой необходимой добродетелью. Не рискуя отходить далеко от дома, он отсчитал сто шагов и принялся изучать ближайшие строения. На другой стороне улицы, где время от времени мелькали прохожие, он заметил несколько строений, окруженных высокими деревьями с облетевшими листьями; судя по всему, там находились монастырь и прилегавшая к нему часовня.

Утомленный утренним путешествием, он уселся на крыльцо, решив больше никуда не ходить; рука ныла от тяжелого мешка с вещами. Ему хотелось есть, утром в монастыре Карм Дешо он успел съесть только немного хлеба, размоченного в супе. На соседней колокольне пробило три, когда плотного сложения мужчина в седом парике и с тростью, более напоминавшей дубину, сухо потребовал его освободить проход. Сообразив, что перед ним хозяин дома, Николя вскочил и, поклонившись, произнес:

— Прошу прощения, сударь, но я жду комиссара Лардена.

Два голубых глаза смерили его колючим цепким взором.

— Ждете комиссара Лардена? А я со вчерашнего дня жду некоего Николя Ле Флоша. Вы его, случаем, не знаете?

— Это я, сударь, но, понимаете…

— Можете не объяснять…

— Но… — пробормотал Николя, протягивая письмо Сартина.

— Я лучше вас знаю, что приказал вам начальник полиции. А письмо можете взять себе на память, мне оно больше не нужно. Оно не сообщит мне ничего нового, а только подтвердит, что вы не подчинились полученным инструкциям.

Ларден стукнул в дверь, и в проеме показалась прежняя толстуха.

— Сударь, я не хотела…

— Я все знаю, Катрина.

Он повелительно взмахнул рукой, предупреждая таким образом служанку, дабы та воздержалась от болтовни, и одновременно подавая Николя знак следовать за ним. Войдя в дом, он сбросил плащ, оставшись в камзоле без рукавов из толстой кожи, и стянул парик, под которым заблестел совершенно лысый череп. Следом за хозяином дома Николя вошел в библиотеку, поразившую его своей красотой и царящим в ней спокойствием. В камине из резного мрамора догорали дрова. Черный с золотом рабочий стол, удобные кресла бержер, обитые утрехтским бархатом, светлые деревянные панели на стенах, гравюры в рамках и выстроившиеся на полках книги в богатых переплетах — все способствовало созданию той атмосферы, которую наблюдатель, более опытный в житейских делах, чем Николя, вполне мог бы назвать сладострастной. Впрочем, молодой бретонец смутно чувствовал, что столь утонченная обстановка нисколько не соответствует грубому облику его хозяина. Однако сравнивать он мог только с большой гостиной в замке Ранрей, во многом сохранившей свой средневековый облик.

Ларден не стал садиться.

— Сударь, вы странным образом начинаете свою карьеру на поприще, где точность является одним из главнейших качеств. Господин де Сартин поручил вас мне, но я не знаю, чем я обязан такой честью.

Насмешливо улыбаясь, Ларден защелкал суставами пальцев.

— Однако я повинуюсь, и вам тоже надлежит повиноваться, — продолжил он. — Катрина отведет вас на четвертый этаж. Я могу предложить вам только комнату в мансарде, без всяких удобств. Вы будете столоваться в доме или же в городе, как вам угодно. Каждый день вы будете являться ко мне в семь утра. Мне сообщили, что вы должны изучать законы. Для этого вы каждый день станете на два часа ходить к господину Ноблекуру, бывшему судье, дабы тот усовершенствовал ваши таланты. Я жду от вас прилежания и безропотного послушания. Сегодня вечером мы отпразднуем ваше прибытие в семейном кругу. А пока вы свободны.

Николя поклонился и вышел. Катрина отвела его в комнатку, расположенную под самой крышей. Путь в нее пробегал через захламленный чердак. Новое жилье приятно поразило Николя своими размерами, а также окном, выходящим в сад. Скромная обстановка: кушетка, стол, стул и комод с зеркалом, на тумбе которого стоял неизменный таз с кувшином, — также нареканий не вызывала. Пол прикрывал потертый ковер. Разложив немногие вещи в ящики, молодой человек снял башмаки, лег на кушетку и заснул.


Когда он проснулся, на улице уже стемнело. Готовясь спуститься вниз, он умылся и причесался. Дверь в библиотеку, где его принимали утром, была закрыта, зато двери других комнат, выходивших в коридор, стояли настежь, и он мог, не привлекая к себе внимания, удовлетворить свое любопытство. Сначала взор его привлекла гостиная, оформленная в пастельных тонах. По сравнению с ней библиотека неожиданно показалась Николя пристанищем аскета. В другой комнате стоял накрытый на три персоны стол. Судя по запахам, доносившимся из-за двери в глубине коридора, там находилась кухня. Он подошел поближе. В кухне стояла удушающая жара, и Катрина то и дело отирала тряпкой пот с лица. Когда Николя вошел в кухню, она открывала устрицы и, к великому удивлению юного бретонца, привыкшего есть моллюсков живыми, извлекала их из раковин и раскладывала на фаянсовой тарелке.

— Могу ли я узнать, сударыня, что вы готовите?

Удивленная кухарка обернулась.

— Не зофите меня сударыня, зофите меня Катрина.

— Отлично, — ответил он, — а меня зовут Николя.

Озарившись радостью, ее некрасивое лицо сразу похорошело, и, с гордостью обернувшись к молодому человеку, она показала ему двух очищенных от костей каплунов.

— Я готовлю суп из каблунов и устриц.

В детстве Николя любил смотреть, как Фина колдует над очередным кулинарным изыском для каноника, приверженного невинному греху чревоугодия. Постепенно он узнал, как готовить разные блюда, и мог сам испечь бретонский пирог, сделать крем-брюле и омара в сидре. Маркиз, его крестный отец, также ценил хорошую кухню, но при этом никогда не забывал напомнить канонику, что чревоугодие относится к семи смертным грехам, чем всегда вызывал возмущение опекуна Николя.

— Вареные устрицы! — воскликнул Николя. — У нас их едят сырыми.

— Фи, они зе зивые!

— А как вы готовите суп?

Он прекрасно помнил, как Фина, застав его на кухне, немедленно гнала его прочь, и, чтобы понять, как делается то или иное блюдо, ему приходилось долго шпионить за домоправительницей. Поэтому Николя не удивился бы, если бы его сейчас тоже выставили вон.

— Вы так люпезны, что вам расскажу. Перете двух убитанных каблунов и вынимаете кости, затем мясом одного фаршируете другого, ну и допавляете сало, яичный желток, соль, берец, мускат, бучок зелени и бряности. Перевязываете тушку бечефкой и медленно опускаете в доведенный до кибения кребкий пульон. А бока тушка варится, я опфаливаю устрицы в муке и жарю их на сливочном масле вместе с шамбиньонами. Ботом достаю каблуна, разрезаю его, опкладываю устрицами, заливаю пульоном и бодаю с ломтиком лимона и луком-татаркой. Разумеется, горячим.

Судя по выражению лица Николя, молодой человек с удовольствием ловил каждое слово Катрины. Когда он слушал кухарку, у него буквально слюнки текли; он вспомнил, что с утра ничего не ел, и желудок его скрючился от голода. Благодарный слушатель, он завоевал сердце Катрины Госс, уроженки Кальмара, бывшей маркитантки, сопровождавшей армию в битве при Фонтенуа, где погиб ее муж, солдат французской гвардии. Грозная кухарка комиссара Лардена приняла Николя под свое покровительство. Приобретя, таким образом, союзника и убедившись, что ему вполне по силам добиваться расположения окружающих, Николя почувствовал себя значительно увереннее.


Ужин Николя помнил смутно. Роскошный хрусталь и столовое серебро, шелковая вышитая скатерть производили впечатление богатства. Жарко натопленная комната, обшитая светлыми деревянными панелями с золотым орнаментом, тени, отбрасываемые мебелью, освещенной трепетными огоньками свечей, создавали обстановку нереальности, оторванности от мира. Первый же бокал вина ударил Николя в голову, он ощутил слабость и отчасти потерял контроль над собой. Комиссар отсутствовал, вместе с Николя за столом сидели его жена и дочь, и обе выглядели исключительно ровесницами. Однако он быстро понял, что Луиза Ларден приходилась Мари не матерью, а мачехой, и обе женщины не испытывали друг к другу ни малейшей приязни. Насколько первая постоянно стремилась являть всем свою власть, не стесняясь прибегать при этом к кокетству, настолько вторая вела себя сдержанно и наблюдала за гостем исключительно из-под опущенных ресниц. Первая была высокой блондинкой, вторая — среднего роста брюнеткой.

Изысканность блюд поразила Николя. Следом за супом с каплунами и устрицами подали мраморные яйца, рагу из рябчиков, блан-манже и оладьи с вареньем. Во всем, что касается вин, Николя получил достойное воспитание, и он сразу угадал в ароматном напитке цвета черной смородины вино из виноградников Луары. Без сомнения, это был настоящий бургейль.

Госпожа Ларден расспрашивала его о жизни в провинции, но у него сложилось ощущение, что ей хотелось узнать, какого рода отношения связывают его с Сартином. Интересно, это комиссар поручил жене вызнать у гостя всю его подноготную? Но подозрения быстро вылетели у него из головы, ибо женщина щедро наполняла его бокал. Рассказывая о Бретани, Николя вспоминал каждую милую его сердцу мелочь и не сразу заметил, что подробности вызывали у его собеседниц улыбку. Наверно, подумал он, они приняли его за дикаря, а может даже, за жителя Персии.

Потом, когда он очутился у себя в мансарде, в голову его закралось сомнение: а действительно, не был ли он излишне многословен? Но так как он и сам не знал, отчего Сартин вдруг проявил к нему интерес, он без труда убедил себя, что вряд ли он наговорил лишнего про своего нового покровителя. Так что госпожа Ларден осталась при своих интересах. Он вспомнил недовольное выражение лица Катрины, когда та подавала блюда или выслушивала приказания Луизы Ларден, обращавшейся со служанкой довольно высокомерно. Кухарка в ярости что-то бормотала сквозь зубы. Когда же она подавала еду Мари, лицо ее, напротив, выражало высшее блаженство, словно она прислуживала неземному божеству. Подведя итог всему, что ему удалось увидеть и узнать, молодой человек завершил свой первый день на улице Блан-Манто.

Для Николя началась новая жизнь, размеренная и заполненная неустанным трудом. Проснувшись рано утром, он обливался холодной водой в маленькой пристройке в саду, которую он при поддержке добрейшей Катрины постепенно превратил в свою комнату для умывания.

Имя Сартина открыло ему дверь и кредит у знаменитого Вашона, пополнившего скромный гардероб Николя и, к великому смущению юного провинциала, даже превысившего сделанный им заказ. Теперь, глядя в зеркало, Николя видел юного кавалера, скромно, но элегантно одетого, а неотступно преследовавший его взгляд Мари подтверждал, что смена костюма пошла ему на пользу.

В семь часов утра он являлся к комиссару Лардену, и тот давал ему задания на текущий день. Он отдыхал душой на уроках господина де Ноблекура, маленького доброжелательного старичка, бывшего магистрата, любителя шахмат и игры на поперечной флейте. Благодаря добрым советам Ноблекура он стал усердно посещать концерты.

Николя продолжал открывать для себя Париж и его предместья. Никогда еще, даже живя в Геранде, он столько не передвигался пешком.

По воскресеньям он ходил на концерты духовной музыки, которые в то время давали в большом зале Лувра. Однажды ему досталось место рядом с молодым семинаристом. Пьер Пиньо, уроженец Ориньи, что в диоцезе Лан, жаждал вступить в общество Иностранных Миссий. Он с восторгом поведал Николя о данном им обете нести свет Евангелия в далекие земли и развеять мрак, окружающий тамошних идолопоклонников. Он хотел отправиться с миссией в Кохинхину, где вот уже несколько лет миссионеры подвергались гонениям и преследованиям. Высокий, статный, со свежим цветом лица, Пиньо отличался завидным чувством юмора. Вместе с Николя они пришли к единому мнению, что знаменитая Филидора исполнила «Exaudi Deus» весьма посредственно. Энтузиазм публики так возмутил их, что оба встали и вышли. Николя проводил нового друга до семинарии, и там они и расстались, договорившись встретиться на следующей неделе.

Скоро у молодых людей вошло в привычку завершать свои встречи у Сторера, королевского кондитера. С тех пор как Сторер стал поставлять ко двору изготовленные по его собственному рецепту пирожные, признанные королевой Марией Лещинской наивкуснейшими, его лавка на улице Монторгей превратилась в модное место свиданий. От общения с молодым священником Николя получал массу удовольствия.


С самого начала Ларден, чей участок не ограничивался рамками определенного квартала, приказал Николя ходить вместе с ним на все задания. Николя познакомился с порядком наложения печатей, с процедурой конфискации имущества, узнал, как нужно составлять протоколы, как, не доводя дело до уголовного суда, примирить поссорившихся соседей. В доходных домах, где в ужасной скученности проживали самые нуждающиеся, ссоры и драки между соседями случались часто, особенно в предместьях. Ему приходилось разговаривать с инспекторами, с караульными, с таможенниками на заставах, с тюремщиками и даже с палачами. Он научился хранить спокойствие при допросах и пытках. Ничто не могло укрыться от его внимательного взора; он быстро понял, что для успешной работы полиции приходилось пользоваться услугами целой армии доносчиков, осведомителей и проституток; сведения, добываемые скользкими и подозрительными типами, позволяли начальнику полиции пребывать в курсе всех тайн и секретов столицы. Право надзирать за деятельностью почтовых служб и перлюстрировать частную переписку давало Сартину возможность контролировать умонастроения людей. Размышляя о том, каким мощным и вместе с тем незаметным оружием обладает его начальник, Николя пришел к весьма мудрому выводу и стал более осмотрительным в своих письмах, которые он с достойной похвалы регулярностью отсылал в Бретань.

Его отношения с комиссаром Ларденом ограничивались потребностями службы и не менялись ни в лучшую, ни в худшую сторону. На властное и холодное обращение одного другой отвечал молчаливым повиновением. Временами полицейский комиссар, похоже, и вовсе забывал о Николя. Сартин же, напротив, часто вызывал его к себе. Лаконичные записки с приказом явиться в Шатле или на улицу Нев-Сент-Огюстен обычно приносил маленький савояр. Встречи эти отличались краткостью. Начальник полиции устраивал Николя настоящий допрос, и часть вопросов всегда каким-нибудь образом касалась Лардена. По приказу Сартина молодой человек подробно описал дом комиссара и привычки членов его семьи, вплоть до их каждодневного меню. Дотошные расспросы, всегда повергавшие Николя в смущение, явно велись неспроста, но смысл их пока для него оставался тайной.

Начальник полиции велел ему присутствовать на слушании уголовных дел, а потом предоставлять ему письменные отчеты об этих заседаниях. Однажды он поручил ему написать отчет об аресте некоего лица, пустившего в оборот поддельные векселя. Николя имел возможность наблюдать, как посреди улицы судебные исполнители схватили мужчину с живыми карими глазами и смуглым лицом. Задержанный, говоривший по-французски с сильным итальянским акцентом, стал призывать его в свидетели:

— Сударь, вы кажетесь мне честным человеком. Вы видите, как эти негодяи обращаются с гражданином Венеции? Как они смеют арестовать меня, Казанову! Какая величайшая несправедливость! Они посмели поднять руку на человека, вся жизнь и труд которого дают ему право называть себя философом!

Николя проследовал за арестованным до ворот тюрьмы Фор-Левек. Прочитав его отчет, Сартин, глухо выругавшись, воскликнул:

— Он уже завтра будет на свободе: мошеннику покровительствует сам Шуазель! Впрочем, он действительно забавный субъект.

Сей эпизод навел подмастерье полицейского сразу на несколько мыслей.

В следующий раз ему поручили организовать сделку и договориться о продаже драгоценностей с неким комиссионером, который, несмотря на банкротство, избежал ареста и с успехом продолжал проворачивать дела. Николя выдавал себя за посланца некоего господина Дюдуа, полицейского комиссара из предместья Сент-Маргерит, которого Сартин подозревал в сговоре с комиссионером. Не желая повторения парижских волнений 1750 года, причиной которых стала продажность некоторых полицейских чинов, глава парижской полиции держал своих людей под жестким контролем. Николя проник в мир игроков, узнал, чем отличается банкомет от понтера, а крапленая колода — от обычной. Побывав в борделях, он узнал, какую дань платят сводницы, как именовали содержательниц веселых домов в протоколах полиции.

Игра, разврат и кража — три кита, на которых держался преступный мир Парижа, мир, невидимый глазу, пронизанный сетью потаенных каналов и опутанный зловещей паутиной круговой поруки.

За пятнадцать месяцев Николя постиг основы своего будущего ремесла. Узнал цену молчания и тайны. Он резко повзрослел, научился владеть чувствами и сдерживать воображение, все еще, на его взгляд, слишком буйное. Он больше не напоминал того зеленого юнца, который, прибыв в Париж, долго плутал по городу, прежде чем отыскал монастырь отца Грегуара. Письмо из Геранда, извещавшее о тяжелой болезни опекуна, нашло совершенно иного Николя. Холодным январским утром 1761 года на носу шаланды стоял, вглядываясь в бурлящие воды Луары, суровый молодой мужчина, и его черный силуэт четко вырисовывался на фоне серого неба.

II

ГЕРАНД

В пятницу заболел,

В субботу помер,

В воскресенье отпели, —

Значит, ему прямая дорожка в рай.

Нижнебретонская поговорка

Среда, 22 января 1761 года

Несмотря на беспрерывный дождь со снегом, почти до самого Анжера Луара была снисходительна к путешественникам. За ночь, проведенную в Туре, уровень воды в реке изрядно поднялся. Утром, воспользовавшись просветом, поплыли дальше; время от времени в разрывах туманной пелены возникали серые призрачные селения. На подступах к Анжеру шаланда попала в водоворот и, стукнувшись об опору моста, закружилась, потеряла управление и с размаху врезалась в песчаную отмель. Команде и пассажирам пришлось добираться до берега на плоскодонке.

В прибрежной таверне Николя, подкрепившись горячим вином, стал расспрашивать, как ему добраться до Нанта. Со дня его отъезда в Геранд прошло уже несколько дней. Успеет ли он застать в живых своего опекуна? С тревогой он прикидывал, какой долгой может оказаться очередная задержка. Река окончательно разбушевалась. В такую погоду ни один корабельщик не отважится повести судно вниз по течению. Размытые дороги не способствовали путешествию в карете, и он не видел смысла дожидаться почтового дилижанса.

Считая себя неплохим наездником, Николя решил нанять лошадь и продолжить путь верхом. Из жалованья, выдаваемого ему Ларденом, он сумел скопить небольшую сумму. От цели сейчас его отделяло всего сорок лье. Он выберет самую короткую дорогу, соединяющую Анжер и Геранд. Разбойников Николя не боялся, как не боялся и волков, голодные стаи которых рыскали в поисках добычи. Он знал, что в это время года звери нередко нападали на одиноких путников, но никакие соображения не могли поколебать его решимость как можно скорее добраться до места. За выбранную им лошадь ему пришлось заплатить поистине баснословную цену, ибо при такой погоде хозяин почтовой станции не желал задаром рисковать обитателями своей конюшни. Выехав из города, Николя пришпорил коня.

К вечеру он добрался до Ансени, заночевал в тамошней гостинице, а утром по проселочной дороге беспрепятственно добрался до аббатства Сен-Жильда-де-Марэ. Под стенами монастыря стая волков яростно раздирала падаль; поглощенные своим занятием, звери не обратили на всадника никакого внимания. Монахи приняли Николя с распростертыми объятиями: к ним так редко наведывались гости, что они радовались любому проезжающему.

На рассвете Николя подъехал к лесу Бретеш, принадлежавшему знатному роду Буажелен. Вдалеке, над кронами деревьев, высились башни замка Буажелен. Его крестный, состоявший в дружбе с владельцем замка, каждую осень приезжал сюда охотиться на кабанов. Молодой бретонец, наконец, добрался до знакомых мест.

Вечером подул сильный ветер, а следом, как часто бывает в этих краях, разразилась гроза. Лошадь с трудом переставляла ноги. От оглушительного рева урагана Николя совершенно оглох. Дорога, пролегавшая вдоль торфяников, размокла и покрылась слоем сломанных веток. Тучи плыли так низко, что, казалось, вот-вот порвутся о верхушки высоких сосен.

Временами стихия смирялась, и воцарялась тишина, нарушаемая только резкими криками огромных морских чаек. Изгнанные бурей с берега, они тревожно кружились над торфяными болотами.

Вздыбленные грозой океанские волны оставляли на песке груды белесой пены. Отдохнувшая гроза, яростно завывая, подхватывала их и, словно чаек, гнала прочь от воды, усеивая землю мокрыми белыми клоками. Налетая друг на друга, ошметки пены разбивались и вновь собирались в грязные валы. Поднятая на воздух очередным порывом ветра, пена застревала среди веток, забивалась в щели прогнивших пней и белела там, словно снег. По замерзшей равнине болот скользили пенные барашки, очень похожие на белые курчавые навершия волн, бившихся о берег в нескольких лье отсюда. Гроза налетала на них, разрывала на части и, подхватив пенные лоскуты, расшвыривала их по земле. Николя ощутил на губах соленый вкус океана.


Впереди, за небольшой рощицей, в окружении подернутых белым черных полей, показался обнесенный крепостной стеной средневековый город. Издалека он напоминал остров, вознесшийся из глубин обступавших его со всех сторон болот. Пришпорив коня, Николя галопом поскакал к городским воротам.

Он въехал в Геранд через ворота Сент-Анн. Звонкий стук копыт по старинной брусчатке эхом отражался от стен молчаливых домов; казалось, город обезлюдел.

Добравшись до Рыночной площади, он остановился перед каменным домом, спешился, привязал коня к торчащему из стены кольцу и, робко толкнув дверь, вошел внутрь. И тотчас наткнулся на Фину; услышав шум, она немедленно бросилась вниз.

— Ну наконец-то, господин Николя! Благодарю Тебя, Господи!

И, плача, она обняла его. Ее старческое лицо, обрамленное складками белоснежного чепчика, с морщинистыми, покрасневшими от слез щеками, к которым он когда-то прижимался, пытаясь скрыть свое детское горе, казалось, стало еще меньше.

— Ох, Иисус, Мария, Иосиф, какое несчастье! Накануне Рождества, прямо во время мессы наш господин почувствовал себя неважно. Через два дня он пошел в церковь, чтобы зажечь святую лампаду, и сильно простыл. Ему стало совсем плохо, да еще добавилась подагра; доктор сказал, что она вверх пошла. Он и нас уже не всегда узнает. Словом, вчера он причастился.

Взгляд Николя упал на сундук, где лежали плащ, шляпа и трость его опекуна. При виде знакомых предметов к горлу подступил горький комок.

— Пойдем, Фина, отведи меня к нему, — сдавленным голосом произнес он.

Худенькая, маленького роста, Фина поднималась по лестнице, обняв своего высокого кавалера за талию. Отблески огня, разведенного в камине, скудно освещали комнату. Каноник лежал, выпростав руки и вцепившись скрюченными пальцами в одеяло; из груди его вырывалось сдавленное, свистящее дыхание. Николя опустился на колени и прошептал:

— Отец мой, я приехал. Вы меня слышите? Я приехал.

Он всегда называл опекуна отцом. А тот всегда относился к нему как к сыну. Но сейчас он умирал. Уходил из жизни человек, который когда-то нашел Николя, взял к себе, постоянно о нем заботился и всегда, что бы ни случилось, относился к нему с нежностью и любовью.

Только сейчас, в отчаянии преклонив колени перед ложем умирающего, Николя понял, как дорог ему каноник. Он никогда не говорил ему о своей любви, ибо она всегда казалась ему само собой разумеющейся. А теперь у него уже не будет возможности сказать ему об этом. И тут он услышал — или ему показалось? — как лежавший на смертном одре каноник с невыразимой нежностью прошептал: «Сударь мой воспитанник»; старик всегда с нежностью обращался к Николя.

Взяв руку старца, Николя поцеловал ее и остался стоять, держа в руках сморщенную руку своего дорогого опекуна.

Пробило четыре; неожиданно больной открыл глаза. Из уголка глаза выкатилась слеза и медленно сползла по запавшей щеке. Губы дернулись, словно хотели что-то произнести. Каноник глубоко вздохнул и умер. Обняв ладонью руку Николя, Фина рукой воспитанника закрыла канонику глаза. На лице старика застыло выражение безмятежности.

Не позволив себе поддаться горю, верная домоправительница немедленно взяла дело в свои руки. Как требовал обычай ее родной земли Корнуай, откуда был родом и каноник, она сотворила крестное знамение над головой покойного, а потом широко распахнула окно, чтобы помочь душе вылететь из тела. Она поставила в изголовье свечу, зажгла ее и послала служанку предупредить капитул и жену хоругвеносца, слывшую знатоком погребальной церемонии. Когда сия многомудрая особа прибыла, с колокольни собора полился погребальный звон. Две женщины обрядили усопшего, сложили ему руки, ладонь к ладони, и обвязали кисти четками. В ногах кровати поставили стул и на него поместили тарелку со святой водой и веточку самшита.


Потянулись часы, казавшиеся Николя бесконечными. Оцепеневший, он сидел, не осознавая, что происходит вокруг. Желающие проститься с покойным входили в комнату, что-то спрашивали у него, и он им что-то отвечал. Сменяя друг друга у изголовья умершего, священники и монахини читали заупокойные молитвы. Согласно традиции, Фина подавала пришедшим блины и сидр, и многие, попрощавшись с каноником, спускались в гостиную, где шепотом беседовали о разном.

Одним из первых прибыл маркиз де Ранрей, но прибыл без Изабеллы. Отсутствие Изабеллы омрачило радость Николя от встречи с крестным. Несмотря на свой надменный вид, маркиз с трудом скрывал горе, вызванное потерей друга, с которым его связывала почти тридцатилетняя дружба. Народу пришло много, и в толчее он только успел сказать Николя, что получил письмо от Сартина, где тот выражал удовлетворение работой юноши. Они договорились, что молодой человек приедет в Ранрей после похорон, которые состоятся в воскресенье,

Часы шли, и Николя заметил, как изменяется лицо покойного. За несколько часов восковой цвет приобрел сначала медный, а потом и вовсе черный оттенок; теперь опавшая плоть напоминала профиль свинцовой погребальной статуи. Глядя на разлагавшиеся останки, нежность, охватившая Николя, постепенно улетучивалась; лежавшее перед ним мертвое тело уже не имело ничего общего с его опекуном. Он то и дело собирал в кулак всю свою волю, стараясь изгнать навязчивое видение, но оно упорно преследовало его вплоть до утра субботы, когда тело, наконец, положили в гроб.


В воскресенье выглянуло солнце и ударил мороз. После полудня гроб на носилках доставили в церковь; там собралось много народу. Николя напрасно искал в толпе Изабеллу. Погрузившись в собственные мысли, он перестал слышать песнопения и молитвы. Витраж в высоком стрельчатом окне над главным алтарем рассказывал о чудесах, совершенных святым Обеном, покровителем этого храма. Короткий зимний день подходил к концу, витраж постепенно тускнел. Сумеречный свет тяжелым потоком лился вниз, проникая сквозь цветные стекла, среди которых преобладали прозрачные синие стеклышки. Солнце скрылось. Утром его лучи ярко озарили витраж, днем под воздействием живительных лучей он расцвел пышным цветочным букетом, а вечером начал угасать.

Вот и человек, думал Николя, так же проходит этапы своей жизни. Взгляд его упал на гроб, покрытый черным покровом с серебряными крестами, мерцавшими в неверном пламени свечей, установленных на катафалке. И он почувствовал, как его затягивает печальный омут одиночества.

В церкви совсем стемнело. Зимой гранитные стены храма источали слезы. Запахи испарений, исходивших от мрачных, сочащихся водой стен присоединялись к ароматам ладана и свечей. Не оставляя никакой надежды, прогремел «Dies irae»[4]. Теперь, в ожидании окончательного погребения, останки усопшего поместят в часовню, возле парного надгробия, являющего собой лежащие фигуры Тристана де Карне и его жены.

Николя вспомнил, что почти двадцать два года назад его подбросили именно к этим фигурам, и именно здесь его подобрал и взял к себе каноник Лe Флош. Мысль о том, что опекун обретет покой в том месте, где он нашел младенца Николя, совершенно неожиданно оказалась для юноши утешительной.


В понедельник небо нахмурилось, и к Николя вернулось его мрачное настроение. Чувствуя жуткую усталость, он никак не мог заставить себя отправиться с визитом к маркизу, хотя тот напомнил молодому человеку о своем желании видеть его.

Позабыв о собственных горестях, Фина, как могла, старалась развеять горькие мысли Николя. Она даже приготовила любимые им в детстве блюда. Но все напрасно: он отказался даже пробовать их и довольствовался только куском хлеба. Половину дня он блуждал по болотам, устремив взор за горизонт, туда, где светлела полоска моря. Он ощущал потребность уйти, забыть и забыться. Незаметно он дошел до Баца и, как прежде они забирались с Изабеллой, поднялся на колокольню местной церквушки. Ощущая себя отрезанным от мира, он смотрел на распростершиеся внизу болота и океан, и тяжесть, давившая его, становилась легче.

Весь промокший, он вернулся и увидел в доме нотариуса, мэтра Гиара; в ожидании он обсушивался у камина. Нотариус пригласил Николя и Фину ознакомиться с завещанием каноника, впрочем, достаточно коротким. Основные распоряжения сводились к следующему: «Я умираю, не накопив богатств, ибо всегда отдавал бедным избыток, которым Господу было угодно вознаграждать меня. Дом, где я живу, принадлежит капитулу. Молю Провидение не оставлять своими заботами моего воспитанника. Ему я завещаю золотые часы с репетицией, дабы он пользовался ими вместо тех часов, что украли у него в Париже. Принадлежащее мне имущество, состоящее из одежды, мебели, серебряной посуды, картин и книг, надо собрать вместе и продать, а вырученную сумму обратить в пожизненную ренту для мадемуазель Жозефины Пельван, моей домоправительницы, прослужившей мне верой и правдой более тридцати лет».

Фина заплакала, Николя стал ее утешать. Нотариус напомнил молодому человеку о необходимости уладить вопрос с жалованием служанке, оплатить врача и аптекаря, а также драпировки, носилки и свечи на похоронах. Накопления Николя таяли на глазах.

После ухода нотариуса молодой человек почувствовал себя чужим в доме, который он прежде считал родным. В отчаянии он устремил взор на Фину, но та, не в силах взять себя в руки, сидела в прежней горестной позе. Она собиралась уехать в деревню, неподалеку от Кемпера, где у нее жила сестра. Но сердце ее было не на месте: что станет с мальчиком, которого она воспитала, с ее дорогим Николя? Прошлое, связывавшее Николя с Герандом, стремительно таяло в тумане, и он, словно отдавшее швартовы судно, метался по волнам, гонимый противоборствующими течениями.

Наконец, во вторник Николя решил ответить на приглашение крестного. Мэтр Гиар приступил к описи и оценке имущества покойного, Фина паковала вещи, и ему очень захотелось убежать из дома на улице Вье-Марше.

Он ехал медленно, пустив коня шагом. Погода прояснилась, песчаные равнины покрылись густой паутиной инея. Под копытами коня хрустел застывший в промоинах лед.

Приближаясь к Эрбиньяку, он вспомнил об излюбленной в здешних местах игре в мяч, получившей название суле. Эта грубая деревенская игра, пришедшая из глубины веков, требовала от участников физической крепости, мужества, отваги и выносливости, а также умения терпеть боль. На теле Николя до сих пор остались отметины от ударов, полученных во время игры: едва заметный шрам над правой бровью и раздробленная голень левой ноги; кость в конце концов срослась, но как только в воздухе повисала сырость и начинался дождь, нога начинала нестерпимо ныть.

Однако при воспоминании о том, как, прижав к груди набитый тряпками и опилками мочевой пузырь свиньи, он со всех ног мчался вперед, стремясь донести этот самодельный мяч до цели, он испытывал совершенно непонятный восторг. Опасность игры заключалась в том, что специального игрового поля не было, и того, кто нес мяч к условленному месту, разрешалось преследовать везде, даже если он свалится в пруд или болото, каких вокруг было множество. Удары кулаком, головой и палкой не только дозволялись, но даже поощрялись. Завершив игру, измотанные и окровавленные участники устраивали дружескую пирушку, а потом отправлялись смывать с себя глину, тину и ил, покрывавший их с ног до головы. Случалось, в пылу погони преследователи добирались до берегов Вилена.

Вынырнув из воспоминаний детства, молодой человек обнаружил, что он почти у цели. Когда над песчаными холмами показались верхушки произраставших на берегу озера дубов, а следом за ними башни замка Ранрей, он уже точно знал, что готов на все, лишь бы разгадать тайну исчезновения Изабеллы.

Он уехал в Париж, и ниточка, связывавшая их, оборвалась. Ни единого слова, ни строчки, ничего. Она не пришла даже на похороны каноника. Наверное, хорошо, что она его забыла. А вдруг нет? Именно неизвестность доставляла ему самые жестокие терзания. Он знал: настанет время, и, несмотря на страдания, им придется расстаться навсегда. Но что будет, если его любовь окажется разделенной? Полученный в Париже опыт внушил ему, что происхождение и богатство всегда и везде берут верх. Никому нет дела до его способностей и талантов: не имея звучного имени, он никто.

Погрузившись в печальные размышления, он не заметил, как оказался в двух шагах от старинного феодального замка, окруженного рвом, наполненным водой; по краям рва росли деревья. Деревянный мост привел его в барбакан, по бокам которого высились две сторожевые башни. Оставив лошадь в конюшне, он двинулся дальше, к узким и низким воротам замка. В Средние века такие ворота делали специально для того, чтобы ими не могли воспользоваться всадники. Просторный, выложенный камнем двор подчеркивал мощь и величие толстых каменных стен с высокими зубцами.

В часовне зазвонил колокол, извещая о наступлении полудня. Привыкнув чувствовать себя в замке как дома, Николя, никого не спрашивая, толкнул тяжелую дверь и вошел в небольшой зал. У камина за рукоделием сидела белокурая девушка, одетая в простое зеленое платье с кружевным воротничком. От шума, произведенного Николя, она встрепенулась и, не отрываясь от работы, воскликнула:

— Вы напугали меня, отец! Надеюсь, охота была удачной?

Так как ей никто не ответил, она подняла голову и встревоженно спросила:

— Кто вы? Кто вам позволил войти?

Николя отпустил дверь и снял шляпу. Девушка вскрикнула и подалась к нему навстречу, но быстро подавила свое желание.

— Похоже, Изабелла, я стал чужим в Ранрее.

— Как, сударь, это вы? Вы осмелились прийти после всего, что вы сделали?

Николя недоумевающе развел руками.

— А что я сделал, Изабелла? Я всего лишь слепо доверял вам. Пятнадцать месяцев назад, подчиняясь вашему отцу и своему опекуну, я уехал, не попрощавшись с вами. Кажется, вы тогда гостили в Нанте у тетки. По крайней мере, мне так сказали. Я уехал в Париж, и с тех пор не получил от вас ни единой весточки, ни одного ответа на свои письма.

— Сударь, это мне пристало жаловаться…

— Я думал, раз вы дали мне слово… И был глуп, что поверил коварной обманщице…

У него не хватило дыхания, и он умолк. Изабелла в изумлении смотрела на Николя. Ее глаза цвета морской воды наполнились слезами, но он не знал, слезы ли это гнева или же стыда.

— Сударь, вы ловко поставили все с ног на голову.

— Можете смеяться сколько хотите, но ведь именно вы, коварная, заставили меня уехать.

— Коварная… но почему? Я вас не понимаю. В чем вы усматриваете коварство?

Николя зашагал по комнате, потом вдруг резко остановился — прямо перед портретом Ранрея, сурово взиравшего на них из овальной рамы.

— Всегда одно и то же, испокон веков… — сквозь зубы пробормотал он.

— Что вы там такое говорите, с каких это пор вы разговариваете с портретами? Или же вы, господин-который-разговаривает-сам-с-собой, считаете, что он вам ответит? Может, даже выйдет из своей рамы?

Неожиданно Изабелла показалась ему легкомысленной и бездушной.

— Коварная — это вы. Коварная, — мрачно повторил Николя, приближаясь к девушке.

Кровь бросилась ему в голову, в ярости он сжал кулаки и теперь смотрел на Изабеллу сверху вниз. От испуга она разрыдалась, и он вновь увидел перед собой маленькую девочку, прибегавшую к нему выплакать свое детское горе. В то время он умел ее утешить. При этом воспоминании от ярости его не осталось и следа.

— Изабелла, что с нами происходит? — спросил он, беря ее за руку.

Девушка прижалась к нему. Он поцеловал ее в губы.

— Николя, — пролепетала она, — я люблю тебя. Но отец сказал мне, что ты едешь в Париж и там собираешься жениться. И я решила больше никогда тебя не видеть. Поэтому велела сказать тебе, что уехала в Нант к тетке. Но я не хотела верить, что ты нарушил нашу клятву. Мне было очень плохо.

— Как ты могла так думать обо мне?

Боль, терзавшая его много месяцев подряд, бесследно испарилась, а на ее место хлынула огромная волна счастья. Он нежно прижал Изабеллу к груди. Они не услышали, как открылась дверь.

— Довольно! Вы забываетесь, Николя… — раздался у него за спиной суровый голос.

С охотничьим хлыстом в руке на пороге стоял маркиз де Ранрей.

Все трое замерли, словно превратились в статуи. А может, просто время остановилось? Или над ними простерла свой покров вечность? Но живые неподвластны вечности, и дальше все пошло своим чередом. Ужасное воспоминание о том, что случилось после, долгое время преследовало Николя по ночам, не давая ему спать.

Он выпустил из объятий Изабеллу и медленно повернулся к крестному.

Оба мужчины были одного роста, и охвативший их гнев делал их до боли похожими друг на друга. Первым заговорил маркиз.

— Николя, я хочу, чтобы вы оставили Изабеллу.

— Сударь, я люблю ее, — на одном дыхании выпалил молодой человек.

И он шагнул к девушке. Она смотрела то на него, то на отца.

— Отец, вы меня обманули! — наконец воскликнула она. — Николя любит меня, и я люблю Николя.

— Прекратите, Изабелла, оставьте нас! Мне надо поговорить с этим молодым человеком.

Изабелла схватила Николя за руку и сильно сжала ее, вложив в этот жест все, что не смогла ему сказать. Он побледнел и зашатался. Она выбежала из комнаты, обеими руками поддерживая складки своей юбки.

Ранрей, вновь обретший привычное спокойствие, тихо произнес:

— Николя, ты понимаешь, что мне все это очень неприятно?

— Сударь, я ничего не понимаю.

— Я не хочу, чтобы ты продолжал встречаться с Изабеллой. Ты меня понял?

— Да, сударь, понял. Конечно, я всего лишь подкидыш, которого подобрал и воспитал святой человек, но человек этот умер, и я должен исчезнуть.

Тут голос его задрожал:

— Но знайте, сударь, я готов умереть за вас.

Поклонившись, он направился к двери, однако маркиз, положив руки ему на плечи, удержал его:

— Сейчас ты не можешь понять, мой крестник. Но поверь мне, настанет день, и ты все узнаешь. Пока я не могу тебе ничего объяснить.

Неожиданно Ранрей показался Николя усталым и согбенным. Но, не дав волю чувствам, он стряхнул с плеч руки маркиза и вышел.

В четыре часа молодой человек на всем скаку вырвался из Геранда, уверенный, что больше никогда туда не вернется. В Геранде остались еще не погребенный гроб, почтенная домоправительница, рыдавшая посреди опустевшего дома, его детские иллюзии и надежды. Твердо решив забыть об этой поездке, Николя, словно обезумев, мчался, стараясь поскорее покинуть родные места.

Словно во сне, он проносился мимо лесов и рек, городков и селений, останавливаясь только для того, чтобы сменить коня. Он смертельно устал, и в Шартре купил место в почтовой карете.

Он сел в карету в тот день, когда старуха Эмилия, сама того не желая, выследила на Монфоконе двух подозрительных субъектов.

III

ПРОПАЖИ

Они хотят, чтобы он догадался,

А ведь он ничего не видел…

Франсиско де Кеведо-и-Вильегас

Воскресенье, 4 февраля 1761 года.

Возвращение в Париж было сравнимо с прыжком в ледяную воду. Николя словно очнулся от затяжного сна.

Глубокой ночью почтовая карета прибыла на центральную станцию на площади Шевалье-о-Ге, прибыла с опозданием, так как дороги во многих местах размыло, а кое-где и затопило полностью. Такого Парижа, который предстал перед ним в тот вечер, он еще не видел. Несмотря на холод и поздний час, в городе царило безудержное веселье. Его моментально окружили, затолкали, задушили в объятиях и вовлекли в лихо отплясывающий хоровод людей в размалеванных масках. Вокруг все галдели, буйствовали, размахивали руками и предавались самым невообразимым безумствам.

Кучка шутников в сутанах, стихарях и квадратных шапочках тащила на погост соломенное чучело. Какой-то тип, обрядившись священником и нацепив на шею епитрахиль, исполнял обязанности служителя культа. Похоронную процессию сопровождали девицы в монашеских одеяниях и с огромными, как у беременных, животами; изображая плакальщиц, они оглашали воздух воплями, воздевая руки к небу. При свете факелов процессия двигалась по улице, и всех, кто встречался у нее на пути, священник благословлял свиной ножкой, макая ее в соленую воду. Охваченные неистовым весельем, участники процессии кривлялись и приставали к прохожим; особенно буйствовали женщины.

Какая-то девица, повиснув на Николя, чмокнула его в щеку и со словами: «Ты же унылый, словно сама смерть» — попыталась нацепить на него ухмылявшуюся маску скелета. Оттолкнув девицу, он быстро пошел прочь; вслед ему полетела отборнейшая брань.

Начался карнавал. Теперь вплоть до Пепельной среды все ночи напролет разнузданные толпы молодежи будут веселиться на городских улицах и площадях, и вместе с ними станет бесчинствовать парижский сброд.


Незадолго до Рождества Сартин собирал всех квартальных комиссаров; Николя присутствовал на этом военном совете, хотя, разумеется, сидел в стороне. Беспорядки, случившиеся во время карнавала 1760 года, когда Сартина только что назначили на его теперешнюю должность, вызвали беспокойство короля, и Сартин не хотел повторения безобразий. А так как от штрафов и задержаний толку оказалось мало, следовало все предугадать, предусмотреть и взять под контроль. Громоздкая полицейская машина готовилась задействовать все шестеренки, включая самые крошечные.

Столкнувшись с ночными дебоширами, Николя убедился в обоснованности тревог Сартина. По дороге домой он пришел к заключению, что такого царства распущенности в городе ему видеть еще не доводилось, и пожалел, что не воспользовался маской, предложенной девицей пусть и не слишком вежливо, но, кажется, от чистого сердца. В костюме из лагеря противника он сумел бы пройти незамеченным, и ему не пришлось бы вступать в стычки с ватагами разгулявшихся молодчиков, которые били стекла, гасили фонари, всячески проказничали и куражились.

Настоящие сатурналии, думал Николя, наблюдая за тем, как все вокруг встает с ног на голову. Проститутки, обычно дефилировавшие в специально отведенных для них местах, бесстыдно демонстрировали всем свои прелести. Ночь превращалась в день, полнившийся криками, песнями, масками, музыкой, интригами и незавуалированными намеками.

В квартале Сент-Авуа, где проходила улица Блан-Манто, обстановка оказалась более спокойной. Николя с удивлением увидел, что в окнах дома комиссара Лардена горит яркий свет: комиссар и его жена принимали редко, и никогда по вечерам. Дверь оказалась незапертой, и ему не пришлось воспользоваться личным ключом. Когда он проходил мимо библиотеки, до него донеслись приглушенные голоса; казалось, собеседники о чем-то спорили. Дверь была открыта, и он вошел. Госпожа Ларден стояла к нему спиной и что-то взволнованно доказывала невысокому плотному человеку в плаще, в котором Николя признал Бурдо, инспектора из Шатле.

— Что значит «не волнуйтесь»?! Я вам в который раз повторяю, сударь, что не видела мужа с утра пятницы. Домой он не возвращался… Хотя знал, что вчера нас ждал к ужину мой кузен, доктор Декарт, проживающий в Вожираре. Возможно, по долгу службы ему пришлось работать ночью: к несчастью, я принадлежу к тем женщинам, чьи мужья никогда не сообщают, ни сколько времени забирает у них работа, ни когда они обязаны туда являться. Однако отсутствовать три дня и три ночи подряд, никого не предупредив, даже для него слишком…

Она села и промокнула глаза платочком.

— С ним что-то случилось! Я это чувствую, знаю! Что мне делать? Я в отчаянии!

— Сударыня, полагаю, я могу сказать вам, что господину Лардену поручили заняться неким подпольным игорным заведением, где ведется крупная игра. Дело это весьма деликатное. А, вот и господин Ле Флош. Он поможет мне в поисках, если ваш муж — во что мне нисколько не хочется верить — и завтра не появится.

Луиза Ларден обернулась, встала и, воздев руки, уронила платок. Николя поднял его.

— О! Николя, вы вернулись! Очень рада вас видеть. Я так одинока, так расстроена. Мой муж исчез, и… вы мне поможете, Николя?

— Сударыня, я ваш слуга. Но я согласен с господином Бурдо: комиссар, несомненно, занят расследованием, обстоятельства которого действительно являются весьма деликатными; мне об этом известно. Уже поздно, сударыня, и я бы посоветовал вам пойти отдохнуть.

— Спасибо, Николя. Как чувствует себя ваш опекун?

— Он умер, сударыня. Благодарю вас за заботу.

С жалостливым выражением лица она протянула ему руку. Он поклонился. Не удостоив взглядом инспектора, Луиза Ларден вышла.

— Вы умеете успокаивать женщин, Николя, — заметил Бурдо. — Мои поздравления. Мне жаль, что ваш опекун…

— Благодарю вас. Что вы думаете об исчезновении Лардена? Комиссар — человек с устоявшимися привычками. Он часто не ночует дома, но всегда предупреждает заранее.

— С устоявшимися привычками… и вечными секретами. Сегодня основная задача состояла в том, чтобы успокоить его жену. И вы в этом преуспели гораздо больше, чем я!

Бурдо с улыбкой посмотрел на Николя: в его глазах плясали веселые насмешливые искорки. У кого Николя уже видел похожий взгляд?

Наверное, у Сартина: тот часто смотрел на него так, как сейчас смотрел Бурдо. При этом воспоминании молодой человек покраснел и ушел от ответа.

Обсудив план действий, сыщики решили встретиться на рассвете. Бурдо откланялся. Николя отправился к себе наверх. Неожиданно из темноты выплыла Катрина: она стояла рядом и все слышала. Освещенное пламенем свечи, ее широкое курносое лицо казалось мертвенно-бледным.

— Педный Николя, мне тебя заль. Какое несчастье! Теберь ты совсем один. И здесь тоже все блохо. Блохо, очень блохо.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего. Я знаю то, что знаю. Я не глухая.

— Если ты что-то знаешь, ты должна мне рассказать. Или ты мне больше не доверяешь? Хочешь, чтобы я стал совсем несчастным? У тебя нет сердца, ты бессердечная.

Николя тотчас пожалел, что обидел достойную кухарку: за время проживания в доме Лардена он успел искренне полюбить ее.

— Это я-то пессердечная! Николя не может так говорить.

— Тогда давай, Катрина, рассказывай. А то я засну, я не спал уже несколько дней.

— Не сбал! Но, голупчик мой, так нельзя. Ладно, слушай. В брошлый четверг хозяин и хозяйка ужасно боссорились, и все из-за господина Декарта, кузена хозяйки. Хозяин кричал на хозяйку, ругал за что она кокетничает с этим типом.

— С этим прилизанным святошей?

— Совершенно точно.

Николя в задумчивости отправился к себе в мансарду. Разбирая вещи, он размышлял над словами Катрины. Разумеется, он знал мэтра Декарта, кузена Луизы Ларден, высокого, изможденного субъекта, при виде которого Николя всегда вспоминал больших тонконогих птиц, во множестве обитавших в болотах Геранда. Особенно ему не нравился его профиль, который скошенный подбородок и костистый, с горбинкой нос делали исключительно несуразным. В его присутствии Николя всегда испытывал неловкость: назидательный тон родственника, постоянная манера цитировать замысловатые пассажи из Писания и мерное покачивание головой раздражали его. Неужели такая красавица, как госпожа Ларден, могла увлечься невзрачным Декартом? И, упрекая себя за то, что его почему-то совершенно не волнует судьба комиссара Лардена, он заснул.


Понедельник, 5 февраля 1761 года.

Рано утром он вышел из дома; хозяйка еще спала, и только Катрина, угрюмая и молчаливая, разводила огонь на кухне. Комиссар, совершенно очевидно, не вернулся. Держа курс на Шатле, Николя шел по улицам, покрытым толстым слоем мусора, оставшимся после ночного праздника, который, подобно гигантской волне, прокатился по городу, оставив после себя выброшенные людским морем обломки. В подворотне на куче хлама храпел, развалившись, какой-то субъект в замызганном костюме Пьеро. Прибыв на место, Николя прежде всего написал два письма: одно — отцу Грегуару, а другое — своему другу Пиньо, — где извещал их о смерти каноника и о своем возвращении. По дороге на почту его догнал уже знакомый ему маленький савояр и вручил записку от Сартина, содержавшую приказ немедленно бросить все и явиться к нему на улицу Нев-Сент-Огюстен.

Войдя в приемную начальника полиции, Николя стал свидетелем любопытного зрелища. Сартин, слывший самым работоспособным чиновником в королевстве, сидел в кресле и, судя по избороздившим его лоб глубоким морщинам, был поглощен решением важной задачи. Закидывая ногу на ногу, он время от времени резко кивал головой, приводя в отчаяние парикмахера, пытавшегося уложить его волосы аккуратными буклями. Двое лакеев по очереди открывали продолговатые коробки, аккуратно извлекали из них парики и, один за другим, надевали их на манекен, задрапированный в ярко-красный халат. В Париже все знали о страсти Сартина к собирательству париков. А так как никаких иных слабостей за ним не числилось, все прощали ему это невинное увлечение. Но сегодня утром он, похоже, был недоволен даже своей коллекцией, и лакеи напрасно старались угодить ему.

Защитив лицо высокопоставленного клиента специальным экраном, парикмахер принялся обильно посыпать ему голову пудрой. Глядя на начальника в окружении белого облака, Николя с трудом сдержал улыбку.

— Сударь, я рад вас видеть, — произнес Сартин. — Как чувствует себя маркиз?

По выработавшейся у него привычке Николя воздержался от ответа. Но на этот раз Сартин повторил свой вопрос.

— Так как же он себя чувствует? — произнес он, в упор глядя на Николя.

Сартин, для которого, похоже, вообще не было никаких тайн, вполне мог узнать, что произошло в Геранде, удрученно подумал молодой человек и решил ограничиться самым общим ответом.

— Хорошо, сударь.

— Оставьте нас, — приказал Сартин, повелительным жестом отпуская окружавших его слуг.

Приняв свою любимую позу, а именно облокотившись на письменный стол, он, к удивлению Николя, пригласил его сесть.

— Сударь, — начал он, — я наблюдаю за вами уже пятнадцать месяцев, и у меня есть все основания быть вами довольным. Однако не вздумайте задирать нос, вы еще слишком мало знаете. Но вы не болтливы, умеете делать выводы и пунктуальны, что в нашем ремесле основное. Теперь к делу. Ларден исчез. Причины его исчезновения мне неизвестны, но они меня весьма и весьма интересуют. Как вы уже знаете, Ларден подчинялся только мне и выполнял особые задания, о которых отчитывался мне лично. Так что вы, сударь, сохраните в тайне все, что я вам сейчас скажу. Свободу действий Лардена ничто не ограничивало. Наверное, зря. Полагаю, вы, с вашей наблюдательностью, заметили, что у меня уже возникали основания усомниться в его честности.

Николя предусмотрительно промолчал.

— Сейчас он вел сразу два дела, одно из которых требовало особой деликатности, ибо на карту поставлена репутация моих людей. Мой предшественник Беррье вместе с делами передал мне и своего любимчика, комиссара Камюзо, хотя я бы прекрасно без него обошелся. Да будет вам известно, сударь, что комиссар Камюзо, надзирающий над игорными заведениями, наш главный винтик полицейского механизма, вот уже несколько лет подозревается в покровительстве подпольным притонам. Имеет ли он от этого выгоду? Как вы понимаете, определить разницу между вынужденным обращением к услугам осведомителей и противозаконным сговором с ними далеко не всегда возможно. У Камюзо есть верный человек, некий Моваль, безгранично ему преданный. Этот тип очень опасен. Не доверяйте ему. Когда надо организовать якобы неожиданный налет на притон, он выступает посредником и находит сообщников. По его наводке полиция проводит рейд и осуществляет конфискацию. А вы знаете, что по указу короля конфискованные деньги…

И он вопросительно посмотрел на Николя.

— Часть конфискованных сумм идет служащим полиции, — заученно ответил молодой человек.

— Вот что значит достойный ученик Ноблекура! Мои поздравления. Ларден работал и еще по одному делу, о котором и не могу вам ничего рассказать. Вам достаточно знать, что он его вел и что оно чрезвычайно сложное. Тем более, мне кажется, вас не слишком удивили сообщенные мною сведения. Так зачем же мне говорить вам лишнее?

Он открыл табакерку, но не взял понюшку, а, помолчав, с громким стуком ее захлопнул.

— В сущности, — продолжил он, — я вынужден так поступать, и, должен признаться, при сложившихся обстоятельствах мне приходится идти по проторенной дорожке. Вот приказ, который даст вам возможность вести расследование и прибегать к помощи властей. Королевский судья по уголовным делам и начальник городской стражи будут предупреждены. Всех квартальных комиссаров вы знаете лично. Держитесь уверенно, но соблюдайте формальности, а главное, постарайтесь ни с кем не поссориться. Не забывайте, вы являетесь моим личным представителем. Разберитесь в этой истории; мне кажется, в ней кроется какая-то тайна. И приступайте немедленно. Начните со знакомства с отчетами о ночных происшествиях, это всегда познавательное чтение. Нужно научиться их сравнивать, дополнять и соединять воедино разрозненные, на первый взгляд, факты.

Он протянул Николя подписанный документ.

— Сей Сезам, сударь, откроет вам все двери, включая двери тюрем. Не злоупотребляйте им. У вас есть ко мне просьбы?

— Сударь, у меня две просьбы, — на удивление спокойным голосом произнес Николя.

— Две? Однако вы стали дерзким, сударь!

— Во-первых, мне хотелось бы взять в помощники инспектора Бурдо…

— Ваша уверенность в себе растет не по дням, а по часам. Но я одобряю ваш выбор. Очень важно уметь верно оценить человека и его характер. Бурдо мне нравится. Что еще?

— Я узнал, сударь, что сведения никогда не даются бесплатно…

— Вы совершенно правы, мне следовало самому об этом подумать.

Отойдя в угол комнаты, Сартин открыл железный шкаф, извлек оттуда сверток с двадцатью луидорами и протянул Николя.

— Вы представите мне подробнейший отчет обо всем, что сделаете, и укажете, на что были израсходованы полученные вами средства. Если денег не хватит, требуйте еще. А теперь идите, время не ждет. Постарайтесь показать все, на что вы способны, и найдите мне Лардена.


Решительно, Сартин всегда удивлял Николя! Он вышел из кабинета начальника таким взволнованным, что, если бы тяжелый сверток с золотыми не оттягивал карман его фрака, ему пришлось бы долго щипать себя за нос, дабы убедиться, что он не спит. Однако радость от оказанного ему высокого доверия быстро уступила место неотступной тревоге. А справится ли он с таким важным поручением? Он уже видел, как на пути его вырастают дебри препятствий и чем дальше он продвигается, тем эти дебри гуще. Его возраст и неопытность станут ему помехой, а оказанное ему отличие побудит недругов расставить у него на пути капканы. Но он обязан найти в себе силы преодолеть все препятствия и выполнить неожиданно возложенную на него миссию. Совершенно неожиданно он почувствовал себя одним из рыцарей, отправляющихся в путь на поиски подвигов и приключений. Рыцарские романы составляли большую часть библиотеки в замке Ранрей.

Вспомнив о любимых книгах, он не мог не вспомнить о родном Геранде, и перед глазами немедленно возникли лица опекуна, маркиза и Изабеллы. Горький комок подкатился к горлу… Николя развернул врученную ему Сартином бумагу и прочел: «Доводим до вашего сведения, что податель сего приказа, г. Николя Ле Флош, уполномочен вести расследование по чрезвычайно важному делу, касающемуся блага государства. А посему, что бы он ни делал и ни предпринимал, он является исполнителем нашей воли и тех распоряжений, кои были ему даны. На сем основании приказываем всем представителям полиции и городской стражи, находящейся в подчинении прево и виконта Парижского, оказывать ему помощь и содействие, ибо, повинуясь ему, вы исполняете наш приказ».

Текст наполнил Николя гордостью, он почувствовал себя уверенно, а слова «служба королю» неожиданно обрели для него подлинное величие.

Но он быстро напомнил себе, что он всего лишь скромный инструмент в игре, правила которой превосходили его понимание, и отправился в Главное полицейское управление, куда стекались отчеты квартальных комиссаров и начальников городских патрулей. Бурдо он отыщет позднее, после того как по приказу Сартина ознакомится с отчетами.

Делопроизводители, хорошо знавшие Николя, без лишних вопросов выдали ему отчеты, поступившие за последние дни, и он погрузился в чтение однообразных докладов о происшествиях, случившихся в столице за время буйных карнавальных дней и ночей. Ничего интересного в этих отчетах он не обнаружил. Копии, сделанные с записей в регистрах мертвецкой,[5] на его взгляд, заслуживали большего внимания. В них перечислялись мрачные находки, запутавшиеся в огромной сети, перегораживавшей Сену на выходе из Парижа, куда течение приносило все, что попадало в воду. Но и в этих мрачных списках он тоже не нашел ничего, за что можно было бы зацепиться.

«Труп мужчины, которого, по словам соседей, звали Паскаль; захлебнулся и утонул в воде».

«Труп мужчины примерно двадцати пяти лет, без ранений и повреждений, однако содержащий все признаки утопленника».

«Труп мужчины примерно сорока лет, без ранений и повреждений; после осмотра сошлись во мнении, что означенный труп, прежде чем попасть в воду, скончался от апоплексического удара».

«Тело ребенка без головы; по нашему разумению, послужило для анатомических опытов и пролежало несколько дней в воде».

Николя отодвинул составленные корявым казенным языком описи. До него постепенно доходила вся сложность полученного им задания. И он впал в сомнение. Неужели Сартин решил посмеяться над ним? А может, он просто не хочет, чтобы Лардена нашли? Ведь доверить такое дело новичку — это верный способ закрыть его. Но он взял себя в руки и, отбросив печальные мысли, отправился в Шатле, дабы самому посетить морг и поговорить с инспектором Бурдо.

Бурдо также не преуспел в своих поисках. Не зная, как довести до сведения инспектора решение Сартина, Николя в конце концов молча сунул ему в руку бумагу, подписанную начальником полиции. Ознакомившись с ее содержанием, Бурдо поднял голову и, с доброй улыбкой глядя на молодого человека, произнес:

— Вот это новость. Впрочем, я всегда знал, что вы пойдете не только далеко, но и быстро. Рад за вас, сударь.

В его голосе слышалось уважение, и, растрогавшись, Николя пожал ему руку.

— Однако, — продолжил Бурдо, — ваша работа только начинается. Несмотря на неограниченные полномочия, не следует недооценивать трудностей. Так что если я могу вам помочь, можете на меня рассчитывать.

— Чтобы быть точным, господин де Сартин велел мне выбрать себе помощника. А если честно, я сам попросил у него дать мне кого-нибудь в помощь. И сказал, с кем бы мне хотелось работать. Назвал ваше имя. Но я еще очень молод и неопытен, и, если вы откажетесь, я не буду на вас в обиде.

Бурдо даже покраснел от волнения.

— Выбросьте ваши сомнения. Мы с вами не первый день знаем друг друга. Я наблюдаю за вами с того момента, когда вы пришли работать к нам и быстро проявили все ваши блестящие качества… Я польщен, что вы вспомнили именно обо мне, и рад, что стану работать у вас под началом.

Помолчав немного, Бурдо продолжил:

— Все это замечательно, но время не ждет. Я говорил с комиссаром Камюзо. Он не видел Лардена целых три недели. Начальник вам об этом сообщил?

Николя вспомнил намеки Сартина на некие секретные расследования и не ответил на вопрос инспектора.

— Я хотел бы посетить морг. Нельзя сказать, чтобы в описи я нашел что-то интересное, но пренебрегать нельзя ничем.

Бурдо открыл табакерку, протянул Николя, и тот щедро воспользовался ее содержимым. Все полицейские в Шатле быстро приобретали привычку перед спуском в мертвецкую нюхать табак, помогавший выдерживать царившее там зловоние. Николя уже довелось познакомиться с этим зловещим местом, сопровождая туда Лардена. Морг располагался в отвратительном подвале, темном и грязном, куда свет проникал через маленькое, наполовину заколоченное окно. От приходивших на опознание посетителей полуразложившиеся трупы отделяла решетка и деревянный барьер. Чтобы замедлить процессы гниения, тела, находившиеся в наиболее плачевном состоянии, густо посыпали солью. В этом неприглядном помещении устанавливали имена утопленников, выловленных в Сене, и найденных на улице покойников.

Время для посетителей еще не наступило, но в самом темном углу уже стоял в ожидании какой-то человек. Он внимательно разглядывал бренные останки, разложенные на каменных плитах пола; среди тел Николя с содроганием узнал те, описание которых он прочел в отчетах. Между холодными словами отчетов и неприглядной действительностью разница наблюдалась огромная. Потрясенный, Николя не обратил внимание на молчаливо стоявшего в тени посетителя. Неуместного свидетеля заметил Бурдо и, слегка толкнув Николя локтем, дабы привлечь его внимание, кивком указал на незнакомца в углу. Николя направился к неизвестному.

— Сударь, можно узнать, что вы здесь делаете и кто вам разрешил войти сюда?

Упираясь лбом в решетку, человек столь сосредоточенно созерцал трупы, что не заметил, как к нему подошли. А когда он обернулся, Николя чуть не вскрикнул от изумления:

— Это же доктор Семакгюс!

— Да, Николя, это я.

— А это инспектор Бурдо.

— Сударь… Однако позвольте, Николя, каким ветром вас сюда занесло? По-прежнему учитесь ремеслу?

— Разумеется, а вы?

— Вы помните моего слугу Сен-Луи? В пятницу он не вернулся домой. С тех пор о нем ни слуху ни духу, и я уже начал беспокоиться.

— С пятницы… Послушайте, доктор, подвал не слишком располагает к разговорам. Не хотите ли подняться наверх?

Они прошли через зал, где когда-то Николя ожидал своей первой аудиенции у Сартина. И хотя привратник давно уже почтительно его приветствовал, Николя с тоской вспоминал тот день, когда он, юный и застенчивый бретонец, робко вступил под своды Шатле. Понимая, что всем, что ему удалось достичь, он обязан своим воспитателям, он легко поддавался ностальгическим воспоминаниям и постоянно корил себя за эту слабость. Особенно теперь, когда ему следовало полностью посвятить себя выполнению ответственного задания, подобные воспоминания были явно неуместны. Дойдя до дежурной части, где постоянно дежурили караульные, Николя попросил Семакгюса подождать, а сам отвел Бурдо в сторону.

— Не правда ли, любопытное совпадение? — произнес он. — Впрочем, вы не знакомы с доктором, а потому вас, в отличие от меня, не удивляет совпадение столь похожих друг на друга событий.

Он немного помолчал, о чем-то задумавшись, а потом продолжил:

— Готье Семакгюс окончил медицинскую школу в Бресте, потом служил корабельным хирургом. Долго плавал на королевских судах, затем перешел на службу в Индийскую компанию. Несколько лет провел в нашей африканской фактории Сен-Луи в Сенегале. Человек ученый, большой оригинал и признанный анатом. Я познакомился с ним у Лардена, они приятельствуют, но я так и не смог понять, что их связывает…

Неожиданно у него возникла некая мысль, однако он решил оставить ее при себе.

— У него двое негров-рабов, но он обращается с ними прекрасно. Сен-Луи служит кучером, а его жена Ава — кухаркой. Живет он один, в собственном доме в Вожираре.

Тут его посетила еще одна идея, но, как и первую, он решил пока не высказывать ее.

— Предлагаю взять у него показания по всей форме.

Николя открыл дверь и пригласил Семакгюса войти. При ярком свете внушительная фигура доктора предстала во всей своей красе. Он был значительно выше Николя, хотя молодой человек отнюдь не выглядел низкорослым. Темный, военного покроя фрак с медными пуговицами, ослепительный белизны галстук и мягкие кожаные сапоги выгодно подчеркивали достоинства его фигуры; доктор опирался на резную трость с серебряным набалдашником, украшенную изображениями экзотических тварей. На массивном загорелом лице ярко сверкали темные глаза. Весь его облик выражал спокойствие и уверенность в себе. Семакгюс уселся перед маленьким столиком, где Бурдо, заточив перо, разложил свои бумаги. Николя остался стоять рядом.

— Мэтр Семакгюс, надеюсь, вы позволите допросить вас…

— Не поймите меня превратно, Николя, но с каких это пор и по какому праву…

Не дожидаясь, пока доктор выскажется до конца, инспектор Бурдо ответил:

— Господин Лe Флош получил чрезвычайные полномочия от господина де Сартина.

— Не знал, а посему простите мое удивление.

Николя сделал вид, что не расслышал его слов.

— Доктор, что вы можете нам сообщить?

— Да в сущности ничего… В пятницу друг пригласил меня на поздний ужин. Карнавал, сами понимаете. Мой слуга Сен-Луи, по необходимости исполняющий также обязанности кучера, отвез меня на улицу Фобур-Сент-Оноре. В три часа ночи я вышел из дома, но не нашел ни собственного кабриолета, ни кучера.

Перо скрипело по бумаге.

— И вот уже три дня, как я обхожу больницы, но все напрасно; отчаявшись, я отправился сюда, в мертвецкую, дабы убедиться…

— Но вы пришли, когда морг еще не открылся для посетителей, — заметил Николя.

Семакгюс не сумел скрыть раздражения:

— Вы прекрасно знаете, что я занимаюсь анатомическими исследованиями, и Ларден дал мне письмо, позволяющее в любой час входить в морг и исследовать находящиеся там тела.

Николя вспомнил, что Ларден действительно давал ему такую бумагу.

— Не могли бы вы сказать, что за друг пригласил вас в пятницу вечером? — спросил он.

— Комиссар Ларден.

Бурдо уже открыл рот, но повелительный взгляд Николя остановил готовые вырваться наружу слова.

— Куда он вас пригласил на ужин?

Пожав плечами, доктор с насмешкой произнес:

— В злачное место, прекрасно известное полиции. В веселый дом Полетты, именуемый «Коронованный дельфин» и расположенный на улице Фобур-Сент-Оноре. На первом этаже ужинают, в подвале играют в фараон, а на остальных этажах номера с девочками. Настоящий карнавальный рай.

— Вы часто там бываете?

— А какое это имеет отношение к делу? Я не являюсь завсегдатаем такого рода заведений. Меня позвал Ларден, что, честно говоря, меня очень удивило. Потом я, конечно, вспомнил, что он большой охотник до кутежей с девочками, но обычно он никогда не приглашал меня принять в них участие.

— И вам понравилось?

— Ах, как вы еще молоды, Николя! Там превосходная еда, красивые девочки. При случае я не отказываю себе в плотских удовольствиях.

— В котором часу вы туда прибыли?

— В одиннадцать.

— А вышли?

— В три часа, я вам уже об этом говорил.

— Ларден вышел вместе с вами?

— Он убрался гораздо раньше. Оно и понятно, после скандала, который там произошел…

— Какой скандал?

— Понимаете, — улыбнулся доктор, — мы были в масках… Ларден много пил, мешал вино с шампанским. Незадолго до полуночи в зал вошел какой-то человек, и то ли он нечаянно толкнул Лардена, то ли Ларден его… В общем, Ларден сорвал с него маску, и я с изумлением узнал Декарта. Возможно, вы знаете, что он мой сосед, живет рядом со мной в Вожираре. Я познакомился с ним в доме у Лардена. Жена Лардена — его кузина. Кстати, это он помог мне найти дом, когда я вернулся из Африки. Неслыханно: Декарт у Полетты! А дальше началось подлинное безумие. Они набросились друг на друга. Ларден кипел от ярости. Кричал, что Декарт хочет увести у него жену. Декарт живо ретировался, а вскоре после него отбыл и Ларден.

— Один?

— Да. А я отправился наверх с девочкой. Но какое это может иметь отношение к исчезновению Сен-Луи?

— Имя этой девочки?

— Сатин.

— Декарт узнал вас?

— Нет, дело только шло к полуночи, так что я еще был в маске.

— А его узнали?

— Не думаю, он очень быстро вновь надел маску.

Допрашивая с пристрастием Семакгюса, Николя чувствовал себя не в своей тарелке: корабельный хирург всегда относился к нему с доброжелательным вниманием, и он испытывал к нему искреннюю симпатию.

— Должен предупредить вас об исчезновении еще одного человека, — произнес он. — В пятницу вечером пропал комиссар Ларден. Возможно, вы последний, кто его видел.

Ответ Семакгюса поверг Николя в замешательство:

— Это должно было случиться.

Перо Бурдо еще быстрее заскрипело по бумаге.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что Ларден презирал человеческий род, а потому просто не мог не нарваться на неприятности.

— Но он ваш друг…

— Дружба не мешает трезво смотреть на вещи.

— Позвольте вам заметить, вы говорите о нем, как если бы его уже не было в живых…

Семакгюс сочувственно посмотрел на Николя.

— Похоже, господин полицейский, вы неплохо усвоили свое ремесло. По всему видно, ваше ученичество кончилось.

— Вы мне не ответили.

— Это всего лишь предположение. Меня гораздо больше заботит участь моего слуги, о котором вы, судя по всему, окончательно забыли.

— Сен-Луи — раб. А рабам свойственно пускаться в бега.

Карие глаза печально посмотрели на Николя.

— Подобные мысли, вполне уместные в голове любого другого юнца, не пристали вам, Николя. Сен-Луи свободный человек; я отпустил его на свободу. У него нет поводов для бегства. Тем более, его жена Ава по-прежнему работает у меня в доме.

— Вы дадите точное описание его примет господину Бурдо, и мы распорядимся начать поиски.

— Хотелось бы отыскать его, я к нему очень привязался.

— Еще один вопрос. В пятницу вечером Ларден, как всегда, вооружился своей неизменной тростью?

— Насколько я помню, нет, — ответил доктор.

Он снова взглянул на Николя, на этот раз с веселым любопытством.

— Вопросов больше нет, доктор, — завершил молодой человек. — Задержитесь еще ненадолго, чтобы Бурдо мог записать приметы Сен-Луи.


После ухода Семакгюса оба сыщика долго сидели молча, погруженные в свои мысли. Бурдо тихонько постукивал кончиками пальцев по крышке стола.

— Никто не смог бы лучше провести свой первый допрос, — задумчиво произнес он.

Николя сделал вид, что не расслышал его реплики, хотя она была ему чрезвычайно приятна.

— Я возвращаюсь на улицу Нев-Сент-Огюстен, — заявил он. — Надо немедленно сообщить обо всем господину де Сартину.

Бурдо отрицательно покачал головой.

— Не торопитесь, молодой человек, прежде всего надо пойти пообедать! После полудня начальника отыскать практически невозможно. А час обеда давно наступил. Так что я вас приглашаю. Тут неподалеку есть кабачок, где подают хорошее вино.

Пройдя вдоль сараев городской скотобойни, расположенной позади Шатле, они свернули в улочку под названием Пье-де-Беф. Николя постепенно свыкся с запахами и повадками обитателей этого квартала. Мясники забивали скот рядом со своими лавками, и кровь, растекаясь по улицам, сворачивалась под ногами прохожих. Тяжелее всего было привыкнуть к миазмам, исходившим из чанов, где вытапливали животный жир. Нечувствительный к мерзкому запаху, Бурдо перепрыгивал через заполненные отвратительной жижей выбоины. Николя, только что вернувшийся из Бретани и еще ощущавший у себя на коже прикосновение соленых грозовых ветров, прижимал к лицу платок, чем изрядно веселил своего спутника.

Подвальчик оказался вполне уютным. Среди посетителей преобладали мелкие служащие и письмоводители из нотариальных контор. Хозяин, земляк Бурдо, был родом из деревни неподалеку от Шинона, и вино у него тоже происходило из тех краев. Они уселись за стол, и им быстро принесли рагу из курицы, хлеб, несколько сортов козьего сыра и графинчик вина. Несмотря на неаппетитную прогулку, Николя оценил принесенные блюда и с удовольствием набросился на еду. За столом разработали план предстоящей кампании: предупредить Сартина, провести дознание в Вожираре и на улице Фобур-Сент-Оноре, допросить Декарта и Полетту и продолжить чтение полицейских донесений.

Они расстались, когда стрелки часов подбирались к пяти вечера. Николя не застал Сартина: начальника вызвал король, и он уехал в Версаль. Тогда молодой человек решил навестить отца Грегуара, однако монастырь кармелитов находился далеко, а на улице начинало темнеть. И он благоразумно отправился домой, на улицу Блан-Манто.


В его отсутствие в доме явно случился переполох. Едва переступив порог, он услышал громкие голоса, доносившиеся на этот раз из гостиной госпожи Ларден.

— Он все разнюхал, Луиза, — говорил мужской голос.

— Я знаю, он устроил мне безобразную сцену. Но в конце концов, Анри, объясните мне, если можете, что привело вас в тот дом?

— Это была ловушка. Я не могу вам ничего сказать… Подождите. Не кажется ли вам, что нас подслушивают?

Собеседники умолкли. Тут кто-то одной рукой зажал Николя рот, а другой обхватил его за талию, потащил в темноту и втолкнул в кухню. Он ничего не видел, только слышал чье-то прерывистое дыхание. Наконец его отпустили. Он ощутил дуновение ветерка и знакомый запах духов, затем послышались удалявшиеся шаги, и он остался один в темноте. Он стоял, не шелохнувшись, прислушиваясь к каждому шороху. Через некоторое время он услышал, как входная дверь захлопнулась, а Луиза Ларден поднялась на второй этаж в свои апартаменты. Он подождал еще немного, а потом пошел к себе в мансарду.

IV

НАХОДКИ

Чем больше просвещения, тем меньше света.

Принц де Линь

Вторник, 6 февраля 1761 года.

Проснувшись, Николя попытался вспомнить во всех подробностях вчерашнюю сцену, невольным свидетелем которой он стал по возвращении на улицу Блан-Манто. Окутавший его легкий аромат могли издавать только духи Мари Ларден. Если бы его спасительницей была кухарка Катрина, он бы мгновенно узнал ее по разнообразным вкусным запахам, исходившим от ее платья. Но почему Мари так поступила? Несомненно, она хотела защитить его, вот только от кого? Он был уверен, что узнал голоса Декарта и жены Лардена, однако в речах их не содержалось ничего таинственного. Тем не менее услышанное позволяло сделать сразу несколько выводов. Между Декартом и Луизой Ларден существовали особые отношения. Он рассказал ей о происшествии в «Коронованном дельфине», и она возмутилась, что он посещает веселые дома. Но тогда почему он сказал про ловушку? Может, таким образом он хотел снять с себя вину?

Но, принимая во внимание довольно неуклюжую попытку защитить его от неведомого врага, подслушанный диалог приобретал для Николя особое значение. Сам факт, что кто-то — скорее всего, Мари Ларден — решил, что если участники разговора обнаружат его присутствие, то для него это плохо кончится, внушал тревогу. Придется сделать вид, что ничего не произошло, и в разговорах с членами семьи комиссара не проявлять никакого любопытства. Все они и без того достаточно быстро узнают, если уже не узнали, что он назначен Сартином главным следователем по делу об исчезновении хозяина дома.

Поглощенный размышлениями о вчерашних событиях, Николя в первый раз после возвращения из Геранда незаметно для себя стал тихонько напевать арию из «Дардануса» Рамо. Значит, жизнь брала свое. Ему захотелось поскорее встать и приступить к работе. Он не собирался делать карьеру полицейского. Но его отправили в Париж, передали в распоряжение Сартина, и все получилось само собой. Теперь эта работа и связанные с ней удачи и разочарования, сюрпризы и подвохи стали для него новым источником энергии, пробудив дремавший в нем азарт. После допроса Семакгюса у него в душе остался горький осадок, однако он твердо решил докопаться до истины. А так как для этого ему явно придется допрашивать всех членов семейства комиссара, его стал мучить вопрос, должен ли он по-прежнему жить в доме Лaрденов.


Наскоро умывшись ледяной водой, он прислушался и обнаружил, что в доме стоит гробовая тишина. Квартал Сент-Авуа всегда славился своей тишиной, но сейчас ему казалось, будто кто-то накинул на дом огромное ватное одеяло. Выглянув в окно, он тотчас понял, отчего кругом так тихо: золотистые лучи восходящего солнца озаряли укутанный снежным покровом сад. Часы, завещанные каноником, пробили половину седьмого. Когда Николя спустился, на кухне никого не было, но на краю плиты его, как обычно, ждал котелок с супом, а на столе лежал свежий хлеб. По вторникам, подхватив две огромные плетеные корзины, корпулентная кухарка с раннего утра спешила на рынок Сен-Жан. На рассвете шаланды, идущие с низовьев Сены, доставляли туда только что выловленную рыбу, и если подсуетиться, ее можно было купить еще живой. Поэтому Катрина торопилась запастись свежей рыбкой, точно зная, что ближе к полудню отличить рыбу, уснувшую сегодня, от вчерашней станет невозможно. А в живорыбных садках с морской водой перевозили только особенно деликатные породы рыб.

Он уже собирался выходить, как его неожиданно позвала Луиза Ларден. Она сидела за рабочим столом в полутемной библиотеке и что-то писала. Единственная свеча, догоревшая почти до основания, освещала ее усталое лицо, не скрытое, как обычно, под слоем пудры.

— Доброе утро, Николя. Я не смогла заснуть и решила пораньше спуститься вниз. Гийома нет по-прежнему. Вчера вечером я не слышала, как вы вернулись. Вы не помните, в котором часу вы вошли в дом?

Вопрос был задан прямо и требовал такого же прямого ответа. Подобный интерес она проявляла впервые.

— Значительно позже восьми, — солгал Николя.

Она недоверчиво посмотрела на него, и он заметил, что без прически и без грима она выглядит значительно старше. Лицо ее, с плотно сжатыми губами вместо привычной улыбки, приобрело жесткое выражение.

— Куда мог деться мой супруг? — спросила она. — Вы видели вчера Бурдо? Он мне ничего не сказал.

— Не волнуйтесь, сударыня, поиски продолжаются.

— Николя, вы не должны ничего от меня скрывать.

Вернув на лицо прежнюю улыбку, она встала. Позабыв, что на ней надето всего лишь домашнее утреннее платье, она вновь вернулась к роли обольстительницы. Глядя на нее, он неожиданно вспомнил о колдунье Цирцее, и его долго сдерживаемое воображение вырвалось на волю. Сначала, подобно сыну Сатурна Пику, он превратился в зеленого дятла, а затем, следуя по стопам спутников Улисса, в свинью. Суп, приготовленный Катриной, оказался не способным защитить его от козней коварной Цирцеи — Луизы. Предаваясь фантазиям на мифологические сюжеты, некогда прилежно выученные в коллеже, он незаметно для себя рассмеялся.

— Вам смешно? — удивилась Луиза Ларден.

Николя мигом вернулся на землю.

— Что вы, сударыня, нисколько. Простите, но мне пора идти.

— Идите, сударь, идите, никто вас не удерживает. Быть может, вы вернетесь с хорошими новостями. Но чем больше я на вас смотрю, тем больше убеждаюсь, что на вас нельзя положиться.

Он уже открыл дверь, когда она вновь позвала его…

— Простите меня, Николя, — произнесла она, протягивая ему руку, — я не хотела вас обидеть. Я места себе не нахожу от беспокойства. Ведь мы же друзья, не так ли?

— Я ваш слуга, сударыня.

Двуличие этой женщины возбуждало в нем любопытство, тем не менее он поспешил попрощаться с ней. Он никак не мог понять, какого рода чувства она ему внушала.


Снегопад прекратился, мороз усилился, день обещал быть солнечным. Прибыв в Главное полицейское управление, на лестнице Николя столкнулся с Сартином. Начальник торопился, и Николя пришлось давать отчет о первых результатах расследования прямо на ступеньках. Молодой человек надеялся заслужить похвалу, однако мечты не сбылись, и пришлось довольствоваться неудобоваримым ворчанием.

И все же Николя, собравшийся отправиться в Вожирар и на месте допросить доктора Декарта, отважился попросить разрешения взять лошадь в служебной конюшне.

В ответ Сартин, смотревшийся в новом пунцовом фраке особенно импозантно, недовольным тоном заявил, что, получив чрезвычайные полномочия, Николя должен употреблять их для пользы дела, а не утомлять мелкими просьбами начальника, уже начинающего сожалеть о том, что он ему эти полномочия дал. Так что ежели господину следователю требуется лошадь, стадо ослов или мулов, пусть он берет всех и сразу, лишь бы королевская служба не страдала из-за какого-то осла.

Уязвленный, Николя отправился искать Бурдо. Рассказав о полученном им уроке, он тотчас пожалел об этом, посчитав свой поступок за слабость. Выслушав Николя, инспектор добродушно усмехнулся и стал убеждать его не придавать значения случившемуся, ибо, в сущности, ничего не произошло, если, конечно, не считать ущерба, нанесенного самолюбию. Молодой человек покраснел, но согласился.

Бурдо напомнил ему, что у Сартина на руках сотни дел, среди которых исчезновение Лардена, несомненно, не самое важное. Услугами начальника полиции пользуются министры, и среди них могущественный министр королевского дома граф Сен-Флорантен, о котором говорят, что он держит в своем портфеле весь Париж. Король принимает Сартина у себя в апартаментах и лично отдает ему распоряжения. Разумеется, столь деликатная ситуация требует постоянного контроля. Так что резкая смена настроений Сартина вполне оправдана, как, впрочем, и неуемная страсть к парикам. А если посмотреть со стороны, то все они являются всего лишь крохотными винтиками огромной полицейской машины. Так что пусть Николя запомнит полученный урок, а дальше ноги в руки, и за дело.

Все еще огорченный, молодой человек признал выводы Бурдо справедливыми и, возблагодарив про себя небо за то, что оно послало ему товарища, не стеснявшегося говорить правду, приступил к работе. Поручив Бурдо прочесть последние донесения, он отправился в конюшню, где не нашлось ни ослов, ни мулов, и пришлось брать лошадь. Вскочив на коня, он отправился в Вожирар.


Проехав по Королевскому мосту, Николя выехал на эспланаду Инвалидов и остановился, пораженный редкостной красоты зрелищем. По небу, гонимые ветром, плыли тяжелые грозовые облака. В просветы между облаками врывались ослепительно яркие лучи солнца. И светом, и тьмой управлял невидимый балетмейстер — ветер. Повинуясь его воле, чернота неба то озарялась молниями, то вспыхивала раскаленными бликами дневного светила. Клубились тучи, черные в середине и золотистые по краям.

На фоне небесного занавеса, в самом его центре, вознесся ввысь величественный купол собора Святого Людовика. Вокруг его сверкавшей золотом крыши плясали сполохи, свиваясь в объятиях с тенями; казалось, купол поворачивается вокруг своей каменной оси. Мокрые от растаявшего снега, шиферные крыши домов, окружавших собор, сливались с грозовым небом и темными стенами собора, отчего блестящий купол словно парил на фоне туч, бежавших наперегонки с солнечными лучами. Остатки снега, скучившиеся вокруг мансард и каминных труб, время от времени падали вниз и, задевая за выступы и карнизы, повисали на стенах белыми завитками. Неисправимый мечтатель, Николя стоял и любовался буйством небесного океана, переливавшегося всеми оттенками серых, черных, белых, золотых и синих тонов. Богатство красок, щедро разлитых природой, заворожило его, сердце его забилось от счастья. Он с удивлением почувствовал, что любит Париж, подаривший ему эту красоту. И впервые понял глубинный смысл строки из Писания: «Да будет свет».


Ветер, хлестнув его по щеке, прогнал мечтательное настроение, и Николя вновь охватил глухой страх перед встречей с Декартом. Зажав в руке шляпу, чтобы она не улетела, он выпрямился и, пустив лошадь в галоп, подставил лицо ледяному ветру, упиваясь обрушившейся на него свежестью. Его волосы, ничем не сдерживаемые, развевались по ветру, подобно темной гриве его коня, и издалека могло показаться, что по эспланаде мчится кентавр, скрывший свой могучий торс под темной тканью одежд. Глухой, неровный стук копыт по снегу, доносившийся из туманного облака, окутавшего всадника, вполне позволял принять Николя за привидение. Миновав заставу Вожирар, молодой человек направился к Медонским холмам. По обеим сторонам дороги на пригорках высились мельницы, напоминавшие стеклянные караульные башни. С покрытых кружевным инеем крыльев свисали тонкие хрустальные копья. Со всех сторон его окружало царство шелковой хрупкой белизны. Опьяненный быстрой ездой, потрясенный красочным зрелищем соперничества света и тьмы, Николя почувствовал усталость и, сам того не желая, впал в дремотное состояние; мир, только что переливавшийся всеми своими красками, вновь стал унылым и бесцветным.


Потянулись виноградники; ровные ряды застывших на морозе лоз напоминали окаменевших солдат неведомой армии. Следом замаячили вросшие в землю лачуги, потом появились дома получше. Ему казалось, что от столицы его отделяет не меньше сотни лье. В местечке под названием Круа Нивер он остановился на перекрестке, соображая, в каком направлении двигаться дальше. По просьбе Лардена он однажды ездил к Декарту с письмом от комиссара. Хозяин дома встретил его на пороге и не удостоил ни словом.

После длительных усилий Николя вспомнил, в какой стороне находится нужный ему дом. Подъехав к приземистому зданию, окруженному высокой каменной оградой, утыканной поверху бутылочными стеклами, для вящей прочности залитыми раствором, он услышал громкий лай. От неожиданности конь резко шарахнулся в сторону. Будь на месте Николя менее опытный всадник, он бы непременно вылетел из седла. Успокаивая напуганное животное, бретонец потрепал коня по холке и что-то пошептал ему на ухо.

Спрыгнув на землю, Николя собрался с духом и дернул за ручку; в ответ где-то в глубине раздался звон колокольчика. Собака вновь залилась лаем. Но никто не появился. Заметив, что калитка приоткрыта, Николя вошел в сад и двинулся по обсаженной самшитом аллее. Подойдя к дому, он с удивлением обнаружил, что, хотя ставни и закрыты, дверь не заперта.

Приоткрыв дверь, он увидел небольшую внутреннюю терраску, служившую одновременно верхней площадкой каменной лестницы, спускавшейся вниз двумя равными витками. Как только он вошел, в нос ему ударил странный запах, соединивший в себе затхлые ароматы плесени, мокрого сукна, остывшего ладана и потухшей свечи; над этими флюидами доминировал сладковатый душок с кислым металлическим привкусом, источник которого Николя определить не сумел.

Подойдя к лестнице, молодой человек заглянул вниз и увидел комнату с выложенным плитками полом, двумя окнами, скрытыми тяжелыми шторами, и камином, сделанным прямо напротив лестницы. Высокий потолок пересекали почерневшие от времени балки. Стены сплошь уставлены деревянными стеллажами. Над камином висело большое распятие из черного дерева, изображавшее Христа, устремившего ввысь молитвенно сложенные руки.[6] Оно сразу привлекло внимание Николя: он вспомнил, как его опекун каноник, обнаружив у прихожанина подобное распятие, требовал от него если не свидетельство об исповеди, то, по крайней мере, уверенное и подробное изложение своих религиозных убеждений. Отведя взгляд от распятия, он, наконец, разглядел в дальнем углу комнаты Декарта. В большом фартуке, полностью защищавшем его одежду, лекарь делал кровопускание пожилой женщине. Правая рука женщины с наложенными лубками висела на широкой повязке; скорее всего, она была сломана. В металлическом тазу мрачно поблескивало пурпурное озеро, свидетельствовавшее, что пациентка потеряла уже немало крови. Об этом говорило и воскового цвета лицо женщины, безжизненно откинувшейся на спинку стула. Наклонившись к больной, Декарт смачивал ей виски уксусом. Николя кашлянул. Лекарь обернулся.

— Вы что, не видите, что я работаю? — злобно воскликнул он. — Убирайтесь.

Женщина пришла в себя и глухо застонала, отвлекая внимание врача от незваного гостя.

— Сударь, — произнес Николя, — когда вы завершите прием, я бы хотел побеседовать с вами. Проще говоря, допросить вас.

Он уже заметил, что не может сразу найти нужные слова, предпочитая топтаться, словно лошадь перед препятствием, и в очередной раз отругал себя за медлительность.

— Допросить меня? — возопил доктор. — Меня допросить? Какой-то лакей вознамерился меня допрашивать? Выйдите вон, и живо!

Николя побледнел и в несколько прыжков преодолел лестницу. Спустившись, он так резко встал перед Декартом, что тот в испуге отшатнулся, и лицо его перекосилось.

— Сударь, — произнес Николя, — я попросил бы впредь не оскорблять меня, оскорбления могут выйти вам боком. И не уйду, пока вы не выслушаете меня.

Перепуганная пациентка смотрела то на лекаря, то на неизвестно откуда взявшегося субъекта,

— Предупреждаю вас, я спущу собаку, и тогда вам точно придется уйти, — рявкнул Декарт.

Он помог пациентке подняться с кресла и, поддерживая ее за здоровую руку, проводил к двери.

— Сударыня, отправляйтесь домой. Вам требуются покой и строгая диета. Завтра я навещу вас. Но будьте готовы, мне еще не раз придется пустить вам кровь, чтобы изгнать болезнетворные частицы. До свидания.


Пока Декарт провожал больную, на площадку бесшумно ступил человек и остался стоять, наблюдая за разыгрывавшимся у него на глазах спектаклем.

— О, мой выдающийся собрат, если все пациенты станут исполнять ваши предписания, у вас скоро не останется ни одного живого больного, — наконец, не выдержав, произнес вновь прибывший.

Николя тотчас узнал голос Семакгюса.

— Ну вот, не хватало только, чтобы еще этот черт сюда явился! — воскликнул Декарт, выталкивая женщину из комнаты.

Семакгюс спустился в зал и, приветственно подмигнув Николя, направился к Декарту.

— Дорогой собрат, мне надо с вами поговорить.

— И вы туда же! Однако вы себе льстите! Собрат! Не рядитесь в чужие одежды, господин костоправ[7]! А то мое терпение лопнет, и я добьюсь, чтобы вам запретили практиковать. Только выскочка без медицинского диплома может отрицать благотворное действие кровопускания и целиком уповать на природу!

— Оставьте в покое мой диплом, он ничуть не хуже вашего. А в наш просвещенный век вы с вашим кровопусканием похожи на увядший плод устаревших учений.

— Устаревшие учения! Он оскорбляет Гиппократа и Галена! «Наставления мудреца являются источником жизни».

Семакгюс взял стул и сел на него верхом. Николя сообразил, что в такой позе ему легче сдерживать свойственную его буйному темпераменту вспыльчивость. Он давно подметил, что сидя человек медленнее поддается гневу, чем стоя.

— Наставления, которыми вы пользуетесь, становятся источником смерти. Разве вы не понимаете, что кровопускание, полезное в случае полнокровия, вредит в большинстве иных случаев? Как вы собираетесь вылечить перелом у этой несчастной женщины, если вы постоянно лишаете ее сил? Более того, вы мучаете ее голодом, в то время как ей следовало бы прописать плотную еду и бургундское вино. При правильном питании ее рука давно бы уже зажила.

— Он богохульствует, издевается над отцами медицины! — взвизгнул Декарт. — «Отвергни от себя лживость уст и лукавство языка удали от себя»[8]. Если бы в ваших более чем посредственных рассуждениях содержалась хотя бы капля ума, вы бы знали, что, согласно учению Баталли[9], «кровь в человеческом теле подобна воде в добром источнике: чем больше ее извлекаешь, тем больше ее прибывает». Чем меньше крови останется, тем больше ее прибудет. Пуская кровь, мы извлекаем вредные гуморы, едкие и кислые вещества, избавляемся от вязкости, исцеляем от лихорадки. Чем чаще нам пускают кровь, тем мы здоровее, несчастный невежда!

Между тонких губ Декарта проступила пена. В пылу полемики он схватил ланцет и принялся чертить узоры на зеркальной поверхности кровавого пруда, забултыхавшегося в железном тазу.

— Прекратим этот спор, сударь, вы взяли плохой пример. Бедняга Патен[10] семь раз требовал, чтобы ему пустили кровь, и на седьмой скончался. Прислушиваться к классикам, конечно, прекрасно, но я предпочитаю полагаться на нашего друга, королевского врача Сенака. Надеюсь, вы его знаете? Чтобы отвести избыток крови от головы, ваши классики пускают кровь из пятки. Вы невежда, невежа, мошенник, и я хочу спросить вас прямо…

Николя решил прервать диалог, подробности которого от него явно ускользали, хотя он смутно подозревал, что Семакгюс выступает в нем с позиций здравого смысла. Впрочем, он судил не беспристрастно, ибо руководствовался скорее своими симпатиями, нежели знаниями. Провокационный характер заявлений Семакгюса и его активное стремление разозлить Декарта пробуждали в Николя некоторые сомнения.

— Довольно, господа, — бросил он, — вы продолжите ваш диспут в другое время. Господин Декарт, я прибыл по поручению начальника полиции де Сартина, уполномочившего меня вести следствие по делу об исчезновении комиссара Гийома Лардена. Нам известно, что вы один из тех, кто видел комиссара накануне его исчезновения.

Декарт подошел к камину и поворошил угли; головешки затрещали и вспыхнули ярким пламенем.

— Чего только ни случается в этом мире, исполненном нечестия, — вздохнул он. — Сей юноша…

— Я жду ответа, сударь.

— Действительно, десять дней назад я обедал в доме у супругов Ларден.

Семакгюс уже открыл рот, но Николя сдержал его порыв, положив ему руку на плечо. Внутри у него все кипело.

— Значит, с тех пор вы его больше не видели?

— Я же ответил вам. «Вы — свидетели Мои, говорит Господь»[11].

— Значит, с тех пор вы больше не встречали Лардена?

— Нет, не встречал. К чему такая настойчивость?

Семакгюс все же решил выступить, однако заданный им вопрос оказался совершенно иным, чем тот, которого так боялся Николя.

— Декарт, что вы сделали с Сен-Луи?

— Ничего, ваш негр меня не интересует. Он оскверняет землю Господню.

— Мне сообщили… — начал Николя.

И снова ответ Декарта удивил его:

— Что я стрелял в него на праздник Святого Иоанна? Этот чертов негр воровал вишни у меня в саду. И получил по заслугам: я выстрелил в него крупной солью.

— Я два часа извлекал из него крупинки вашей соли! — возмущенно возопил Семакгюс. — Мой слуга ничего у вас не воровал, он просто проходил мимо вашего дома. А теперь он исчез. Что вы с ним сделали?

Николя с интересом наблюдал, какой оборот примет разгоравшаяся ссора. Когда кремень ударяется о кремень, возникает искра. Пусть себе ругаются, думал Николя, возможно, из их столкновения забьет ключ истины.

— Объясните лучше этому юноше, что вы вытворяете с самкой этого раба! — язвительно усмехнулся Декарт. — «Их лицо чернее сажи». Всем известно, в какой мерзости барахтаетесь вы с этой самкой. Ревнивый дикарь пригрозил вам, и вы его убили! А концы спрятали в воду!

Семакгюс вскочил, но Николя быстро схватил его за плечи и силой заставил сесть. Семакгюс нехотя повиновался.

— Похоже, господин златоуст, ваша набожность прекрасно уживается с клеветой. Но помните, я ни на минуту не оставлю вас в покое, пока не найду своего слугу. Кстати, считаю нужным сообщить вам, что никакой он не раб, а такой же человек, как я, как господин Ле Флош и, быть может, даже как вы, господин кровопускатель.

Декарт судорожно сжимал ланцет, ни на минуту не выпуская из рук. Все трое молчали, пока, наконец, Николя холодным и уверенным тоном, изумившим обоих лекарей, не положил конец затянувшемуся спектаклю.

— Доктор Декарт, я вас выслушал и довожу до вашего сведения, что показания ваши будут проверены. Через некоторое время вас вызовут к судье, дабы тот допросил вас по делу об исчезновении комиссара Лардена, а также задал интересующие его вопросы об исчезновении Сен-Луи. Сударь, я к вашим услугам.

Николя уходил, уводя с собой Семакгюса, а вслед им летела очередная сентенция, изреченная Декартом:

— «От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих»[12].


Холодный воздух освежил непрошеных гостей Декарта. Обычно смуглое лицо Семакгюса сейчас напоминало красный кирпич; на виске лихорадочно билась тоненькая синяя жилка.

— Николя, я не убивал Сен-Луи. Надеюсь, вы мне верите?

— Верю. Но я также хотел бы верить и вашим рассказам о Лардене. Вы занесены в список подозреваемых, и, полагаю, понимаете, почему.

— Вы говорите так, словно Ларден уже мертв.

— Я этого не говорил.

— Почему вы помешали мне напомнить Декарту о том вечере у Полетты?

— Вы сами мне сказали: вряд ли его кто-нибудь успел опознать. Получается, ваше слово против его слова. Я жду, когда появятся свидетели, способные подтвердить ваше заявление. Но, если оставить в стороне ваши медицинские разногласия, скажите, почему он вас так ненавидит?

— Это не просто досужие споры, Николя. В основе их лежит давнее соперничество между врачами и хирургами. У меня лечатся несколько несчастных, а он считает, что я забрался на его территорию и переманиваю у него больных…

— Но вы же были друзьями?

— Знакомыми, не более того. Нас познакомил Ларден.

— Скажите, между вами и Луизой Ларден ничего нет?

Семакгюс запрокинул голову и устремил взор в ослепительно голубое небо. Поморгав, он перевел взор на напряженное лицо Николя, вздохнул, обнял молодого человека за плечи и тихо проговорил:

— Николя, мне приходится вновь напоминать вам, что вы еще очень молоды. Честно говоря, Луиза Ларден очень опасная женщина, и боюсь, вам не следует ей доверять.

— Это ответ на вопрос?

— Вот вам ответ: да, однажды я уступил ей.

— Ларден об этом знал?

— Не знаю, но нас застал Декарт.

— Это случилось давно?

— Почти год назад.

— Почему Декарт ничего не сказал?

— Потому что он находится в таком же положении. Если он начнет меня обвинять, обвинение может обернуться против него самого.

— А кто-нибудь видел Декарта с госпожой Ларден?

— Спросите Катрину, она все знает. А если знает Катрина, значит, знает и Мари, кухарка от нее ничего не скрывает.

Николя удовлетворенно улыбнулся и протянул Семакгюсу руку.

— Надеюсь, мы все еще друзья?

— Конечно, Николя. Мне как никому хочется, чтобы вы распутали это дело. И не забудьте, ради Бога, о бедняге Сен-Луи.


Отягощенный полученными сведениями и довольный вновь обретенной дружбой Семакгюса, Николя вернулся на улицу Нев-Сент-Огюстен. Он со злорадством подумал, что, пожалуй, господин де Сартин пока обойдется без доклада. Он явится к нему, когда сможет предъявить более существенные результаты своей работы. После их последней встречи он все еще держал обиду на Сартина.

Бурдо ждал его. Лицо инспектора выражало живейшее стремление поделиться своими достижениями. Среди отчетов городской стражи он нашел любопытное сообщение. В субботу 3 февраля, около шести часов утра, патруль, обходивший городские заставы, задержал некую Эмилию, торговку супом, и отвел ее в комиссариат квартала Тампль, где ее допросили. История, которую она рассказала, показалась столь невероятной, что ей не поверили, а показания записали исключительно для проформы. Старуху отпустили. Бурдо решил еще раз допросить ее. Шикарная куртизанка в юности, с возрастом Эмилия стала терять клиентуру; она опускалась все ниже и ниже, пока не оказалась на самом дне. Полиция не раз забирала ее за мелкие прегрешения, а потому найти ее труда не составляло. Бурдо прыгнул в карету, поехал за Эмилией, привез ее в Шатле, допросил и решил пока подержать ее за решеткой. Протокол допроса он протянул Николя.


«Вторник, 6 февраля 1761 года.

К нам, Пьеру Бурдо, полицейскому инспектору Шатле, была доставлена на допрос Жанна Юпен по прозвищу „старуха Эмилия“, торговка супом и штопальщица, берущая работу на дом и проживающая в меблированных комнатах на улице Фобур-дю-Тампль.

Когда ее спросили, правильно ли записаны сообщенные ею сведения, она ответила: „Увы, о Господи, как низко я пала, а все оттого, что много грешила“.

Ее спросили, правда ли, что она ходила на живодерню, что находится на Монфоконе, дабы в нарушение закона и под покровом ночи украсть кусок гнилого мяса, кое и было при ней найдено.

Она ответила, что она, действительно, отправилась на Монфокон поискать там чего-нибудь съедобного.

Ее спросили, не намеревалась ли она сварить из этого мяса суп, которым она торгует.

Она ответила, что намеревалась употребить это мясо для собственного пропитания и что так поступать заставляют ее нужда и голод.

Она готова и хочет сделать признание, при условии, что оно ей зачтется, хотя, конечно, оправдываться ей не в чем, но она, как добрая христианка, хочет облегчить свою совесть.

Она признает, что когда большим ножом отрезала кусок от туши дохлого животного, она услышала конское ржание и увидела, как к месту, где она сидела, приближаются двое мужчин. Испугавшись, она решила, что это патруль, который время от времени совершает обход в этих местах, и она в страхе спряталась, чтобы они ее не заметили. И тут она увидела, как эти двое при свете факела опорожнили две бочки, в которых, как ей показалось, находились окровавленные куски мяса, а также одежда. Еще она сказала, что слышала какой-то треск, а потом эти двое что-то подожгли.

Ее спросили, видела ли она, что эти люди подожгли.

Она ответила, что перепугалась насмерть и потеряла сознание. Очнулась она от холода и сразу бросилась бежать, не стала ничего рассматривать. Потому что к тому времени туда сбежалась большая стая бродячих собак, и она боялась, что собаки на нее набросятся. А когда она возвращалась через заставу в город, ее арестовал караул и доставил ее в участок».


Бурдо решил немедленно отправиться на Монфокон и посмотреть, что там такое выбросили. А чтобы убедиться в точности и правдивости рассказа старухи Эмилии, он предложил взять ее с собой. Если ее слова подтвердятся, значит, в ту ночь, когда исчез Ларден, где-то разыгралась кровавая драма. Под покровом ночи в столице вершится множество нехороших дел, заметил Николя, и пока нет оснований полагать, что между их поисками и темными делишками на Монфоконе имеется какая-то связь. Однако поехать с Бурдо согласился.

Щедрый по натуре своей, Николя крайне бережно относился к деньгам, врученным ему Сартином, тратил их экономно, а потому долго раздумывал, прежде чем нанять извозчика. Когда из камеры в Шатле привели старуху Эмилию, они не стали говорить ей, куда они ее повезут. Николя считал, что, промучившись неизвестностью, бедная женщина, оказавшись на месте происшествия, растеряется и расскажет им все, что, возможно, утаила на допросе. Бывшая придворная куртизанка села рядом с Бурдо, а Николя, устроившись напротив, принялся исподволь ее разглядывать. Ему еще не доводилось сталкиваться с подобным персонажем. Ничтожный осколок некогда роскошного сосуда являл собой жалкое зрелище. Одежда старухи состояла из всевозможных отрепьев, надетых друг на друга. Вероятно, увядшая красавица опасалась, что их украдут, а может, просто спасалась в них от холода. Кое-где сквозь прорехи виднелись остатки былой роскоши: кусочки дорогих тканей, пожелтевшие кружева, вышивки из стразов, золоченое и серебряное шитье. Многослойное тряпье сверху прикрывала широкая тряпка, отдаленно напоминавшая плащ; когда-то это был кусок прекрасного брабантского сукна, но сейчас он походил на свалявшееся одеяло. Слои лохмотьев, словно страницы в книге, позволяли прочесть всю историю этого обломка, оставшегося после крушения корабля человеческой жизни. Из-под бесформенного чепца, подвязанного лентой, выглядывало узкое отечное лицо, на котором, словно две мыши, беспокойно метались серые глаза, жирно подведенные иссиня-черными линиями, напомнившими Николя усы, которые в детстве подрисовывают углем. Изуродованный, никогда не закрывавшийся рот демонстрировал обломки зубов, между которыми трепетал на удивление розовый кончик языка.

Пристальный взгляд Николя заинтриговал Эмилию, и она по старой привычке одарила его таким призывным взором, что он покраснел до корней волос, А сообразив, что сей взгляд означает, пришел в ужас. Убедившись, что для завоевания расположения сыщика она избрала неверный путь, старуха Эмилия вновь приняла смиренный вид. Затем, покопавшись в бесформенном мешке из зеленого шелка, бывшем в лучшие дни дамской сумочкой, она разложила на коленях свои немногочисленные сокровища: краюху черного хлеба, сломанный веер, расшитый стеклярусом, несколько су, ножичек с костяной ручкой, латунную коробочку с помадой и осколок зеркала. Подцепив грязным пальцем немного помады, она поднесла к лицу треугольник зеркала и принялась румянить щеки. Прихорашиваясь, старуха менялась на глазах. К ней возвращались не только прежние привычки, но и тот волнующий облик женщины, милостей которой когда-то домогались герцоги и графы. Отведя назад голову, она повела глазами, желая оценить плоды своих усилий, пощипала губы и попыталась разгладить морщины на лбу. И вместо сидевшей напротив несчастной старухи Николя вдруг увидел перед собой очаровательную фигурку кокетливой девушки, той самой, которая сорок лет назад проводила вечера в обществе регента. Растроганный Николя отвел взгляд.

Как только они выехали за пределы города, Эмилия пристально уставилась в прозрачное окошко. Внезапно она съежилась, забилась в угол, и ее испуганный молящий взгляд заметался от одного сыщика к другому. Николя понял, что она узнала дорогу, и немедленно пожалел, что не задвинул кожаные шторки. И решил впредь быть более внимательным к мелочам.

Ибо, как он уже успел убедиться, именно мелочи зачастую становились решающими в раскрытии преступления. Неписаные правила ремесла с каждым днем все глубже врезались ему в память. Шаг за шагом совершенствуя свое мастерство, он привносил в процесс расследования присущие ему чувствительность, наблюдательность, богатство воображения и безошибочную интуицию. Постоянно сомневаясь и многократно проверяя все свои выводы, он привыкал доверять собственному чутью, учился у самого себя, порицал себя и одобрял. И навсегда усвоил, что только опыт в сочетании с гибкими методами ведения расследования позволяют ближе всего подойти к истине.


Карета остановилась, и ее тотчас окружили любопытные поденщики, трудившиеся на живодерне. Бурдо вступил с ними в переговоры — он хотел нанять провожатых. Выскочив из кареты и оглядевшись, Николя заметил одинокого всадника. Он остановился на ближайшем холме под ветвями раскидистого дуба, пристанища стаи ворон, и, похоже, наблюдал за ними. Присутствие непрошеного свидетеля удивило его, но он не придал этому значения и пошел помочь старухе выбраться из кареты. Ладони Эмилии вмиг стали горячими и потными; по-прежнему пребывая во власти всепоглощающего ужаса, она едва держалась на ногах.

— Господи, да не могу я… — начала она.

— Мужайтесь, сударыня, идемте. С нами вам нечего бояться. Покажите нам то место, где вы прятались.

— Тут столько снега, храбрый господин, что я ничего не узнаю.

Несмотря на безоблачное небо, за городом холод ощущался гораздо сильнее, чем в Париже. Снег скрипел под ногами. Они шли вслепую, пока, наконец, не наткнулись на бесформенные холмики, откуда торчали побеленные инеем копыта. Бурдо обратился к сопровождавшему их живодеру:

— Как долго валяются тут эти туши?

— Не меньше четырех дней. По случаю карнавала мы не работали ни в субботу, ни в воскресенье. А за это время все замерзло. Теперь придется ждать оттепели, чтобы убрать эту дохлятину.

Вытянув руку, старуха Эмилия указала на один из холмиков. Бурдо размел снег и обнаружил конскую тушу; с ноги ее срезали изрядный кусок мяса.

— Это та самая? А куда вы дели нож?

— Не помню.

Опустившись на колени, Бурдо продолжил разгребать снег. Неожиданно под снегом блеснула сталь, и он поднял с земли большой мясницкий нож.

— Это, случайно, не ваш инструмент?

Она схватила его и, словно великую драгоценность, прижала к себе.

— Да, это он, мой ножичек.

Бурдо с трудом удалось отобрать у нее находку.

— Пока я не могу отдать его вам.

Николя успокоил женщину.

— Не волнуйтесь, вам обязательно вернут ваш нож. А сейчас покажите место, где вы прятались.

Его уверенный голос успокоил свидетельницу. Не сгибая спины, она присела на корточки и прижалась к туше, устремив взор на угол ближайшего сарая.

— Значит, незнакомцы стояли там, — негромко произнес Николя, поднимая женщину и стряхивая налипший на нее снег. — Не бойтесь, мы пойдем туда вдвоем с инспектором. А вы оставайтесь здесь и ждите нас.

Пройдя несколько туазов, они наткнулись на заснеженные пригорки. Николя в задумчивости остановился и попросил Бурдо поискать какое-нибудь приспособление, чтобы разгрести снег. Он сразу понял, что под снегом скрыты отнюдь не остовы павших животных. В ожидании Николя принялся смахивать снег с одного из холмиков. Вскоре пальцы его коснулись чего-то твердого, состоящего из нескольких частей, напоминавших зубы гигантской крысы. Усилием воли он заставил себя схватить сей предмет, а потом с силой дернул его на себя. От скованной морозом земли оторвалось нечто тяжелое, и он с ужасом обнаружил, что держит в руках замерзшие останки грудной клетки человека. Когда Бурдо наконец принес метлу, Николя, бледный, яростно тер руки снегом.

Инспектор сразу понял состояние молодого человека и, не говоря ни слова, начал осторожно разметать снег. Показались человеческие останки, слегка прикрытые соломой; многие кости уже успели старательно обглодать, на иных еще сохранились жалкие клочки почерневшей от мороза плоти.

Высвободив останки из снежного плена, они размели площадку и попытались сложить части тела так, как они располагались при жизни их хозяина. Состояние извлеченного на свет скелета свидетельствовало об усердной работе крыс, хищных птиц и прочих трупоедов. Даже без глубоких познаний в анатомии нетрудно было понять, что многие кости отсутствуют. Сохранилась голова — почему-то с раздробленной челюстью. Приставив на место голову, они в общих чертах восстановили тело жертвы загадочной трагедии. Возле холмика, где Николя сделал свое первое открытие, они нашли одежду: кожаный камзол без рукавов и рваную рубашку, почерневшую, скорее всего, от пропитавшей ее крови.

Последняя находка подтверждала опасения Николя. Вскоре отыскали и тяжелую трость Лардена с резным серебряным набалдашником, украшенным таинственными узорами и злобной змеей, обвивавшей древко. Инспектор покачал головой: он тоже все понял. Затем последовали новые доказательства: штаны до колен из плотной серой шерсти, чулки, запачканные чем-то темным, и пара башмаков с отодранными пряжками. Николя присоединил эти вещи к предыдущим находкам, чтобы потом подвергнуть их тщательному осмотру. Ему пришлось снова отправить Бурдо на поиски: теперь им требовалась емкость, чтобы сложить их мрачную добычу. Инспектор вернулся со старым плетеным чемоданом, купленным у одного из живодеров, хранившим в нем рабочий фартук и инструменты. В чемодан поместили завернутые в одежду кости.

Тем временем Николя, опустившись на корточки, пристально вглядывался в мерзлую землю; казалось, он что-то искал. Неожиданно он попросил Бурдо дать ему клочок бумаги и, прижав его к земле, с помощью свинцового грифеля стал копировать отпечаток маленькой ямки, каких вокруг наблюдалось множество. В здешней почве эти углубления появились раньше, чем глина замерзла и покрылась снегом.

Объяснять свой интерес к ямкам Николя не стал. Ему пока не хотелось делиться плодами своих размышлений даже с Бурдо. Он полностью доверял инспектору, но ему хотелось придать своему положению начальника, которое волею событий ему довелось занять, больше веса и загадочности. А так как он сам пока еще блуждал в догадках и не мог толком объяснить многие из собранных ими фактов, он не слишком укорял себя за скрытность.

В ответ на вопросительный взгляд инспектора Николя лишь скептически пожал плечами. Поденщики взяли и понесли чемодан. Позабытая всеми старуха Эмилия с ужасом взирала на возвращавшихся сыщиков, а когда кортеж поравнялся с ней, шарахнулась в сторону. Николя подошел к ней, взял под руку и отвел к карете. Она заплакала, слезы размыли краску, и черные потеки вперемешку с красными настолько обезобразили ее лицо, что Николя вытащил платок и заботливыми движениями вытер бежавшие по ее щекам грязные ручьи.

Возвращались с тяжелым сердцем. Николя сидел молча, погрузившись в свои мысли. Когда проехали заставу, за окном совсем стемнело. Внезапно Николя встрепенулся и крикнул кучеру свернуть в проулок направо и потушить фонарь. Стремительно выскочив из кареты, он увидел, как по улице, где только что ехала их карета, галопом промчался всадник — тот самый, который наблюдал за ними на живодерне.

Прибыв в Шатле, Николя спустился в мертвецкую, где надежно спрятал чемодан с предполагаемыми останками комиссара. Намереваясь лично допросить старуху Эмилию, он оставил ее в Шатле, но велел поместить в камеру для привилегированных узников[13], принести ей горячий ужин и сам заплатил по счету. Зайдя в дежурную часть, он сел и составил лаконичный отчет для господина де Сартина, упомянув про визит к Декарту и поездку на Монфокон, но умолчав о беседе с Семакгюсом. В заключение он написал, что если проверка, которую он собирается произвести, даст положительные результаты, следовательно, обнаруженные им останки, скорее всего, являются останками Гийома Лардена.

V

ТАНАТОС

Песню для жертвы споем без звучания лиры,

Смертных она иссушает и вселяет в них страх.

Эсхил

На улицу Блан-Манто Николя вернулся поздно. В доме, похоже, все спали, но он надеялся, что Катрина оставила ему чего-нибудь поесть. Обычно она оставляла ему еду в массивной сковородке, долго сохранявшей тепло даже на потухшей плите. Сегодня его ожидало рагу из странного овоща, точнее, клубня, который Катрина открыла, сопровождая армию в Италии и Германии. Клубни ей понравились, и теперь она сама выращивала их, устроив в саду за домом специальную грядку. Николя приоткрыл крышку, и дивный аромат тушеных «земляных яблок» поплыл по кухне. Прибор, хлеб и бутылка сидра стояли на столе. Устроившись, он налил стакан сидра и наполнил тарелку снедью. При виде вкусных овощей в нежном белом соусе, на поверхности которого плавали кусочки мелко нарезанной зелени петрушки и шнитт-лука, у него потекли слюнки. Катрина, делясь с ним рецептом приготовления этого восхитительного блюда, не забывала напоминать, что у плиты нельзя проявлять нетерпение, коли желаешь получить достойный результат.

Прежде всего, необходимо отобрать несколько равных по размеру картофелин[14], или «толстеньких», как величала картофельные клубни Катрина. Затем помыть их, обиходить и аккуратненько снять кожуру, стараясь придать им округлую, без выступов, форму. Нарезать кусочками свиное сало, бросить его в глубокую сковороду и тушить на медленном огне, пока сало не отдаст весь свой сок, а после вынуть его из сковороды, постаравшись не допустить, чтобы оно начало подгорать. В горячий жир, объясняла кухарка, опустить картофелины и обжарить до появления золотистой корочки. Не забыть добавить парочку неочищенных зубчиков чеснока, щепотку тмина и лавровый лист. Постепенно овощи покроются хрустящей корочкой. Продолжать обжаривать, заботливо переворачивая, еще какое-то время, дабы середина овоща стала мягкой, и только тогда, а никак не ранее, посыпать сверху доброй ложкой муки и уверенными движениями пассеровать муку вместе с овощами, а отпассеровав, залить половиной бутылки бургундского вина. Ну и, разумеется, посолить и поперчить, а потом оставить томиться на медленном огне еще добрых две четверти часа. Когда соус уварится, он станет нежным и бархатистым. Легкий и текучий, он нежно обнимет тающие во рту рассыпчатые картофелины в поджаристой корочке. Хорошей кухни без любви не бывает, повторяла Катрина.

Обнаружив, что тарелка его стоит неровно, Николя приподнял ее и увидел записку. Он сразу узнал косой, похожий на детский, почерк кухарки. Послание отличалось краткостью: «Сегодня вечером эта шлюха меня оскорбила; завтра я все скажу». Николя быстро завершил трапезу. К сожалению, он не мог немедленно отправиться к Катрине и расспросить ее. Он знал, что она живет в меблированных комнатах неподалеку отсюда, но со стыдом признался себе, что, проживая у Лардена уже больше года, он не удосужился выяснить точный адрес своей приятельницы. Когда он поднимался на второй этаж, на площадку неожиданно выскочила Мари и, бросившись к нему, потащила его по лестнице вверх. На последней ступеньке она остановилась и прижалась к нему так тесно, что он вновь уловил аромат ее духов. Ее щека коснулась его щеки, и он отметил, что она плакала.

— Николя, — прошептала девушка, — я не знаю, что мне делать. Я боюсь эту женщину. Катрина наговорила ей массу гадостей, из которых я ничего не поняла. У них началась перепалка. Она прогнала Катрину. Катрина была мне второй матерью. А что с моим отцом? Вы что-нибудь узнали?

Она стояла, вцепившись руками в отвороты его фрака. Не зная, как успокоить ее, он ласково погладил ее по голове. Тут раздался шум, и они дружно вздрогнули. Оторвавшись от Николя, девушка подтолкнула его к лестнице, ведущей наверх, а сама прижалась к стене. Чья-то тень пересекла лестничную площадку, и все стихло.

— Доброй ночи, Николя, — прошептала Мари.

И, легкая, словно птичка, дочь Лардена упорхнула к себе в комнату. Николя направился в мансарду, по дороге пообещав себе найти время обстоятельно поговорить с Мари. Когда его одолевали нерешенные вопросы, он обычно не мог заснуть. Но сегодня, когда вопросов накопилось так много, что он никак не мог решить, на каком в первую очередь следует остановиться, он быстро погрузился в восстанавливающий силы сон.


Среда, 7 февраля 1761 года.

Выйдя рано утром на улицу, Николя отметил, что в доме царит необычная тишина. Но он отложил разъяснение событий прошедшей ночи на потом. Сейчас он торопился в Шатле продолжить вчерашнее расследование. Вечером он распорядился сложить доставленные с Монфокона останки в небольшой чулан рядом с мертвецкой, куда от взоров явившейся для опознания публики обычно прятали особенно неприятные трупы — разложившиеся или расчлененные. Николя приказал не пускать в чулан никого, кроме инспектора Бурдо и его самого.

Предосторожность оказалась своевременной. Едва он вошел, как ему сообщили, что вчера ближе к ночи к дежурному инспектору приходил какой-то человек. По его словам, его прислал комиссар Камюзо для осмотра доставленного в морг тела. Но, несмотря на все его угрозы и ругань, чулан, куда поместили останки, ему так и не открыли. Это известие подтвердило подозрение Николя, что за ним следят, причем следят с того самого дня, когда Сартин доверил ему расследование. Вчерашний посетитель и таинственный всадник, шпионивший за ними на живодерне, скорее всего, являлся одним и тем же лицом. Он тут же вспомнил о Мовале, правой руке комиссара Камюзо. А если это не Моваль, значит, шпион, скорее всего, — креатура начальника полиции, поручившего своему человеку контролировать действия Николя.

Сартин не скрывал, что не до конца откровенен с ним. Николя воспринимал это недоверие как признак подчиненного положения и собственной ничтожности. В лучшем случае начальник утаил от него ряд фактов из соображений высшего порядка. В худшем это означало, что из Николя сделали марионетку, которую дергают за ниточки высокопоставленные политические интриганы, слепую пешку, которую заставляют двигаться с одного конца доски на другой, чтобы ввести в заблуждение противника. Сартин указал ему цель, но даже не намекнул, какими путями к ней идти.

Повинуясь заполнившим его горьким мыслям, Николя перебрал в памяти каждый день своего ученичества, но ответа на мучивший его вопрос так и не нашел. Оставалось только, отбросив страхи, уповать на лучшее. Чтобы чувствовать себя неуязвимым, ему придется еще многому научиться. Выковать свое собственное оружие. Стать волком в волчьем окружении. И, убрав подальше воображение, считаться прежде всего с фактами.

Приободрившись, он, следуя совету Бурдо, приказал отнести останки в комнату для допросов, мрачное помещение с готическими сводами, расположенное возле канцелярии уголовного суда. Чтобы крики подследственных не вылетали наружу, а любопытные взоры не мешали вести допрос с пристрастием, два узких окна, разделенных пополам выщербленными каменными столбиками, закрывали железными ставнями. Помимо массивных дубовых столов, для удобства магистратов, полицейских и секретарей суда в скорбном помещении стояло несколько кресел и табуреток. Напротив двери вдоль стены разложили орудия палача, кошмарный арсенал, с помощью которого преступника согласно решению суда подвергали пыткам и умерщвлению. Здесь были представлены разных видов и размеров дыбы, деревянные тиски, клинья, кувалды, колотушки, клещи, щипцы, клейма, воронки, железные ломы для дробления костей, секиры и топоры для отсечения голов. При виде этих инструментов Николя невольно вздрогнул. Выстроившиеся вдоль стены, они выглядели так, словно трудолюбивый ремесленник, завершив работу, заботливо расставил их по местам. От этого становилось особенно жутко.


С утра Бурдо послал за экспертами, и теперь Буйо, дежурный лекарь Шатле,[15] и его единомышленник и помощник хирург Сове с важными и недовольными лицами ожидали Николя. Буйо жил поблизости, на улице Сен-Рош, Сове — на улице Тиссерандери. Оба лекаря считали этот вызов исключительно происками конкурентов, специально побеспокоивших их из-за пустяков. И поэтому весьма неодобрительно смотрели на Николя. Он сразу понял, что с самого начала должен проявить твердость и ни в коем случае не произносить лишних слов. Скептически оглядев обоих важных персонажей, он вытащил из кармана письмо начальника полиции, развернул его и дал им прочесть. Они равнодушно ознакомились с его содержанием.

— Господа, — начал Николя, — я пригласил вас помочь мне своими знаниями. Но должен вас предупредить: заключение, которое вы сделаете, ни под каким видом не должно стать известно за пределами этих стен. Оно предназначено исключительно для ушей господина де Сартина. Он лично ведет это дело и рассчитывает на вашу скромность. Я понятно объясняю?

Оба лекаря молча кивнули.

— Вам выплатят ваше обычное вознаграждение.

Двойной вздох облегчения разрядил атмосферу.

— Господа, — продолжил Николя, — останки, которые вы здесь видите, еще вчера вечером покоились под снегом на Монфоконе. Рядом нашли одежду. У нас есть основания полагать, что эти останки принадлежат человеку, убитому ночью с прошлой пятницы на субботу. Мы займемся описью одежды, а вы приступайте к работе и по окончании сообщите нам свои выводы.

Разложенные на большом столе останки «благоухали» столь сильно, что Буйо и Сове еще на подступах вытащили большие белые платки, а Бурдо вдохнул добрую понюшку табаку. Николя, которому предстояло осматривать одежду, не успел последовать его примеру и теперь старался не дышать.

— Штаны до колен, разорванные и испачканные чем-то черным. Рубашка, также испачканная, пара черных чулок, камзол из черной кожи…

Почувствовав внезапное озарение, Николя незаметно сунул руку сначала в один, а потом в другой карман камзола. В правом кармане пальцы его нащупали клочок бумаги и металлический кружок. У него мелькнула мысль немедленно рассмотреть их, но он тут же передумал и, зажав добычу в руке, продолжил опись:

— Два кожаных башмака, скорее всего парные. Пряжки оторваны. И наконец, резная трость с серебряным набалдашником. Господа, я вас слушаю, — произнес он, обращаясь к лекарям.

Буйо в нерешительности посмотрел на коллегу, и, получив молчаливое одобрение, сложил руки, и, прикрыв глаза, заявил:

— Перед нами находятся человеческие останки, или, если вам угодно, останки трупа.

Николя с усмешкой посмотрел на него.

— Мне чрезвычайно приятно сообщить вам, что ваш вывод полностью совпадает с моим. Таким образом, мы стремительно продвигаемся вперед. Однако, изложив существо дела, не будете ли вы столь любезны и не перейдете ли к подробностям? Возьмем, например, голову. Я вижу, что макушка черепа гладкая, без следов волосяного покрова и не имеет повреждений…

Зажав ноздри и плотно сжав губы, он наклонился к столу и указал на верхнюю крышку черепа: там чернело пятно, покрытое каким-то налетом.

— Что, по-вашему, это может быть?

— Без сомнений, это свернувшаяся кровь.

— Челюсть, видимо, раздроблена, ибо зубов мы не нашли, а на кости остались только коренные зубы. Голова была отделена от туловища. С туловища, похоже, сняли кожу. Иначе отчего бы ему так выглядеть?

— Разложение.

— Можете ли вы определить, кому принадлежит это тело: мужчине или женщине, а главное, когда наступила смерть?

— Трудно сказать. Вы говорите, что нашли его под снегом? Значит, он успел замерзнуть.

— И что из этого следует?

— Мы не намерены впутываться в дело, столь очевидно выходящее за рамки обычных происшествий.

— Вы считаете, что преступление — это поступок в порядке вещей?

— Мы не считаем в порядке вещей условия, на которых вы, сударь, вынуждаете нас исполнять наши служебные обязанности. Таинственность и загадочность нам ни к чему. И какого бы заключения вы от нас ни потребовали, короткого или пространного, мы можем только констатировать, что перед нами лежат части мертвого тела, обглоданного и обмороженного. Больше мы вам ничего сказать не можем. В этой находке нет ничего необычного. Вы, сударь, похоже, не знаете, что каждый год реестры мертвецкой пополняются описаниями человеческих останков, найденных на берегах Сены. Студенты используют трупы для анатомических опытов, а потом выбрасывают ненужное.

— Ну а одежда, кровь?

— Тело украли, а потом бросили его на Монфоконе, — звучным голосом отчеканил лекарь.

Каждое его слово хирург сопровождал кивком головы.

— Я непременно отмечу бесценную помощь, которую вы столь любезно согласились нам оказать, — произнес Николя. — Можете не сомневаться, господин де Сартин будет извещен о вашем ревностном стремлении служить правосудию.

— Мы не подчиняемся господину де Сартину, сударь. И не забудьте о нашем вознаграждении.

Исполненные собственного достоинства, оба лекаря направились к двери. Стоявший у них на пути Бурдо срочно ретировался в сторону.

— Увы, Бурдо, мы опять топчемся на месте, — вздохнул Николя. — Неужели мы так и не сумеем опознать наш труп?

Он забыл про засунутые им в карман клочок бумаги и металлический кружок.


— Господа, может быть, я могу быть вам полезен?

Изумленные, Николя и инспектор обернулись. Кроткий голос исходил из самого дальнего и темного угла.

— Я в отчаянии, что невольно стал свидетелем вашего расследования, — продолжал голос. — Я пришел сюда задолго до вас и, не желая вас смущать, решил не прерывать процедуру. Впрочем, вы знаете, что я разговорчив не более, чем эти стены.

Незнакомец вышел на освещенное пространство. Это оказался молодой человек, на вид лет двадцати, не более, среднего роста и уже начавший набирать вес. Его красивое полное лицо с открытым взором не старил даже белый, аккуратно причесанный парик. На нем были фрак блошиного цвета с пуговицами из стекляруса, черный камзол, такие же штаны до колен и чулки. Начищенные до блеска башмаки отражали падавшие на них лучи света.

Бурдо приблизился к Николя и прошептал ему на ухо:

— Это Парижский Господин, палач.

— Вы, конечно же, меня знаете, — вновь заговорил молодой человек. — Я Шарль Анри Сансон, палач. Можете не представляться, я давно знаю вас, господин Лe Флош, и вас тоже, инспектор Бурдо.

Николя шагнул вперед и протянул юноше руку. Тот отшатнулся:

— Сударь, для меня большая честь, но это не принято…

— Я настаиваю, сударь.

Они пожали друг другу руки. Николя почувствовал, как рука палача дрогнула в его ладони. Его внезапный порыв объяснялся своеобразным чувством солидарности с молодым человеком, почти ровесником, который, занимаясь страшным ремеслом, так же, как и он сам, состоял на службе короля и правосудия.

— Мне кажется, я могу быть вам полезным, — повторил Сансон. — Так сложилось, что у нас в семье по вполне понятным причинам много времени уделяют изучению человеческого тела. Иногда нам приходится выступать в роли лекарей и даже восстанавливать раздробленные члены. Оказавшись в ужасном положении, стоившем мне нескольких часов тюрьмы и вынудившем моего дядю Жибера, палача в Реймсе, отказаться от своей должности, я на собственном опыте осознал полезность этой науки.

И с печальной улыбкой добавил:

— У людей очень странные представления о палаче. А он всего лишь человек, такой же, как и все остальные. Но в отличие от остальных он, в силу своего ужасного положения, обязан безропотно исполнять свои обязанности и неукоснительно соблюдать продиктованные ему строгие меры.

— О каком ужасном положении вы говорите, сударь? — спросил заинтригованный Николя.

— О том, в котором оказался палач во время казни цареубийцы Дамьена в 1757 году[16].

Перед взором Николя внезапно промелькнула гравюра из детства, изображавшая казнь Картуша.

— А чем эта казнь отличалась от других?

— Увы, сударь, речь шла о человеке, поднявшем руку на священную особу его величества. Он подлежал особой казни, предусмотренной такими случаями. Я вижу, как мы, я и мой дядя, стоим, одетые, согласно обычаю, в костюмы палачей. На нас синие штаны до колен, красные куртки с вышитой виселицей и черной лестницей, на голове алые треуголки, на боку меч. У нас пятнадцать подручных и помощников в передниках из светло-коричневой кожи.

Он умолк, словно ему пришлось извлекать воспоминания из самых дальних уголков памяти.

— Знайте, сударь, Дамьен — да призрит Господь его душу, ему довелось столько выстрадать! — хотел покончить с собой и пытался открутить себе детородные органы. А перед казнью в этом зале его подвергли допросу обычному и допросу с пристрастием. Его требовали назвать сообщников, но совершенно ясно, что у него их не было. Он без устали твердил: «Я не хотел убивать короля, я не убивал его. Я ударил его, но только для того, чтобы Господь коснулся его и напомнил ему о государственных делах, о необходимости установить мир и спокойствие». Даже когда желудок его раздулся от воды, лодыжки раздавили испанским сапогом, а грудь и все члены подвергли пытке раскаленным железом, он повторял одно и то же. И даже когда он больше не мог ни пошевельнуться, ни стоять на ногах.

Слушая завораживающее звучание кроткого голоса, Николя думал о том, что на улице его неприметный обладатель вряд ли привлекает к себе внимание прохожих. В то же время ему казалось, что молодой человек соотносит себя со своим рассказом, ибо дрожащие руки и выступившие на лбу капли пота выдавали его волнение.

— Дамьена доставили на Гревскую площадь и положили на эшафот, где его ожидала казнь, присуждаемая цареубийцам. Его руку, державшую орудие преступления, положили на жаровню с горящей серой. Когда от руки осталась одна обгорелая культя, он вскинул голову и страшно закричал. Затем стали клещами вырывать куски его плоти. В оставшиеся от этой пытки ужасные кровоточащие раны немедленно залили расплавленные свинец, смолу и серу. Господи, как он вопил! На губах у него выступала пена, но даже во время самых нечеловеческих страданий он выкрикивал: «Еще! Еще!» Вспоминая об этом, я вновь вижу его глаза: еще немного, и они выскочат из орбит.

Сансон на мгновение умолк, словно к горлу его подступил комок.

— Не знаю, почему я вам это рассказываю, — с трудом вымолвил он, — я никогда и никому об этом не говорил. Но с вами мы ровесники, а господин Бурдо известен своей честностью и порядочностью.

— Мы ценим ваше доверие, сударь, — сказал Николя.

— Но самое худшее ожидало впереди. Приговоренного привязали к утыканным гвоздями брусьям, сколоченным наподобие креста святого Андрея, а грудь зажали между двумя привязанными к кресту досками, чтобы лошади, привязанные постромками к его рукам и ногам, не смогли разорвать его целиком. Как вы уже догадались, его должны были четвертовать.

Сансон оперся на кресло и вытер струившийся со лба пот.

— Взяв кнут, один из подручных пошел пускать лошадей, четырех превосходных верховых животных, приобретенных мною накануне за 432 ливра. По договоренности я подал сигнал. Кони рванулись в четырех разных направлениях, но веревки, привязанные к телу, оказались слишком прочными и не отпускали их. Члены несчастного тем временем вытягивались, и он испускал дикие крики. Через полчаса мне пришлось приказать изменить направление движения лошадей, привязанных к ногам, чтобы осуществить прием, именуемый в нашем языке «уловкой Скарамуша». В этом случае коней заставляют тянуть параллельно в одном направлении. Наконец бедренные суставы вывернулись из своих чашечек, однако руки не оторвались, а продолжали растягиваться. Через час лошади так устали, что одна из них упала на землю, и помощники с большим трудом заставили ее подняться. Мы с дядей Жильбером посоветовались и решили взбодрить лошадей кнутами и окриками. Они снова принялись тянуть. Зрители в толпе начали падать в обморок; первым потерял сознание кюре из Сен-Поля, читавший молитву по умирающим. Но, увы, были и те, кто находил удовольствие в этом жертвоприношении[17].

Он замолчал, уставившись в пол.

— А разве не было законного способа прекратить страдания осужденного? — спросил Николя.

— Именно это я и решил сделать. Я отправил господина Буайе, исполнявшего в тот день обязанности дежурного хирурга, в ратушу, объявить судьям, что четвертование силами только лошадей невозможно и для осуществления приговора необходимо подрезать толстые сухожилия. Я просил разрешения осуществить эту операцию. Буайе принес согласие судей. Тут возникла проблема найти нужный инструмент. Требовался острый нож, способный резать плоть, такой, как у мясника. Время торопило. Тогда я приказал своему подручному Легри взять топор и нанести удар в местах, где происходит соединение членов. Он вернулся весь в крови. Я снова приказал гнать квадригу. Лошади помчались, волоча за собой обе руки и ногу. Дамьен еще дышал. Волосы его торчали дыбом; за несколько минут из черных они стали совершенно белыми. Обрубок тела дергался, губы пытались что-то произнести, но никто из нас ничего не понял. Когда его бросили в костер, он еще дышал. Я не забыл ни единой подробности того печального дня. С тех пор, господа, я начал изучать анатомию и работу человеческого тела. Мне хочется как можно лучше исполнять свои обязанности — без лишних мучений и ненужной жестокости. И каждый день я молю Бога, чтобы никто из французов не поднял руку на священную особу нашего короля. Я не хочу пережить еще одну такую казнь[18].

После его заявления установилась долгая тишина. Сансон сам нарушил ее, направившись к столу.

— До вашего прихода я позволил себе исследовать останки, которые оба ваших высокоученых мужа поспешили занести в списки каждодневных несчастных случаев. Мне понятно ваше огорчение, поэтому я поделюсь с вами своими наблюдениями. Во-первых, могу с уверенностью сказать, что плачевное состояние этого тела нисколько не связано с морозом. Напротив, холод высушил его и сохранил в том виде, в котором его бросили на землю. Но, конечно, оно сильно пострадало от хищников — крыс, собак и ворон.

Обернувшись, Сансон пригласил своих слушателей подойти поближе.

— Смотрите, что осталось от берцовой кости. Она побывала в челюстях какого-то сильного животного — собаки или полка. А туловище, несмотря на почти нетронутые кости, сверху все обглодано тысячами мелких зубов — это поработали крысы. Если внимательно посмотреть на голову, можно обнаружить следы ударов мощных клювов. Это вороны, господа. Место, где вы обнаружили тело, является еще одним дополнительным доказательством, подтверждающим эти бесспорные факты и наше их толкование.

— А что вы можете сказать о голове, сударь? — спросил Николя.

— Очень много. Во-первых, это голова принадлежала мужчине. Посмотрите, здесь, у основания черепа, находятся два костистых выступа, которые мы называем апофизами. У детей и женщин они менее выражены. Голову ребенка можно узнать по родничкам, которые еще не закрылись или же закрылись, но не полностью, а также по неполному комплекту зубов. Отсюда следует, что перед нами голова мужчины зрелого возраста. Смотрите, я могу взять ее за оба апофиза и приподнять. Следовательно, речь идет о мужчине. К тому же, как вы, господин Лe Флош, сами заметили, челюсть раздроблена, и кусок ее утащили хищники. А на сохранившейся части явно видна трещина, образовавшаяся после удара стальным или железным орудием, шпагой или топором. Поверьте мне. Остатков волос, съеденных паразитами, не обнаружено, значит, жертва была либо лысой, либо с нее, как это делают ирокезы, сняли скальп; но последнее маловероятно. Черное пятно на макушке я пока объяснить не могу.

Николя и Бурдо не скрывали своего восхищения.

— А торс?

— О нем можно сказать то же самое; его отделили от тела каким-то острым инструментом, возможно, тем самым, каким раздробили челюсть. В нем не осталось внутренних органов, только несколько засохших обрывков. Из грудной клетки вытекла вся кровь, даже свернувшаяся. Следовательно, из трупа выпустили кровь прежде, чем доставить его на Монфокон. Хотите выслушать мое мнение?

— Сударь, мы все внимание.

— Перед нами останки лысого человека мужского пола, в расцвете лет. Его убили скорее всего каким-то колющим или режущим оружием. Прежде чем бросить тело на Монфоконе, его рассекли на куски. Иначе вы бы обнаружили на земле море крови. Тело, а точнее, то, что от него осталось, подверглось нападению животных-трупоедов, утащивших недостающие части. В этом нет ничего удивительного; мы все знаем, что тушу лошади, брошенную в этом опасном месте, за ночь обгладывают дочиста. Челюсть раздроблена насильственно. И, наконец, позвольте, господа, напомнить, что одежда валялась рядом. Полагаю, в момент убийства ее на покойном не было, иначе она бы гораздо больше пропиталась кровью. Наконец, ваши предположения кажутся мне справедливыми: это изуродованное тело было засыпано снегом и схвачено морозом, сохранившим его до сегодняшнего дня в состоянии, которое я бы назвал состоянием свежести — темный красный цвет служит тому доказательством. Процесс разложения начался после того, как вы отнесли его в мертвецкую. Конечно, я могу ошибаться, но думаю, что человек, чьи останки мы видим перед собой, убит в ночь с пятницы на субботу, а потом выброшен на Монфоконе как раз накануне карнавала, когда пошел снег.

— Не знаю, сударь, как мне отблагодарить вас за помощь…

— Вы уже это сделали, выслушав меня и пожав мне руку. А теперь, господа, до свидания. Если вы снова захотите прибегнуть к моим скромным познаниям, я всегда к вашим услугам.

Он поклонился и вышел. Николя и Бурдо переглянулись.

— Сегодняшний осмотр я никогда не забуду, — произнес инспектор. — Этот юноша меня поразил. Решительно, нынешние молодые люди все чаще удивляют меня.

— Вы настоящий льстец, господин Бурдо.

— Он в два счета все объяснил. Несомненно, речь идет о Лардене: мужчина, лысый, изрядного возраста, трость, кожаный камзол. Или вы так не считаете?

— В самом деле, все наши предположения подтвердились, что, естественно, склоняет нас признать выдвинутую вами версию правильной.

— Вы становитесь излишне осторожным!

Внутренний голос советовал Николя не спешить, а хорошенько подумать, ибо видимые совпадения не всегда ведут к истине. Когда все вроде бы встало на свои места, Николя ощутил неловкость от столь быстрой развязки. Ум его, оказавшийся в западне очевидных фактов, не желал делать окончательные выводы, напоминая, что множество подробностей этой драмы все еще покрыты мраком неизвестности. Внезапно он вспомнил о вещах, найденных в карманах кожаного камзола, и под вопросительным взглядом Бурдо он, порывшись в кармане, вытащил и положил на стол свернутый листок бумаги и металлический кружок.

— Откуда у вас эти вещи? — спросил инспектор.

— Из камзола покойника.

— Камзола Лардена?

— Будем называть его пока покойником. Этот клочок оторван от письма, на нем нет ни печати, ни адреса.

Николя начал читать.

«…заверить вас в моем почтении и…

…красавица, бесконечно превосходящая… прекрасна, высока и хорошо сложена, так что…

…что она доставит вам удовольствие, ибо, сверх того, у нее имеется…

…поддержать беседу. Итак, я жду вас…

…тницу и прошу вас, непременно наденьте костюм…

…навал. Ваша смиренная служанка,

Полетта».

Бурдо пришел в ужасное возбуждение и, запрыгав на месте, закричал:

— Вот оно, доказательство, вот оно! Эта записка лежала в кармане Декарта, когда он сцепился с Ларденом в «Коронованном дельфине».

Николя бросил взор на металлический кругляш. Он успел изрядно окислиться, и только после того, как его потерли о рукав, на нем проступило изображение увенчанной короной рыбы.

— Забавная, однако, монетка! Еще один «Коронованный дельфин»!

— Речь идет о совсем другой дичи, сударь. Это жетон из веселого дома. Вы входите, платите содержательнице, в обмен она дает вам жетон, который девица потребует у вас, когда… когда… бутылка выпита. Вы меня поняли?

Николя покраснел и не ответил на прямо поставленный вопрос:

— Похоже, этот жетон действительно из «Коронованного дельфина». Догадок все больше и доказательств тоже. Однако что-то судьба к нам слишком благосклонна.

— Вы о чем?

— О том, что истина никогда не ищет легких путей, а судьба предпочитает преподносить сомнительные подарки. Все подозрения надо тщательно проверить. Бурдо, прикажите освободить старуху Эмилию; вряд ли она сможет нам еще что-нибудь сообщить. И передайте ей от меня вот эти несколько монет. А потом бегите на улицу Блан-Манто и постарайтесь отыскать Катрину Госс, кухарку Ларденов. Она хотела со мной поговорить, но так как ее выгнали из дома, то сегодня утром я не сумел ее повидать. А я полечу на улицу Фобур-Сент-Оноре знакомиться с Полеттой.

— Надо ли сообщать госпоже Ларден о смерти ее супруга?

— Пока подождем.

— Подождем?

— Да. Потом я сам ей скажу. А эти останки, — и он указал на стол, — велите запереть где-нибудь в холодном месте. Записку и жетон я оставлю у себя. До скорого, Бурдо.

Николя решил отправиться на улицу Фобур-Сент-Оноре пешком. Путь неблизкий, но бодрящий холод способствовал прогулке. Мороз сковал землю, и молодой человек весело шагал по бугристым мостовым и замерзшим рытвинам столичных улиц. Он любил ходить пешком; ходьба была неразрывно связана с размышлениями. У себя в Бретани, стоя среди пустынных дюн и устремив взор к горизонту, он высматривал затерянные в тумане скалы. Выбрав себе скалу, он шел к ней. Добравшись до цели, выбирал следующую, и так далее, пока не устанет. Долгие прогулки придавали ему бодрости. Очищали душу. Сейчас, когда перед глазами у него упорно стояло зрелище предполагаемых останков комиссара Лaрдена, а в ушах звучал страшный рассказ Сансона, прогулка была особенно необходима.

Что-то не складывалось. Зачем разрубать тело и отвозить его на Монфокон? Гораздо проще бросить его в Сену. Почему убийца или убийцы не обыскали карманы кожаного камзола и не убрали опасные улики? Похоже, эти улики специально засунули в карман, чтобы их поскорее отыскали. Зачем раздробили челюсть, откуда взялось непонятное пятно на черепе? Сплошные вопросы без ответов! Еще один безответный вопрос: что происходит на улице Блан-Манто? Какие замыслы вынашивает госпожа Ларден? Катрина ненавидит мачеху Мари, но вряд ли дело только в том, что новая супруга Лардена узурпировала место, принадлежавшее некогда матери девушки. А назойливый вездесущий всадник, над которым питает грозная тень комиссара Камюзо? И надо всеми стоит Сартин, близкий и одновременно недоступный, Сартин, который, как чувствовал Николя, побуждал его следовать неведомыми и зыбкими путями…

Николя дошел до огромного поля, где на месте бывшего болота начали строить площадь, куда парижские эшевены намеревались водрузить конную статую правящего ныне монарха. Строители, сновавшие, словно муравьи в гигантском муравейнике, из-за зимнего холода временно приостановили работу. На краю будущей площади из земли уже выросли два особняка. Опутанные заиндевевшими строительными лесами, они напоминали невесомые хрустальные дворцы. Заледеневший снег, покрывавший сваленные в беспорядке огромные блоки, превратил эту каменную груду в городской ледник, испещренный трещинами и выбоинами, пронизанный проходами и чреватый обрывами. Сверкая на ярком солнце зеркальным блеском, он постепенно подтаивал и сочился ледяной водой; прозрачные капли, преломляя свет подобно призме, светились разноцветными огоньками.

Николя обошел по берегу гигантскую стройплощадку, прошел через сады и добрался до улицы Бон-Морю, пересекавшей улицу Фобур-Сент-Оноре. Среди стоящих на этой улице домов он отыскал приличного вида трехэтажное строение, отличавшееся от своих соседей только кованой железной вывеской, изображавшей дельфина в короне.

Он взошел на крыльцо и взялся за дверной молоток.

VI

ЭРОС

Забудь о стыде и о скромности тоже забудь

В покоях бесстыдной Кибелы, что обнаженной предстала

Перед гостями, исполнив песнь похотливую,

Покоях, где обо всем говорится открыто и без утайки.

Ювенал

Маленькая негритянка в большом тюрбане из яркого шелка открыла дверь и шепелявым голоском спросила, чего он желает. Вокруг нее скакала обезьянка, наряженная арлекином. Увидев Николя, обезьянка, ловко цепляясь маленькими ручками за ткань платья, живо забралась девочке на плечо. Очутившись на голове, она вцепилась в тюрбан и, гневно заверещав, плюнула в сторону посетителя. Дернув зверька за хвост, мамзель призвала его к порядку. Обезьяна прекратила кривляться и недовольно тявкнула; в ответ из глубины дома донесся хриплый кашель, а потом прозвучало: «Входите, любезные господа».

Узнав, что он хочет поговорить с Полеттой, служанка, не выразив удивления, ввела его в прихожую, удивлявшую сверкающими плитками натертого воском пола и голыми стенами. Пуп ценный вдоль карниза фриз с геометрическим рисунком и большая люстра с хрустальными подвесками оживляли пустынное помещение. Обстановку его составляли две стоящие друг напротив друга банкетки, обитые серым бархатом. Откинув серую бархатную портьеру, негритяночка пригласила его пройти в гостиную, а сама молча удалилась. Большие зеркала на стенах увеличивали и без того не маленькую комнату. По верху бежал украшенный позолоченной лепниной карниз из галтели. Толстые ковры приглушали долетавшие с улицы звуки. Оттоманки и кресла бержер, обитые светленьким шелком в желтую, розовую, голубую и зеленую полосочку, предавали комнате веселый весенний облик. На затянутых узорчатым серым шелком стенах висели зеркала, а в промежутках между ними — гравюры в рамках. Изумленный Николя обнаружил, что столь непристойных сюжетов он еще никогда не видел. На стене, противоположной окну, высился небольшой помост, задернутый серым бархатным занавесом. Но роскошные декорации не ввели Николя в заблуждение. Обладая от природы хорошим вкусом и постоянно совершенствуясь, он быстро убедился, что показной шик скрывал весьма непритязательную реальность. Пышное убранство вполне устраивало посетителей, ожидавших зрелищ совершенно иного рода, но внимательный глаз подмечал и пятна на посредственного качества тканях, и облупившуюся краску на расписанной под золото лепнине, и вытершиеся ковры.

— Она вам нравится? Она вам нравится? Чертовски хороша! Чертовски хороша!

Николя обернулся. На жердочке в амбразуре окна сидела птица, в которой он признал попугая, такого же, какой жил у тетки Изабеллы. Госпожа Геруэль никогда не расставалась со своим любимцем. Но тот попугай был старый, облезлый, сварливый и признавал только свою хозяйку. Этот же был необычайно хорош. Подняв лапу и склонив набок маленькую голову, птица отнюдь не воинственно, а скорее с любопытством взирала на Николя своим круглым, отливающим золотом глазом. Ярко-красный цвет хвоста оттенял блестящее серое оперение туловища. Издав ласковый воркующий звук, попугай стал важно вышагивать по жердочке. Николя, не раз сталкивавшийся с враждебным отношением его сородича, предусмотрительно протянул ему тыльную сторону руки, не давая ни малейшего повода для нападения. Озадаченная птица остановилась, распушила перья и с нежным попискиванием потерлась клювом о протянутую руку.

— Вижу, Сартин вам доверяет. Это хороший знак.

Удивленный, Николя резко обернулся.

— Он умеет выбирать себе друзей. Я ему полностью доверяю, это мой личный начальник полиции. Так что вас привело к Полетте, красавчик?

Николя ожидал всего, но распознать в представшей перед ним женщине содержательницу публичного дома он не смог бы никогда. Низенькая и коренастая, по толщине она оставляла далеко позади достойную Катрину, которую никто не рискнул бы назвать худенькой. Глаза заплывшего жиром обрубка тонули в припухлостях одутловатого, покрытого толстым слоем яркого грима лица, вываливавшегося из-под обнимавшей голову косынки. Бесформенное муслиновое платье в красную и фиолетовую полоску скрывало очертания могучего тела. Ожерелье из крупных черных камней больше пристало носить вместо пояса. Из шелковых митенок торчали похожие на колбаски пальцы. Под колыхавшимся подолом мелькали отекшие ноги в потертых кожаных баретках, разношенных, словно старые тапочки, но с врезавшимися в стопы бантами.

Однако когда эта гора плоти устремляла на вас взор своих бегающих глазок, холодных, словно глаза насторожившейся рептилии, становилось ясно, что карикатурное создание на многое способно. Попугай, обидевшись на невнимание публики, издал пронзительный крик и громко захлопал крыльями.

— Коко, успокойся, или я вызову полицию, — со смехом произнесла Полетта.

В этот раз Николя не заготовил никакого плана действий, он даже не пытался вообразить свою встречу с Полеттой. Реплика толстухи открыла перед ним неожиданную лазейку, и он немедленно решил ей воспользоваться. Ход рискованный, но другой возможности не предвидится.

— Сударыня, вы вызывали полицию, и вот она здесь, у ваших ног! — с обворожительной улыбкой воскликнул он.

Ответ сводни превзошел все ожидания Николя.

— Ах, черт! Камюзо слишком торопится за своим ежемесячным подарочком. Уж больно он стал шустрый. Вас он послал, понятное дело, чтобы я его простила, ведь на обмене я только выиграю. Обычно он присылает своего любимчика Моваля, а тот как посмотрит, так я сразу холодею. А ведь я не из пугливых! Мне приходится сильно сдерживаться, чтобы не разругаться с этим мерзким типом окончательно. Когда он является, тут же начинает хозяйничать: пристает к девочкам, пьет мое вино и мешает работать. Только такая послушная девушка, как я, может так сильно любить полицию, что продолжает терпеть этого стервятника!

Сощурившись, она взглянула на него с таким неприкрытым кокетством, что он тотчас вспомнил Эмилию и ее красноречивый взор, устремленный на него по дороге на Монфокон.

— Я знаю, сударыня, чем мы вам обязаны. И полиция воздает вам сторицей.

— Как же, как же, только лучше бы не на словах, а на деле! Ладно, чего уж там, жить-то надо. Я оказываю услуги, слушаю, запоминаю, сообщаю, предупреждаю и выручаю. Вы меня защищаете. По мне, это честная сделка, от нее и вам хорошо, и мне. Однако становится дороговато!

— Мои начальники о вас прекрасного мнения. Вы знакомы с другими комиссарами, сударыня?

Вопрос задан в лоб, да и вся хитрость шита белыми нитками. Чтобы усыпить недоверие Полетты, он мог рассчитывать только на свой простодушный вид и способность очаровывать. Пока сводня молча его разглядывала, Николя смотрел на нее чистым и невинным взором. И она купилась на его обаяние.

— Как же не знать старых друзей, мы все старые друзья: Кадо, Терион, чертов Камюзо, мошенник Ларден. Ох, уж этот проказник Ларден!

— Он тоже ваш клиент?

— Мой? Однако, учтивый вы кавалер! Я старая списанная кобыла. Ну, конечно, ежели при случае… Нет, Ларден игрок, сами знаете, вы же из конюшни Камюзо.

— Конечно, но как он до этого докатился? Я кое о чем слышал, но не знаю подробностей, а вы так любезны…

— С удовольствием расскажу, молодых надо просвещать. Но прежде окажите мне честь и присядьте. Стоя я быстро устаю, а от этого портится цвет лица.

Николя подумал, что забота о цвете лица в ее случае явно лишняя, ибо под толстым слоем белил вряд ли кто-нибудь мог углядеть истинный колер ее физиономии. Полетта удобно устроилась в просторном кресле, полностью заполнив его своим телом, и жестом пригласила Николя занять место возле нее на оттоманке.

Подтянув к себе одноногий столик, она открыла стоявший на нем небольшой поставец из заморских пород дерева. Внутри разместилось несколько графинов с ликерами и стаканчики.

— Рассказ будет долгим. Мне придется подкрепиться, а вы, как любезный кавалер, поддержите меня. У меня есть ликер, доставленный с острова Сен-Луи. Один мой приятель, плантатор, каждый год приезжает в Париж и возобновляет мои запасы. Ладно, чего уж там, все в этой жизни не бесплатно.

Наполнив два стаканчика, она протянула один Николя.

— Сударыня, вы так добры! Я смущен.

— Знаешь, красавчик, с такими манерами ты либо пойдешь далеко, либо не придешь никуда. Но вернемся к нашим птичкам. Начнем с Лардена. Пора признать, он хотел спутать карты. Но кишка у него тонка, хоть его и прикрывали всякие там Беррье и Сартины. Они-то хотели, чтобы он вычистил дерьмо, а он давно уже влип в него по самые уши. Когда Беррье поручил ему разведать, о чем это мы договариваемся, Камюзо испугался. Но Полетта никогда не теряет головы. Ларден всегда играл по-крупному, даже здесь. Проигрывал, выигрывал, все как обычно. Больше всего он любил играть в фараон. А на фараоне банкометом у нас сидит записной мошенник, по сравнению с которым любой понтер окажется простофилей. Только, понятное дело, смеяться над ним здесь никто не будет. А банкомет всегда может подправить правила или там случай… В общем, чем успешней продвигалось расследование Лардена, тем чаще от него отворачивалась удача. Допрыгался!

— Допрыгался?

— Да, мой крупье долго подыгрывал ему. А Ларден зарвался и все чаще играл по-крупному. И однажды попытался сорвать банк. Ставка была такая, что, слово честной женщины, у меня в доме и денег-то таких никогда не было. Смертельная ставка…

— Смертельная?

— Сумма была огромная, и он не смог заплатить. Он был разорен, но платить надо, во что бы то ни стало. Я попросила Камюзо последить за ним. Ох, как он обрадовался! И мы решили обстряпать дельце по-тихому, вдвоем. Две части ему, одна мне.

— А разве он заплатит? Вы же говорите, он разорен.

— Найдет деньги и заплатит, иначе…

Николя решил не обращать внимания на последнее слово, таившее в себе угрозу.

— Но почему он так рисковал в игре? Зачем ему было нужно столько денег?

— Пейте, такое красивое, стройное растение, как вы, надо хорошо поливать.

Она долила его стакан и вновь наполнила свой собственный.

— Это старая история. Мы с Ларденом давние приятели. Когда десять лет назад умерла его первая жена, он почувствовал себя очень одиноким. Тогда он приобрел привычку захаживать в «Коронованный дельфин». Мое заведение посещают очень знатные господа. Бывают даже придворные, они приезжают в каретах без гербов и с лакеями без ливрей. Потому что нигде нет такого выбора, как у меня. Товар у меня всегда отменный, а Лардену я и вовсе оставляла самые свежие и лакомые кусочки. Ох, сколько сил уходит, чтобы угодить порядочным людям! Он обедал, играл по маленькой, а потом поднимался наверх с кем-нибудь из девочек.

— И не платил?

— Это являлось частью нашего договора. Успех часто зависит от того, сумеешь ли ты обзавестись высокопоставленными друзьями. Однажды, когда показывали представление…

— Представление?

— Да, красавчик, представление, и не смотрите на меня такими большими глазами. Видите, вот занавес, а за ним сцена, где показывают небольшие спектакли, ну, вроде… в общем, чуточку вольные. Однако, какой вы скромный!

— Я упиваюсь вашим рассказом, сударыня!

— Лучше допейте ваш стакан. Некоторые состоятельные ценители красоты любят, когда актрисы в своем природном обличье разыгрывают… ммм… двусмысленные сценки. Эти представления возбуждают даже самых пресыщенных. Ну, и все кончают… Послушайте, что вы смотрите на меня невинными глазами? Вы понимаете, о чем я говорю? О разврате, о самом грязном разврате. Короче, чтобы стало совсем понятно, эти сценки заставили кончить даже самого герцога де Жевра.[19] В общем, однажды после спектакля Ларден, пожелавший продолжить развлечения, оказался в объятиях юной киски, перед очарованием которой никто не мог устоять. Он опустошил полкорзины бутылок с моим шампанским и влюбился по уши. Я не люблю гневить ни Бога, ни дьявола, а потому отдать ему задешево такой бриллиант мне совесть не позволяла. По моему совету девица начала изводить его и водить за нос. Он окончательно зачах. Сами-то мужчины объясняться не умеют, и этот великий умник попросил меня замолвить за него словечко. Ну, мы сказали, что надо заплатить кое-какие долги, и я получила кругленькую сумму. Он женился на киске и попал в ад. Она наставила ему столько рогов, сколько в Париже колоколен. Ненасытная шлюха полюбила наряды, драгоценности, красивую жизнь, хорошую кухню и вдобавок кокетничала с каждым встречным!

— Но, — возразил Николя, — разве она не из хорошей семьи? Говорят, у нее есть состоятельный родственник.

Глаза Полетты широко раскрылись и подозрительно уставились на Николя. Она облизнула губы.

— Послушайте, красавчик, вы, похоже, знаете все не хуже меня…

Николя почувствовал, как его заливает холодный пот.

— Комиссар Камюзо говорил мне, что у нее в родственниках есть лекарь…

Услышав имя комиссара, толстуха успокоилась.

— Камюзо правильно вам сказал. Родители шлюхи Ларден умерли от оспы, когда ей было всего четырнадцать лет. Ее кузен, доктор Декарт, подсуетился, забрал себе наследство, а ее отдал в учение к модистке. А дальше случилось то, что должно было случиться. Она забеременела, и ей пришлось торговать собой направо и налево. Ко мне она попала уже после нескольких лет распутной жизни. А что я? Сердце у меня доброе, я раскрыла ей свои объятия и вывела ее в люди.

Толстуха с остервенением потерла уголок глаза, где жемчужиной блеснула неизвестно откуда взявшаяся слеза, и, видимо, от волнения, залпом опустошила стакан.

— Она, наверное, ненавидит своего бесчеловечного родственника? — рискнул спросить Николя.

— Когда вы лучше узнаете женщин, красавчик, вы поймете, что с ними самые очевидные вещи далеко не всегда очевидны. Наоборот, они в превосходных отношениях. Шлюха Ларден знает, что делает, и я уверена, она непременно вернет свое наследство. Она способна так жестоко отомстить, что вам и не снилось. Да и тип этот не стоит даже веревки, на которой его надо повесить. Клиент на мою голову. Чтобы довести свое дело до конца, этот лицемерный развратник, этот вонючий святоша требует шоколад с янтарем и шпанской мушкой[20]. Сластолюбивый крохобор, он выгадывает каждый день, а когда, наконец, отдаст деньги, начинает требовать в десять раз больше, чем заплатил. Ему, видите ли, нужно, чтобы все чинно и осмотрительно, с ужимками, в маске, товар первой свежести. А зачем ему такой товар, если он даже надкусить его не может?

— Все так серьезно?

— Еще хуже. Представьте, когда он явился сюда в прошлую пятницу, он ухитрился подраться с этим мошенником Ларденом. Они столько всего попортили!

— Но неужели человек, который, судя по вашему рассказу, сильно озабочен сохранением своей репутации, отважился свободно прийти к вам в вечер карнавала?

— Именно в вечер карнавала, красавчик, потому как по обычаю в это время все носят маски, и он не боялся, что его узнают. Не понимаю, как это случилось… Самое любопытное, что… Но хватит об этом пердуне. Поговорим лучше о наших делах.


Позднее, когда Николя стал вспоминать подробности своего разговора с Полеттой, он вдруг понял, что именно в тот момент он впервые почувствовал себя настоящим сыщиком. В считанные минуты он переступил черту, отделявшую честного человека, приверженного четким, незыблемым истинам, от полицейского агента, обязанного твердо помнить конечную цель своего расследования. Прихотливое искусство полицейского следствия предполагает маневр, расчет… и отсутствие щепетильности. Для успешного следования по избранному им нелегкому пути ему придется пожертвовать такими понятиями, как порядочность и благородство. И он с ужасом ощутил, что выбора у него не осталось.

У него не хватило времени прочувствовать последствия сделки с самим собой. И он никогда не мог восстановить цепочку своих тогдашних рассуждений, в конце которой на него внезапно снизошло озарение. Незнакомый ему внутренний голос сказал, что надо делать. Подчинившись, он развернулся к Полетте и, схватив ее за обе руки, язвительным тоном произнес:

— Самое любопытное, сударыня, вы прекрасно знаете, что эта драка не случайна. Декарт появился здесь, потому что вы его пригласили.

Почувствовав, что тон Николя изменился, попугай заверещал, а Полетта, задергавшись, безуспешно попыталась ослабить железную хватку и высвободить руки. Она мотала головой, и рот ее с ярко накрашенными губами открывался, словно у выброшенной на берег рыбы. Набеленное лицо, перекосившееся то ли от гнева, то ли от удивления, покрылось трещинами, и белила начали осыпаться. Упавший на платье кусок белил рассыпался, подняв крохотное белое облачко.

— Маленький гадкий мерзавец. Отпусти меня, мне больно! Что ты здесь вынюхиваешь, гнусная полицейская ищейка? Это тебе Декарт все рассказал? Ну, будет ему сука от сучьей дочери!

— Нет, Ларден, — ответил Николя, напрягшись в ожидании ответа.

Толстуха растерянно замигала.

— Но это невозможно.

— Почему?

— Потому что… я не знаю.

— Зато я кое-что знаю, — отчеканил Николя. — Например, я знаю, что Полетта не гнушается темными делишками. Что Полетта ошиблась слушателем и, приняв незнакомца за подручного комиссара Камюзо, выложила столько лишнего, что теперь есть тысяча причин закрыть «Коронованный дельфин», арестовать вышеозначенную Полетту и отвезти ее в Шатле, где на допросе ей переломают все кости, а потом приговорят к пожизненному заключению в тюрьме Форс. И никто не станет слушать ее жалкие оправдания, а высокие покровители испарятся, едва узнав о ее аресте. Одним словом, сударыня, вы имели несчастье принять меня за другого.

— Но кто же вы, черт возьми?

— Сударыня, я посланец начальника полиции де Сартина.

По обмякшему виду Полетты Николя понял, что рыба на крючке, и решил слегка ослабить хватку. Он вспомнил, как вместе с мальчишками, своими ровесниками, они бегали на берег маленькой скалистой бухточки в устье Ла Виден, между Камоэлем и Арзалем, где ловили на крючок поднимавшихся по реке лососей. Толстуха Полетта попалась, теперь надо заставить ее выдать сообщников.

— Что вы от меня хотите, сударь?

— Успокойтесь, не кричите, будьте паинькой, мы не желаем вам зла. Вы были со мной милы, и я не хочу, чтобы вы считали меня неблагодарным. Но давайте поговорим серьезно. Если вы хотите, чтобы я уладил ваши дела, вы должны немедленно встать на сторону людей достойных, то есть тех, кто сильнее, ибо только они могут обеспечить вам гарантии. А в вашем положении гарантиями пренебрегать не следует.

Рыба задергалась и попыталась соскочить с крючка.

— Я ничем не могу вам помочь. Я всего лишь бедная женщина, ставшая жертвой людской злобы. Я всегда жила в согласии с полицией. Сводите ваши счеты между собой.

— О ваших махинациях с Камюзо мы поговорим позже. Пока я хочу знать, почему и как Декарт очутился у вас в пятницу вечером?

— Ничего не знаю.

— И часто он приходил без предупреждения?

— Случалось.

Рыба набралась сил и, описав широкий круг, подумывала, как бы ей сломать удочку. Настало время напомнить ей о крючке.

Часы опекуна отзвонили одиннадцать. Николя вытащил их из кармана и произнес:

— Даю вам три минуты. Если за это время вы не вспомните, причем точно и со всеми подробностями, почему в пятницу вечером к вам явился доктор Декарт и что он тут делал, я забираю вас в Шатле.

— Его пригласил комиссар Ларден.

— Чтобы устроить драку? Не вижу в этом смысла.

— Больше я ничего не знаю.

— Или не считаете нужным говорить?

Полетта, похоже, уперлась. Съежившаяся, с застывшим лицом, она походила на языческих идолов с гравюр его друга Пиньо, грезившего о путешествии в Восточные Индии. Молодой человек решил выдернуть рыбу из воды. Вытащив обрывок письма, найденного в кожаном камзоле на Монфоконе, он помахал им перед глазами Полетты, предусмотрительно зажав его в кулак. Толстуха не должна догадаться, что у него на руках только кусок документа.

— Сударыня, узнаете собственный почерк и собственную подпись?

Откинувшись назад, Полетта испустила пронзительный вопль и в порыве буйства принялась раздирать на себе одежду. В тихой гостиной моментально началось столпотворение. Слетевший с жердочки попугай заметался, натыкаясь на стены и задевая люстру, всякий раз издававшую звонкий хрустальный перезвон. Решив, что ее хозяйку убивают, в комнату с криками влетела девочка-негритянка. Прискакавшая следом обезьяна выскочила на середину и начала крутиться, словно дервиш из Порты. Сохраняя полнейшую невозмутимость, Николя встал, взял из поставца стеклянный графин и, отыскав место, где каменный пол не был прикрыт ковром, с размаху швырнул на него графин. Его неожиданный поступок, сопровождаемый звоном разбитого стекла, привел в чувство всех действующих лиц неожиданного переполоха. Полетта принялась поправлять платье. Попугай сел на украшавшего каминные часы купидона и принялся долбить свечу в подсвечнике. Обезьянка спряталась под юбку своей маленькой хозяйки; негритяночка, обхватив голову руками и широко открыв белозубый рот, замерла. При виде ее лица у Николя промелькнула какая-то робкая мысль, но он не успел ее поймать.

— Все, успокоились, — произнес он. — Девочка, принесите мне, чем писать.

Исполнять приказание первой отправилась обезьяна. Выскочив из-под юбки хозяйки, она галопом унеслась в коридор. Следом за ней чинно удалилась девочка-негритянка.

— Сударыня, вы узнаете это письмо? — вновь спросил Николя, по-прежнему помахивая перед носом хозяйки борделя кончиком зажатой в руке записки.

— Ах, молодой человек, я всего лишь орудие, — запричитала Полетта; ее буйство прекратилось так же внезапно, как и началось. — Ларден попросил меня об услуге, и я не смогла отказать. Требовалось выманить Декарта сюда, и я написала, что у меня для него есть новенькая. Вместе с письмом ему отправили длинный черный плащ и черную шелковую полумаску. И все, слово Полетты. Поверьте, я больше ничего не знаю. В сущности, я женщина честная… конечно, в своем роде. Но я всегда подаю бедным и исповедуюсь на Пасху.

— Так много я от вас не требую. Теперь вы под моим покровительством. Покровительством безвозмездным, так что вы еще выиграете на обмене.

Служанка принесла поднос с бумагой, пером и чернильницей. Написав несколько слов, Николя протянул листок Полетте.

— Если я вам понадоблюсь или если что-нибудь случится и вы захотите мне об этом рассказать, отправьте мне эту записку без подписи.

Взяв бумагу, она прочла: «Лосося вытащили из воды».

— Это значит…

— Для вас — ничего, а для меня многое. И последнее. Пишите: «Признаюсь, что я написала записку господину Декарту, в коей записке я пригласила его прийти в „Коронованный дельфин“ в пятницу, 2 февраля 1761 года…»

Высунув язык, толстуха старательно водила пером по бумаге, выписывая детским почерком слова: «…и сделала это по настойчивой просьбе комиссара Лардена».

— Теперь подписывайтесь… Благодарю вас, сударыня, наша встреча оказалась необычайно плодотворной.


Довольный собой, Николя с чувством выполненного долга вышел на улицу. Он приобрел ценного свидетеля. Основательно продвинулся в расследовании. Сейчас ему казалось, что дело о подпольных игорных домах и дело об исчезновении Лардена можно объединить в одно. Ведь противостояние двух полицейских комиссаров началось из-за махинаций Камюзо. Ларден начал расследование, его заманили в ловушку и стали шантажировать. После беседы с Полеттой образ Лардена в глазах Николя изрядно потускнел.

Впечатление, произведенное на Николя женой Лардена, подтвердилось. Теперь он понимал, почему при каждой встрече с ней у него возникало чувство неловкости. Если ее муж действительно убит, кто виновник его гибели? Кредиторы, осуществившие свою угрозу, потому что Ларден не сумел заплатить долг? Или Декарт, решивший отомстить Лардену за то, что тот вывел его на чистую воду? И какая часть ответственности за гибель Лардена ложится на его жену?

Приятно было сознавать, что за исключением интрижки с госпожой Ларден, Семакгюс ничем себя не скомпрометировал и оказался непричастным к убийству комиссара. Наконец-то Николя понял, отчего в разговоре с ним Сартин проявлял сдержанность и все время чего-то недоговаривал. Усомнившись в верности Лардена, начальник не хотел вспугнуть комиссара Камюзо.

Ощущая в себе прилив новых сил, Николя шел вприпрыжку, перескакивая через сугробы и весело скользя по застывшим лужам. В надежде, что Сартин оценит его труды, ему хотелось поскорее представить отчет о последних событиях. По средам начальник полиции вел прием в Шатле. Чтобы добраться до места, Николя решил взять фиакр. Оглядываясь по сторонам в поисках свободного экипажа, он услышал за спиной глухой стук колес. Обернувшись, он увидел карету, мчавшуюся по заснеженной улице прямо на него. Высоко поднятый воротник и глубоко надвинутая на лоб шляпа скрывали лицо кучера. Он замахал рукой, пытаясь остановить карету, но кучер лишь стегнул лошадь, и она галопом понеслась ему навстречу. Он прыгнул в сторону, но улица оказалась слишком узкой. Сильный удар в плечо подбросил его вверх, и он со всего размаху упал на обледенелую мостовую и ударился головой. Из глаз посыпались искры, и он потерял сознание.

VII

ГРОМЫ И МОЛНИИ

Моя решимость дрогнула. Я вижу,

Что бес мне лгал двусмысленною правдой.

Шекспир[21]

— Ну как, Николя, тебе лучше? Ох, как ты меня напугал!

Не открывая глаз, молодой человек поднес руку к голове и нащупал за левым ухом огромную шишку, заклеенную мягким пластырем. Открыв глаза, он увидел, что лежит на кровати абсолютно голый. Рядом на стуле сидела одетая по-домашнему женщина и с улыбкой смотрела на него. Схватив простыню, Николя стремительно натянул ее до самого подбородка, и только тогда взглянул на свою сиделку.

— Ты меня не узнаешь? Антуанетта, твоя подружка.

— Это ты? Я помню… Что со мной случилось? Мне показалось, что меня сбила лошадь.

— Лошадь, но только не по своей воле! Сегодня утром я вышла на улицу и увидела, как какой-то фиакр мчится прямо на тебя. Ты пытался отскочить, упал, а он понесся дальше, даже не замедлив ход. Я подбежала, увидела, что ты совершенно бледный и у тебя течет кровь. Я испугалась и попросила отнести тебя ко мне в комнату, а потом позвала соседского цирюльника, который перевязал тебя и пустил тебе кровь. Он сказал, что от ушиба ты потерял сознание. Наконец ты очнулся, и я очень рада.

— Кто меня раздел?

— Опять за свое! По-прежнему всего стыдишься! Конечно, я, и не в первый раз… Ты же не хотел, чтобы я испачкала свою кровать твоей грязной и окровавленной одеждой?

Он покраснел. Антуанетта скрашивала его досуг, когда он осваивал азы ремесла. Тогда при одном только воспоминании об Изабелле он немедленно начинал корить себя за эту интрижку. Тем не менее эта простая и приветливая девушка привлекала его и пробуждала сердечное волнение. Она служила горничной у супруги председателя парламента. Скромная и всегда веселая, она никогда ничего не просила. Испытывая к ней чувство нежной дружбы, он делал ей небольшие подарки — красивую шаль, букет цветов, серебряный наперсток, а иногда, в хорошую погоду, водил ее в какой-нибудь загородный кабачок.

— Который час?

— На колокольне Сен-Рош только что пробили Ангелус.

— Как, так поздно? Мне пора идти.

Он попытался встать, но у него закружилась голова, и он упал на кровать.

— Тебе надо отдохнуть, Николя.

— A как же ты? Твоя работа?

Она отвела глаза и не ответила. В комнате было не топлено, и она зябко повела плечами. Проскользнув под одеяло, она прижалась к нему. Он был очень благодарен ей. Когда он вновь ощутил ее запах, ее нежные прикосновения, ему показалось, что он видит прерванный когда-то сон. Он не заметил, как она разделась, и не нашел в себе силы оттолкнуть ее. Ее ласки, привычные и всегда новые, на этот раз были неторопливыми и усиливали любовное томление; он столь же плавно отвечал на них. Его обострившиеся чувства отзывались на каждое прикосновение. Отбросив раскаяние, он почувствовал себя по-настоящему счастливым и, умиротворенный, погрузился в сладостное оцепенение.


Четверг, 8 февраля 1761 года.

Николя проснулся от запаха кофе[22]. Он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Но стоило ему повернуть голову, как рана дала о себе знать резкой тянущей болью. Антуанетта, одетая, протянула ему чашку кофе и маленький хлебец. Несмотря на раннее утро, она успела сбегать за покупками. Николя привлек ее к себе и поцеловал. Она со смехом высвободилась.

— Падение пошло тебе на пользу. Вчера вечером ты был не таким, как раньше, — более нежным, более…

Он не ответил и продолжал молча пить кофе, глядя на нее с нежностью и смущением.

— Антуанетта, почему ты больше не живешь у председателя?

Он хорошо помнил ее крохотную комнату, куда он, держа в руках башмаки, поднимался по винтовой лестнице с черного хода. Тогда он больше всего боялся, как бы кто-нибудь его не увидел.

— Это долгая история, — ответила девушка. — Я служила у него два года, и все это время мне нравились и работа, и хозяева. Хозяйка обращалась со мной ласково и не обременяла поручениями. Но год назад у них поселился кузен хозяина; он немедленно начал приставать ко мне со всякими гнусностями. Сначала я только смеялась и делала вид, что не замечаю его намеков. Потом сказала ему, что я честная девушка и поступила в этот дом не для того, чтобы потерять в нем свою честь. Я напомнила ему, что у него молодая и красивая жена и он должен посвящать все свое время ей.

При мысли о том, что с ним она позабыла о своей добродетели, Николя стало неловко.

— Но он продолжал меня преследовать, — продолжила Антуанетта. — Как-то вечером, в январе прошлого года, когда я шла от хозяйки к себе в мансарду, он выследил меня, ворвался в комнату, схватил в охапку, и я потеряла сознание…

— А потом?

— Он воспользовался моментом. Через некоторое время я заметила, что у меня прекратились месячные. Я все рассказала председательше, но она мне не поверила. А так как она очень набожна, она сурово отчитала меня. Мужу она ничего не сказала, потому что тот души не чаял в своем кузене. В общем, меня выгнали, и я оказалась на улице. В декабре я родила, но виновник отказался мне помочь. Я поместила ребенка к кормилице в Кламар. Что мне оставалось делать, одной, без поддержки и рекомендаций? Хозяйка даже видеть меня отказалась.

— Почему ты не пришла ко мне? Ты уверена, что ребенок не от меня?

— Ты очень осторожный, Николя. Я все подсчитала. Тем более что к тому времени мы с тобой уже давно не встречались. Мне пришлось привыкать к новой жизни. Там, где ты служишь, тебе скажут, что сейчас я работаю у Полетты. Теперь меня зовут Сатин.

Николя вскочил и, шагнув к ней навстречу, крепко сжал ее запястья. Про себя он отметил, что этот жест, помогавший ему подчинять своей воле женщин, которых он допрашивал, начал входить у него в привычку. Наблюдение развеселило его, но смех быстро сменился страхом, пробужденным рассказом Антуанетты. Какой лукавый и порочный гений, забавляясь, решил сделать девушку свидетелем не только покушения на него, но и интересующих его событий?

Всегда готовый извлекать уроки из собственных ошибок, он немедленно отругал себя за то, что не стал дальше допрашивать Полетту. Тогда бы он уже знал, рассказал ли Семакгюс всю правду о вечере 2 февраля или снова что-то утаил. Испытанное им накануне удовлетворение бесследно испарилось. Оценивая сейчас свою работу, он с горечью признавался, что вел себя как неопытный подмастерье. Чтобы достичь высот мастерства, ему надо еще учиться и учиться. А он поддался необдуманным порывам, которые слишком быстро стал называть интуицией. Но никакая интуиция не могла заменить продуманного метода…

Итак, Семакгюс провел ночь с Антуанеттой! Чувствуя жалость к своей подружке, которую судьба вынудила заняться постыдным ремеслом, он ощутил себя не в своей тарелке.

Внезапно вместо бледной и испуганной Антуанетты он на миг увидел ту юную простодушную девушку, какой еще недавно была его подружка. Сейчас о прошлой Антуанетте напоминали только светлые пепельные волосы; собранные в высокую прическу, они оставляли открытой трогательную ямочку на шее, которую он так любил целовать. От мучительных воспоминаний лицо его покрылось красными пятнами.

— Ты на меня сердишься, Николя? Можешь не отвечать, я же вижу, что ты меня презираешь.

Он отпустил руки девушки и погладил ее по щеке.

— Антуанетта, сейчас я задам тебе очень важный вопрос. Обещай, что станешь отвечать честно и искренне. Речь идет о жизни и чести одного человека.

— Обещаю, — ответила удивленная Антуанетта.

— Что ты делала в прошлую пятницу? Точнее, в ночь с пятницы на субботу?

— Полетта велела мне ждать клиента.

— Ты его прежде видела?

— Нет. Поэтому Полетта посоветовала мне сделать невинный вид и изобразить девушку из хорошего дома. Я ее послушалась, потому что хотела заработать несколько лишних монет. Но все оказалось совсем не так…

— Что произошло в ту ночь?

— Клиент, который должен был прийти, не пришел. Зато пришел другой.

— А этого ты знала?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Можешь его описать? — спросил Николя, не отвечая на ее вопрос.

— Высокий, краснолицый, лет пятидесяти. Впрочем, у меня не было времени как следует его разглядеть. Он отдал мне жетон, вручил луидор и попросил, если меня будут спрашивать, отвечать, что он пробыл у меня до трех часов утра. Затем он ушел.

— Кто-нибудь видел, как он выходил?

— Никто, он воспользовался потайной калиткой в саду, через которую убегают игроки, когда приходит полиция с облавой.

— В котором часу он ушел?

— В полночь с четвертью. Я никому ничего не сказала, даже Полетте. Утром я вернулась сюда.

— Где моя одежда?

— Ты уже уходишь, Николя?

— Мне пора. Дай мне одежду.

Он торопился покинуть эту комнату, где вот уже несколько минут ему, невзирая на холод, нечем было дышать.

— Сегодня утром я ее почистила и кое-где заштопала, — смущенно промолвила Антуанетта.

Он оделся и, порывшись в карманах, вытащил жетон, найденный в кожаном камзоле, и показал девушке.

— Узнаешь?

Чтобы разглядеть протянутый Николя кругляшок, она поднесла его к свече.

— Это жетон из «Коронованного дельфина», но жетон особый. Такие штучки Полетта дает своим друзьям, чтобы их развлекали бесплатно. Видишь, на оборотной стороне нет номера.

— А на жетоне твоего клиента был номер?

— Да, номер семь.

— Спасибо, Антуанетта. Вот, возьми немного денег для кормилицы…

Смутившись, он нежно обнял ее.

— Это не за ночь, понимаешь? Мне бы не хотелось, чтобы ты считала… Это для ребенка.

Она мило улыбнулась и смахнула с его фрака пылинку.


Выйдя на улицу, Николя почувствовал, как в нем что-то сломалось. От лихорадочного возбуждения, охватившего его после допроса Полетты, не осталось и следа. Полученные им только что сведения повергли его в жесточайшее уныние. Вдобавок он испытывал неизвестно откуда взявшиеся угрызения совести. Еще его не отпускала мысль о том, что Семакгюс обманул его, и, следовательно, хирург вновь попадал в список подозреваемых, причем на первую строчку. Особенно если подтвердится, что найденные останки действительно принадлежат Лардену.

Рассвет запаздывал, снег начал таять, и уже в трех шагах нельзя было ничего разглядеть. Темная, словно туннель, улица заполнилась густым туманом. Николя шел наугад, шлепая по грязным лужам, натыкаясь на бледные тощие тени, которые то куда-то торопились, то топтались на месте. Иногда туманный занавес приподнимался, открывая обшарпанные стены домов. Чтобы не сбиться с пути, Николя довольно долго шел вдоль домов наощупь.

Прогулки по туманным столичным улицам всегда считались небезопасными. А после вчерашнего нападения Николя с ужасом обнаружил, что он все время слышит за спиной стук колес призрачной кареты, мчащейся, чтобы раздавить его. Никогда еще он не думал о смерти так много, как сегодня. Еще острее, чем на похоронах опекуна в соборе Геранда, он ощущал хрупкость человеческой жизни. Ударившись головой о мостовую, он вполне мог стать одним из тех безымянных трупов, которых, окровавленных и ограбленных, каждое утро выкладывают на холодном каменном полу мертвецкой. Он с удовольствием взял бы фиакр, но как его найти в таком тумане? Когда впоследствии он вспоминал это утро, его не покидала уверенность, что его путь в тумане тянулся вечность. Рассвет с трудом оттеснял туман, проливая на сумрачные улицы бледный свет. Но постепенно тени, окружавшие Николя, обрели лица, раздались знакомые звуки и голоса. Привычная жизнь постепенно вступала в свои права. Проплутав немало времени, он, наконец, вышел на улицу Сен-Жермен-л'Осеруа, оттуда повернул к скотобойне и по улице Сен-Лефруа добрался до Шатле.

Ступив под мрачные своды, он услышал, как кто-то позвал его по имени. Он обернулся и увидел двигавшуюся к нему навстречу странную фигуру, напоминавшую трапецию. Из середины верхнего основания трапеции торчала увенчанная высокой шляпой голова, внизу двигались ноги в грубых башмаках. Широкий плащ, являвшийся главной деталью этого необычного костюма, напоминал раскинутые крылья. Николя узнал Жана, бретонца из Понтиви, с его передвижным туалетом. Известный большинству под прозвищем Сортирнос, этот малый проникся к Николя симпатией и с удовольствием делился с ним своими наблюдениями, сделанными во время хождения по городу. Он не являлся штатным осведомителем, его рассказы больше напоминали хронику столичной жизни. Но так как в силу своего занятия он посещал самые людные места, его сведения часто оказывались необычайно полезными.

В Париже катастрофически не хватало общественных нужников, и тот, кому на оживленной улице срочно требовалось облегчиться, попадал в крайне затруднительное положение. Когда отыскать укромное место возможности не представлялось, а справить нужду в незнакомом доме было чревато определенным риском, прибегали к помощи передвижного туалета, то есть персонажа, носившего под клеенчатым плащом два ведра, подвешенных к лежавшему на плечах коромыслу. Сортирнос усовершенствовал систему, прикрепив пониже спины небольшой табурет, позволявший ему сидеть, пока клиенты совершали свою работу. Изобретение облегчало общение.

— Николя, устраивайся, мне нужно сообщить тебе кое-что важное.

— Некогда. Погуляй пока поблизости, я скоро выйду.

Утвердительно кивнув, Жан отправился совершать очередной обход, и под сводами зазвучал его призывный клич: «У кого нужда — беги сюда!» Николя вошел в Шатле. Слабо освещенное помещение с затхлым воздухом напоминало склеп. Оплот правосудия и правопорядка выглядел мрачно, вполне соответствуя своей зловещей репутации. Запах плесени вызывал удушье, от нехватки воздуха притуплялись мысли. Николя устал не только телом, но и духом, а сегодня, судя по всему, его ожидал тяжелый день. Попытка прогнать одолевавшие его мрачные мысли удачей не увенчалась.

На ступенях главной лестницы сидел какой-то человек и явно наблюдал за Николя. Удрученный молодой человек почувствовал недобрый взгляд незнакомца, но не придал ему значения. А дальше случилось то, чего Николя даже представить себе не мог. В облаке резких кислых ароматов пота и мокрой кожи перед ним выросла тень и, словно железной рукой, прижала его к стене. Не ожидая нападения, Николя не смог собраться и ударился головой о стену. Шляпа свалилась с него, из растревоженной раны закапала кровь. Молодой человек дернулся, но та же рука моментально схватила его за горло. Наконец он разглядел лицо своего противника; впрочем, тот и не пытался его скрыть. Незнакомец выглядел довольно молодо. Коротко стриженные волосы позволяли видеть идущий через всю голову шрам. Физиономия его вполне могла бы считаться заурядной, если бы не беспощадный блеск неподвижных глаз. Бледное, словно обескровленное, лицо с плотно сжатыми губами, кривилось в ядовитой ухмылке; больше всего нападавший походил на покойника.

Продолжая сжимать горло жертвы, бандит изменялся на глазах, постепенно обретая присущую ему отталкивающую красоту. Николя похолодел, ощутив себя во власти безжалостного и коварного врага.

— Вчера ты легко отделался, господин бретонец, — прошипел незнакомец, — но в следующий раз тебе крышка. Так что мой тебе совет: забудь обо всем, что ты разнюхал, иначе…

В руке его сверкнула сталь, и Николя почувствовал, как острый клинок полоснул его по ребрам. Ударив Николя головой об стену, бандит разжал руку, отскочил в сторону, прыжками спустился с лестницы и исчез.

Цепляясь за каменные выступы, чтобы не упасть, Николя стоял, не в силах избавиться от безжизненного взора тусклых зеленых глаз. Такие глаза он видел у рептилий. Однажды в Геранде, еще мальчишкой, он сидел на корточках возле болота, пытаясь поймать лягушку. Выследив зазевавшуюся зеленую красавицу, он уже приготовился схватить ее, как из травы вылез чудовищных размеров уж и холодным недвижным взором уставился на Николя. Мальчик бежал, оставив рептилии добычу.

Новое покушение на Николя, хладнокровно совершенное под сводами цитадели правосудия, свидетельствовало, что его расследование стало угрожать интересам высокопоставленных особ, чувствовавших себя настолько недосягаемыми, что они среди бела дня подослали к нему убийцу.


С бешено бьющимся сердцем Николя кое-как дотащился до конца лестницы и остановился, переводя дух. Его приятель привратник сидел в приемной за столом из еловых досок и натирал табачные листья. Полученный в результате этой операции порошок он заботливо, стараясь не потерять ни крошки, ссыпал в маленькую оловянную коробочку. Полностью поглощенный любимым занятием, он не заметил, как вошел Николя. Услышав учащенное хриплое дыхание молодого человека, он поднял голову. Увидев Николя, по щеке которого струилась кровь, он растерянно воскликнул:

— Господи, кто это вас так отделал, господин Николя? Чем я могу вам помочь? Господин Бурдо вас ищет, он где-то здесь поблизости. Мария-Иосиф, да что с вами случилось?

— Ничего. Ударился головой, рана открылась, и кровь никак не остановится. Мне надо немедленно поговорить с господином де Сартином. Он у себя?

У Николя закружилась голова, и он обеими руками уперся в столешницу, чтобы не упасть. В глазах у него потемнело, пол начал медленно уходить из-под ног. Не долго думая, привратник вытащил из кармана стеклянную фляжку, огляделся и, убедившись, что они одни, сунул ее Николя:

— Выпейте, вам станет лучше! В такие морозы у меня всегда под рукой небольшой запас рома, как и положено старому моряку. Давайте, пейте, это придаст вам силы!

От отвратительного пойла Николя закашлялся, но крепкий алкоголь согрел его, и лицо его порозовело.

— Вот и чудненько, вот вы уже и молодцом! Вы хотите видеть господина де Сартина? И он хочет вас видеть. Приказал, как только вы появитесь, так сразу к нему. Он, конечно, был не в духе, но он всегда такой. Словом, еще одному парику каюк, уж так он его терзал…

Решительно, сегодня утром всем хотелось увидеть Николя!

Секретарь осторожно поскребся в дверь, подождал, пока из кабинета выйдет посетитель, и впустил Николя.

Знакомый кабинет пустовал. Царившую в нем тишину нарушали только шелест огня в камине да шипение искр от распадавшихся на угольки прогоревших поленьев. От тепла, разлившегося по всему телу, Николя захотелось спать. Блаженное ощущение покоя вернуло ему уверенность в себе, утраченную после разговора с Антуанеттой. Борясь со сном, он оперся о заваленный папками рабочий стол и только тогда заметил, что над поставленными по другую сторону стола креслами торчат макушки двух париков. Не в силах сдвинуться с места, он, сам того не желая, стал слушать протекавшую в его присутствии беседу.

— Послушайте, дорогой мой, как мы с вами до этого докатились? — спрашивал Сартин. — Сегодня утром мне принесли письмо, откуда я узнал, что в Лондоне уже говорят о капитуляции Лалли,[23] осажденного в Пондишери! Год назад мы потеряли наши владения в Канаде, а теперь история угрожает повториться в Индии…

Ехидный дребезжащий голос прервал начальника полиции:

— Что вы хотите, едва мы начали воевать с Англией, как на нашу голову свалился союз с Австрией. К войне на море прибавилась война на суше. А гоняться сразу за двумя зайцами… Война, знаете ли, требует денег, много денег. И полководцев. Прежде всего полководцев. А откуда им взяться, если в армии царит хаос? Законов у нас много, да толку от них… Нижние офицерские чины незаслуженно унижены, младшие офицеры разочарованы, а непомерные амбиции придворных шаркунов порождают только склоки…

— Но ведь прежде чем начинать кампанию, кто-то же о чем-то думал?

— И думал, и взвешивал. Но сладкоголосая сирена оказалась сильнее. Сами понимаете, куда нам угнаться за этой птицей… а господин Кауниц[24], посол его императорского величества и придворный любимчик Версаля, с удовольствием забавлял публику своими лакеями в обсыпанных мукой париках…

Над кипой досье показалась рука. Вцепившись в макушку парика, она подергала его, проверяя, прочно ли сей парик сидит на голове.

— …Он полюбезничал с красоткой[25], поманил ее императорской благодарностью. Она тут же открыла в себе дипломатический талант и решила сыграть новую для себя роль. Спектаклей в малых апартаментах ей уже недостаточно. Как только королевские фаворитки начинают стареть, они сразу принимаются выставлять напоказ свое благочестие и немедленно лезут в политику! Если непредвзято оценить положение дел во Франции, я бы сказал, что королевство держится только чудом. Его дряхлый, пришедший в негодность механизм развалится при первом же потрясении. А еще дерзну предположить, что наше самое большое зло заключается в том, что никто не видит масштабов нашего хаоса. Еще хуже, никто сознательно не хочет его видеть.

— Друг мой, однако вы неосторожны.

— Здесь никого нет, а с вами, Сартин, я разговариваю как с самим собой. Мы с вами старые приятели. В Париже прошел слух, что красотка приказала собрать все, что когда-либо писали о госпоже де Ментенон…

— Это не слух, а чистая правда.

— Вам виднее, какая это правда… Но я отвлекся. Фактически пришлось выбирать между войной с Англией и сопряженными с ней тяготами и дерзкой сменой союзников, сопряженной с риском ввязаться в войну на суше. Эта легкомысленная особа вообразила, что война будет короткой. Вечный ветер в голове…

— Что вы имеете в виду?

— Сами знаете! Ох уж это французское легкомыслие… Красотке захотелось подергать за ниточки мировой политики. Союз с извечным врагом Габсбургом назвали образцом дальновидной политики. Заговорили о мире, об упрочении союза… Кое-кто спешно бросился ваять статуи и чеканить медали… И все это не считаясь с англичанами и «северным Соломоном»[26], которого превозносит Вольтер. Впрочем, для господина де Вольтера кровь, пролитая французами, является всего лишь предлогом для очередной эклоги.

— Война с Англией от нас не зависела, — заметил Сартин.

— Вы правы, они не оставили нам выбора. Эти англичане самые настоящие пираты, да, черт побери, именно пираты…

Стук кулака по закраине стола вывел Николя из дремотного состояния, и он опять оказался перед вопросом, стоит ли ему выдавать свое присутствие или нет.

— Они без объявления войны захватили триста наших кораблей и шесть тысяч моряков, — продолжал язвительный голос. — А наш флот, как вам известно, находится под командованием совершеннейшего ничтожества. Ваш предшественник Беррье, сделавший карьеру исключительно потому, что поощрял мелкие страстишки красотки, пересказывая ей городские сплетни и разоблачая несуществующие заговоры, теперь является полномочным министром морского департамента. А господин де Шуазель по-прежнему хочет высадиться в Шотландии. Один из моих друзей, служивших на королевском флоте, наглядно доказал мне бессмысленность подобного проекта. К тому же…

Один из париков исчез, и голос зазвучал доверительно.

— К тому же нас предали.

— Как предали?

— Увы, Сартин. Один из моих сослуживцев, чиновник в департаменте иностранных дел, продал наши планы англичанам.

— Его арестовали?

— Куда там! Нельзя возбуждать подозрений Лондона! Сейчас мы следим за ним, но свое черное дело он уже сделал. Зло свершилось, катастрофа произошла, и наши линейные корабли блокированы англичанами в эстуарии реки Вилен.

Николя вспомнил, что в одном из последних писем каноник Ле Флош рассказывал, как они с маркизом Ранреем ходили смотреть на французские корабли, стоявшие на якоре в бухте Треигье.

— Друг мой, — понизив голос, спросил Сартин, — есть ли какая-нибудь связь между этим предательством и нашим делом?

— Не думаю, но если дело провалится, результат, скорее всего, будет тот же самый. В теперешнем положении нельзя допустить, чтобы кто-нибудь скомпрометировал его величество или его окружение. Увы, после нашего поражения под Росбахом[27] ничем нельзя пренебрегать. Прусского короля считали недалеким дурачком, и вот вам результаты. Все рухнуло в тот день, когда этот мародер Ришелье — полагаю, вы знаете, что солдаты зовут его шельмецом — вступил с Фридрихом в переговоры, вместо того чтобы разбить его.

— Вы несправедливы к победителю при Порт-Магоне.

— Какой ценой, Сартин, какой ценой! Поведение Ришелье в Германии нельзя назвать даже предательством. Это гораздо хуже — это глупость. Вот что получается, когда женщина начинает командовать, сидя у себя в будуаре. Красотка хотела, чтобы ее приятель Субиз стяжал все лавры предполагаемой победы над Фридрихом. Но о какой победе может идти речь, когда тактика боя выработана за три сотни лье от места битвы и автор этой тактики — Пари-Дюверне, протеже красотки и поставщик фуража и провианта в армию?[28] Удивляюсь, как мы еще ухитряемся иногда одерживать победы. Ну и зачем, ради чего теперь стараться? Я устал, мне тоскливо.

— Успокойтесь, возьмите себя в руки, я не привык видеть вас таким унылым. В конце концов наша возьмет, и король…

— Кстати, о короле! Вы с ним встречаетесь, как вы его находите?

— Я видел его вечером в воскресенье в Версале, где он, как обычно, раз в неделю дает мне аудиенцию. Он показался мне усталым и печальным. Лицо желтое, опухшее…

— Интимные ужины, охота, вино… В его возрасте всего этого надо избегать.

— Настроение хуже некуда, — продолжал Сартин. — Он даже пропустил мимо ушей свои любимые галантные истории, хотя я каждый раз рассказываю ему новые. В тот вечер он говорил только о кончинах, скоропостижных смертях, заупокойных молитвах и прочих похоронных сюжетах. С недавних пор его величество постоянно возвращается к теме смерти.

— Особенно после покушения.

— Именно. Знаете, что он ответил своему врачу Ламартипьеру, когда тот стал уверять его, что рана, нанесенная перочинным ножиком Дамьена, в сущности, пустяковая? «Она гораздо глубже, чем вы думаете, потому что она дошла до самого сердца». Он вспомнил, что его прадед «перед кончиной также чувствовал себя плохо». Однако Людовик Великий умер в гораздо более преклонном возрасте, нежели сейчас наш король. Еще он долго рассуждал о королевской усыпальнице в Сен-Дени и вздыхал, что стены собора «никогда не видели королей, потому что те прибывают туда только в гробах, в день собственных похорон, дабы упокоиться там навечно». Разумеется, он торопил меня с известным вам делом…

— Это красотка виновата в дурном самочувствии короля. Считая необходимым отвлекать короля от черных мыслей, она выдумывает всевозможные развлечения, хотя сама уже редко принимает в них участие. Но зато зорко следит за теми, кого выбирает для королевских утех.

— Если наши несчастья не прекратятся, вскоре ее возненавидят все. Война, борьба с провинциальными парламентами, вмешательство в дела религии — пожалуй, многовато для одной фаворитки.

— Вернемся к нашим делам, — напомнил неизвестный. — Какие новости? Я коченею от страха при одной только мысли, что… Скажите, каковы наши шансы?

Последовала долгая пауза. Николя затаил дыхание.

— Я поручил это дело одному из своих людей. Он не знает, что ищет. Это ищейка и заяц одновременно. Главное его преимущество заключается в том, что его никто не знает и он никого не знает.

У Николя подкосились ноги, он зашатался и, чтобы не упасть, схватился за стол, столкнув на пол одну из наваленных грудой папок. Папка с глухим стуком упала на пол. Если бы в комнату ударила молния, вряд ли она произвела бы большую панику. Вскочив с кресел, собеседники словно по команде повернулись в противоположные стороны: гость развернулся к окаменевшему от ужаса Николя спиной, а Сартин, наоборот, грозно уставился на него. В то же мгновение начальник полиции властно махнул рукой в сторону стоявшего у дальней стены книжного шкафа. Гость метнулся в указанном направлении, нажал на позолоченную резьбу, шкаф повернулся, и незнакомец мгновенно исчез во мраке открывшегося потайного хода. Шкаф встал на место. Вся сцена заняла не более трех секунд.

Скрестив руки на груди, Сартин молча разглядывал Николя.

— Сударь, я не хотел…

— Господин Лe Флош, ваш поступок не имеет оправданий! Я вам доверял… Живо клянитесь, что ничего не слышали. И потом, что с вами? На кого вы похожи? Впрочем, чего еще ожидать от юнца, который шляется по девкам. Ну что, сударь, что вы скажете в свое оправдание?

Распрямив плечи, Сартин победоносно усмехнулся, всем своим видом давая понять, что его невозможно обмануть, ибо он является самым осведомленным человеком во всей Франции.

— Сударь, позвольте смиренно вам заметить, что я не заслуживаю ни вашего гнева, ни вашей иронии. Вы же видите, я в отчаянии от случившегося. Я не пытался и не хотел подслушивать. Сказав, что вы меня искали и велели привести, как только я появлюсь, секретарь впустил меня в кабинет. Из-за открывшейся раны у меня кружилась голова, и я не заметил, что в кабинете кто-то есть. А когда обнаружил, что вы здесь и вдобавок не одни, мне показалось, что не следует напоминать о своем присутствии. В полуобморочном состоянии, я не понимал, как мне следует поступить.

Сартин хранил зловещее молчание, то самое, о котором в Париже говорили, что оно заставляет разговаривать немых и дрожать от страха самых отчаянных храбрецов. Николя никогда не испытывал его воздействия на себе. Начальник всегда был с ним учтив и, несмотря на вспыльчивость и вечное нетерпение, мог, если надо, дотошно объяснять Николя его задачу.

Выдержав взгляд Сартина, Николя отважился пойти в наступление.

— У вас неточные сведения, сударь…

Ответа не последовало.

— Я не шлялся по девкам, как вы изволили выразиться. Расследование по делу об исчезновении комиссара Лардена привело меня в публичный дом, который содержит сводня по имени Полетта. Полагаю, он вам известен: это «Коронованный дельфин». Когда я вышел из этого дома, меня чуть не раздавила карета; кучер, сидевший на козлах, старательно прятал лицо. Упав на мостовую, я потерял сознание. Одна из девушек оказала мне помощь, отвела к себе и перевязала.

Николя не счел нужным уснащать рассказ подробностями, касавшимися его одного.

— Сегодня утром я поспешил в Шатле доложить вам о том, что мне удалось узнать. Когда я поднимался по лестнице, на меня снова напали. Какой-то бретер угрожал мне и даже пустил в ход нож, отчего у меня есть основания полагать, что это был господин Моваль. Поэтому, сударь, у меня действительно несоответствующий вид. И поэтому, войдя к вам в кабинет, я не сразу сообразил, что мне делать.

Все больше возбуждаясь, Николя незаметно для себя повысил тон. Сартин по-прежнему молчал.

— А если я имел несчастье не угодить вам, сударь, если вы больше не считаете нужным мне доверять, мне остается только вернуться к себе в провинцию. Но прежде я хочу, чтобы вы выслушали меня. У меня нет семьи, нет никого, кто мог бы меня поддержать. Я получил скромную должность, которая меня вполне устраивала, но неожиданно мне велели оставить ее и отправили в Париж. Вы оказали мне покровительство и взяли к себе на службу. И я бесконечно вам признателен. Вы поместили меня к Лардену на таких условиях, что даже круглому дураку ясно, что вы намеревались установить за ним слежку. А потом вы дали мне поручение, которое, с какой стороны ни посмотри, довольно необычное: выяснить причины исчезновения Лардена. Но после того, что мне невольно довелось услышать сейчас, я понял: вы мне не доверяете, даже не берете меня в расчет. Вы сами учили меня субординации, и я знаю, что неведение есть признак подчиненного положения. Но поймите и меня, я не могу действовать, вслепую, попадая в каждый капкан, расставленный у меня на пути. А посему, сударь, я прощаюсь с вами. Но, прежде чем покинуть службу, я полагаю себя обязанным представить вам свой последний отчет.

Сартин по-прежнему молчал.

— Комиссар исчез, — продолжал Николя, — и вы дали мне полномочия, дабы я мог отыскать его. Что нам известно на сегодняшний день? В вечер своего исчезновения Ларден и его друг Семакгюс отправился ужинать в «Коронованный дельфин». Туда явился доктор Декарт, родственник жены Лардена, с которым комиссар немедленно затеял ссору. Выясняя причины этой ссоры, я обнаружил, что Декарт пребывает в натянутых отношениях с Семакгюсом: они соперничают как на почве медицины, так и в иных вопросах. В тот вечер Декарт, всегда старавшийся являться к Полетте тайно, выдал свое присутствие. Появляется новый персонаж — Эмилия, торговка супом. Ее жуткий рассказ приводит нас на живодерню, где все время, пока мы ведем поиски, за нами наблюдает какой-то тип на лошади. Исследование останков тела, найденного на Монфоконе, не подтвердило его принадлежность Лардену, но и не убедило в обратном. Труп по-прежнему остается неопознанным, хотя рядом с ним мы обнаружили трость Лардена и его кожаный камзол. После тщательного осмотра останков мы усомнились, что преступление было совершено именно там. В кармане камзола мы нашли кусок письма Полетты и жетон из борделя. Эти улики могли быть вырваны из рук во время драки Лардена с Декартом. В процессе расследования мне удалось, обманув бдительность Полетты, узнать, что комиссар Камюзо и Моваль шантажировали Лардена, который, как оказалось, имел огромные карточные долги. Поэтому расследование Ларденом деятельности Камюзо вполне могло принять нежелательный оборот. Ларден, как и Декарт, является завсегдатаем «Коронованного дельфина». Там он нашел себе жену, бывшую пансионерку заведения. Жена разоряет его, обманывает и вдобавок является любовницей своего родственника Декарта. Накануне своего исчезновения Ларден уговорил Полетту пригласить на вечер Декарта. Помимо прочего я выяснил, что после ужина доктор Семакгюс, сделав вид, что идет развлекаться с девицей, на самом деле покинул заведение и отправился в неизвестном направлении. В ту же ночь исчез его слуга Сен-Луи. Итак, сударь, я изложил вам все собранные мною факты, включая два нападения, совершенные на вашего представителя, и предоставляю вам использовать их для дальнейшего расследования. Сегодня я понял, что являюсь всего лишь инструментом в ваших руках, а потому не должен знать, ни что я ищу, ни какую цель преследуют мои поиски. Смею быть уверенным, что обращаться со мной подобным образом вас побуждают соображения исключительно высшего порядка. А посему, сударь, почтительнейше прошу принять мою отставку. Остаюсь вашим смиренным и признательным слугой.

От волнения на протяжении всей речи кровь молотком стучала в висках Николя. Но с каждым словом, отрезавшим пути к отступлению, тиски, сжимавшие грудь молодого человека, неуклонно разжимались. Когда же он умолк, наступило облегчение. Его даже охватило непонятное ликование. Несмотря на достаточно подробный рассказ, кое-какие детали он счел нужным скрыть, и эти мелочи наполняли его тайной гордостью. Он сжег все свои корабли, и эта маленькая месть явилась ответом на пережитое унижение. Он уважал Сартина, душой и телом отдался решению поставленной перед ним задачи, и мысль о том, что начальник рассматривал его как балласт, была для него нестерпима. В душе его клокотал гнев. Итак, мосты разрушены, можно уходить. Будущее, судьба, завтрашний день: все, что на сегодня составляло его парижскую жизнь, — в эту минуту утратило свое значение.

Развернувшись, он, пошатываясь, направился к двери. Внезапно Сартин дал волю чувствам, чего с ним никогда не бывало. Содрав с себя парик и швырнув его на стол, он схватил кочергу и, метнувшись к камину, начал яростно колотить догоравшие поленья. В изумлении Николя остановился. Отбросив кочергу, Сартин запустил обе руки в волосы, нервно взъерошил их, и решительно шагнул к застывшему у двери Николя. Вперив в него испытующий взор, начальник полиции медленно взял его за плечи и притянул к себе. Николя, не мигая, выдержал взгляд. Не отпуская Николя, Сартин развернул его, подвел к креслу и, несмотря на сопротивление, усадил его. Потом достал платок из тончайшего батиста и протянул молодому человеку:

— Возьмите, Николя, и прижмите посильнее к своей ране.

Подбежав к двери, Сартин выскочил в приемную, и Николя услышал, как он зовет привратника.

— Папаша Мари, полагаю, у вас с собой ваша фляжка… Да, именно она. Не прикидывайтесь дураком, давайте ее сюда.

Раздалось сбивчивое бормотанье. Начальник вернулся и протянул Николя плоскую стеклянную бутылочку, с которой ему уже довелось сегодня познакомиться.

— Выпейте глоточек этой отравы, она пойдет вам на пользу. Папаша Мари воображает, что мне неизвестны его маленькие слабости.

Николя почувствовал, что еще немного, и он расхохочется. С размаху опрокинув в рот содержимое фляжки, он поперхнулся, закашлялся, и кашель неумолимо перешел в безумный смех. Сартин оторопел.

— Однако вы отлично научились дерзить, господин письмоводитель, мечтающий вернуться в свою заплесневелую контору. Какое остроумие! Какой порыв! Какой слог! Мои поздравления.

Николя выразительно посмотрел на дверь.

— Прекратите, не будьте ребенком, лучше выслушайте меня. Признаюсь, сударь, я не думал, что вы окажетесь на высоте поставленной вам задачи. Расследования, действительно, крайне деликатного свойства. Вы быстро и успешно пошли вперед. Меня трудно удивить, но вам удалось это сделать. И все же неясностей еще много… Признаюсь, я пустил вас искать в потемках, и вы вряд ли сумели бы увидеть в них свет. Истинная цель ваших поисков… как бы поделикатней выразиться…

Ощутив замешательство Сартина, Николя почувствовал неловкость. Вдобавок он никак не мог избавиться от икоты, заставлявшей его все время дергаться. Его снова охватил безумный смех, такой заразительный, что он передался даже Сартину. Николя никогда не видел начальника смеющимся и тут же отметил, что когда Сартин не старается скрыть своих чувств, он кажется значительно моложе. Вспомнив, что их разделяют всего восемь или девять лет, Николя почему-то успокоился. Наконец оба вновь приняли серьезный вид. Смутившись, что дал волю своим чувствам, Сартин закашлялся.

— Я совершил ошибку, большую ошибку, когда, недооценив вас, решил использовать как простой инструмент, — продолжил Сартин уже будничным тоном. — Вы сумели доказать, чего вы стоите. Я забуду об этом недоразумении…

Прекрасно зная, что Сартин никогда ничего не забывает, Николя был уверен, что и это «недоразумение» останется в копилке его памяти. Однако признание ошибок уравновешивало положение вещей, а похвала его работе и вовсе проливала бальзам на раны.

— Полагаю, пора открыть вам все карты. Вы и без меня уже многое узнали. Так что слушайте.

Николя приготовился ко всему. Полностью овладев собой, Сартин заговорил:

— Я поручил Лардену последить за Камюзо, которому, как вам известно, поручено надзирать за игорными заведениями. Беррье, мой предшественник, заподозрил Камюзо в нечистоплотности. А мне предстояло вычистить авгиевы конюшни. Но довольно быстро я понял, что комиссар водит меня за нос и не исполняет мои приказы. Ранрей рекомендовал мне вас. Я отправил вас к Лардену, и все, что вы мне сообщали вольно или невольно, убедило меня в предательстве комиссара. Но это еще не самое худшее.

Желая подчеркнуть важность своих слов, начальник вновь нахлобучил на голову парик.

— В конце августа прошлого года Лардена вместе с комиссаром Шенноном вызвали для наложения печатей и изъятия бумаг скончавшегося графа д'Олеона, бывшего полномочного посла в Санкт-Петербурге. Так обычно делают после смерти всех, кто принимал участие в государственных делах. Приказ отдавал Шуазель. Но у нас возникло подозрение, что Ларден, имевший в силу своего служебного положения доступ ко всем бумагам, украл несколько документов, а именно письма короля и маркизы де Помпадур. За несколько дней до его исчезновения я вызвал Лардена к себе и убедился, что подозрения наши верны. Он угрожал — вы слышите, угрожал! — продать эти письма иностранным державам, если его не оставят в покое. В разгар войны, когда, как вы знаете, положение более чем серьезное…

— Но, сударь, почему вы не отправили его в Бастилию?

— Я не раз об этом думал. Но риск слишком велик. Поэтому мне, Габриэлю де Сартину, начальнику полиции его величества, пришлось умолять этого негодяя, присоединившего к предательству преступление оскорбления его величества, ничего не предпринимать. В то время я не знал, что, как вы мне только что сообщили, он к тому же заядлый игрок. Я думал, эти бумаги нужны ему как охранные грамоты. Теперь же появляются опасения, что, прельстившись суммой, он может продать их кому угодно. Вот почему так важно знать, действительно ли Ларден умер, а если умер, куда делись украденные письма.

— Надо арестовать Камюзо и Моваля.

— Не горячитесь, Николя. Это ни к чему не приведет, разве что на время даст почувствовать эфемерное удовлетворение. Вы должны понять, что благо государства часто следует извилистыми путями. К тому же Камюзо очень долго служит в нашем ведомстве, и ему многое известно. Бывают случаи, когда слуга короля не может идти на риск. Разумеется, это безнравственно, но что поделаешь? Вспомните, что говорил кардинал де Ришелье: «Если ты хочешь жить праведно как частное лицо, ты погубишь себя как лицо общественное…»

Он умолк, словно при упоминании имени великого кардинала из мрака на него уставилась его тень.

— Вот почему, — произнес он, выдержав паузу, — нужно как можно скорее выяснить, жив Ларден или мертв. Вы можете подтвердить, что тело, найденное на Монфоконе, принадлежит Лардену? Похоже, вы в этом не уверены…

— К сожалению, точных доказательств нет, — ответил Николя. — Я уверен только в том, что искомые останки доставлены на живодерню с места преступления и что…

— Такой ответ меня не удовлетворяет. В сложившейся обстановке…

Яростный стук не дал Сартину договорить. Дверь распахнулась, и на пороге, красный от смущения, появился инспектор Бурдо. Начальник полиции возмущенно обернулся.

— Ну и денек! — воскликнул он, грозно глядя на инспектора. — Ко мне уже врываются без доклада! Что означает ваше поведение, господин Бурдо?

— Тысяча извинений, сударь. Только крайне важное событие заставило меня столь бесцеремонно вторгнуться к нам. Я хотел сообщить вам и господину Лe Флошу, что вчера вечером убили доктора Декарта, и все улики говорят о том, что его убийцей является Готье Семакгюс.

VIII

ОТ СЦИЛЛЫ К ХАРИБДЕ

Храни в тайне свои мысли и не ожесточайся, дабы омраченный разум не принял одну сущность за другую.

Фаласий Африканский

Делая вид, что он не замечает ни нервного вышагивания Сартина по кабинету, ни его остановок перед камином, во время которых он мерно отбивает такт кочергой, Бурдо приступил к рассказу о недавних событиях. Казалось, он испытывал удовольствие от выступления перед столь выдающейся аудиторией.

Получив от Николя задание отыскать Катрину, исчезнувшую после того, как ее выгнали из дома на улице Блан-Манто, он принялся расспрашивать соседей. Удача ему улыбнулась: он столкнулся с работником, явившимся за пакетом с одеждой, оставленным кухаркой у содержательницы меблированных комнат. Бурдо удивился, узнав, что Катрина нашла прибежище у доктора Семакгюса. Вооружившись этими полезными сведениями, инспектор отправился в Вожирар. Но, как застенчиво объяснил он, он ужасно замерз, а потому позволил себе зайти в таверну на окраине города и подкрепить свои силы рагу из кролика и стаканчиком молодого вина, которое, на его вкус, было недостаточно выдержанным.

Небрежно махнув рукой, Сартин дал понять, что эти подробности можно опустить. Красный от смущения, Бурдо рассказал, как он отыскал Катрину, рассыпавшуюся в похвалах своему новому хозяину, который оказался «признательным за ее стряпню и принял ее как старого друга». Катрина и Ава быстро сблизились. Обе пребывали в расстроенных чувствах: одна — потому что осталась без жилья и работы, а другая — по причине исчезновения супруга Сен-Луи. Жизнерадостная Катрина быстро завоевала расположение Авы. Женщины уже принялись обмениваться кулинарными секретами, а потому Бурдо с порога был призван в третейские судьи, дабы решить, насколько удался пирог с дичью. Только что вынутый из плиты и еще дымящийся ароматными струйками, пирог распространял вокруг себя смешанный запах трюфелей и муската.

Угрожающим покачиванием головы в растрепанном парике начальник вернул инспектора к сути его рассказа. Короче говоря, доктор Семакгюс так и не появился, и Бурдо, намеревавшийся поговорить с ним о Катрине, прождал его нею вторую половину дня. В ожидании хозяина дома он расспросил Катрину, которая, похоже, сама была не прочь поговорить о своих бывших хозяевах.

По ее словам, она бы все равно ушла из дома Лардена. Госпожа Ларден, имя которой сопровождалось рядом неблагозвучных эпитетов, лишь ускорила исполнение принятого решения. Во-первых, жена Лардена обращалась с ней — с ней, участницей битвы при Фонтенуа, где командовал сам маршал Саксонский! — исключительно недостойно, а во-вторых, ей больше не хотелось быть свидетельницей гнусных поступков безнравственной женщины. Но больше всего Катрину озлобляло дурное обращение мачехи с кроткой Мари. Взаимная привязанность Катрины и дочери комиссара долго удерживала кухарку от желания скинуть фартук. Ларден, грубый со всеми, к Катрине относился на удивление хорошо.

Бурдо узнал, что Луиза Ларден изменяла супругу не только со своим родственником Декартом и Семакгюсом, но и водила шашни с неким хлыщом с физиономией наемного убийцы, который после исчезновения Лардена зачастил в дом на улице Блан-Манто.

В шесть вечера в растрепанном состоянии костюма и духа появился Семакгюс. Из взволнованного бормотания, столь необычного для отличавшегося четкостью хирурга, привыкшего в любых ситуациях держать себя в руках, они не сразу поняли, что Декарт убит.

Подождав, пока Семакгюс немного успокоится, Бурдо попросил его рассказать все по порядку.

И вот что он услышал. Вечером под дверь Семакгюсу подсунули записку, где от имени Декарта просили его о встрече. Со стороны человека, с которым он находился в отношениях, именуемых какими угодно, только не хорошими, подобная просьба была неожиданна. Но характер записки убедил его, что для настоятельного приглашения имеется серьезная причина, возможно, даже связанная с медицинской практикой. Встреча назначалась на половину шестого. Весь день он провел в Париже, занимаясь делами, а затем в Королевском саду взял фиакр, чтобы успеть к указанному часу в Вожирар. В результате он прибыл к Декарту раньше, часов около пяти. Обнаружив, что и калитка в сад, и дверь в дом не заперты, он вошел внутрь. Уже стемнело, света никто не зажег, и ему пришлось пробираться наощупь. Едва ступив на террасу, нависавшую над лестницей и залом, он споткнулся о какой-то предмет. Сначала ему показалось, что на полу забыли набитый чем-то мешок. Но, ощупав препятствие, он понял, что перед ним мертвое тело.

Понимая, какой неприятный оборот принимают события, Семакгюс осторожно спустился в зал, отыскал подсвечник, а когда зажег свечу, увидел, что труп принадлежит Декарту: доктора закололи ланцетом для кровопускания. В растерянности он застыл и уже не помнит, сколько времени он там простоял. А когда опомнился, заторопился домой, чтобы потом сообщить властям.

Бурдо немедленно вызвал наряд городского караула и, оставив Семакгюса под надежной охраной, помчался в дом Декарта убедиться в смерти его хозяина и произвести первый осмотр места происшествия.

Свеча, зажженная Семакгюсом, давно погасла, и дом стоял, погруженный в темноту. С трудом отыскав новую свечу, Бурдо приступил к осмотру лежавшего на боку тела, из груди которого, на уровне сердца, действительно торчал хирургический ланцет. На испещренном трупными пятнами лице застыло выражение удивления, рот несчастного широко распахнулся. Казалось, в последнюю минуту жертва хотела что-то выкрикнуть или кого-то назвать.

Пол вокруг трупа пестрел мокрыми следами. Не обнаружив при осмотре помещения ничего необычного, Бурдо приказал стражникам забрать тело и отправить его в мертвецкую на предмет исследования.

Семакгюса инспектор решил временно посадить в камеру в Шатле. Хирург оказался не только единственным свидетелем убийства, но и, к несчастью для него, главным подозреваемым. Тем более ни для кого не являлось секретом, что между ним и убитым существовали натянутые отношения. Уходя из дома Декарта, Бурдо тщательно закрыл все двери, опечатал их полицейскими облатками и унес с собой ключи.


После рассказа инспектора наступила долгая тишина. Продолжая ходить кругами, Сартин жестом указал Бурдо на дверь, дав понять, что хочет остаться наедине с Николя.

— Благодарю вас, господин Бурдо. А теперь оставьте нас, мне надо проинструктировать вашего начальника.

Услышав слова Сартина, Николя не стал скрывать своей радости: значит, он по-прежнему отвечает за ведение расследования!

— С вашего разрешения, сударь, я бы хотел задать Бурдо один вопрос.

Сартин нетерпеливо кивнул.

— На одежде Семакгюса остались следы крови?

— Ни единого.

— Однако кровь Декарта должна была ее запачкать, — заметил Николя. — Когда тело упало на руки Семакгюса, кровь не могла не попасть на его одежду. Или вы думаете иначе?

Похоже, замечание Николя озадачило инспектора.

— Теперь, когда вы мне об этом говорите, — ответил он, — и припоминаю, что крови не было нигде: ни на трупе, ни на полу.

— Не уходите далеко, у нас с вами еще много дел. Мы пойдем осматривать тело и поговорим с Семакгюсом.

Бросив восхищенный взгляд на Николя, Бурдо вышел. Не скрывая раздражения, Сартин промолвил:

— Черт, это убийство лишь усложняет ситуацию. Господин Лe Флош, надеюсь, вы быстро во всем разберетесь. Не теряйте драгоценного времени, пытаясь разгадать загадки, не имеющие отношения к нашему делу. Поторопитесь, ради всего святого, а я распоряжусь, чтобы никто не вставлял вам палки в колеса. Главное, как вы понимаете, это служба его величеству и благо государства. Судьба Лардена меня нисколько не волнует, меня волнуют бумаги, которые могут попасть в руки неприятеля. Я понятно объясняю?

— Сударь, — осторожно начал Николя, — теперь, уяснив всю важность доверенного мне расследования, я обязан вам сказать, что, по моему мнению, факты, которые мне удалось узнать, а также последнее происшествие каким-то образом связаны между собой. Чтобы достичь цели, необходимо распутать все нити интриги, ибо любая из этих нитей может оказаться путеводной. Все, кто так или иначе знал Лардена, а особенно те, кто провел с ним вечер в «Коронованном дельфине», могут оказаться посвященными в важную тайну, которую вы соблаговолили мне раскрыть.

Казалось, Сартин не обратил внимания на слова молодого человека.

— Должен предупредить вас еще об одном, — продолжил он, — хотя искренне опасаюсь, что слова мои омрачат ваш чистый взгляд на наше правосудие: уверен, вы все еще питаете иллюзии относительно этой капризной дамы. Так знайте же, я — прежде всего чиновник, стоящий у кормила судебной власти. В силу полученных вами полномочий вы становитесь моим полноправным представителем. Мы обязаны соблюдать правила, предписанные нашей должностью, — но только в той мере, в какой они не вступают в противоречие с иной, высшей волей, волей монарха, альфой и омегой любой власти. И пользоваться этой властью надо с честью. Власть судьи идет от трона, а потому судейский горностай является продолжением королевской мантии.

И Сартин с нарочито серьезным видом несколько раз ласково провел рукой по расшитой ткани собственного фрака, словно это была парадная мантия, которую он надевал на заседания парламента, происходившие в присутствии его величества.

— Подводя итог, скажу вам, что я имею право лично вести дела, касающиеся безопасности королевства. Как вы догадываетесь, порученное вам расследование принадлежит именно к таким делам. На карту поставлена репутация государства, и мы обязаны не допустить, чтобы ее запятнали. Особенно в условиях ведения войны. Каждый день наши солдаты погибают на полях сражений, и ни одна чувствительная душа, любящая свою страну, не может без содрогания представить себе, что враг получит бумаги, способные скомпрометировать его величество и тех, кто его окружает.

Продолжая сверлить Николя взглядом, он заговорил уже будничным голосом:

— Все должно остаться в тайне, Николя, глубокой и непроницаемой тайне. О том, чтобы соблюдать все предписанные процедурой этапы следствия, которым учил вас Ноблекур, даже речи не идет. Для этого дела мне не нужен обычный следователь; мы не можем никому доверять. Здесь нужно быть беспощадным. Если понадобится, требуйте у меня письмо с печатью, приказ без суда и следствия для заточения в Бастилию: там заключенные пребывают в большей безопасности, чем в нашей тюрьме, где полно черни и проституток, а посетители и вовсе слоняются без надзора. Если у вас появятся трупы, спрячьте их! Если найдете что-то подозрительное, тоже спрячьте, не вытаскивайте на свет! Вы правильно завязали знакомство с господином Сансоном; используйте его; он настоящая могила. А когда завеса тайны, окутывающая это дело, приподнимется, вы сообразите, как выбраться из лабиринта. Вы мой полномочный представитель, и для вас нет ни правил, ни законов. Но помните, если вы провалитесь или скомпрометируете меня, я от вас отступлюсь… Выбирать вам. Я вам доверяю и обещаю свою поддержку. Сделайте все наилучшим образом и поскорей добейтесь результата.

Впервые Николя видел Сартина таким величественным. Обуреваемый противоречивыми чувствами, он безмолвно поклонился и направился к двери. Сартин удержал его за плечо.

— Берегите себя, Николя. Теперь вы знаете, с кем имеете дело. Этот каналья очень опасен. Никаких неосторожных шагов. Вы нужны нам.


Инспектор Бурдо ждал Николя в приемной, с трудом отбиваясь от вопросов заинтригованного папаши Мари. Наконец, раздосадованный, что ему так ничего и не удалось узнать, привратник переключил свое внимание на носогрейку и принялся шумными торопливыми затяжками ее раскуривать. Вскоре он исчез в едком облаке дыма.

Николя предложил Бурдо вместе отправиться в мертвецкую, чтобы осмотреть тело доктора Декарта. В ответ инспектор заметил, что если дела так и дальше пойдут, Николя скоро сам займет там место. Рана молодого человека кровоточит, и если не позаботиться о ней, в ближайшее время обморок ему обеспечен. Порванную и запачканную одежду надо привести в порядок. А еще ему нужно поесть и восстановить силы. Бурдо подозревал, что после их вчерашнего совместного обеда Николя ничего не ел.

В ответ Николя признался, что, действительно, с тех пор ему удалось только выпить стаканчик ликера у Полетты, чашку кофе у Антуанетты и сделать несколько глотков пойла привратника. И голод его терзал зверский.

Бурдо повел Николя на улицу Жоайери к своему приятелю, державшему аптекарскую лавку. После масштабных полицейских операций этот аптекарь обычно пользовал пострадавших городских стражников. Когда Николя привел себя в относительный порядок, аптекарь промыл ему шрам на голове. Взяв немного корпии и зачерпнув темной вонючей мази, он наложил снадобье и с довольным видом сообщил, что это не какая-нибудь там «чушь на тухлом масле». К изумлению пациента, жжение, которое он ощутил при первом прикосновении лекарства, быстро исчезло. Затем аптекарь так искусно замотал голову Николя холщовым бинтом, что из-под треуголки повязка не была видна вовсе. Потом обработал порез на боку и наложил на него пластырь. «И больше не трогайте, — сказал ему аптекарь, — через несколько дней все само пройдет». Николя возмутила усмешка эскулапа, назвавшего его царапину на боку «уколом Дамьена». Он полагал, что преступление оскорбления величества не может являться поводом для иронии. При мысли о поступке Дамьена молодого человека охватила священная дрожь.


Выйдя из аптечной лавки, они заметили Сортирноса. В ожидании Николя он бродил по улочкам, окружавшим Шатле. Бурдо предложил ему пойти вместе с ними в отличный кабачок на улице Пье-де-Беф, где они смогут согреться и подкрепиться. С хмурого неба струился мутный желтоватый свет, и кривые закоулки Большой скотобойни тонули во мраке. Встречные прохожие с зеленоватыми, как у призраков, лицами тревожно озирались по сторонам. Обычно при морозной погоде шум шагов напоминал сухой и радостный скрип. Сейчас снег подтаял, и шлепанье ног по снежной каше больше всего напоминало удары мотыги по мокрому песку.

Трактирщик, уже разводивший огонь в плите, радостно приветствовал гостей. Усевшись за стол, Бурдо составил исключительно легкое, но прекрасно подкрепляющее силы меню. Скоро им принесли фасолевый суп, где плавали кусочки сала, яичницу с требухой и несколько бутылок белого вина — запить все это великолепие. Затем Бурдо с таинственным видом отправился готовить эликсир по своему личному рецепту. По его словам, этот отвар являлся прекрасным укрепляющим средством, которое сразу поставит Николя на ноги. Наколов сахар, он положил его в кастрюлю, добавил гвоздику, корицу, перец, мед, вылил туда две бутылки красного вина и, размешав полученную смесь, поставил ее на огонь. Как только жидкость начала закипать, он снял ее с огня, вылил в котелок, добавил еще полбутылки водки, поджег и торжественно водрузил на стол.

Хотя Николя уже немало съел и выпил, он с жадностью глотал обжигающий напиток. Соединенное действие эликсира Бурдо, вина и обильной еды погрузило его в приятное расслабленное состояние. Не только сидевшие напротив него сотрапезники, но и все остальные люди внезапно показались ему прекрасными и достойными любви. Обычно всегда сдержанный, он неожиданно разговорился и отпустил несколько шуточек, изумивших даже Сортирноса и инспектора. В конце концов они подхватили его под руки и, осторожно выведя из-за стола, проводили в заднюю комнату и уложили на скамью. Вернувшись за стол, приятели попросили принести им трубки и неспешно, с чувством выполненного долга, допили догоревший напиток. Когда пробило час, появился Николя, бодрый и суровый.

— Господин Бурдо, вы отъявленный лжец. Отныне я перестаю доверять вашим лекарствам.

— Вам стало лучше, сударь?

— Честно говоря, да. Я прекрасно себя чувствую…

И, несмотря на стремление казаться суровым, Николя рассмеялся:

— Я даже готов выпить еще капельку…

Физиономия Бурдо вытянулась, и он с искренним сожалением указал на пустой котелок.

— Вижу. Впрочем, вам тоже надо было подкрепить силы…

Бурдо устремился к плите, намереваясь повторить эксперимент, но Николя удержал его.

— Итак, Сортирнос, что ты хотел нам рассказать? — обратился он к осведомителю.

— Сам знаешь, Николя, я все слышу и все подмечаю. Такой уж я человек. Я люблю порядок и не люблю всякие загадки. А еще я помню, чем я тебе обязан. Если бы не ты, я бы сейчас здесь не сидел…

Николя движением руки прервал рассказ: он знал его наизусть. Однажды молодой человек помог Сортирносу выпутаться из неприятной истории и теперь был обречен выслушивать его излияния в вечной признательности. Один из клиентов обвинил Сортирноса в краже кошелька, и его оправдали только благодаря проницательности Николя. Молодой человек сумел доказать, что речь шла о мошенническом сговоре клиента с конкурентом Сортирноса.

— Я все знаю, Сортирнос. Давай переходи к делу. Мы с Бурдо ждем, мы и так потеряли немало времени.

Изображая смущение, Бурдо потупился.

— Так вот, — начал Сортирнос, — вчера вечером я поставил свою лавочку, а сам зашел к Рампонно[29] и скромненько устроился в уголке выпить стаканчик-другой в ожидании, пока люди не начнут расходиться по домам после ужина. Именно в эти часы я и делаю основные сборы. Черт побери! Чем полнее желудок, тем настоятельнее у человека потребность облегчиться. Такова жизнь, и я на этом зарабатываю. Словом, садится неподалеку от меня парочка молодчиков с гнусными рожами и в считанные минуты выхлестывает в три раза больше, чем мы с вами втроем только что выпили. Судя по разным военным словечкам, деревянной ноге и громкому выговору, какой бывает, когда долгое время стараешься перекричать канонаду, один из них бывший солдат. Вино лилось в него как в бездонную бочку. Висельники то и дело переходили на арго, но я все равно кое-что разобрал. Понял, что они то ли затевают дурное дело, то ли уже сделали. Пока они разговаривали и ругались, они все время вертели в пальцах какие-то кругляши. С виду вроде монеты, но нет, оказалось, не монеты, потому что они, когда расплачивались, полезли в кошелек. Они еще сказали, что надо продать лошадь и телегу, спрятанную в сарае на улице Гоблен, в Фобур-Сен-Марсель. Тут молодчики меня заметили, и их как ветром сдуло. Будь я посмекалистей, я бы пошел за ними.

— У солдата деревянная нога правая или левая?

Каким-то необъяснимым образом Бурдо почувствовал, что Николя охватил охотничий азарт.

— Подожди, дай сообразить. Они сидели за столом по правую руку от меня, один с той стороны, что и я, а другой, который солдат, — напротив, вытянув в мою сторону свой костыль. Значит, правая нога. Точно, правая. Ты его знаешь?

Сосредоточившись, Николя не ответил. Он думал, и никто не решался прервать его размышления.

— Сортирнос, — наконец произнес он, — ты мне найдешь этих типов. Если понадобится, привлеки осведомителей. А это тебе.

Он протянул ему несколько серебряных экю и свинцовым грифелем отметил сумму расхода в маленькой черной книжечке.

— Ты меня обижаешь, Николя, я работаю, чтобы оказать тебе любезность, ради удовольствия, а еще из признательности. Слово бретонца.

— Это не для тебя. Я благодарен тебе за хорошее отношение, но твои поиски наверняка будут связаны с затратами, и, скорее всего, у тебя останется мало времени на работу, и ты временно потеряешь клиентов. Понятно?

Сортирнос понимающе кивнул и больше не заставил себя упрашивать. И по привычке, чрезвычайно забавлявшей Николя, тотчас проверил качество монет на зуб.

— Ты, случаем, не принимаешь меня за фальшивомонетчика? Как только что-нибудь узнаешь об этих птичках, приходи в Шатле, там мы с тобой встретимся. Их непременно надо вытащить из гнезда.


Выйдя на улицу, они увидели, что погода не улучшилась: несмотря на послеполуденное время, небо затянуло тучами и в городе стало сумеречно. Они поспешили в Шатле. Николя чувствовал себя значительно лучше. Дорогой он подробно рассказал изумленному Бурдо о своих приключениях и находках. Он чувствовал, что опьянение и последовавший за ним краткий отдых обострили его ум и изгнали черную меланхолию. Вместе с потерянной кровью и алкогольными парами из него ушли тревога и похоронные мысли. Ощущение хрупкости собственного бытия, возникшее в нем после двух попыток покушения, уступило место холодной решимости.

Следуя выработавшейся привычке, он для себя поставил точку в этой истории. В конце концов, де Сартин обошелся с ним как строгий отец. От этой мысли сердце его горестно сжалось, и перед его внутренним взором предстали лица каноника Ле Флоша и маркиза де Ранрея, быстро уступившие место улыбающемуся лицу Изабеллы. Он прогнал видения, а чтобы снова не раскисать, стал думать о том высоком доверии, которого сегодня утром удостоил его Сартин. Он по-прежнему вел расследование, однако речь шла уже не о банальном преступлении, а о деле государственной важности. И, выдохнув вместе с воздухом остатки ненужных мыслей, он решил довести предприятие до конца, чего бы это ему ни стоило.

В подвале мертвецкой уже толпились молчаливые посетители; среди заплаканных и встревоженных лиц мелькали равнодушные физиономии любопытных, явившихся поглазеть на отталкивающее зрелище смерти. Бурдо шепотом сообщил Николя, что тело унесли из общего зала и оно, скорее всего, находится в прозекторской, где дежурные лекари Шатле совершали обычный осмотр трупов, делали заключения или, если речь шла об особых случаях, производили вскрытия.

В небольшом подвальном помещении с каменным столом с желобками, по которым на пол сбегала вода, которой промывали столешницу после очередного вскрытия, уже стоял какой-то человек и сосредоточенно созерцал тело доктора Декарта. В скудном свете чадящих свечей на полу чернела дыра, куда стекала грязная вода. Заслышав шаги, человек обернулся, и они узнали Шарля Анри Сансона. Николя протянул ему руку, и тот без всяких колебаний и с нескрываемой радостью пожал ее.

— Не думал, что мне так скоро выпадет счастье вновь увидеться с вами, господин Лe Флош. Но, судя по записке, присланной мне господином Бурдо, вы помните о моем предложении и снова хотите воспользоваться моими скромными познаниями.

— Сударь, — произнес Николя, — мне хотелось бы встретиться с вами при иных обстоятельствах, но служба королю накладывает обязательства, которыми нельзя пренебречь. Я знаю, что могу рассчитывать на вашу скромность.

Сансон поднял руку в знак согласия.

— Вы хотели осмотреть труп, несомненно, имеющий отношение к тем останкам, по поводу которых вы недавно соблаговолили выслушать мою весьма продолжительную речь.

Николя вытер вспотевший лоб. Ему казалось, что после его возвращения в Париж прошло никак не меньше ста лет, а теперь он с ужасом обнаружил, что вернулся из Геранда всего четыре дня назад. За эти четыре дня он здорово постарел. Сансон смотрел на него с дружеским сочувствием.

— Вы правы, мы снова столкнулись с загадкой, — произнес Николя, сглатывая слюну. — Человека, чей труп сейчас лежит перед вами, убили хирургическим ланцетом, вонзив его прямо в сердце.

— Ланцет до сих пор находится в ране, — уточнил Бурдо. — Я не стал вынимать его, велел везти труп как можно осторожнее и ничего не трогать.

— Благодарю небо за вашу предусмотрительность, господин инспектор, — сказал палач, — она облегчит наше расследование. Господин Ле Флош, вы просите меня высказать свое мнение, но я знаю, что вы сами отличаетесь внимательностью, точностью и способны подмечать даже самые незначительные детали. Хотите стать моим учеником и изложить мне свои первые соображения?

— Мэтр Сансон, с вами я действительно многому научусь, — ответил Николя, откидывая прикрывавшую тело простыню.

С трупа сняли одежду, оставив только пронзенную ланцетом рубашку. На лице застыло выражение ужаса. Смерть избороздила морщинами лоб, запавшие глубоко в орбиты открытые глаза подернулись белесой пленкой. Кожа на висках и на щеках втянулась внутрь, изменив лицо до неузнаваемости. И только скошенный подбородок, поразивший Николя при жизни Декарта, а теперь едва заметный из-за открытого рта, неоспоримо указывал на то, что эта карикатурная маска, несомненно, принадлежала доктору из Вожирара.

— Первое впечатление. Со слов свидетеля, обнаружившего тело, равно как и со слов инспектора мы знаем, что ни на жертве, ни вокруг нее не было следов крови. Можно ли заколоть человека, не пролив ни капли крови? По моим наблюдениям, кровь резко бросилась жертве в голову, рот открылся шире, чем обычно, выступили темные пятна… вот тут… вон там…

Легкими прикосновениями он указал пятна на лице.

— … и эти пятна имеют отвратительный синюшный цвет, — завершил Николя. — Мне они кажутся странными.

— Все правильно, — одобрительно кивнул Сансон, — вы пошли по верному пути. Простая констатация фактов, справедливо вызывающих последующие вопросы, но не требующая ни эмоций, ни воображения. До вашего прихода я успел осмотреть только лицо, но уже могу сказать, что эти пятна даже для такого скромного практика, как я, говорят о многом. Если бы я видел только их, я бы сказал, что жертва была задушена или, что тоже не исключено, отравлена. Но ланцет осложняет дело.

Сансон приблизился к каменному столу. Осмотрев голову Декарта, он наклонился, понюхал и, бормоча что-то себе под нос, ввел два пальца в разинутый рот покойника, аккуратно вытащил оттуда какой-то кусочек, осторожно положил его на свой платок и протянул находку обоим полицейским.

— Что вы об этом думаете, господа? Что это может быть?

Бурдо водрузил на нос очки. Николя, чей острый взор не нуждался в дополнительных приборах, ответил первым:

— Это перышко.

— Совершенно верно. Но откуда оно взялось? Из чехла или из подушки? Впрочем, разбираться в этом не мое дело. Но какой из этого можно сделать вывод, господин Лe Флош?

— Что жертва была задушена…

— … и не просто задушена, а — готов поспорить — прежде одурманена каким-то снадобьем. Задушить человека его возраста не просто, а на шее нет следов удушения. Но вокруг рта еще сохранился странный запах…

— Однако, мэтр Сансон, тогда зачем нужен ланцет?

— На этот вопрос предстоит отвечать вам, он выходит за пределы моих познаний. В жизни часто случается, что истина и простота прекрасно уживаются друг с другом. Мне кажется, розыгрыш с ланцетом устроен, чтобы запутать следствие, и это тем более очевидно, что…

Вновь склонившись над трупом, он осторожно вытащил из его груди ланцет.

— … ланцетом не могли убить. Его вонзили не в сердце, и он не задел ни один из жизненно важных органов.

Николя задумался, а потом спросил:

— Но если удар ланцетом был не смертелен, можем ли мы предположить, что его автор не знает анатомии?

Бурдо с улыбкой следил за ходом мысли Николя.

— Не исключено. Но мне кажется, убийца не хотел оставлять кровавых следов и разыграл трюк с ланцетом уже после того, как жертва была мертва. Почему? В этом предстоит разобраться вам. Я только могу указать вам на две его ошибки. Первая состоит в том, что он хотел заставить вас поверить в смертельный удар в сердце, но не оставил следов крови. Вторая же заключается в том, что он не сумел правильно нанести удар. Сначала я тоже решил, что он не знает анатомии. Но потом подумал, что весь этот спектакль убийца мог разыграть специально, а значит, его поступок является результатом продуманных расчетов и он, напротив, обладает прекрасными знаниями анатомии.

— И все же, — задумчиво произнес Николя, — почему он совершил столько ошибок?

— Поймите меня правильно, — продолжал Сансон. — Убийца одурманивает жертву каким-то наркотическим зельем, затем душит ее и инсценирует убийство ударом в сердце. В этом случае неверный удар ланцетом является наиболее изощренной частью его плана. Он делает так намеренно, ибо, если речь идет о практикующем враче, тот всегда может использовать сей факт себе на пользу, заявив, что искусный анатом никогда не совершит такую грубую ошибку.

Слушая рассуждения молодого палача и его выводы, Бурдо и Николя изумленно переглядывались.

— Я помню и о черных пятнах, — продолжал Сансон. — Иногда случается, что у покойника, положенного горизонтально сразу после смерти, довольно быстро начинается отток крови от поверхностных тканей. В свою очередь, точки соприкосновения тела с поверхностью, куда его положили, — лопатки, ягодицы, задняя поверхность бедер и голеней — окрашиваются в ярко-розовый цвет. Из чего я, быть может, конечно, чуть-чуть поспешно, делаю вывод, что жертву сначала повалили на пол лицом вниз, задушили и продержали в таком положении некоторое время. Смотрите, как синюшный цвет распространился по всей передней части тела. Пятна начинают проступать где-то приблизительно через полчаса после смерти, а полностью формируются только через пять-шесть часов. В течение этого времени, изменив положение тела, можно изменить цвет пятен, но после указанного срока окраска пятен уже не меняется, они быстро темнеют и в конце концов становятся фиолетово-черными.

— Когда я нашел тело, оно лежало на животе, — произнес Бурдо. — Несли его в том же положении. Перевернули его только в мертвецкой, несколько часов спустя.

— Это подтверждает мои предположения. Мы столкнулись с двумя явлениями: гиперемия по причине удушения и изменение цвета трупных пятен, возникающее при изменении положения тела. В заключение я бы сказал, что данное мертвое тело принадлежит мужчине, который, приняв сильное снотворное или успокоительное, был задушен, положен лицом вниз и пролежал в таком положении довольно долго — во всяком случае, больше получаса, — а затем был заколот хирургическим ланцетом. Рана, нанесенная ланцетом, не могла быть смертельной, а принимая во внимание, что тело к этому моменту уже успело остыть, удар не сопровождался кровотечением.

— Сударь, — в изумлении воскликнул Николя, — я восхищен и искренне благодарен вам за помощь! Тем не менее от имени господина де Сартина позвольте вам напомнить, что это дело требует абсолютной секретности. Мне кажется, для подтверждения наших предположений надо произвести вскрытие. Но чего ждать от наших эскулапов из Шатле? Недавний печальный опыт — а для меня он был первым — убедил меня, что они погрязли в рутине, позабыв, что значит и искусство, и любопытство. Не будете ли вы столь любезны и не возьмете ли эту обязанность на себя?

— Я не врач, — ответил Сансон, — но с помощью своего племянника, который завершает курс обучения на врача, я мог бы это сделать.

— Вы отвечаете за его скромность?

— Как за свою собственную, и отвечаю головой.


Еще раз поблагодарив Сансона и оставив его наедине с телом Декарта, Николя и инспектор направились в тюремное помещение. Размышляя о результатах осмотра тела, Николя неожиданно остановился и, схватив за рукав Бурдо, задержал его.

— Знаете, Бурдо, что-то мне не хочется сейчас допрашивать Семакгюса. Вы, полагаю, поняли, что в этом мрачном спектакле он может исполнять роль как постановщика, так и жертвы. Чтобы составить представление о его истинной роли в этом деле, нужны дополнительные факты. Мне хотелось бы вернуться к началу — съездить в Вожирар и осмотреть место преступления. Похоже, вчера вечером у вас не хватило времени обшарить весь дом, чтобы отыскать улики, оставленные преступником.

— Согласен, — ответил Бурдо, — но скажу честно, в глаза мне не бросилось ничего особенного. Только не думайте, что я отпущу вас одного. Теперь с вами что угодно может случиться.

— Мой дорогой Бурдо, об этом и речи быть не может. Вам необходимо остаться здесь с Семакгюсом. Это здесь может произойти что угодно. Я не хочу запирать его в одном из тех жутких подземных мешков, где его безопасность будет гарантирована в ущерб его здоровью. А потому мне бы хотелось, чтобы вы покараулили его до моего возвращения. Тогда я смогу допросить его. Но вы можете мне здорово помочь. Найдите мне фонарь, а еще лучше потайной фонарь. Скоро стемнеет, а я не хочу блуждать в потемках. И пошлите за каретой.

Пока Бурдо исполнял его поручения, Николя отправился в дежурную часть и открыл шкаф, набитый всевозможным старьем, париками и шляпами. Содержимого шкафа, способного вызвать искреннюю зависть у старьевщика, наверняка хватило бы на целый двор чудес. Когда деликатное расследование требовало незаметного присутствия полиции в злачных местах Парижа, где власть принадлежала преступному миру, соратники Николя с помощью этих костюмов устраивали настоящий маскарад. Пока Николя рылся в пыльных тряпках, подыскивая себе подходящий наряд, появился Бурдо с маленьким потайным фонарем. Застенчиво улыбаясь, он вручил Николя фонарь, а также небольшой пистолет, пороховницу и мешочек с пулями.

— Вы умеете обращаться с оружием. Этот пистолет делает всего один выстрел, однако, сами видите, он маленький и его легко спрятать. А выстрел, сделанный в нужную минуту, может спасти жизнь. Это второй и последний экземпляр данной модели, его подарил мне оружейник с улицы Ломбардцев. Когда-то мне довелось оказать ему услугу… Позвольте мне подарить его вам. И обещайте, что в случае необходимости вы не раздумывая воспользуетесь им.

Растроганный таким проявлением преданности своего помощника, Николя пожал Бурдо руку. Под неотесанной внешностью инспектора скрывались сокровища дружества и душевное богатство. Сунув пистолет в карман фрака и схватив узел с одеждой, Николя вышел из Шатле и сел в фиакр, поджидавший его под сводами ворот.

Ему показалось, что кто-то проводил его недобрым взглядом, но из-за сумрака, царившего под сводами Шатле, местоположения наблюдателя он разглядеть не сумел. Николя велел кучеру во весь опор мчаться к церкви Сент-Эсташ.

Подъехав к церкви, он приказал остановиться у главного входа, выскочил из кареты и направился в храм. Ему нравилось здесь, и он часто приходил сюда слушать мессу. Он любил звучание местного органа, заполнявшего музыкой все пространство под высокими сводами нефа. Свернув в один из приделов, он отодвинул тяжелый засов. На неделе боковые приделы закрывались, но даже если бы они и были открыты, время, которое пришлось бы затратить его предполагаемому преследователю, чтобы найти нужную дверь, вполне позволяло ему осуществить свой план.

Укрывшись в темном углу часовни, он снял фрак, предварительно вынув все из карманов, надел припасенное им старье и закутался в широкий потертый плащ. Лохматый парик, темные очки и шляпа с широкими полями времен регентства сделали его неузнаваемым. Оглядев себя с помощью карманного зеркальца, он для вящей убедительности запачкал лицо сажей, соскребая ее с подсвечника. Приготовления закончены, жребий брошен. Сжимая в кармане пистолет, Николя отодвинул тяжелый засов и выглянул наружу. Перед ним стоял Моваль и, несмотря на резвую пробежку, о которой свидетельствовало его учащенное дыхание, смотрел на него недвижным и холодным взором. Не долго думая, Николя пошел в наступление.

— Кому только в голову пришло закрыть этот засов! — блеющим голосом произнес он. — Да не стойте вы столбом, сударь, лучше помогите мне выйти! Этот невежа, который только что вбежал сюда, самым бессовестным образом закрыл дверь, хотя я и просил его этого не делать. Никак не могу сдвинуть тяжелую створку…

Без лишних слов Моваль распахнул дверь, оттолкнул Николя и бегом бросился в неф. Фиакр стоял на месте, сыщик вскочил в него и велел кучеру гнать к реке.

IX

ЖЕНЩИНЫ

Ах, поговорим, наконец, серьезно. Когда завершится комедия, которую вы разыгрываете за мой счет?

Мариво

Когда окончательно стемнело, Николя наконец добрался до Вожирара. Желая быть уверенным, что он сможет вернуться в Париж, он попытался уговорить кучера подождать его, но тот, несмотря на предложенную ему солидную сумму, наотрез отказался, объяснив, что не имеет привычки задерживаться за городом, особенно когда вот-вот пойдет снег. Не настаивая, Николя расплатился, отпустил фиакр и остался один на пустынной дороге.

Вокруг стоял кромешный мрак, порывы ветра усиливались. Оглушенный ветром, молодой человек вновь почувствовал себя уязвимым. Гоня прочь неуместные чувства, он с гордостью констатировал, что сумел оторваться от своего преследователя. Постоял, ожидая, когда глаза окончательно привыкнут к темноте. Оглядевшись, не заметил ничего подозрительного. И все же ему все больше становилось не по себе. Он никогда не любил темноты. Когда в детстве Жозефина вечером посылала его за дровами в темный сад, он, чтобы заглушить страх, во весь голос распевал гимны. И возвращался так быстро, насколько позволяла тяжесть его ноши.

Ему вдруг вспомнилось, как однажды его крестный, маркиз де Ранрей, рассказал ему, какой его охватил страх, когда он под огнем бежал через окопы к осажденному Филиппсбургу. Вокруг свистела картечь, а его командир, маршал де Бервик, кричал ему: «Выше голову, сударь, и вперед!» Страх, объяснил ему тогда маркиз, это всего лишь чувство, убеждающее нас в том, что сейчас с нами случится что-то очень плохое. Необходимо превозмочь его, а в пылу атаки оно само исчезнет, словно по волшебству.

Образ крестного отца и немедленно возникший рядом образ Изабеллы отрезвляюще подействовали на Николя, всегда чувствительного к воспоминаниям детства. Он стал высекать искру, чтобы зажечь потайной фонарь. С первой попытки у него ничего не получилось, но он упорствовал, и наконец в хрупком убежище затрепетал слабый огонек.


Открыв ворота, он вошел в сад. Итак, все заново. А ведь всего два дня назад в этом доме он неожиданно стал свидетелем ссоры между Декартом и Семакгюсом. Мороз вновь сковал землю, а вместе с ней и хаос следов, отпечатавшихся на размякшей почве. Николя представил себе, как здесь прошел инспектор Бурдо, как прибывшие стражники из городского караула подняли тело, уложили его на носилки, взгромоздили их на телегу, и по ухабам и рытвинам телега покатилась в Париж. Дом выглядел еще более зловеще, чем в первый его приход, и он остановился на полпути. Слабый свет потайного фонаря тихо заплясал на мрачном фасаде. Окна в доме по-прежнему были закрыты. Николя никогда не пренебрегал возникавшими у него необъяснимыми ощущениями. Манящие или, наоборот, отталкивающие, они позволяли ему заглянуть в окутанную непроницаемой оболочкой душу камней. Возможно, причиной тому являлась присущая его кельтской душе мечтательность, а может, его просто не хотели отпускать воспоминания юности…

Яростный порыв ветра вернул его к действительности. Он вздрогнул, словно кто-то внезапно разбудил его. Сказывалась накопившаяся за день усталость. Боль, пробудившаяся в шрамах, пульсировала в такт глухому биению сердца, порождая жгучее желание поскорее покончить с делами. Однако он знал, что пренебрегать нельзя ничем. Он не хотел укорять Бурдо, но вчера работа явно велась на скорую руку, исключительно ради выполнения формальностей. В надежде, что полицейские и караульные не слишком долго топтались на месте происшествия и не уничтожили окончательно необходимые улики, он направился в дом.

Проверив состояние печатей, Николя открыл дверь и очутился на небольшой терраске. Отсюда лестница спускалась в главную комнату. Слабый свет фонаря тонул в окружающем мраке. Он едва мог разглядеть место, где нашли тело Декарта, и бронзовые перила, ограждавшие терраску.

Сейчас странная планировка дома поразила его еще больше, чем в его первый визит. В доме не было погреба, а зал, где Декарт принимал пациентов, располагался наполовину в подвале, отчего окна находились почти под самым потолком. Помещение больше напоминало крипту, чем жилую комнату.

Внимательно осмотрев площадку, он не обнаружил ничего примечательного. Затем спустился вниз, по дороге исследуя каждую ступеньку. Отыскав на камине подсвечники, зажег свечи. Из мрака выступило большое распятие: Христос из слоновой кости молитвенно воздевал руки.

На плитках пола виднелись грязные черные следы. Вокруг — полнейший разгром. Все перевернуто вверх дном. Инструменты, сброшенные со стола, где работал Декарт, толстым слоем усыпали пол. Из ящиков вытряхнули все бумаги. Из опрокинутой чернильницы вытекли чернила, и кто-то успел наступить в черную лужу. Плетеные стулья не тронули, но три обитых гобеленовой тканью кресла распотрошили, и из них во все стороны торчали шерсть и конский волос. Чья-то яростная рука смела с полок посуду и книги, разбив вдребезги первую и выдрав переплеты у вторых. Всюду валялись медицинские инструменты. Шкафы подверглись не менее яростному нападению.

Николя продолжил осмотр. Дверь справа от камина выходила в коридор, ведущий в кухню, столовую, маленькую гостиную и кладовку. Лестница в конце коридора уходила на второй этаж. Всюду царил беспорядок, под ногами у Николя то и дело хрустели осколки и обломки.

На втором этаже — та же картина: распоротые матрасы, разбросанные по полу белье и одежда, разбитые безделушки, поломанная мебель. Николя отметил, что творец этого хаоса пощадил дорогие часы и вещи, представлявшие немалую ценность. На полу остался даже кошелек, наполненный луидорами. Однако неизвестный явно что-то искал, ибо все, что так или иначе могло служить тайником, было вскрыто, взрезано, разломано и разбито. Даже картины не поленились повернуть изображениями к стене. Что же тут искали с таким остервенением?

Решив проследить, куда приведут его черные следы, Николя обошел нижний зал и вышел к лестнице. Очевидно, неизвестный, разбив чернильницу, отправился наверх. Медленно двигаясь по ступенькам, он освещал себе дорогу потайным фонарем. Чтобы не забыть, как выглядит след таинственного незнакомца, Николя зарисовал его свинцовым карандашом на клочке бумаги. Похоже, незнакомец явился в дом один.

Увлекшись работой, Николя постепенно забыл про свои страхи и сомнения. Сейчас его обуревал азарт охотника, идущего по следу опасной дичи. След привел его в кладовку, каморку, где кучей лежали вышедшие из употребления вещи. Порыв ледяного ветра ударил ему в лицо. Под распахнутым окном стояла низенькая скамеечка. На плетеных сиденьях старых стульев отпечатались черные следы. Перевернув дом вверх дном, незнакомец улизнул в окно.

Осознав значение сего факта, Николя поежился. Если незнакомец бежал через окно, значит, двери были заперты и опечатаны. А это означало, что когда Семакгюс обнаружил труп, неизвестный находился в доме. Подождав, пока полиция покинет дом, он вышел из укрытия и без помех устроил обыск. И этот неизвестный был не кто иной, как убийца Декарта.

Николя вспомнил, как Семакгюс признался инспектору Бурдо, что прибыл на встречу за полчаса до назначенного срока. Возможно, он тем самым нарушил планы убийцы. Во всяком случае, это предположение снимало вину с Семакгюса. Но многое оставалось непонятным, и прежде всего — разгром, который никак не мог быть делом рук Семакгюса. Если, конечно, у него не было сообщника. Бурдо же действительно ничего не заметил и запер двери, когда в доме еще царил порядок.

Чем дольше Николя думал об убийстве Декарта, тем больше он хотел найти ответ на вопрос: что искал убийца, если его не интересовали ни деньги, ни ценные вещи? Ему казалось, что, если он сможет разгадать эту загадку, он поймет, кто убийца.

Николя внимательно оглядел окно. Встав на табуретку, замерил его веревочкой. Еще раз тщательно оглядел кладовку, закрыл окно и на всякий случай опечатал его. Вернувшись в зал, проделал ту же операцию со всеми окнами; затем, сняв нагар со свечей, погасил их и направился к выходу. Закрыл дверь и повторно опечатал ее. Потом обошел дом и, встав под окном кладовки, прикинул расстояние, отделявшее его от земли. Получился примерно один туаз. Затем склонился над замерзшей землей. Следы, отпечатавшиеся на мягкой глине, застыли, и он мог их как следует рассмотреть: здесь они сохранились гораздо лучше, чем в доме. Внимательно приглядевшись к отпечаткам, он озадаченно потер виски. Петляя между грушевых деревьев, следы вели через сад к каменной ограде.

Прикрепив фонарь к пуговице фрака, Николя без особого труда забрался на стену и, осторожно опираясь руками о каменные выступы, осмотрел гребень стены. Он ожидал увидеть там следы крови неизвестного, поранившегося о вделанные в цементный раствор острые бутылочные стекла. Но вместо этого увидел выдранную с мясом пуговицу. Аккуратно взяв пуговицу, он положил ее в карман.

Не желая напрасно царапаться о стекла, он не стал перелезать через забор и, спустившись, вышел через калитку, заперев ее за собой на ключ. Со стороны дороги он нашел интересовавшие его следы и пошел по ним, пока они не потерялись в рытвинах и ухабах. Мороз крепчал. Когда Николя это почувствовал, он обнаружил, что стоит один, фонарь его вот-вот потухнет, а найти лошадь или фиакр надежды нет никакой. Часы показывали семь. Он решил вернуться к Семакгюсу и допросить Катрину. Это был прекрасный предлог повидать кухарку, к которой он успел искренне привязаться. А еще он точно знал, что помимо украденной коняги у Семакгюса была еще одна верховая лошадь, которую он и хотел одолжить, чтобы вернуться в Париж.


Неожиданно внимание его привлек тихий свист, который он поначалу принял за завывание ветра в ветвях. Но ветер стих, а свист повторился, и следом раздался тихий голос:

— Не бойтесь, господин Николя, это я, Рабуин, осведомитель Бурдо. Я тут, за кустами, в сторожке, где хранят садовые инструменты. Не оборачивайтесь, сделайте вид, что поправляете сапоги. Инспектор посадил меня здесь вчера вечером. К счастью, у меня с собой нашлись водка и хлеб. Мне ведь не впервой выполнять поручения инспектора. Я всю ночь здесь просидел. И какую ночь! Только, пожалуйста, не оборачивайтесь: никогда не знаешь, кто за тобой подглядывает!

Николя вновь упрекнул себя за то, что напрасно обвинил инспектора в небрежности. Бурдо сразу придумал разумный ход, который в любом случае окажется полезным. Уже одно то, что инспектор не стал настаивать, когда Николя решил ехать один, должно было насторожить молодого сыщика. Не такой человек его помощник, чтобы отпускать его одного в таком опасном деле. Бурдо знал, что возле дома сидит в засаде Рабуин, который в случае необходимости придет к нему на помощь.

— Рад тебя видеть, Рабуин. Но как ты меня узнал?

— Сначала я вас принял за другого, решил, что явился очередной подозрительный субъект. Вы здорово замаскировались. Но увидев, как вы опечатываете дверь, я тут же сказал себе: «Вот и наш Николя». Может, вы меня уже отпустите? А то у меня все пальцы закоченели, боюсь, как бы не отморозил, да и провизия кончилась. А ночь обещает быть морозной.

— Можешь возвращаться. Но, надеюсь, ты мерз не зря?

— Еще как не зря! Вчера вечером, примерно через час после ухода инспектора и стражников, на гребне стены, что окружает сад, появился человек — в том самом месте, где только что бродили вы…

— Можешь мне его описать?

— Честно говоря, я мало что видел. Он показался мне толстым и легким.

— Как это?

— Ну, он как-то странно ковылял. На вид толстый, а все движения на удивление ловкие. Одет в темное и в маске. Готов поклясться, он все время что-то выглядывал…

— Выглядывал?

— Да, словно выбирал, куда поставить ногу. Я удивился, ведь тогда земля еще не замерзла, и идти было не скользко.

— Ты не пошел за ним?

— Господин Бурдо предписал мне ни под каким видом не покидать свой пост, и я не решился нарушить его предписание.

Николя испытал минутную досаду, но вида не подал.

— Ты все правильно сделал. Можешь идти. Сегодня вечером здесь вряд ли что-нибудь произойдет. Но прежде окажи мне услугу: найди экипаж и отошли его к дому доктора Семакгюса, он стоит возле Круа-Нивер. Это единственный каменный дом посреди окружающих его строений, кучер его легко найдет.

И он протянул Рабуину несколько монет:

— Это для тебя. Ты хорошо поработал. Я обязательно расскажу Бурдо.

— Инспектор мне уже заплатил, господин Николя. Но разве ж я откажусь от вознаграждения? Да и вас не хочу обижать. Работать для вас настоящее удовольствие.


Николя с трудом продвигался по замерзшей дороге, изрытой застывшими канавами и лужами, спотыкался о замерзшие комья земли и скользил по льду. Несколько раз он едва не вывихнул себе ногу, а один раз даже упал. Ко всем уже заработанным им шрамам ему явно не хватало наставить синяков! К счастью, дом хирурга находился неподалеку. Жилище Семакгюса состояло из нескольких одноэтажных построек, расположившихся буквой U; от улицы двор отгораживала высокая стена.

Толкнув калитку, он вошел во двор. Хозяин никогда не запирал ворот, ибо считал, что «дверь служителя здоровья должна быть открыта для страждущих». В окнах кухонного флигеля, находившегося между службами и собственно домом, где проживал Семакгюс, мелькали слабые огоньки.

Николя подошел к застекленной двери, осторожно приоткрыл ее и увидел загадочную сцену. Возле высокого камина, где пылало поистине адское пламя, сидела на корточках Катрина, а на руках у нее покоилась запрокинутая голова полураздетой негритянки. Казалось, кухарка напевала на ухо своей новой подруге колыбельную. Вся в поту, Ава тихо стонала. Внезапно она задрожала и, выгнувшись словно натянутый лук, попыталась вывернуться из рук Катрины. Кухарка с трудом удержала ее.

Подняв глаза, Катрина увидела Николя, и, опустив на пол не приходящую в сознание Аву, вскочила и бросилась искать пригодный для обороны тяжелый предмет. Николя ничего не понимал. Он забыл про свои лохмотья и испачканное сажей лицо, придававшее ему совершенно бандитский вид. А Катрина никогда не отступала перед бандитами. В молодости, когда она служила маркитанткой, ей не раз приходилось отбиваться от назойливой солдатни. Из всех стычек с пьяным сбродом она всегда выходила с честью. Вот и теперь, схватив со стола кухонный тесак, она решительно устремилась на незнакомца. Тем временем у Авы начались конвульсии, и она перепачкалась в крови петуха, лежавшего на полу с отрезанной головой.

Отразив удар, Николя предоставил Катрине возможность пролететь вперед. Оказавшись сзади, он поймал ее за пояс и, притянув к себе, прошептал ей на ухо:

— Добрейшая моя Катрина, ты теперь так встречаешь Николя?

Слова его произвели поистине волшебное действие. Кухарка уронила нож и со слезами бросилась в объятия молодого человека. Николя осторожно усадил ее на стул.

— Ох, ну и набугал ты меня! Разве к друзьям бриходят в таком виде, что змотреть страшно?

— Прости меня, Катрина, я забыл, что мне пришлось немного изменить внешность, — ответил он, снимая широкополую шляпу.

Голову Николя, подобно тюрбану, венчала запятнанная кровью повязка.

— Бог мой, Николя, что с топой, мой педный мальчик?

— Слишком долго рассказывать. Объясни мне лучше, что у вас тут за шабаш. Ава больна?

Смутившись, Катрина долго наматывала на палец длинную седую прядь, выбившуюся из-под чепца с рюшами, обрамлявшими ее курносое лицо, и в конце концов ответила:

— Она не польна. Она хотела поговорить зо звоими духами.

— Что еще за духи?

Катрина скороговоркой принялась рассказывать:

— В ее зтране, когда хотят спросить духов, делают здранные вещи… Она бриготовила какой-то отвар и надышалась его барами. Одрезала голову бетуху и бринялась блясать как одержимая. Прыкать словно коза. А потом петняжка позмотрела в лужу крови и стала царабать себе лицо. Я с трудом успокоила ее, но она еще по-брежнему не в себе.

— О чем она спрашивала духов?

— Хотела узнать, что случилось с Сен-Луи. Так делают у них. Она отлично готовит и очень мне нравится. Ты знаешь, она так умеет бриготовить яйца…

Николя знал: стоит Катрине заговорить о кухне, как остановить ее уже невозможно. И он, не давая ей опомниться, спросил:

— И что она узнала посредством своего колдовства?

Катрина испуганно перекрестилась.

— Не надо броизносить таких злов, просто у них так бринято. Не надо их осуждать, мы не знаем их опычаев. Может пыть, наши опычаи тоже кажутся им сдранными. Знаешь, Николя, я много всего повидала, но понять могу далеко не все.

Здравый смысл и доброе сердце этой простой женщины всегда восхищали Николя.

— Судя по тому, как ей блохо, — продолжала Катрина, — ответ, наверное, пыл блохой. Какое горе! А бедный господин Семакгюс! Его арестовали! Николя, ты ведь выпустишь его, бравда?

— Я сделаю все возможное, чтобы узнать истину, — осторожно ответил молодой человек.

Ава лежала на полу. Конвульсии прошли, и она, успокоившись, забылась сном. После сильного напряжения ей требовался отдых… Николя взял руки Катрины в свои и посмотрел ей в глаза.

— Расскажи мне о госпоже Ларден, — попросил он. — Только ничего от меня не скрывай, потому что я уже знаю достаточно, чтобы отличить правду от лжи. Впрочем, во вторник вечером ты сама оставила мне на кухне записку под тарелкой…

— Тепе надо знать, кто на самом деле эта женщина. Она всегда обманывала педного господина. Чего он только ни делал, чтобы угодить ей! Туалеты, украшения, драгоценности, мебель, все его деньги уходили только на нее. А эта чертова шлюха, чем польше ей давали, тем польше треповала. За ней увивался мошенник Декарт, педняга Семакгюс и кавалер со шрамом. Вот уж кто вгонял меня в страх! Но этой шлюхе никто нипочем, лишь бы допиться своей цели! А господина я любила, и он всегда пыл добр со мной. А со всеми остальными он пыл грубым и суровым. Даже с тобой, бетняжка Николя. И он все время делал глупости. А она этим пользовалась. Он играл по-крупному в фараон и в ландскнехт. Но чем польше играл, тем польше броигрывал. И возвращался рано утром в таком состоянии…

— И как же он выкручивался?

Вынув из кармана платок, она вытерла слезы. Потом, вздохнув, помусолила кончик и, словно перед ней сидел чумазый ребенок, принялась оттирать сажу с лица Николя. Он не сопротивлялся. Ему даже показалось, что он вновь очутился в Геранде, и вместо лица Катрины пред ним предстало лицо старой Фины.

— Я ему бомогала. Все свои спережения отдала. Служба не могла брокормить его жену. Приходилось прать взятки, бокрывать жуликов, но тоже не всегда получалось. После смерти своего плаговерного я унаследовала непольшой домик и бродала его. Выручила кругленькую сумму и отложила ее на черный день. Но комиссар все время прал у меня в долг, и в конце концов я ему все бонемножку и отдала. А в боследний год он таже жалованье мне не платил. Это я зарапатывала на еду, општопывая соседей. Ведь еще пыла Мари, такая милая, что я не хотела покидать ее. Это из-за нее я не ушла раньше.

— Но ведь в конце концов ушла…

Катрина вздохнула.

— Дня три назад, во вторник, я услышала, как мачеха бриказала Мари сопирать вещи. Она решила отбравить ее в Орлеан, к ее крестной матери. А ведь девочка ее совершенно не помнит! Мари, педная моя овечка, кричала, рыдала, умоляла. Ну, я не выдержала, кровь у меня закипела, и я высказала хозяйке все, что я о ней думаю. Она в долгу не осталась и тоже зпустила на меня всех сопак. Я решила ни в чем ей не уступать, но у негодяйки язык пез костей. Она показала, на что она спосопна. Просилась на меня, выставив вперед когти, и чуть меня не задушила. У меня все тело бокусано и боцарапано.

И она показала свои покрытые царапинами полные руки.

— Несмотря на крики моей петной овечки, она выставила меня вон. Что я могла сделать? Я выбежала как сумасшедшая и целую ночь тумала, куда бодаться. Наконец вспомнила о господине Семакгюсе, который всегда был добр ко мне, и отбравилась сюда. Я говорила себе: «Конечно, он, как и все, попался в кабкан к этой злодейке. Только он горасто лучше тругих».

Она ласково провела рукой по лбу Николя.

— Знаешь, Николя, у меня польше ничего нет. Я старая женщина, а скоро стану совсем старухой. Пока я крепкая, я могу хорошо рапотать. Но что станет со мной потом? От моего несчастья нет лекарства. В моем возрасте пыстро впадают в нищету и кончают дни в польнице. Я бредпочитаю умереть. Пойду и прошусь в Сену. У меня никого нет, так что позорить мне некого[30]. Жаль, со своими спережениями я могла бы неплохо прожить остаток жизни.

Некрасивое лицо бедной Катрины сморщилось, из глаз снова полились слезы, а широкая грудь заходила ходуном. Она плакала без слов, только жалобно сопела и хрипло дышала. Николя не мог смотреть на ее слезы.

— Катрина, прекрати, я тебе помогу, можешь на меня положиться.

Шмыгнув носом, она подняла голову, и во взгляде ее, устремленном на Николя, засветилась радость.

— Но сначала, — продолжал он, — ты должна ответить на мои вопросы. Сможешь это сделать сейчас? Это очень важно.

Успокоившись, она кивнула и приготовилась его слушать.

— В ту ночь, когда исчез комиссар, ты еще находилась в доме на улице Блан-Манто? — спросил Николя.

— Нет, меня там не пыло. В тот вечер Ларден отпустила меня. Тот вечер я бровела у своей квартирной хозяйки, мы ели плины и слушали, как на улице шумит карнавал. Около одиннадцати часов я отправилась спать. А на следующий день в семь утра я уже стояла у блиты и разводила огонь.

— В то утро ты не заметила ничего необычного?

— Погоди… Хозяйка поднялась очень постно.

— Позднее обычного?

— Да, около болудня. Сказала, что бростудилась. Ничего удивительного, ее потинки пыли все мокрые. Испорчены безвозвратно. Ну, я не удержалась и побеняла ей, а она разпранила меня, как всегда, закричала, что ходила к вечерне… Как же, к вечерне, в карнавальном костюме и в маске!

— Это тебя удивило?

— И да и нет. Иногда она ходит покривляться в церковь. Не ради Господа, это уж точно, а чтопы себя боказать и глазками пострелять. Помнится, она уточнила, что ходила в церковь Пти-Сент-Антуан. Но в таком наряде…

— Она могла пойти в церковь Блан-Манто.

— Именно оп этом я и потумала. По той погоде, что пыла в то воскресенье, туда дойти проще: перешла через улицу, и ты на месте.

— А теперь о другом. Кто приводил в порядок одежду комиссара?

— Он забрещал касаться его одежды. У него в карманах всегда пыло полно бумаг. Я только стирала его белье и рупашки.

— Кто его портной?

— Ты его знаешь, Николя, это мэтр Вашон, тот самый, который сшил тепе костюм, когда ты бриехал в Париж в какой-то странной одежде.

От вопросов Николя Катрина разволновалась и так сильно стиснула руки, что кожа на них посинела. Но он все же дерзнул продолжить:

— Откуда ты знаешь, что он носил в карманах бумаги?

Она тихо заплакала.

— Катрина, отвечай. Пойми, ты можешь очень помочь мне в расследовании. Если ты не доверяешь мне, тогда кому ты можешь довериться?

— Я все время рылась в его карманах, — со слезами в голосе отвечала Катрина. — Когда он срывал польшой куш, он сгребал деньги, не считая. А чтобы он опять все не броиграл, я потихоньку запирала немного денег на хозяйство. А когда заметила, что он эти деньги никогда не считает, я бривыкла запирать их из кармана. Но, клянусь тебе, Николя, для себя я никогда ничего не прала. Я не воровка…

И она гордо вскинула голову.

— К тому же у меня пыло полное браво возместить утраченные деньги и невыблаченное жалованье!

— Среди его бумаг ты ничего особенного не находила?

— Нет. Разве только накануне его исчезновения. Я уже оп этом и думать запыла, но, может, тебе это и вбрямь боможет. А может, и не боможет. Там лежал отрезанный от какого-то листа кусочек пумажки с твоим именем.

— С моим именем? А ты помнишь, что на нем было написано?

— Да. Забиска коротенькая, и мне стало люпопытно. Вроде как стишок какой-то:


«Дадим трем — получим пару,

Едем к тому, кто закрыт,

Кто отдаст всем».


— И потом ты эту бумажку не видела?

— Нет. И господина тоже не видела.


Решив, что больше он от Катрины вряд ли чего-нибудь узнает, Николя успокоил ее, помог перенести Аву на кровать и вышел из дома Семакгюса.

Рабуин сдержал слово: на дороге его ждал фиакр. Ехали в полной темноте. Снег, усыпавший дорогу, приглушал стук колес, и маленький тесный экипаж казался Николя запертой клеткой. Снег не прекращался. С неба медленно падали крупные хлопья. Время от времени порывы ветра вздымали эти хлопья и кружили в вихре, заволакивая рваной пеленой редкие далекие огни.

Николя забился в угол и, откинув голову на бархатную спинку сиденья, сидел с открытыми глазами, но ничего не видел. Он не жалел, что съездил в Вожирар; по его мнению, он не без пользы провел там время. Теперь ясно: дом Декарта скрывает какую-то тайну. Но, с другой стороны, неизвестный погромщик вполне мог найти все, что искал. А мог и отказаться от дальнейших поисков. Но что он искал?

Расспросы почти ничего не дали, только убедили, что совсем рядом со столицей можно столкнуться с африканским колдовством и языческими обычаями. Внезапно он вспомнил случай из своего недалекого детства. Однажды во время игры в суле он сильно расшиб локоть, и Фина отвела его к женщине, основным занятием которой являлось отглаживание складок на пышных чепцах бретонок. Но ценили ее не за красивые складки: в округе она слыла целительницей. Пока Фина часто крестилась, женщина затянула странную протяжную песню. Потом, покрутившись на месте, она уколола его ладонь гвоздем и попросила у него лиар.[31] Когда он исполнил просьбу, она привлекла к себе его голову, и он ощутил приятный запах, исходивший от ее юбки. Этот запах он помнил до сих пор. Взяв его за руку, женщина опустила его руку в горшок, наполненный чем-то вязким, и энергично потерла больное место, громко произнося заклинания на бретонском. И рука его, которую он еще мгновение назад не мог разогнуть, чудесным образом обрела прежнюю гибкость. Правда, целительница предупредила, что с приближением дождя рука его станет болеть, а в старости будет ныть постоянно. Но до старости было еще далеко.

Бедняжка Ава попыталась узнать участь своего друга, прибегнув к способу, известному в ее краях. Николя не забыл про Сен-Луи, но чем дальше, тем меньше становилась надежда отыскать слугу Семакгюса живым.

Разговор с Катриной подтвердил все, что Николя уже узнал о госпоже Ларден и ее распутном поведении. В рассказе служанки комиссару отводилась отнюдь не лестная роль обманутого мужа, безденежного игрока и бессовестного хозяина. Однако ему самому комиссар казался гораздо более значительным, более целеустремленным, нежели считала его добросердечная кухарка. К чему могла относиться адресованная ему загадочная фраза, найденная в кармане фрака Лардена накануне его исчезновения, он не понимал.

Николя — в который раз! — задумался о поставленной перед ним задаче, и в голове его вновь зазвучали слова Сартина. Он вспомнил, что король ждет известий от начальника полиции. Увидел картину, ставшую драматическим фоном его расследования: затянувшаяся война, покрытое грязным снегом поле боя, бегущие по полю солдаты и разбросанные человеческие останки. А над полем кружат вороны. По телу Николя пробежала дрожь.

Николя решил вернуться на улицу Блан-Манто. Необходимо переодеться, привести себя в порядок и побриться, ибо за то время, что он не был дома, лицо его успело покрыться густой щетиной. Хотелось бы также переменить повязки. Наконец пора сообщить госпоже Ларден, что муж ее скорее всего умер. Интересно посмотреть, насколько искренне и бурно станет горевать предполагаемая вдова.

Он подумал о Мари. Что с ней стало? Встретит она его или она уже уехала к крестной матери? Николя понимал, что больше не может жить в доме Ларденов. А если быть совсем точным, не имеет никакого морального права. Положение главного следователя по делу об исчезновении комиссара Лардена обязывало его съехать от Ларденов: слишком трудно допрашивать хозяев, чьим жильцом ты являешься. Еще он решил, что надо бы установить за домом наблюдение. Впрочем, предусмотрительный Бурдо, скорее всего, это уже сделал. Интересно, как ему теперь обходиться со стиркой? Нашла ли Луиза Ларден замену Катрине или решила жить одна, удалив от себя всех, кого только можно?

За этими размышлениями он не заметил, как они въехали в город. Огни стали ярче и мелькали гораздо чаще. Когда фиакр подъезжал к Сене, его окружила шумная хохочущая толпа в масках. Один из беснующихся вскочил на подножку и, смахнув снег, уставился в окно пустыми глазницами маски смерти. Несколько долгих минут Николя пребывал наедине с курносой, вот уже несколько дней кружившей вокруг него, словно верный пес.

Свернув на тихую и пустынную улицу Блан-Манто, он сразу отметил, что под порталом церкви кто-то прячется. Раздумывая, как поступить, он в конце концов сделал вид, что ничего не заметил. Если это не нищий, значит, один из агентов Бурдо. Решительно, инспектор обо всем подумал. Под его благодушной внешностью скрывался опытный полицейский, прекрасно владевший своим ремеслом. Осмотревшись, Николя убедился, что за ним никто не следит. Вряд ли враг читал его мысли и подготовился к его возвращению.

Отложив решение квартирной проблемы на потом, он вставил ключ в замочную скважину и обнаружил, что замок поменяли и теперь ему не войти. Тогда он решил постучать.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец дверь открылась, и на пороге, держа в руке факел, с недовольным видом появилась Луиза Ларден. Ее светло-серое бальное платье кунтуш украшало серебряное шитье. Плотно прилегающий корсаж с глубоким вырезом выставлял напоказ напудренную грудь. Из-под разрезной верхней юбки с закругленным подолом, задрапированным пышными складками сзади на полисоне[32], волнами струились легкие воланы посаженной на панье[33] нижней юбки. Напудренное, с ярким наведенным румянцем лицо усеивали мушки. Две толстые косы, закрепленные на затылке, петлями спускались на плечи.

— Это вы, Николя? — визгливым голосом спросила она. — А я думала, вы тоже исчезли. Судя по вашему виду и нетвердой походке, вы шатались по самым низкопробным притонам. Поэтому я прошу вас покинуть этот дом. Немедленно забирайте ваши пожитки, я не намерена давать приют низкопробным мошенникам.

— Сударыня, одежда, которая сейчас на мне, соответствует той работе, которую мне в настоящее время приходится выполнять, — ответил Николя. — Ваше суждение слишком поспешно. Что же касается вашего желания отказать мне от квартиры, то вы всего лишь опередили меня и высказали уже принятое мною решение. Похоже, мне в этом доме действительно лучше не задерживаться.

— Вы можете стать в нем желанным гостем, Николя, все зависит только от вас.

Двусмысленность ее слов вогнала молодого человека в краску.

— Оставим этот предмет, сударыня. Я съеду завтра утром. В такой поздний час и при такой дурной погоде я вряд ли сумею найти ночлег. Но прежде мне необходимо поговорить с вами о весьма важных вещах.

Она стояла, по-прежнему загораживая собой коридор.

— Вы высказали свое мнение относительно моего внешнего вида, — насмешливо продолжал Николя. — Позвольте мне ответить вам тем же и выразить свое удивление, сударыня, вашим роскошным нарядом. Разве женщине, чей муж исчез совсем недавно, пристало предаваться увеселениям?

— Однако вы наглец, сударь! Он, видите ли, считает неприличным, что я надела бальное платье и собираюсь выйти, чтобы немного развлечься. Женщина моего возраста не должна упускать ни единой возможности весело провести время. Вы удовлетворены ответом, господин клеврет?

— Как подчиненный, разумеется, вполне, но как полномочный представитель начальника полиции — нисколько.

— У вас, похоже, не все в порядке с головой, сударь.

— А ваша голова, сударыня, похоже, слишком легко возбуждается и крайне далека от печальных обстоятельств, приведших меня сюда.

Выпрямившись, Луиза Ларден уперла руки в бока, и в одно мгновение из-под яркого грима выступило лицо девицы, развлекавшей клиентов в заведении Полетты. Вызывающая поза госпожи Ларден неприятно поразила Николя.

— Печальных обстоятельств? Вы решили поговорить со мной о той падали, которую раскопали среди отбросов на Монфоконе? Вас удивляет, откуда мне об этом известно? Я знаю гораздо больше, чем вы думаете. Ведь речь идет о моем муже, разве не так? Вы отправились копаться в грязи, и за свои деньги получили все, что хотели. Чего еще вы ожидали? Что я стану разыгрывать перед вами безутешную вдову? Я никогда не любила Лардена. Теперь я от него избавилась. Я свободна, сударь, свободна и отправляюсь на бал.

Возбужденная, нарочито выставляющая напоказ свою порочность, она внезапно показалась Николя очень красивой. От каждого взмаха рук, каждого поворота головы складки ее платья трепетно шелестели. На мгновение Николя даже решил, что это трепещет она сама.

— Как вам будет угодно, сударыня. Но сначала вы должны ответить на несколько вопросов, которые, судя по вашему не слишком скорбному виду, вряд ли вызовут у вас бурю эмоций. Поэтому задача моя упрощается, и я сразу перехожу к делу. Но прежде позволю себе напомнить, что жду от вас честных и правдивых ответов, иначе мне придется прибегнуть к иным методам допроса. Так что уповаю на ваше великодушие и жду от вас содействия.

Неожиданно Николя заметил, что волнение к лицу госпоже Ларден. Горделиво вскинув голову, она быстро зашагала по комнате, громко шурша пышными шелковыми юбками.

— Хорошо, господин полицейский подмастерье. Я уступаю силе и страху перед испанским сапогом… Скорей задавайте ваши вопросы, меня ждут.

— В прошлую пятницу вечером вы выходили из дома. Куда вы ходили и в котором часу вы вернулись?

— Вы хотите, чтобы я помнила каждый свой шаг? У меня секретаря нет!

— Напомню, сударыня, дабы освежить вашу память: именно в тот вечер исчез ваш муж.

— Кажется, я ходила к вечерне.

— В церковь Блан-Манто?

— А вы считаете, к вечерне можно пойти куда-нибудь в иное место, кроме церкви?

— Вы ходили именно в эту церковь или в какую-то другую?

— Ах, черт, конечно же, эта скотина проговорилась… Я ходила в церковь Пти-Сент-Антуан.

— В карнавальном плаще и в маске?

— А что вас не устраивает? Если во время карнавала знатная женщина, выходя вечером из дома, не хочет подвергнуться оскорблениям, она должна быть одета соответственно.

— Ваш плащ мог защитить вас от снега?

Облизнув губы, она уставилась на него в упор.

— В тот вечер не было снега. А от ветра он меня защитил.

Николя замолчал, и в комнате надолго повисла тишина.

— Почему вы меня ненавидите, Николя? — нарушив молчание, глухим голосом спросила Луиза Ларден.

Она подошла к нему почти вплотную, обдав его волнующими ароматами пудры, грима и духов, благоухавших ирисом и еще чем-то дикорастущим. Он едва не захлебнулся в волнах ее запахов.

— Сударыня, я всего лишь исполняю свои обязанности. Сам я, разумеется, предпочел бы, чтобы поиски увели меня как можно дальше от дома, где в прошлом меня принимали весьма любезно.

— Вы можете воскресить прошлое, все зависит только от вас. Мой муж умер, но я-то тут при чем? Как мне убедить вас, что я не знаю, отчего он погиб?

Не желая отклоняться от цели, Николя попытался зайти с другой стороны.

— Говорят, новый мотет Доверня[34], исполнявшийся в тот вечер в Пти-Сент-Антуан, необычайно хорош.

Она избежала расставленной ей ловушки.

— Я не люблю музыку и совершенно в ней не разбираюсь.

— Что вы делали вчера вечером? Вы были дома?

— Да, с одним из своих любовников, ибо, как вам известно, сударь, у меня есть любовники. Чего еще можно ожидать от пропащей и продажной женщины?

Ответ прозвучал искренне, а потому жалобно. На корсаж Луизы Ларден упал кусок толстой корки пудры, покрывавшей ее лицо.

— Вы довольны?

— Благодарю вас за откровенность, — краснея, ответил, Николя. — Не будете ли вы так любезны и не назовете ли мне имя этого человека?

— Только для того, чтобы доказать вам свою искренность. Это господин Моваль. Мужчина, который умеет любить и, как вам прекрасно известно, всегда готовый поставить на место наглеца.

Пропустив намек мимо ушей, Николя отметил, что в голосе Луизы Ларден прозвучала угроза. И внезапно мир показался ему ужасно маленьким.

— Когда он явился к вам?

— В полдень, и ушел рано утром. Вам, сударь, должно быть стыдно учинять мне такой допрос.

— Сударыня, забыл принести вам свои соболезнования в связи с кончиной вашего родственника.

Он дерзнул пойти окольным путем, надеясь таким образом обезоружить противника и пробить брешь в его обороне. Но старания оказались напрасны. Похоже, Луиза Ларден не знала о смерти своего кузена Декарта.

— Супруг, навязанный тебе обстоятельствами, не может считаться родственником. Да и соболезнования ваши меня нисколько не волнуют. На этом, сударь, полагаю, мы можем расстаться, ибо я слышу стук колес. За мной приехала карета. Надеюсь, завтра вы покинете мой дом.

— Последний вопрос, сударыня: где сейчас находится мадемуазель Мари?

— У своей крестной матери в Орлеане. Девушка пожелала покинуть свет и стать послушницей в ордене урсулинок.

— Не кажется ли вам, что призвание к монашеской жизни проснулось в ней слишком неожиданно?

— Пути Господни неисповедимы.

— А где была Мари в тот вечер, когда исчез комиссар?

— В городе, у какой-то подруги.

— Сударыня, кто убил вашего мужа?

На лице ее появилась гримаса, видимо, означавшая улыбку. Закутавшись в плащ с меховым воротником, она обернулась и произнесла:

— В дни карнавала улицы становятся небезопасны. Наверное, он встретил какого-нибудь убийцу в маске.

Она ушла, громко хлопнув дверью и даже не взглянув на Николя.


Николя остался на месте. Словесная дуэль вконец измотала его. Ему показалось, что навалившаяся на него усталость сейчас раздавит его окончательно. Либо Луиза Ларден невиновна, и тогда ответы ее продиктованы исключительно цинизмом и безнравственностью, либо она воистину великая актриса. Неожиданно ему в голову закралась мысль, не является ли вызывающее поведение и откровенная бравада госпожи Ларден способом утаить нечто важное? Кто станет подозревать женщину, добровольно отрекшуюся от добродетели и выдвинувшую убедительные основания своего выбора? Николя не привык бороться с двуличным противником. Для сыщика он был еще очень молод и не имел достаточно опыта ведения расследования. Он только начинал собирать собственную коллекцию людских типажей: большая часть их попала в нее всего лишь на прошлой неделе. Считая, что содержание должно соответствовать форме, он, столкнувшись с цинизмом или лицемерием, немедленно терялся. Речи Луизы Ларден звучали для него оскорбительно, они бросали вызов правилам поведения в обществе. Внезапно на ум ему пришла еще одна мысль: а вдруг бравада Луизы является последней попыткой заблудшей души удержаться на краю страшной пропасти безудержного разврата? Тогда ее искренность, граничащую с цинизмом, следует расценивать как дань уважения, которую порок отдает добродетели.

Однако время для рассуждений выбрано неудачно. Он обязан воспользоваться тем, что пока в доме никого нет, и никакая щепетильность не должна мешать ему выполнять задание. И, проникнувшись сознанием важности своей миссии, Николя приступил к обыску. Он быстро обнаружил, что из библиотеки кто-то — комиссар, Луиза или некто третий — забрал все бумаги. В спальне госпожи Ларден он тщательно осмотрел всю одежду и обувь, но не нашел ничего интересного. Смятая постель, пустая бутылка и два стакана свидетельствовали о происходивших здесь бурных любовных баталиях. Николя задумался. Возможно, тень, мелькнувшая под сводами церкви Блан-Манто, могла бы сообщить что-нибудь интересное о Мовале и его любовнице. Если, конечно, это действительно был человек Бурдо.

Войдя в комнату Мари, он с изумлением обнаружил, что вся одежда девушки висит на месте. Неужели она уехала, не взяв ничего с собой? Заметив брошенные в углу грязные ботинки, он решил сравнить следы, зарисованные им в Вожираре, с подошвами этих ботинок. Рисунок совпал с подошвой.

Это открытие стало последним свершением сегодняшнего дня. Усталость свинцовой тяжестью навалилась на Николя, и он заплетающейся походкой стал подниматься в мансарду, которую, как он смутно помнил, завтра ему предстояло покинуть навсегда. Месяцы, проведенные в ней, не стали для него счастливыми, но и плохими их тоже не назовешь. В ней прошло его ученичество, время, когда все силы его уходили на то, чтобы как можно лучше освоить ремесло и как можно успешнее справиться с поручениями. Комната в доме Лардена займет свой уголок в его памяти, чтобы впоследствии он сожалел о ней, как сожалеем мы о вещах и людях, оставленных нами на обочине дороги, потому что так решила жизнь, смерть или какой-нибудь крошечный таинственный огонек.

Спрятав в чехол одежду, он оставил только фрак, который собирался надеть завтра. Проверяя его карманы, он обнаружил сложенный вчетверо крошечный листок бумаги. Когда он развернул его, в глаза ему бросилось собственное имя, написанное в углу листочка. Потом он прочел уже знакомую ему фразу:


«Дадим трем — получим пару,

Едем к тому, кто закрыт,

Кто отдаст всем».


Значит, Ларден давно, когда Николя еще находился в Геранде, захотел оставить ему это загадочное послание. Но что он им хотел сказать? И с этой мыслью Николя, сраженный усталостью, заснул.

X

КОЛЕЯ И РЫТВИНЫ

И действительно, ремень был так плотно связан узлами, что было невозможно ни рассчитать, ни разглядеть, где начинается и где кончается сплетение.

Квинт Курций Руф[35]

Пятница, 9 февраля 1761 года.

Растянувшись на земле, он сквозь полуприкрытые веки наблюдал, как на розовеющем горизонте вставало солнце. После бешеной скачки по ландам[36] он привязал коня к обломкам брошенной на берегу лодки, наполовину занесенным песком, а сам лег рядом. Шуршание песчинок усыпило его. Внезапно привычный шум стих, и он догадался, что океан впервые прекратил свое нескончаемое движение. Задохнувшись от страха, он вскочил, открыл глаза и, ослепленный ярким светом, тотчас закрыл их. Холодный ветер пронизал его до костей, и он, насквозь промерзший, нырнул в постель. Накануне, после тяжелого дня, заполненного неожиданными испытаниями, он рухнул на кровать и, не успев раздеться, сразу погрузился в беспробудный сон. Он не закрыл, как обычно, ставни, и сейчас лучи зимнего солнца нашли дорогу к его лицу. Осторожно потянувшись, вытягивая, подобно зверю, руки и прогибая спину, он с радостью отметил, что не чувствует боли. Ночной сон прогнал боль, уступившую место тяжести и одеревенелости. Таким застывшим и неповоротливым чувствует себя наутро всадник, долго не садившийся в седло, а потом сразу отмахавший верхом несколько десятков лье.

Привычно сделав глубокий вдох и выдох, он изгнал из себя ночные страхи и приготовился к очередным свершениям.

Но чтобы окончательно взбодриться, ему совершенно необходимо принять ванну, иначе он весь день будет чувствовать себя грязным и разбитым. Поразмыслив, как бы ему осуществить это желание, он принял решение воспользоваться подручными средствами. У Катрины где-то стояла большая деревянная лохань, где она замачивала белье. Он вполне может взять ее. А развести огонь в плите и нагреть воды труда не составит. Радуясь найденному решению, он встал и подошел к окну. На улице занимался сухой морозный день. По белоснежному покрывалу, укутавшему сад, в разные стороны тянулись цепочки птичьих и кошачьих следов. На крышах соседних домов голубыми искрами сверкал снег.

Стараясь ничего не забыть, он разложил на кровати свои скромные пожитки: крошечную гравюру с изображением святой Анны; книги по юриспруденции, включая четыре тома «Большого полицейского словаря» Деламара; изданный в 1716 году экземпляр «Парижских достопримечательностей» Согрена-старшего; свод «Парижского обычного права»; старый часослов, принадлежавший некогда канонику Лe Флошу; «Королевский альманах» за 1760 год, два тома мыслей о религии и морали, написанных отцом Бурдалу из Общества Иисуса, а также роман «Хромой бес» своего земляка Лесажа, уроженца Сарзо. Эту книгу, как и «Дон Кихот» Сервантеса, он читал и перечитывал на протяжении всего детства. Сломанный веер, подаренный ему Изабеллой, и охотничья дага, врученная его крестным, маркизом, в тот день, когда он впервые прикончил вепря, вновь пробудили у него горестные воспоминания. Он до сих пор ощущал на себе недружелюбные взгляды охотников, возмущенных тем, что честь перерезать горло кабану предоставили найденышу, мальчишке без роду и племени. Все его вещи уместились в кожаном чемодане с медными гвоздиками, приобретенном по случаю у перекупщика. Одежду он еще вчера убрал в специальный чехол.

Куда направиться? Где можно найти приличное, но не слишком дорогое жилье? Можно, конечно, попросить временного пристанища у Бурдо, но, зная, что инспектор с женой и тремя детьми ютился в крохотной квартирке, Николя посчитал недостойным прибегнуть к помощи своего заместителя. Дабы не попасть в ложное положение и не омрачить установившиеся между ними дружеские отношения, которые он ценил очень высоко, он отверг этот вариант. Отец Грегуар с радостью оказал бы ему гостеприимство, но настоятель вполне может ему отказать, тем более что образ жизни Николя, диктуемый характером его работы, вряд ли совместим с четким распорядком дня, принятым в монастыре. Можно, конечно, рассказать о своей беде Сартину, но, зная, как начальник не любит заниматься подобного рода проблемами, Николя не хотел лишний раз увидеть на его лице столь хорошо знакомую ему усмешку. Он должен сам найти выход.

Неожиданно он вспомнил о давнем предложении своего учителя, господина де Ноблекура. Бывший прокурор парламента, вдовец без детей, сразу догадался, с каким холодным равнодушием Ларден относился к Николя, и не раз предлагал молодому человеку перебраться к нему и разделить с ним его эпикурейское одиночество. Ноблекур прельщал его «очаровательной комнаткой», где «все равно никто не живет». Тогда Николя отклонил его предложение, ибо свое пребывание в доме на улице Блан-Манто рассматривал как служебное задание, хотя начальник полиции никогда не говорил ему об этом прямо. Регулярные вопросы Сартина о разных мелочах домашней жизни Лардена подтверждали правильность его выводов. Сейчас же, когда он вспомнил о комнатке Ноблекура, она показалась ему ниспосланной самим Провидением. Он успел искренне привязаться к почтенному магистрату, всегда доброжелательному и остроумному. Приняв решение, Николя отправился заниматься своим туалетом.


В доме не слышалось ни шороха. Скорее всего, Луиза Ларден еще не вернулась. Не рискуя спускаться по темной лестнице, Николя зажег свечу. Сыщицкое чутье, успевшее стать его второй натурой, заставило его внимательно осмотреть ступени лестницы и пол в коридоре. Но ни следов грязи, ни снега он не заметил. Очевидно, со вчерашнего вечера в дом никто не заходил.

Прежде чем приступить к купанию, он зашел в кухню разжечь плиту. Он знал, где у Катрины лежали необходимые для этого веточки и угольки. Но едва он вошел в кухню, как в нос ему ударил сладковатый тошнотворный запах. Наверное, крыса сожрала отравленную приманку, которую кухарка регулярно раскладывала по углам, и подохла где-нибудь под столом или за шкафом. Заглянув во все щели, но так и не найдя источника запаха, он решил не обращать на него внимания. Довольно быстро он развел огонь, а когда пламя разгорелось, взял котел, наполнил его водой, поставил на плиту и стал ждать, пока вода закипит.

Лохань, как и прежде, хранилась в погребе, рядом с бочонками с вином, горшочками с жиром и запасами сала и окороков. И сало, и окорока Катрина держала в холщовых мешках, и всегда ревниво следила, чтобы никто не покушался на них без ее ведома. Ход в погреб был оформлен в виде стрельчатой арки; Николя открыл дверь и увидел ведущую вниз каменную лестницу. Дом Лардена возводили на старом фундаменте. Когда на месте прежней постройки вырос новый дом, в фундаменте вырыли подвал. И снова от едкого запаха у Николя перехватило дыхание. Держа свечу высоко над головой, он спустился вниз. На одном из крюков, предназначенных для мясных туш, висела бесформенная масса, завернутая в темную джутовую ткань. Под ней растеклась лужа; кровь уже успела свернуться.

Стараясь не вдыхать гнилостные испарения, исходившие из лужи, Николя с бьющимся сердцем подтянул к себе мешок. Он был почти уверен в результатах своего открытия. Мешок упал на пол, и из него вывалилась половина кабаньей туши. Интересно, зверя подвесили здесь после того, как Катрина покинула дом или еще раньше? Он знал, что дичь надо выдержать, и помнил, как в раннем детстве натыкался на кишевшие червями птичьи головы, отрезанные от водоплавающей дичи, которую маркиз в изобилии присылал канонику, большому охотнику до ее терпкого мяса. Подождав, когда клюв начнет легко отделяться от головы, Жозефина приступала к приготовлению птицы. Но он никогда не видел, чтобы дичь выдерживали так долго, что она начинала гнить. На полу виднелось множество следов. Внимание Николя привлекли следы, ведущие к деревянной стойке с бутылками; их он рассмотрел особенно внимательно. Взяв лохань, он выбрался из зловонного подвала и направился в кухню, где уже закипала вода.

Раздевшись, он краем глаза взглянул в сверкающий бок медной кастрюли, часто служившей ему зеркалом, и передернулся. Смотреть на себя было страшно: давно не бритая щетина, тело в синяках и ссадинах. Однако, сняв повязки, он увидел, что раны на голове и на боку затянулись: аптекарь в самом деле сотворил чудо. Вылив в чан кипяток, он обнаружил, что холодной воды больше нет. Дрожа от холода, он выскочил во двор, наполнил котелок чистым снегом и с его помощью остудил воду, добавив в нее заодно немного поташа[37], который Катрина использовала для стирки. Затем он залез в лохань и принялся поливать себя ковшиком. От горячей воды он расслабился, его охватила блаженная истома, и он с наслаждением подставлял тело под обжигающие струи.

Опекун-каноник не раз упрекал его за пристрастие к горячим ваннам, которые он именовал вредными новомодными штучками. Он язвительно замечал, что поддерживать в чистоте надо прежде всего душу, а нечистоту тела Господь простит. Гигиена вкупе с философами и Энциклопедией[38] выступали предметами вечных споров между опекуном и крестным отцом. Каноник твердил, что во имя требований благопристойности человеку должно прятать свое тело от самого себя. Лучше лишний раз не касаться собственного тела, достаточно мыть лицо и руки, единственные его части, постоянно выставленные на всеобщее обозрение. А Господь и без того увидит все, что ему надо. Для поддержания же себя в чистоте следует часто менять белье. Эти дружеские перепалки чрезвычайно забавляли маркиза. Как подобает истинному «вольтерьянцу», он со смехом напоминал канонику об ароматах, исходящих от немытых и заросших волосами монахов. По мысли маркиза, служителей Господа следовало бы вместо чистилища помещать в ванны с мылом. Находясь в армии, маркиз в полной мере оценил пользу процедур, вкупе именуемых новым словом «гигиена». Он утверждал, что только благодаря привычке к мытью ему удалось избежать заражения во время эпидемии. Поэтому он привил Николя свою систему гигиены. В коллеже иезуитов в Ванне молодой человек страдал от невозможности каждый день совершать водные процедуры, ибо они стали для него почти такой же насущной потребностью, как еда и сон.

Выбравшись из лохани, он насухо вытерся. Ему показалось, что прежний Николя остался в грязной воде, а из чана вылез совершенно новый человек. От горячей воды подсохшие корки на месте бывших ран размокли, и он решил пожертвовать старой рубашкой, чтобы нащипать корпии и перевязать бок и голову. Он вспомнил, что в буфете Катрина хранила целебные мази и медицинский уксус. Покопавшись в ящичках, он действительно нашел маленькую бутылочку «римской жидкости», завернутую в инструкцию по ее применению. Промыв раны, он заново перевязал их, побрился и оделся во все чистое. Есть он не стал: тошнотворный запах отбивал даже мысли о еде. Убрав за собой и поставив утварь на место, он поднялся в мансарду, еще раз проверил, не забыл ли он чего-нибудь, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.


Теперь хорошо бы найти экипаж, чтобы перевезти вещи. Конечно, можно оставить их перед дверью, а самому отправиться на поиски свободного возницы. Но в этом случае он рискует по возвращении не найти багажа. Захлопнуть дверь тоже нельзя, ибо еще раз войти в дом он не сможет: новых ключей у него нет.

Он вспомнил про вчерашнюю тень. Выйдя на крыльцо, он устремил взор в сторону церкви Блан-Манто. Агент находился на прежнем месте; от холода он притопывал ногами и шумно хлопал себя руками по бокам. Николя знаком подозвал его. Повертевшись на месте, агент посмотрел сначала направо, затем налево и только потом потрусил через заснеженную улицу. Узнав в нем одного из тех субъектов, чьими услугами пользуются в полиции Шатле, Николя попросил его отправиться на улицу Вьей-дю-Тампль и привести ему экипаж. А тем временем он покараулит. Агент подтвердил, что Луиза Ларден отсутствует со вчерашнего дня.

Вскоре подъехал фиакр; агент, выполнив возложенное на него поручение, вернулся на свой пост. Николя погрузил вещи и назвал кучеру адрес учителя. Ноблекур проживал на улице Монмартр, в том месте, где улица неожиданно убегала в сторону и снова возвращалась, образуя что-то вроде полуострова, получившего название мыс Сент-Эсташ, ибо напротив располагалась одноименная церковь. Магистрат жил в собственном шестиэтажном доме, верхние этажи которого он сдавал жильцам, оставив себе только благородные второй и третий. На первом этаже находилась булочная и комнаты прислуги, где разместились домоправительница Ноблекура Марион и его лакей по имени Пуатвен, чей возраст приближался к возрасту хозяина. По дороге Николя вспомнил, что хорошо было бы забрать одежду, брошенную в приделе церкви Сент-Эсташ, если, конечно, ее уже не подобрали нищие, часто забредавшие под своды храма.

Экипаж бесшумно ехал по заснеженной улице; колокольчики, прицепленные к сбруе лошади, весело звенели. Город осторожно высвобождался из объятий туманов и свинцовых туч, не отпускавших его вот уже несколько дней. Проезжая мимо рынка, фиакр замедлил ход, с трудом пробираясь через густую толпу. Наконец, обогнув мыс Сент-Эсташ, кучер въехал на улицу Монмартр.

Николя с удовольствием взирал на высокий дом бывшего прокурора парламента. Кособокий, пузатый, он прочно упирался в парижскую почву. С годами стены его раздались и изогнулись, словно борта затонувшего галеона. Кривые линии балконов, обрамленных коваными решетками, словно губы гигантской статуи, улыбались загадочно и добродушно. Николя приободрился; он успел полюбить этот дом. Рассчитавшись с возницей, он вошел в ворота. Из булочной доносился запах горячего хлеба. Оставив вещи под навесом, он поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Открыла старушка Марион; она узнала Николя, и ее морщинистое лицо просияло от радости.

— Ах, господин Николя, как я рада вас видеть! Еще вчера господин жаловался, что вы нас совсем забросили. Вы же знаете, как он вас любит.

— Здравствуй, Марион. Я бы непременно пришел раньше, если бы мог.

Маленький спаниель, серый шарик, покрытый волнистой шерстью, выскочил, словно выпущенная из ружья пуля, и, радостно взвизгивая, заскакал вокруг Николя.

— Смотрите, как Сирюс вам радуется! — воскликнула Марион. — Он прекрасно помнит всех своих друзей и друзей господина. Я всегда говорю, нам есть чему поучиться у собак…

Откуда-то из дальних комнат раздался голос Ноблекура: хозяин интересовался, кто пришел.

— Ну вот, господину уже не терпится. Сейчас он, как обычно, пьет шоколад у себя в спальне. Я провожу вас; он будет очень рад.

Спальней господину де Ноблекуру служила светлая красивая комната, оклеенная бледно-зелеными обоями с золотистым рисунком. Два больших венецианских окна открывались на балкон, нависавший над улицей Монмартр. Хозяин дома не раз рассказывал своему ученику, с каким удовольствием он по утрам, надев цветастый персидский халат и красную квадратную шапочку, устраивается на балконе с чашечкой горячего шоколада и предается размышлениям. С раннего утра и до позднего вечера на улице, быстро заполнявшейся народом, случались сотни разнообразных происшествий. Расслабившись под действием горячего экзотического напитка, Ноблекур погружался в приятнейшее состояние истомы, близкое к абсолютному блаженству, и обычно вскоре засыпал. Побегав от Николя к хозяину и обратно, Сирюс, наконец, прыгнул на колени к магистрату, устроился там и затих.

— Аллилуйя! Наконец-то к нам вернулись и солнце, и Николя! — воскликнул почтенный старец. — Садитесь, дитя мое. Марион, живо, стул и вторую чашку. Быстро принесите нам еще горячего шоколада и тех свежих булочек, которыми снабжает нас мой жилец-булочник.

Из-под шапочки выглядывало радостное круглощекое лицо с удивительно светлыми глазами. На правом крыле мясистого красноватого носа сидела большая бородавка. Николя, еще не забывший, чему его учили на уроках истории, сравнивал ее с бородавкой Цицерона. Отвислые щеки, покрытые красной сеточкой прожилок, обрамляли чувственные уста гурмана, выступавшие продолжением некогда резко очерченного подбородка, терявшегося сегодня в тройной складке плоти.

— Видите, я верен своим привычкам, и новых вряд ли приобрету, — продолжал Ноблекур. — Возраст неумолимо подбирается ко мне, и я готов его встретить без удивления и лишних волнений… В скором времени я вообще перестану подниматься с кресла. Закажу себе трон попрочнее, с подушечками, столиком и, пожалуй, даже с колесиками. Останется только проделать дырку в сиденье, и тогда я буду жить в нем! В тот год, когда зима отличалась особой суровостью, маршальша Люксембург приказала поднять к себе в гостиную ее портшез: она пряталась в нем от сквозняков. Я перестану двигаться, и однажды призрак Марион — ибо она, прошу заметить, гораздо старше меня! — найдет мой труп, упавший носом в чашку с шоколадом.

Николя прекрасно знал, что его друг и учитель любит подзадоривать собеседника, дабы вызвать его возмущенные протесты. Если собеседник не поддавался на провокацию, Ноблекур продолжал в том же духе, пока, наконец, гость не принимался убеждать магистрата, что он все еще бодр и молод.

— Мне кажется, сударь, вы чувствуете приближение очередного приступа подагры, — ответил Николя. — Но, полагаю, вашей чашке ничто не грозит. Вы подражаете своему другу Вольтеру, вашему ровеснику, ну или почти ровеснику, вот уже четверть века ежегодно изрекающему, что еще немного, и объединенная армия недугов сведет его в могилу, и Европе будет некому выражать свое восхищение, а его друзьям — оказывать знаки внимания. Люди вашей закалки обычно доживают лет до ста. Дерзну добавить: вы необходимы вашим молодым друзьям. Если вас не будет, кто сможет дать им правильный совет? Вы принадлежите к тем немногим людям, кончина которых становится невосполнимой утратой.

Сирюс громким лаем выразил свое одобрение, а Ноблекур восхищенно зааплодировал.

— Согласен, сударь, и даже не стану возражать. Вы научились разбираться в людях и нашли свое место в этом мире. Всегда наступает день, когда ученик одерживает победу над учителем. Однако, Николя, простите старого болтуна и объясните, куда вы столь внезапно исчезли.

Пухлой рукой он принялся почесывать спаниеля, и тот, разомлев, перевернулся на спинку и, раскинув лапы, выставил розовое брюхо.

— Сударь, смерть моего опекуна призвала меня в Бретань. Отдав ему последний долг, я вернулся в Париж и немедленно очутился в гуще не самых приятных событий. Для вас, конечно, не секрет исчезновение комиссара Лардена. Так вот, господин де Сартин поручил вести это дело мне.

Сострадание, отразившееся на добродушной физиономии бывшего прокурора, когда он услышал об утрате, понесенной Николя, мгновенно исчезло, уступив место изумлению, соперничавшему с недоверчивостью. Широко раскрытыми от удивления глазами он смотрел на ученика, столь стремительно продвинувшегося по служебной лестнице.

— Вот так новость! — отчетливо проговаривая каждое слово, произнес он. — Полномочный представитель Сартина! Это известие заслуживает гораздо большего внимания, нежели исчезновение Лардена. Разумеется, комиссар был моим другом, но я предпочитал держаться от него на расстоянии. В последний раз мы виделись с ним на прошлой неделе.

Появление Марион прервало его рассуждения. Энергичная служанка поставила на ломберный столик еще одну серебряную кастрюльку с шоколадом, чашку с блюдцем руанского фарфора, тарелку со знаменитыми булочками и вазочку с вареньем.

— Я вижу, Николя, вы пользуетесь здесь успехом. Меня, к примеру, никогда не угощают вареньем.

— Он еще жалуется! — воскликнула Марион. — Получите свое варенье, когда станете помогать мне чистить ягоды, как в прошлом сентябре мне помогал господин Николя. К тому же вы едите слишком много сладкого.

Продолжая ворчать, Марион разлила по чашкам обжигающий напиток. Светло-коричневая жидкость пенилась и благоухала шоколадом и корицей. Сирюс, помня, что Николя всегда щедро делился с ним вкусными кусочками, живо перепрыгнул к нему на колени. При имени Лардена ищейка, вполглаза дремавшая в душе Николя, мгновенно пробудилась, и, едва Марион вышла из комнаты, молодой человек принялся расспрашивать прокурора о его приятеле.

— Вы говорите, что видели Лардена на прошлой неделе? В какой день это было?

— В прошлый четверг.

— Значит, вы один из последних, кто видел его живым.

— Разговаривали мы недолго. Энергичный, как всегда, он был чрезвычайно мрачен, мрачнее обычного. Вы же знаете, из-за своего скрытного и мстительного характера он фактически не имел друзей. Нас сближали профессиональные интересы: полицейским он был отличным. Когда мы расставались в прошлый четверг, он настолько разволновался, что я даже пожалел его.

— А когда вы в последний раз видели госпожу Ларден?

Лицо Ноблекура приняло такое выражение, словно он воскресил в памяти очаровательное видение.

— Красавицу Луизу? У меня давно не было возможности засвидетельствовать ей свое почтение. Лакомый кусочек, хотя ей скоро сравняется тридцать; но такие юные уже не для меня. Впрочем, для нее возраст не имеет значения: молоденький корнишончик или перезрелый огурец — все сгодится, лишь бы трапеза сопровождалась звоном полноценной монеты…

И он так энергично подмигнул, что шапочка, подскочив, съехала ему на лоб. Почтенный магистрат сделал глоток шоколада, вытер губы, разломил булочку, положил половинки на стол, а потом, вздохнув, наклонился к Николя и вполголоса произнес:

— Если в реке есть карась, на него всегда найдется щука. Я не настолько отошел от дел, чтобы не быть в курсе слухов, что ходят о Лардене. И не настолько наивен, чтобы не понять, почему Сартин, вопреки всякой логике, поселил вас в доме этой адской парочки.

Он умолк. По застывшему лицу Николя невозможно было догадаться, как он оценивал поступок начальника полиции.

— Полагаю, госпожа Ларден и вам делала авансы?

Сообразив, о чем речь, Николя покраснел.

— Кхм, кхм, — усмехнулся Ноблекур, — значит, я прав? Примите мое сочувствие, сударь. Впрочем, меня это не касается. Несчастье давно витало над этим домом. Не спрашивайте меня, почему; я это чувствовал, и этого достаточно. Я видел, как Ларден все чаще сходил с праведного пути, как в нем просыпалась тайная страсть к пороку, ради которого люди готовы пожертвовать всем. Все жаждут золота и женского тела, общество стремится к безграничному наслаждению. Если бы появилась возможность проникать сквозь стены, дабы незамеченно входить в потаенные пристанища порока, мы бы увидели, как вдали от любопытных глаз процветает самый отвратительный разврат, находят выход самые разнузданные страсти. Старый скептик и эпикуреец, я гляжу на своих современников и принимаюсь клеймить их нравы точно так же, как в прошлом клеймил преступления.

Выпрямившись, он печальным взором уставился на стол, переводя взор с булочек на варенье и обратно. Пробудившийся Сирюс, дрожа от вожделения, наблюдал за действиями хозяина. Убедившись, что Марион поблизости нет, Ноблекур схватил половинку булочки, щедро намазал ее вареньем и, запихнув в рот, мгновенно проглотил, совершив при этом единственное движение челюстями.

— Вы правы, — произнес Николя, — мое присутствие тяготило супругов. Теперь же, как вы понимаете, с какими бы нежелательными для огласки фактами мне ни пришлось столкнуться, я, отвечая за ведение дела об исчезновении комиссара Лардена, не могу оставаться в доме, где, возможно, мне придется выступать в роли судьи, в то время как положение жильца побуждает меня исключительно к признательности хозяевам.

— «Opium contemptor, recit pertinax, constans adversus metus»[39], — удовлетворенно процитировал магистрат. — В самом деле, вам нельзя больше оставаться на улице Блан-Манто.

— Сегодня утром я покинул дом Ларденов и прибыл к вам просить совета, полагая, что…

— Дорогой Николя, я полностью разделяю высокое мнение Сартина о ваших качествах и полученном вами воспитании. Я уже предлагал вам переехать ко мне. Будьте моим гостем и не благодарите меня, ибо, приглашая вас, я доставляю радость прежде всего самому себе. Марион, Марион!

Он хлопнул в ладоши и разбудил Сирюса. Песик спрыгнул с колен, волчком повертелся по комнате и умчался в дом на поиски домоправительницы.

— Сударь, не знаю, как вас отблагодарить за вашу доброту…

— Полно, полно… Лучше послушайте, каковы порядки в этом доме. У меня здесь филиал Телемского аббатства, где, как известно, превыше всего почитали свободу и независимость. В ваше распоряжение поступает комната на третьем этаже. Все стены третьего этажа заставлены книжными шкафами, но, полагаю, книги вас не испугают. Я собрал неплохую библиотеку, и новинки влезают уже с трудом. У вас будет отдельный вход: к вам в комнату ведет черная лестница, которая начинается на половине прислуги. Прислуживать нам станут Марион и Пуатвен. Когда пожелаете или когда у вас появится возможность, вы будете обедать и ужинать вместе со мной. По собственному опыту я знаю, сколь беспокойна и непредсказуема ваша служба. Поэтому я надеюсь, что этот дом станет вашей тихой гаванью. Где ваши вещи?

— Внизу, сударь. Поверьте, я сделаю все, чтобы недолго обременять вас своим присутствием. Я немедленно начну искать…

— Довольно, сударь, не сердите меня. Черт возьми, этот неблагодарный еще заселиться не успел, а уже собирается удирать! Я требую полнейшего повиновения, сударь! Ваше дело спокойно исполнять свои обязанности и не перечить мне.

Предшествуемая Сирюсом, появилась Марион. Собака тяжело дышала: ей пришлось сбегать за домоправительницей на кухню.

— Марион, отныне Николя живет у нас в доме. Подготовьте голубую спальню. Велите Пуатвену отнести туда багаж нашего друга. Да, не забудьте, что в воскресенье я даю обед. А перед обедом мы насладимся музыкой. Нас будет пятеро: Николя со своими друзьями, отцом Грегуаром из монастыря кармелитов и молодым семинаристом, господином Пиньо, которого Николя представил мне на концерте духовной музыки, а также господин Бальбастр, органист из Нотр-Дам[40]. Я дам вам приглашения, вы сами отдадите их друзьям. А об обеде позаботится Марион. Надеюсь, краснеть мне не придется. Больших гурманов, чем священники и музыканты, найти трудно. Разве что поискать среди магистратов.

Аккуратно сложив руки, Марион слушала с видимым удовольствием. Едва хозяин завершил свою речь, как она быстро, насколько позволяли ее старые ноги, выскочила из комнаты и побежала сообщить радостную новость Пуатвену.

Николя пришел в восторг от своей новой комнаты. Альков, где стояла небольшая кровать, с обеих сторон окружали книжные шкафы, врезанные в толщу стен и снизу доверху забитые книгами. Книги стояли вокруг подобно молчаливым стражам. Ребенком он много времени проводил в обществе книг — сначала на чердаке дома в Геранде, а потом в библиотеке маркиза, в Ранрее. В окружении старых верных друзей Николя сразу почувствовал себя в безопасности. Достаточно раскрыть любой из томов, как где-то вдалеке зазвучит будоражащая душу музыка, каждый раз разная. Секретер со шкафчиком цилиндрической формы, кресло, туалетный столик и небольшой камин дополняли обстановку комнаты, оклеенной голубыми обоями в цветочек. Никогда еще Николя не жил в таких роскошных апартаментах. Не сравнить с мансардой на улице Блан-Манто.


После удачного завершения своего визита на улицу Монмартр Николя в компании выглянувшего из-за туч солнышка добрался до Шатле. Задержавшись у входа, он внимательно оглядел прилегавшие к замку улицы в надежде увидеть Сортирноса. Но прозорливого агента нигде не было, из чего молодой человек сделал вывод, что поиски его пока не увенчались успехом. Николя этому не удивился: задание, полученное Сортирносом, требовало особой осторожности. Выполняя опасные поручения, осведомители нередко рисковали жизнью, и никто не упрекал их за то, что в целях безопасности они затягивали расследование. Особенно тщательно приходилось готовиться агентам, которых засылали в мрачные логова преступного мира Парижа.

Прибыв на рабочее место в прекрасном расположении духа, Николя сразу спросил у главного тюремщика, в какую камеру инспектор Бурдо поместил Семакгюса. Ему ответили, что господин инспектор Бурдо всю ночь провел в камере вместе с узником, записанным под именем «господин д'Исси». И кажется, он все еще там. Камера платная, со всеми возможными удобствами и правом заказывать еду в соседнем трактире. Николя восхитился предусмотрительностью своего помощника.

Узнав Николя, сторож немедленно отпер дверь темницы, и Николя чуть не задохнулся, захлестнутый волной густого, спертого воздуха, состоявшего из запахов соломы, сонного человеческого тела и крепкого табака, подавлявшего все прочие ароматы. Похоже, Семакгюс и Бурдо весь вечер предавались табакокурению: оба слыли заядлыми курильщиками. Инспектор, видимо, только что проснулся, о чем свидетельствовали помятый редингот, отсутствие галстука и растрепавшиеся седеющие волосы. Семакгюс еще спал, растянувшись на соломенном тюфяке и надвинув на лицо треуголку. Куриные кости, два стакана и три пустые бутылки, украшавшие стол, доказывали, что трагические события в Вожираре не лишили приятелей аппетита. Вряд ли предполагаемый убийца вел бы себя столь беспечно, подумал Николя. Но тут же поправился: беспечное поведение вполне могло свидетельствовать о жестокосердии и хладнокровии записного убийцы. Собственные противоречивые суждения навели его на мысль о том, что каждая вещь имеет свою оборотную сторону, но суждение об этой вещи мы выносим в зависимости от цели, которую преследуем. Даже он подумал о субъективности показаний свидетелей, подверженных смене настроений и необдуманным порывам.

Глядя на спящего Семакгюса, Николя понял, что хочет поговорить с подозреваемым наедине, и попросил Бурдо пойти и привести себя в порядок, дабы вернуться в полной форме. Тщетно пытаясь скрыть свое разочарование, инспектор Бурдо неохотно подчинился. У Николя имелись веские основания допросить узника без свидетелей: умолчав о кое-каких вчерашних приключениях, а также о ночи, проведенной у Сатин, ему не хотелось быть уличенным в неискренности. Оправдываясь перед самим собой, он напомнил о необходимости сохранить доверенную ему тайну. Но себя обмануть ему не удалось.

Николя отважился сразу разбудить Семакгюса. Он стеснялся прерывать отдых человека, к которому по-прежнему питал искреннюю симпатию, несмотря на нависшие над ним подозрения в убийстве. Пока он раздумывал, Семакгюс пробудился и, отбросив шляпу, потянулся, стряхивая с себя остатки сна. Узнав Николя, страх, отражавшийся у него на лице, мгновенно исчез.

— Вино господина Бурдо обладает гораздо более сильным наркотическим и снотворным действием, чем настойка опия, — зевая, проговорил он. — Господи, надо же так проспать! Отчего у вас такое серьезное лицо, мой дорогой Николя?..

Семакгюс встал и, взяв стул, уселся на него верхом.

— Полагаю, это вы распорядились поместить меня в приличную камеру? Примите мою искреннюю благодарность.

Непонятно, чего в его голосе прозвучало больше: признательности или иронии.

— Принимаю, и не менее искренно, — с усмешкой ответил Николя. — Тем более что вы действительно имели все шансы провести ночь в одном из дивных помещений, носящих названия «Варварский край» и «Цепи». Впрочем, вас могли также запереть в камере, именуемой «Конец блаженства», известной своими рептилиями и вонью. Или во «Рву», каменном мешке в форме опрокинутого конуса, где, согнувшись в три погибели и стоя по щиколотку в воде, вы бы имели достаточно времени поразмыслить о тех неудобствах, которые приходится терпеть вашим друзьям из-за того, что вы им не доверяете[41].

— О-о! Это камень в мой огород. А значит, тот, кто его бросил, даст мне надлежащие разъяснения.

Николя сел на другой стул.

— Мне хотелось бы поговорить с вами без свидетелей, — промолвил он. — Это не официальный допрос, до него дело, возможно, еще и дойдет. Пока мне бы хотелось поговорить начистоту о некоторых вещах. И, пожалуйста, не усматривайте в моих словах ни хитрости, ни стремления запугать вас. Наверное, я сам виноват в том, что вы считаете меня излишне наивным, но сейчас речь не об этом. Хотя бреши в крепостной стене заделаны, и вы немало этому способствовали…

Семакгюс слушал, но на лице его не отражалось никаких эмоций.

— Вы ни разу не были со мной до конца откровенны. Начиная с нашей встречи в мертвецкой, вы всегда отделывались улыбками, двусмысленными фразами и болтовней о пустяках. Поэтому придется начать все сначала. Вы заявили мне, что уехали из заведения Полетты в три часа утра. Такая точность для человека, возвращавшегося с пирушки, еще тогда удивила меня. Поэтому я заподозрил вас…

— В убийстве Лардена?

— Именно. Тем более что вы сами уже второй раз напоминаете о предполагаемом убийстве комиссара. Следовательно, вы сознательно утаили от меня правду. Далее, вы сказали мне, что всего раз уступили очарованию Луизы Ларден. Однако свидетели утверждают, что ваша связь с женой друга продолжалась долгое время и, быть может, продолжается до сих пор. Наконец…

Николя вытащил из кармана фрака чистый лист и сделал вид, что зачитывает признание.

— «Заявляю, что получила луидор за то, чтобы подтвердить и сказать, что вышеозначенный незнакомец оставался со мной до трех часов утра, и велел ни под каким видом не сознаваться, что он ушел раньше. Когда меня спросили, я сказала и повторила, что означенный незнакомец вышел через потайную дверь, ведущую в сад, дабы его никто не увидел, ибо через эту дверь обычно убегают игроки, когда в дом неожиданно врывается полиция». Так вот, на вопрос, когда вы ушли из веселого дома, означенная девица ответила: «Спустя четверть часа после полуночи». Девицу зовут Сатин. Вряд ли стоит спрашивать, знаете ли вы ее.

— Николя, вы задаете вопросы и сами же на них отвечаете. И как протокол, который вы мне сейчас зачитали, может быть связан с убийством доктора Декарта?

— Вы правы, эту связь надо доказать. Я же всего лишь пытаюсь убедить вас в том, что любой судья, не имеющий чести знать вас, немедленно усомнится в правдивости ваших показаний и до выяснения обстоятельств исчезновения комиссара Лардена станет держать вас в камере. И представьте себе, что этот же судья обнаружит, что вы ко всему прочему замешаны в деле об убийстве человека, с которым, по всеобщему признанию, ваши отношения являлись далеко не безоблачными. Соедините вместе все факты, как реальные, так и домысленные, и сами догадайтесь, какие будут сделаны выводы. И оцените, как вам повезло, что вы имеете дело со мной, ибо я, во-первых, искренне вам симпатизирую, а во-вторых, имею право не предавать гласности ход расследования обоих дел. А самое главное, я очень надеюсь, что вы действительно не имеете отношения ни к одной из разыгравшихся трагедий. Так что, принимая во внимание мои возможности, подумайте и решите, не пора ли честно рассказать мне все, что вам известно об обоих убийствах.

Проникновенная речь Николя, сопровождавшаяся в особо важных, по его мнению, местах ритмичным стуком ладони по не слишком чистой столешнице, заставила Семакгюса задуматься. В течение долгой паузы хирург, встав со стула, сосредоточенно обошел камеру, вернулся на прежнее место, сел и, вздохнув, приступил к рассказу.

— Дорогой Николя, ваше предложение, равно как и чувства, побудившие вас его сделать, глубоко растрогали меня. Честно говоря, я не думал, что следователь окажется моим другом. Прошу прощения, но ваше возвышение столь внезапно, что, несмотря на мое к вам уважение, в сложившихся обстоятельствах я был далек от уверенности в ваших способностях. Поэтому я прошу вас снисходительно отнестись к прошлым моим уловкам, и начнем все с чистого листа. Я готов ответить на все ваши вопросы. Но предупреждаю, факты не всегда указывают на истину. Я в этом уверен, ибо точно знаю, что ни в чем не виновен.

— Друг мой, именно такой ответ я и хотел от вас услышать. Поэтому прежде всего я попрошу вас подробно рассказать мне, на каких условиях Декарт пригласил вас на встречу позавчера вечером. Бурдо уже доложил мне кое-какие подробности, обнаруженные при осмотре тела Декарта.

Пожевав губами, Семакгюс начал:

— Около девяти часов в дверь позвонили. Ава ждет известий о Сен-Луи, поэтому она немедленно бросилась открывать. На пороге лежало письмо, свернутое вчетверо и запечатанное специальной облаткой. Не зная, что с ним делать, она отнесла его мне. Я распечатал письмо…

Покопавшись за обшлагом левого рукава, Семакгюс извлек оттуда маленькую записку и протянул ее Николя.

— Адреса нет… — задумчиво произнес молодой человек. — И на облатке никаких опознавательных знаков. Посмотрим… «Приходите сегодня вечером домой, буду ждать вас от половины пятого до пяти. Гийом Декарт». Листок отрезан…

— Он был таким с самого начала, когда Ава вручила его мне. Но Декарт всегда был экономным, если не сказать скупым.

— А Ава могла отрезать кусочек от письма?

— Нет, она не умеет читать, а потом, присмотритесь хорошенько: сгибы совпадают, включая следы от облатки.

— Верно. О чем вы подумали, прочитав эту записку? Полагаю, почерк Декарта вы видели не впервые.

— Вы угадали. Когда мы пребывали во вполне сносных отношениях, он присылал мне больных, которых считал недостойными своего искусства. Поэтому я прекрасно знаю его почерк. Честно говоря, лаконизм его письма заинтриговал меня, однако человек он был более чем странный, поэтому я воспринял приглашение как есть, то есть как просьбу о встрече. Я голову себе сломал, пытаясь понять, о чем он хочет со мной поговорить. Вы присутствовали при нашей последней встрече и, уверен, помните, чем она закончилась. В глубине души я не надеялся на примирение.

— Вы сказали Бурдо, что только серьезные причины, касающиеся вашей профессии, могли оправдать подобного рода приглашение.

— Разумеется, я бы не удивился, если бы он вознамерился сообщить мне, что сделал представление, дабы мне запретили заниматься медициной на том основании, что я всего лишь корабельный лекарь. Подобные провокации приводили его в прекрасное расположение духа.

— Почему вы прибыли в Вожирар раньше условленного часа?

— Я быстро вернул книгу о тропических растениях в ботанический сад, у меня образовалось свободное время, и я направился к Декарту. Мне казалось, что если я приеду немного раньше, он не сочтет это за преступление.

— Когда вы увидели труп Декарта, вас ничего не поразило?

— Я был вне себя, так как быстро сообразил, что попал в ловушку и на меня непременно падет подозрение в убийстве. Убедившись, что он мертв, я заметил ланцет. Он напомнил мне нашу с ним дискуссию о кровопускании. Как видите, даже орудие преступления должно свидетельствовать против меня! Больше ничего интересного я не увидел. Но не забывайте, у меня был только огарок свечи, так что видел я не дальше собственного носа.

Николя выдержал паузу. Семакгюс обхватил голову руками.

— Друг мой, — произнес молодой человек, — детали, известные пока только мне, говорят о том, что вы сказали правду. А теперь мне придется вновь задать вам те вопросы, отвечая на которые, вы, не побоюсь этих слов, всегда лгали. В котором часу вы покинули заведение Полетты в прошлую пятницу?

— Вы задаете мне вопрос, уже зная ответ.

— Я хочу услышать ответ от вас, из ваших собственных уст. Ибо пока я не могу объяснить, почему, когда я задал вам этот вопрос в первый раз, вы сказали мне неправду. Зачем эта комедия с девицей?

— Николя, вы вынуждаете меня признаться в том, что я хотел бы скрыть, чтобы не компрометировать третье лицо…

— С которым вы по-прежнему поддерживаете отношения…

Семакгюс уставился на Николя.

— Теперь мне понятно, почему господин де Сартин доверил это дело вам. Вы мыслите и делаете выводы на шаг вперед. Вы станете грозным противником даже для самых изощренных преступников.

— Отложим комплименты, Семакгюс. Лучше объясните мне, почему в ту ночь, когда разъяренный Ларден покинул «Коронованного дельфина», вы отправились к его жене? Откуда вы знали, что он не пойдет домой?

— Вы заставляете меня вдаваться в унизительные подробности, Николя. Между мной и Луизой существовал уговор: если путь свободен, она ставит у себя на окно свечу. А зная Лардена, можно было держать пари, что в разгневанном состоянии он отправится шататься по кабакам и вернется только на рассвете. Поэтому я ничем не рисковал.

— В котором часу вы покинули дом на улице Блан-Манто?

— В шесть утра. И едва не столкнулся с Катриной.

— С тех пор вы встречались с госпожой Ларден?

— Нет, ни разу.

— Вы знали, что Декарт ее любовник, — вы сами мне об этом сказали. Вас это не смущало?

— Вы жестоки, Николя. Страсть находит оправдание даже тем поступкам, которых не одобряет мораль.

— Вы сказали мне, что Катрина знала о связи госпожи Ларден с Декартом. Как вы думаете, могла она рассказать об этом Мари Ларден?

— Не то слово. Обо всем, что могло очернить Луизу, Катрина немедленно докладывала Мари. Девушка ненавидела мачеху. Несмотря на свой возраст и скромный вид, у нее неукротимый характер. Она обожала отца, и тот отвечал ей взаимностью.

Николя задумался. Неужели кроткая Мари… Он вновь вспомнил о следах в доме Декарта, совпавших с отпечатками башмаков девушки, найденными у нее в комнате…

— Семакгюс, как вы могли влюбиться в Луизу Ларден?

— Не пытайтесь это понять, не советую. Ничего не может быть хуже, чем испытывать презрение к той, кого любишь. Николя, у вас есть известия о Сен-Луи?

— Нет, и я не хочу внушать вам напрасные надежды.

Опустив голову, опечаленный Семакгюс отвернулся к стене.

— Друг мой, — начал Николя после паузы, — у меня будут к вам еще вопросы. Ради вашей безопасности и для пользы дела я обязан задержать вас. Разумеется, я постараюсь как можно быстрее разгадать окружившие нас загадки. Но у меня нет никакой уверенности в прочности местных замков. Как известно, в Шатле может войти каждый, кому ни лень. Я прикажу препроводить вас в Бастилию. Поверьте, так будет лучше, ибо речь идет о вашей жизни. В здешних же камерах мышьяк образуется буквально из воздуха, а среди заключенных внезапно начинаются эпидемии самоубийств. Расследование таких случаев ни к чему не приводит, дело закрывают, а жертвы отправляются на кладбище. Сейчас же в обоих делах замешаны люди, знакомство с которыми представляется крайне опасным.

— Мне ничего не остается, как подчиниться вам.

— Вот и прекрасно. Советую вам не терять надежды. Работайте над вашим сочинением. Я распоряжусь, чтобы вам ни в чем не отказывали. Напишите мне список необходимых вещей. Вы исчезнете для окружающих, зато жизнь ваша будет в безопасности. Доверьтесь мне.

Семакгюс смиренно кивнул. Попрощавшись, Николя тщательно запер камеру и отправился на поиски инспектора Бурдо. Он отыскал его в дежурном помещении; инспектор сидел за столом перед чашкой дымящегося супа, принесенного папашей Мари.

Николя почувствовал себя виноватым за то, что столь резко отстранил инспектора от допроса Семакгюса. Но Бурдо не оставил ему времени для угрызений совести, протянув ему два конверта. На одном, запечатанном красным воском с вытесненным на нем гербом, в котором он узнал герб Сартина (на золотом поле лазурная лента, а на ней три серебряные сардинки)[42], адрес Николя был написан уверенно и размашисто. Другое, надписанное бисерным почерком, заставило его сердце учащенно забиться. Он тотчас просчитал в уме, сколько прошло дней с их последней встречи с Изабеллой. Плюс прибавляем неделю, понадобившуюся королевской почте, чтобы добраться от Геранда до Парижа. Письмо, скорее всего, отправили в субботу а полдень либо в понедельник. Он спрятал его во внутренний карман, чтоб на досуге прочесть без помех. И распечатал послание начальника полиции. Сартин сообщал Николя, что в связи с тем что король сопровождает госпожу де Помпадур в ее замок в Шуази, еженедельная воскресная аудиенция, которую его величество давал Сартину в Версале, откладывалась. А посему у начальника появилось «дополнительное время для выяснения известных обстоятельств и решения соответствующего вопроса». Пока Николя читал письмо, Бурдо успел прийти в обычное для него благостное расположение духа: он не имел привычки долго обижаться. Не говоря ни слова, Николя протянул инспектору последнюю записку Декарта, и пока тот изучал ее, развернул послание Изабеллы.

— Каково ваше мнение, Бурдо? — спросил он.

— Полагаю, сударь, этот клочок бумаги вполне может быть частью письма, от которого потом отрезали кусок для каких-то нужд.

— Вижу, наши мысли совпадают. Остается узнать причины и автора данного сочинения. Поздравляю вас, вы блестяще справились с задачей, вставшей перед вами в Вожираре. Я видел Рабуина. Он здорово помог мне, так же как и ваш человек с улицы Блан-Манто.

Похоже, все обиды окончательно отошли в прошлое, и Бурдо порозовел от удовольствия.

— Когда его сменили, он пришел ко мне и обо всем доложил, — произнес инспектор. — Он видел, как жена Лардена вышла из дома в девять часов…

— Это невозможно! — воскликнул Николя. — Он сам сказал мне, что ночью он никого не видел и в дом никто не входил. А если она вышла утром, то получается, он все же заснул, что, впрочем, вполне простительно при таком холоде.

— Тут что-то не так. Мой человек уверяет меня, что он не спал. У меня есть основания верить ему, я часто прибегал к его услугам, и никогда у меня не возникало никаких нареканий.

— Каждая тайна имеет свое объяснение: будем искать. Удвойте наблюдение за домом Лардена. Возможно, надо установить слежку за женой комиссара, как на ваш взгляд?

— Я взял на себя смелость отдать такой приказ сегодня утром.

— Да вы просто умница, Бурдо!

— Да уж, умница, от которого скрывают самое главное!

Николя слишком рано обрадовался и теперь кусал губы, поняв свою оплошность. Он только учился разбираться в людях. Наконец, найдя зацепку, способную помочь ему выкрутиться, он расхохотался.

— Господин Бурдо, вы не умница, вы глупец. Неужели вы не поняли, что такой человек, как Семакгюс, не станет ничего говорить на допросе в вашем присутствии, то есть в присутствии равного себе по возрасту? Я думал, вы поняли, что дело вовсе не в вас. Чтобы доказать вам это, я сейчас скажу, на чем мы остановились. Семакгюс нас обманул. На самом деле он ушел из «Коронованного дельфина» четверть первого и отправился на улицу Блан-Манто на свидание с женой Лардена, где пробыл до шести часов. Что касается убийства в Вожираре, мне кажется, он тут ни при чем. Полагаю, Рабуин доложил вам, что пока вы обыскивали дом, в нем все время кто-то прятался. Потом этот кто-то обшарил дом снизу доверху, перевернув все вверх дном. Надеюсь, мой дорогой Бурдо, эти сведения исцелят раны, нанесенные вашему самолюбию.

Бурдо покачал головой.

— Если уж зашел разговор о Рабуине и других агентах, — начал он, — я, сударь, обязан отдать вам смету, где, начиная с понедельника, указаны все понесенные расходы и выплаченные вознаграждения, касающиеся расследования обоих дел. Как видите, выданных мне денег не хватило, и я добавил собственные. Здесь вы найдете подробный отчет обо всех операциях и их стоимость. Обычно такую смету подписывал господин де Сартин, потом ее отдавали начальнику департамента, тот проверял ее и отсылал казначею, дабы тот оплатил ее. Но это долгая процедура. Срочное расследование и оплачивается срочно. Господин де Сартин снабдил меня средствами, иначе мне бы не потянуть такие расходы.

Николя в растерянности уставился на протянутую Бурдо бумагу. В левом углу стояла печать, подтверждающая одобрение означенных расходов, а справа от него тянулись колонки цифр, где указывалось все, вплоть до стоимости дня работы служащего полиции и городского стражника, а также итоговые суммы. Список чрезвычайных расходов, совершенных инспектором полиции Бурдо и его агентами, а также суммы, ушедшие на оплату карет и фиакров, на которых полицейские передвигались во время расследования, получился длинным. Подробно была обрисована деятельность осведомителей, проставлены гонорары Сансона и двух медиков из Шатле. Отдельной графой указаны расходы на поездку на Монфокон и в Вожирар, суммы, затраченные на оплату камер для старухи Эмилии и Семакгюса. Общая сумма составила 85 ливров, и Николя решил оплатить ее из денег, данных ему Сартином. Но, подсчитав наличность, обнаружил, что оставшихся у него луидоров недостаточно. Тогда он разделил их и половину протянул Бурдо.

— Вот задаток. И я постараюсь поскорее выплатить остальное. Давайте расписку.

Бурдо нацарапал несколько слов на обороте сметы.

— Я дам вам записку к Сартину, где изложу последние события, попрошу у него еще денег и письмо с печатью, чтобы надежно упрятать нашего Семакгюса в Бастилию. Вы возьмете надежную охрану и отвезете его туда. Я не боюсь, что он убежит; наоборот, я опасаюсь, как бы его не попытались убить: мы пока не знаем, с кем имеем дело. А я тем временем кое-что проверю. Забыл сказать вам, Бурдо, — я переехал. Сами понимаете, я не мог больше оставаться у Ларденов. К тому же сама госпожа Ларден буквально выставила меня за дверь. Так что в настоящее время я обретаюсь в доме Ноблекура, на улице Монмартр. Вы его знаете.

— Мой дом в вашем распоряжении, сударь.

— Я искренне благодарен вам, Бурдо, за предложение, но у вас и без меня полно народу.

Николя сел и начал писать записку Сартину. Желая поскорее прочесть письмо Изабеллы, он, попрощавшись с инспектором, вышел из Шатле и быстро зашагал в сторону Сены.

XI

НИЧЕГОНЕДЕЛАНИЕ

Подобно путнику, коего потребности естества побуждают к полуденному отдыху, хотя время и торопит его, архангел встал между миром, превращенным в руины, и миром возрожденным.

Мильтон

У ног Николя текла Сена. Стоя на каменистом берегу, покрытом смесью снега и застывшей грязи, сквозь которую местами проступали жирные лужи ила, он смотрел на серые бурные воды, пытаясь определить, с какой скоростью они движутся. Стволы деревьев, выдранные с корнем в верховьях реки, то показывались над пенными волнами, то вновь уходили на глубину. Встречное течение вздыбливало воду, и она, словно морской прибой, выплескивалась на скользкий обледенелый берег. Николя закрыл глаза, и ему почудилось, что перед ним плещется океан. Раскинувшие крылья навстречу потокам воздуха морские птицы, с резкими криками парившие над водой, высматривая, не несет ли течение какую-нибудь падаль, усиливали впечатление океанского побережья. И только запахи, исходившие от рыхлого, налившегося грязной водой ила, рассеивали иллюзии. Созерцание реки не прогнало осаждавшие Николя сомнения. Он в третий раз перечитал письмо Изабеллы. Буквы по-прежнему прыгали у него перед глазами. Он не понимал, что означало ее послание: оно казалось тревожным, путаным и противоречивым.


«Николя,

Я доверяю это письмо Риботте, моей горничной, она отнесет его в почтовую контору Геранда. Молю Господа, чтобы оно до вас дошло. После вашего отъезда отец постоянно пребывает в дурном настроении и неустанно следит за мной. А вчера он слег и не говорит, что с ним. Я велела позвать аптекаря. Не знаю, что и думать о той ужасной сцене. Отец любил вас, а вы уважали его. Как могло случиться, что вы поссорились?

Поверьте, мне очень грустно, что нас снова разлучили. Не знаю, правильно ли я поступаю, говоря вам, что ваш поспешный отъезд вверг меня в неизбывную тоску. Единственным утешением мне служит уверенность в вашей ко мне привязанности. Но я уверена, что ваша нежная и великодушная душа не станет преследовать сердце, которое не может свободно предаться своей склонности. Ну вот, я и сама не знаю, что говорю. Прощайте, друг мой. Пишите мне, ваши письма помогут мне развеять охватившую меня печаль. Или нет, лучше забудьте меня.

Замок Ранрей, 2 февраля 1761 года».


В который раз молодой человек пытался понять причины охватившего его чувства неловкости. Радость от письма своей подруги детства постепенно перешла в глухую тревогу, и чем больше он перечитывал письмо, тем тревожней становилось у него на душе. Во-первых, он беспокоился за здоровье крестного. Убежденность, что дела плохи, он почерпнул не столько из слов, сколько из общего сумбура, царившего в письме. Года два назад ему посчастливилось посетить Парижскую оперу. Послание Изабеллы напоминало дурное либретто. Чувства, о которых она писала, казались вымученными. Сам не зная, почему, он чувствовал, что девушка притворяется, однако притворство явно противоречило серьезности положения. Он вспомнил, что во время их последней встречи в замке Ранрей у него уже возникало подобное ощущение. Сцена, сыгранная обоими, принадлежала к уже опробованному репертуару. Речь, несомненно, шла о любовной досаде, о которой постоянно твердили молодые любовники в пьесах господина Мариво. Могло ли случиться, что на его искренние чувства мадемуазель де Ранрей отвечала игрой, видимостью страстей, дабы вызвать у него эмоции, как в театре? Возможно, он всего лишь придумал себе возлюбленную, позабыв, насколько рискованно полностью отдаваться выдуманной мечте. Тем более что в сокровенных глубинах его сердца затаилась мысль о том, что любовь, которую надо оборонять, словно крепость, осажденную врагами, и защищать, как адвокат перед судом оправдывает своего подопечного, наверное, уже перестала называться любовью. Он сам, с бездумной легкостью, позволил себе привязанность, пробудившуюся в совместных детских играх. Как смел он, найденыш, залететь так высоко, позволить себе мысленно стать вровень с девушкой из знатной и могущественной семьи? Горькая волна разочарования накрыла его и откатилась обратно, унося с собой всю злость, накопившуюся от прошлых унижений. Внезапно на горизонте он увидел белый парус надежды, и слова Изабеллы немедленно обрели иной смысл… В конце концов, он решил отложить этот спор с самим собой на потом и, опустив голову, окольным путем поплелся к ратуше.

По дороге он долго корил себя за время, потраченное на пустые размышления, но потом сообразил, что, в сущности, сейчас ему торопиться некуда. Тогда он решил пойти самой дальней дорогой и, оставив ратушу слева, двинулся вдоль реки, добрался до церкви Сен-Жерве, обогнул кишевший народом рынок Сен-Жан и добрался до начала улицы Вьей-дю-Тампль, где располагалась мастерская мэтра Вашона, портного. Окна мастерской смотрели на двор, поэтому с улицы узнать дом мэтра возможности не представлялось. Пройдя через проездные ворота старого особняка, клиент оказывался в просторном, вымощенном брусчаткой дворе. Как объяснил мэтр Вашон, его репутация столь прочна, что неброский вид заведения является преимуществом в глазах богатых заказчиков, предпочитающих высаживаться из кареты непосредственно у дверей, избавившись, таким образом, от назойливого любопытства зевак и не запачкав обувь в вязкой грязи, покрывавшей улицы.

Николя явился к Вашону сразу по нескольким причинам. С одной стороны, он хотел обновить свой гардероб, не только износившийся, но и уменьшившийся за счет одежды, оставленной в церкви Сент-Эсташ, где, как он и подозревал, она пропала. С другой стороны, он намеревался расспросить мэтра относительно привычек другого его клиента, комиссара Лардена.

Толкнув дверь, Николя, как всегда, отметил, какое темное и неудобное помещение занимает мастерская. Чтобы исправить этот недостаток, хозяин постоянно увеличивал количество свечей. Сейчас храм элегантности показался неожиданному клиенту часовней, сверкавшей тысячью огней. Одетый в серое сукно, мэтр Вашон держал речь, ритмично постукивая по полу концом модной в прошлом веке трости. Трое подмастерьев, утопавших в складках тканей, восседали по-портновски на стойке из светлого дуба и, внимая словам хозяина, продолжали шить.

— Будь проклято то время, когда король позволяет денежному мешку диктовать моду! — возмущенно восклицал Вашон. — Мало того, что генеральный контролер финансов выдумывает для нас новые налоги, заставляя нас потуже затягивать пояса, так еще и лезет не в свое дело. У нас во Франции мода — это главное! А тут на тебе, изволь экономить: никаких складок на штанах, никаких карманов, долой украшения! Откуда только на нашу голову столько дураков! Ах, господа, прежняя ширина канула в Лету, полы укоротились, спереди появился вырез, прикрытый накладкой с волнами кружев… Иголку, тупица! Возьми длинную иголку! Сколько раз вам повторять, получается, я вам пою, а вы…

Гнев его обрушился на одного из подмастерьев, и тот, съежившись, зарылся в складки шелка, надеясь переждать там грозу.

— А вышивка? Одна сплошная экономия, чтобы не сказать скупость! Ювелиры в отчаянии, драгоценные камни заменяют банальными пайетками, цветными стеклышками и стразами, этим кошмарным заграничным изобретением. Ах ты, горе… Тысяча благодарностей господину Силуэту[43]! Мы станем вешать его профиль вместо вывески на наши лавки. Ремесленники проклянут его, и… Но погодите, кажется, нас почтил своим посещением сам господин Ле Флош!

Вашон поклонился, и его пожелтевшее старческое лицо озарилось радостной улыбкой. Тощее тело этого высокого худого человека лет шестидесяти никак не вязалось с его поистине громовым голосом.

— Приветствую вас, мэтр Вашон, — произнес Николя, — и с радостью отмечаю, что, судя по вашей энергии, вы в добром здравии.

— Пощадите, не выдавайте меня. Получается, я сам ругаю то, что шью, и клиенты могут обидеться.

— У меня и в мыслях ничего подобного не было. Я пришел немного подновить свой гардероб. Мне нужен фрак на каждый день, плотный и прочный, плащ, панталоны и, наверное, один более модный и элегантный костюм, чтобы выходить как в город, так и в оперу. Но вы все знаете лучше меня, а потому я жду ваших советов.

Вашон еще раз поклонился, отставил трость и оглядел теснившиеся перед ним на полках свертки тканей. Взор его скользил от клиента к полкам и обратно.

— Так, молодой человек… Часто выходит… не нищий. Думаю, это коричневое сукно вам подойдет. Предлагаю сшить из него фрак с оливковым позументом, а к нему неброские кюлоты. А о плаще даже слышать не хочу, плащи хороши для путешествующих провинциалов и кавалеристов. Плащи давно вышли из моды. Вам нужен редингот, хороший редингот из настоящей шерстяной ткани, на утепленной подкладке. Чтобы в холодную зиму вы в нем не замерзли. А еще я вам сошью — специально для вас за ту же цену — две ротонды вместо одной. И пусть господину Силуэту будет хуже, но я не пожалею на них ткани! А относительно выходного фрака у меня есть идея. Что вы скажете вот об этом?

И он, осторожно развернув шелковую бумагу, извлек на свет фрак из темно-зеленого бархата, украшенный легкой серебристой вышивкой.

— Этот великолепный костюм остался у меня в результате спешного отъезда одного прусского барона. Он был примерно вашего роста. Надо будет чуть-чуть приладить и спороть орден, вышитый по его приказу. Хотите примерить?

Николя прошел в крошечный закуток, где стояло большое зеркало, и с сомнением надел на себя темно-зеленый фрак. Когда же он поднял голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало, ему показалось, что перед ним стоит кто-то другой. Костюм был скроен и сшит специально для него. Он делал его стройнее, выгодно подчеркивал его совершенное сложение. Из зеркала на него с нескрываемым изумлением смотрел человек, напоминавший тех недоступных знатных сеньоров, за которыми он, будучи ребенком, исподтишка наблюдал в гостиной маркиза де Ранрея. Повернувшись, он сделал несколько шагов по комнате. Вашон, продолжавший отчитывать подмастерьев, внезапно умолк, ошеломленный благородной красотой молодого человека, подчеркнутой сверкающим орденом, отметившим место, где находилось сердце. Николя неожиданно ощутил, что в этот миг для него началась иная, еще неведомая ему жизнь. Разрушив очарование момента, Вашон растерянно пробормотал:

— Он… он слишком вам идет… то есть я хотел сказать, очень вам идет. Не хватает только шпаги, и можно ехать в Версаль. Что вы на это скажете?

— Я беру его, — ответил Николя. — Спорите вышитый орден и чуть-чуть расставьте в плечах. Когда костюм может быть готов?

— Уже завтра. Я пришлю его вам в дом комиссара Лардена. Кстати, как чувствует себя комиссар?

Николя обрадовался. Мэтр сам начал разговор на интересовавшую его тему.

— А вы давно его видели?

— Сразу после праздника Богоявления. Он пришел ко мне, чтобы заказать — признаюсь, обычно я не беру таких заказов — четыре плаща из черного шелка с четырьмя масками, а также очередной кожаный камзол, которые он так любит и постоянно носит.

— А плащи все одинаковые?

— Абсолютно.

— Вы их ему отослали?

— Нет! Комиссар сам явился за ними в конце января. Но, сударь, ваши вопросы меня тревожат: неужели он остался недоволен?

— Что вы! Просто со второго февраля господин Ларден не возвращался домой, и полиция в лице вашего слуги разыскивает его.

Николя надеялся, что от неожиданности мэтр Вашон о чем-нибудь проговорится, но его ожидания не оправдались. Когда первое изумление прошло, мэтр стал задавать самые банальные вопросы, а потом и вовсе заговорил о другом, снял с него мерки и, заискивающе улыбаясь, заверил, что для протеже господина де Сартина все будет сделано в лучшем виде. Николя осталось только назвать свой новый адрес.

Выйдя на улицу Вьей-дю-Тампль, Николя решил пройти пешком до улицы Блан-Манто, тем более что идти было недалеко. Новый агент, занявший наблюдательный пост, сообщил, что госпожа Ларден вернулась домой. А так как в округе пошел слух, что хозяева выгнали кухарку, несколько матрон и одна юная девица пришли предложить свои услуги. Агент, миловидный молодой человек, без труда свел знакомство с претендентками, с радостью излившими на него свое дурное настроение. Ворчливая и надменная Луиза отказала всем, сказав, что «в этом доме ни в ком не нуждаются», и захлопнула дверь буквально у них перед носом. Хотя в последнее утро, проведенное в доме, Николя заметил, что хозяйство пришло в запустение. К примеру, Катрина никогда не оставляла дичь гнить в погребе. Сотни мелочей свидетельствовали об упадке и отсутствии заботливых рук. Почему такая утонченная и требовательная дама, как госпожа Ларден, терпела дома подобный беспорядок? Неужели она опасалась нежелательных свидетелей и поэтому прогнала Катрину и отослала Мари?

Еще агент рассказал Николя, что возле дверей церкви Блан-Манто он заметил какого-то типа, похожего на комиссара Лардена. Тип, похоже, тоже его заметил, ибо сразу юркнул внутрь здания. Агент погнался за ним, но безуспешно. В церкви наверняка имелось несколько выходов. Отвечая на вопрос, отчего он принял неизвестного за исчезнувшего комиссара, агент ответил, что на субъекте был пресловутый кожаный камзол. Правда, лица его он не рассмотрел.

Николя, успевший утром в компании Ноблекура проглотить всего лишь чашку шоколада с булочкой, давно уже ощущал голод. Но у него оставалось еще одно дело. Кому после смерти Декарта отходит все состояние доктора? Судя по разговорам, и, в частности, по словам Полетты, состояние это очень даже существенное. К счастью, Николя запомнил имя нотариуса Декарта: комиссар упоминал его, когда, обремененный долгами, продавал виноградник в Попенкуре. Нотариуса звали мэтр Дюпор, его контора находилась на улице де Бюсси, на левом берегу Сены. Погода стояла прекрасная, и Николя пошел пешком. Прозрачный морозный воздух, наполняя легкие, очищал организм, словно глоток доброго белого вина. Солнце, миновав высшую точку подъема, медленно спускалось к горизонту, однако сияние от него по-прежнему исходило ослепительное. Мороз и солнце полностью преобразили город: казалось, кто-то неведомый выстроил его заново. Чтобы поскорее попасть в квартал Сент-Авуа, молодой человек решил пойти самой короткой дорогой, намереваясь попутно пообедать в какой-нибудь лавочке на улице Бушри-Сен-Жермен.

На ходу он старательно вспоминал все, что ему удалось сделать за сегодняшнее утро. Очевидно, Ноблекур не питал иллюзий относительно Лардена и прекрасно видел, как супругов, чьи ссоры не являлись для него секретом, затягивали в какие-то подозрительные махинации.

Визит к мэтру Вашону выявил два обстоятельства. Во-первых, оказалось, что у комиссара несколько кожаных камзолов, а значит, кожаные обрывки, обнаруженные на Монфоконе, не могут выступать в качестве доказательства его гибели. Следовательно, труп по-прежнему остается неопознанным. Судя по сообщению агента с улицы Блан-Манто, говорить с уверенностью о смерти Лардена оснований также нет. Во-вторых, Ларден заказал четыре черных шелковых плаща. Почему четыре карнавальных костюма? Николя точно знал, кому предназначались три плаща: один Лардену, другой Семакгюсу, а третий Декарту. Собственно, всем участникам вечеринки в «Коронованном дельфине». Но кому предназначался четвертый плащ? По свидетельству Катрины, которой вполне можно верить, в тот пятничный вечер Луиза Ларден выходила из дома тоже в черном шелковом плаще. Но был ли это плащ, сшитый мэтром Вашоном, или это был другой плащ? Если это плащ Вашона, то почему комиссар отдал его жене? Тут какая-то загадка. Осматривая комнаты в доме Лардена, Николя плаща не нашел. Хорошо бы спросить Катрину, куда она дела этот плащ, или же…

Перебравшись по Новому мосту на противоположный берег, по улице Дофин он добрался до перекрестка Бюсси. Ему нравился этот квартал: когда он жил в монастыре кармелитов, он исходил его вдоль и поперек. При воспоминании об отце Грегуаре на душе у него потеплело, и он порадовался, что в воскресенье ему предстоит встретиться с отцом Грегуаром на званом обеде у Ноблекура.

Николя показалось невежливым беспокоить нотариуса в часы обеда, а потому он свернул на соседнюю улицу Бушри-Сен-Жермен. Он уже знал, что улицы, где находились парижские скотобойни, являли собой совершенно особый мирок, и постарался стать в этом мирке своим человеком. Тем, кто занимался ремеслом мясника, приходилось подчиняться целому ряду правил и уставов, сочиненных корпорацией, ревниво следившей за соблюдением своих прав и привилегий. Он с удивлением узнал, что цены на мясо устанавливались начальником полиции и зависели от стоимости живого скота. Меры веса и их эквиваленты строго контролировались администрацией. Николя довелось принять участие в нескольких делах по наведению порядка на мясном рынке. Полиция постоянно вела борьбу с незаконными торговцами, привозившими мясо неизвестно откуда. Мясники в один голос твердили, что у подпольных торговцев мясо ворованное, испорченное или от больных животных. Торговцы эти обвинения категорически отвергали, утверждая, что у них есть свои клиенты, ибо они торгуют дешевле, чем мясники, состоящие членами корпорации. Кроме того, нередко возникали мелкие конфликты между службами, подчиненными начальнику полиции, мясниками и клиентами. Вечная проблема довесков также будоражила население предместий и городскую бедноту. Продажа съедобных обрезков вместе с кусками, откровенно непригодными в пищу, постоянно приводила к столкновениям покупателей и продавцов.

Заметив стекавший под ноги и замерзавший буквально на глазах кровавый ручеек, Николя понял, что дошел до места. Толкнув калитку, он вошел в проход, заставленный столами для разделки мяса. В глубине располагалась бойня, шпарня и салотопня, а еще дальше стойла, где ожидали своей участи коровы и овцы. Мясники не только потрошили туши, но и торговали потрохами, всегда пользовавшимися спросом по причине их низкой цены.

Господин Депорж, к которому в надежде пообедать направился Николя, сдавал маленький зальчик торговке требухой. Поставив там несколько столиков и грубо сколоченных скамеек, мамаша Морель устроила трактир с домашними обедами. Она готовила кишки, требуху, обрезки, ножки, печень и легкие, и каждый раз по-разному. Николя заказал свой любимый рубец, но хозяйка, давно уже пребывавшая под обаянием молодого человека, сразу посоветовала ему отведать ее фирменное блюдо, а именно фрикасе из свиных ножек. Она делала его нечасто, ибо не имела права продавать свинину; торговать этим продуктом дозволялось только в мясных лавках. Чтобы ножки стали нежными, их долго отваривают в горшке, в большом количестве бульона, после чего мясо легко отделяется от кости. Затем кусочки приправляют мелко нарезанным лучком и обжаривают на сковороде с салом и растопленным сливочным маслом — до первого хруста. Потом поджарку мелко шинкуют и вновь обжаривают, несколько раз встряхивая сковороду. К измельченной поджарке добавляют половник бульона. Перед подачей на стол приправляют ложечкой горчицы, разведенной в кислом виноградном соке и уксусе, дабы получился льезон, и едят горячим. Хозяйка строго следовала рецепту, и, согласившись на фрикасе, Николя не пожалел; он дважды заказывал добавки. После сытной трапезы он почувствовал себя умиротворенным, согревшимся и готовым к встрече с нотариусом. Простая пища всегда вызывала в нем прилив энергии. Ему нравились обычаи и привычки простых горожан, и он, отправляясь гулять, с удовольствием смешивался с толпой, дабы понаблюдать нравы парижан. Из подслушанного меткого словца, подмеченной позы, подсмотренного жеста он, как из глины, лепил свой собственный образ; все, что во время этих прогулок впитывало его живое воображение, становилось неотъемлемой частью его обаяния, привлекавшего к нему людей, хотя он и не всегда должным образом ценил тех, кто по первому зову готов был служить ему верно и преданно.


Николя оказался прав, решив подкрепиться, перед тем как идти к нотариусу. Мэтр Дюпор принадлежал к той породе людей, которых не так-то просто заставить говорить. Он решительно отказался отвечать на вежливые вопросы Николя, касавшиеся состояния Декарта и о наличии у оного Декарта завещания, и даже посулил призвать своих клерков, дабы вышвырнуть наглого пришельца на улицу. Видя, что справиться с собеседником исключительно силой собственного авторитета не получится, Николя, смирившись, вытащил бумагу с подписью Сартина, после чего нотариус — с большой неохотой — поведал сыщику обо всем, что его интересовало. Да, господин Декарт обладал солидным состоянием, заключавшимся в землях и фермах, расположенных в Юрпуа и в Сен-Сюльпис-де-Фьевр, а также в ценных бумагах, выпущенных ратушей. Кроме того, он располагал солидной суммой наличности, размещенной у одного банкира. Да, он оформил завещание по всем правилам, и не так давно, в конце 1760 года. Согласно этому завещанию, его единственной наследницей является Мари Ларден, дочь комиссара Лардена.

Известие поставило Николя в тупик. Итак, незадолго до смерти Декарт почувствовал необходимость привести дела в порядок. И вместо того чтобы облагодетельствовать единственную родственницу, кузину Луизу Ларден, он остановил выбор на дочери комиссара, не связанной с ним никакими узами… От Декарта ниточка, без сомнения, тянулась к Лардену, подкинувшему Николя загадочную записку. И Декарт, и Ларден, покидая этот мир, адресовали живым загадочные послания. Почему Декарт составил завещание в пользу Мари Ларден, не имевшей к нему никакого отношения? Неужели этот старый развратник, вечно цеплявший личину святоши, попал под действие чар очаровательной и невинной девушки? А может, наоборот, неброская внешность скрывала преступную и страстную натуру Мари? Или Декарт решил обезопасить себя от покушения со стороны любовницы, чья ветреность и алчность не являлись для него секретом? Но ни в одном, ни в другом случае ничто не указывало на его готовность отойти в мир иной.

Пытаясь связать воедино попавшие к нему в руки нити, Николя перебрался на другой берег и поспешил в Шатле. Бурдо на месте не оказалось: он повез Семакгюса в Бастилию. Зато его ожидало заключение, составленное по результатам вскрытия тела Декарта. Согласно мнению производившего вскрытие Сансона, жертва была отравлена пирожными, начиненными мышьяком. Скорее всего, Декарт потерял сознание и упал, а потом его задушили, положив на лицо подушку. Николя не уставал удивляться, зачем преступнику понадобилось объединить два способа убийства, а затем, чтобы скрыть оба, инсценировать третий способ. Похоже, в этом деле маски надевали все, включая курносую; воистину, карнавал превращался в кровавый кошмар.

Выйдя из Шатле, он впервые после возвращения в Париж ощутил себя не у дел. В этот поздний час на город вместе с ночной мглой обрушился мороз, крепчавший с каждым часом из-за порывистого ветра. Николя позволил себе зайти в кондитерскую Сторера на улице Монторгей и устроил настоящую сладкую вакханалию, заказав сразу несколько любимых ромовых баб.

Войдя в дом господина де Ноблекура, он увидел Марион, хлопотавшую у плиты, где варился двойной бульон, который магистрат обычно выпивал перед сном. Сам Ноблекур ужинал где-то в городе. Николя отправился к себе в комнату. Разложив свой скудный багаж, он разделся и, протянув руку к окружавшим его со всех сторон книжным полкам, наугад взял одну из книг. Это оказалась поэма «Вер-Вер» Грессе[44]. Он открыл ее, и в глаза ему тотчас бросились строчки:


«Ах! Звучное имя всегда носить опасно,

Безвестному счастливчику жить всегда приятней».


Николя горько улыбнулся. В голову опять полезли грустные мысли, вызванные письмом Изабеллы. Неожиданно он вспомнил элегантного молодого человека, увиденного им сегодня в зеркале мэтра Вашона. Логика подсказывала, что тем красавцем был он сам, но сознание отказывалось этому верить. Его новый облик искушал и одновременно таил угрозу. Николя отложил книгу и вытянулся на кровати. Свеча на прикроватном столике начала чадить. Длинная черная струйка поднималась вверх, к потолочным балкам, и на их блестящей поверхности постепенно образовалось черное пятно. Задумчиво обозрев пятно, он приподнялся, смочил слюной два пальца, загасил ими фитиль и снова лег, пытаясь сосредоточиться на мысли, упорно витавшей в его голове, но никак не желавшей складываться в четкий вывод. Пятно на потолке напоминало… Наконец-то! Перед глазами его предстало темное пятно на макушке черепа, найденного на Монфоконе. И, сделав очередное открытие, он заснул.


Воскресенье, 11 февраля 1761 года.

Субботний день Николя позволил себе посвятить блаженному ничегонеделанию. Он поздно проснулся и, воспользовавшись хорошей погодой, отправился бродить по городу. Он заходил в церкви, посетил Старый Лувр, полюбовался цитринами торговцев эстампами и картинами, а ближе к вечеру перекусил в таверне возле рынка. На обратном пути ему навстречу вылетела стайка мальчишек. С криками «Карнавал! вал! вал!» они несколько раз шлепнули его «крыской»[45]. Чтобы отчистить костюм от мела, которым его перепачкали, пришлось прибегнуть к услугам чистильщика. Усталый, он вернулся домой, улегся на кровать и допоздна читал. На следующее утро он отправился к мессе в церковь Сент-Эсташ. Он с удовольствием вслушивался в звуки, гулко разносившиеся под ее высокими просторными сводами; казалось, где-то в невидимой вышине играет гигантский орган.

На улицу Монмартр он вернулся, когда время уже перевалило за полдень. Его сразу накрыла волна чарующих мелодий. На цыпочках он вошел в библиотеку Ноблекура, временно превращенную в музыкальную гостиную. Одетый в широкое домашнее платье с восточным рисунком, хозяин дома аккомпанировал на скрипке двум музыкантам. Одним из них — к удивлению Николя — оказался отец Грегуар; молодой человек не подозревал, что святой отец неплохо играет на скрипке. Второй, остролицый человечек в ярком блондинистом парике, видимо, был Бальбастр, органист из Нотр-Дам: он виртуозно вел партию на клавесине. Возле инструмента стоял Пиньо и передвигал свиток партитуры, ярко освещенный толстой свечой, вставленной в подсвечник с розеткой. Смутившись, что ему одному приходится исполнять роль публики, молодой человек тихо пробрался в кресло бержер, удобно в нем устроился и принялся с наслаждением внимать звукам музыки. Но вскоре внимание его переключилось на мимику музыкантов. Нахмуренные брови и пурпурное лицо Ноблекура, казалось, свидетельствовали о невыносимых страданиях, но когда музыкант за клавесином внезапно начинал импровизировать, почтенный магистрат звучно и одобрительно крякал. Поглощенный игрой, отец Грегуар выглядел еще более сосредоточенным, чем когда рассыпал порошки или разливал отвары у себя в монастыре; правой ногой святой отец отбивал такт. Бальбастр являл собой совершенный образ виртуоза. Пальцы его, окутанные пеной прозрачных кружевных манжет, летали по клавишам инструмента; в партитуру музыкант практически не заглядывал.

Соната для трио завершилась. Наступила долгая пауза. Ноблекур с тяжким вздохом стянул с себя парик и, вытащив из рукава большой платок, промокнул потный лоб. Тут он заметил Николя. Немедленно раздались приветственные голоса. Не скрывая радости от встречи с другом, отец Грегуар и Пиньо по очереди заключили Николя в объятия. Приветствуя Бальбастра, Николя постарался выказать все возможное почтение, кое безвестный молодой человек обязан оказывать знаменитости. А когда Ноблекур назвал его «доверенным лицом Сартина, юношей с большим будущим», он от смущения покраснел. Появление Марион и Пуатвена с вином положило конец всеобщему обмену любезностями. Гости расселись, и разговор принял общий характер. Привыкнув после концертов, куда они ходили вместе с Николя, обсуждать качество исполнения, Пиньо поинтересовался мнением друга о только что прослушанной сонате для двух скрипок и баса композитора Леклера[46]. Не успел Николя открыть рот, как Бальбастр прервал их, затеяв ученый спор о басовых нотах, звучавших в аккомпанементе.

В библиотеку проскользнула Марион и что-то зашептала на ухо своему хозяину.

— Ну разумеется, — ответил Ноблекур, — ведите его сюда. И принесите еще один прибор для нашего друга, прибывшего без предупреждения.

В библиотеку вошел кавалер немногим старше Николя. Взмахнув шляпой, он непринужденно поклонился собравшимся и вручил сопровождавшему его Пуатвену шпагу. Подойдя к клавесину, он любовно провел рукой по его лаковой поверхности и устремил взор на общество. Несмотря на напудреный парик, его насмешливое лицо выглядело удивительно молодо. Густые брови, орлиный нос и изящной формы рот, в очертаниях которого просматривалась ироническая гримаса, приятно дополняли друг друга. Светло-голубой, почти белый фрак с блестящим шитьем напомнил Николя фрак, сосватанный ему Вашоном.

— Господа, рад представить вам господина де Лаборда, первого служителя опочивальни Его Величества[47].

Последовал новый обмен приветствиями. Даже Бальбастр попал под обаяние манер новоприбывшего. Услышав о должности, которую Николя занимал при начальнике полиции, Лаборд окинул его проницательным взором.

— Чем обязан, сударь, радостью принимать вас у себя? — спросил советник. — Вы редкий гость, и нам хотелось бы видеть вас почаще. Дружеские чувства, всегда питаемые мною к вашему отцу, теперь отданы вам. Этот дом ваш.

— Ваш слуга, сударь. Увы, у меня редко выдается свободный день. Но сегодня, когда я, наконец, свободен, я немедленно отправился к вам. Король отбыл с госпожой де Помпадур в Шуази. Мне следовало ехать с ними, но его величество по доброте душевной отпустил меня. А когда короля нет на месте, из Версаля все бегут. Последовав всеобщему примеру, я удрал из Версаля, явился к вам и намерен напроситься на обед.

Беседа оживилась. Пиньо, чья осведомленность в закулисье придворной жизни поразила Николя, сообщил ему на ухо, что именование служителя не должно вводить в заблуждение: де Лаборд очень важное лицо. Он являлся одним из четырех первых служителей королевской опочивальни, под его началом находились все внутренние службы дворца. И он обладал несравненной привилегией находиться в непосредственной близости от его величества, ибо по долгу службы ночевал в королевской спальне. Сам Лаборд никогда не опровергал слухов ни об особом расположении к нему короля, ни о своем богатстве, ни об участии в интимных ужинах в малых апартаментах. Наконец, довершая характеристику нового гостя, Пиньо добавил, что тот слывет другом маршала Ришелье, носившего звание первого дворянина королевской опочивальни.

С почтением взирая на человека, обладавшего правом вплотную приближаться к персоне короля, Николя пытался разглядеть некое особое отличие, каким, по его мнению, должен быть наделен обладатель сей привилегии. Выбравшись из любимого кресла, Ноблекур пригласил гостей пройти за стол.

Возле двери возникло замешательство: каждый старался пропустить вперед другого, комплименты сыпались со всех сторон. Наконец все вошли в прямоугольную гостиную, где посредине стоял накрытый овальный стол. Широкие окна смотрели на улицу, вдоль стены напротив выстроились застекленные витрины, книжный шкаф и буфет с мраморной доской, где выстроились бутылки.

— Господа, никакого протокола, здесь мы у себя дома, — заявил магистрат. — Николя как самый молодой садится напротив меня. Святой отец, — указал он на Грегуара, — сядет справа от меня, господин де Лаборд — слева. Господа Бальбастр и Пиньо займут места по обе стороны от Николя.

Отец Грегуар прочел благодарственную молитву, и все сели. Вошла Марион с внушительных объемов супницей и поставила ее перед хозяином. Ноблекур взялся разливать суп, в то время как Пуатвен обносил гостей вином, предоставив каждому выбрать себе цвет по вкусу — красное или белое. После первых ложек воцарилась тишина: гости отдавали честь вкуснейшему супу из голубей, процесс приготовления которого господин де Ноблекур живописал со страстью, достойной истинного чревоугодника. Затем Ноблекур обратился к Лаборду:

— Что нового при дворе?

— Его величество очень озабочен состоянием осады Пондишери. Маркиза делает все возможное, чтоб разогнать его меланхолию. Старается пробудить в нем былую энергию. Держу пари, вы даже не представляете — парижане столь пристрастны! — сколько талантов у этой женщины! О ней злословят, сочиняют памфлеты, но никто не задумывался, как много полезного она сделала. На свои средства она приобрела тысячи акций, деньги от продажи которых идут на вооружение и постройку линейных кораблей. Она вечно что-нибудь придумывает. Скажу вам, ибо полагаю, что здесь собрались люди чести…

И он окинул сотрапезников внимательным взором.

— …еще вчера она говорила мне, что в настоящий момент ей больше всего хочется стать мужчиной. Она беспокоится о состоянии дел в государстве. Столько людей, по должности обязанных печься об общественном благе и ревностно служить королю, бездействуют и предаются злословию…

— Дорогой мой, — прервал его Ноблекур, — скажите, как дела у вашего друга маршала?

— Он чувствует себя прекрасно, хотя с приближением возраста он, боясь впасть в старческую немощь, окружил себя докторами и шарлатанами. Он делит свое время между Бордо, где он является губернатором, и Парижем, где он с равным усердием посещает и заседания академии, и театральные спектакли. Когда я говорю о театре, я имею в виду актрис…

Марион и Пуатвен сменили тарелки и принесли следующее блюдо — мясное рагу, к которому на свернутой салфетке подали приготовленные на угольях трюфели. Рагу дополнило огромное блюдо горячей ганноверской ветчины. Де Лаборд, вдохнув аромат, тоненькой струйкой вытекавший из кастрюльки, где томилось рагу, поднял стакан.

— Господа, выпьем за здоровье прокурора. Он, как обычно, угощает нас по-королевски. Что за чудо ожидает нас под крышкой?

— Рагу из петушиных гребешков, фаршированных мясом каплуна, сладкого мяса, кроличьих почек, мякоти телячьих ножек и жареных сморчков.

— А какое вино! Красное ничуть не уступает белому.

— Красное — бургундское из Иранси, а белое произведено на виноградниках Вертю, в Шампани.

— Я прав, назвав ваш стол поистине королевским! — воскликнул Лаборд. — Совсем недавно его величество спрашивал у меня, что пил его прадед, Людовик XIV. Я расспросил королевского виночерпия. Мы подняли старые записи. Долгое время Людовик XIV увлекался винами из Шампани, а потом его врач Фагон доказал ему, что по причине особой кислинки оно дурно влияет на желудок, и посоветовал пить бургундские вина, с которыми желудок справляется гораздо легче, а потому никогда не спешит расстаться с ними. И король стал пить вина из Куланжа, Осера и Иранси.

— Я люблю вино с виноградников Иранси, — проговорил Ноблекур, — у него великолепный цвет, ясный и глубокий, а также чудный фруктовый аромат. Оно легко пьется…

— Скоро наступит пост, пора бы перестать ублажать желудок, — заметил отец Грегуар.

— Но пост еще не начался, — возразил Бальбастр, — а потому наш хозяин, сторонник и поклонник старой доброй кухни, вправе возносить ей хвалу. Тем более что сейчас многие увлеклись кулинарными новшествами…

— Ваши слова столь же прекрасны, как ваша игра и ваша музыка, — произнес Ноблекур. — Поистине это настоящий спор века, его главный спор. Я возмущен, господа, читая некоторые сочинения, где нам хотят внушить, что в нашей кухне нет ничего особенного. Лаборд, вы знаете Марена?

— Прекрасно знаю. Настоящий мастер своего дела, он начинал у герцогини де Жевр, потом стоял у плиты маршала Субиза, гурмана, уже представшего перед Всевышним. Его количество ценит Марена, а госпожа де Помпадур просто обожает. Ему нравится стирать в порошок….

— Растирать порошок? Тогда мы с ним почти коллеги! — воскликнул аптекарь-кармелит.

Все рассмеялись над промахом достойного монаха, заблудившегося в высоких материях обеденной тарелки.

— Да, речь идет именно об этом поваре, — ответил Ноблекур, — и я в отчаянии, что не разделяю мнения его величества.

Так быстро, насколько позволяла его тучность, он встал, подбежал к книжному шкафу и достал оттуда книгу, откуда торчало множество бумажных закладок.

— Вот, смотрите, «Дары Комуса» Франсуа Марена, Париж, 1739 год. — Лихорадочно отыскав нужную страницу, он громко прочел: «Кухня является своеобразной химической лабораторией, а кулинарная наука заключается в том, чтобы приготовлять блюда, легкие для пищеварения. Для этого мы извлекаем квинтэссенцию из разнообразных продуктов и, получив питательные, но легкие соки, перемешиваем их и соединяем в таких пропорциях, чтобы ни один из вкусов не стал преобладающим, а воспринимался бы вместе с прочими». Дальше эту чушь читать незачем. Я считаю, что мясо должно быть мясом и иметь вкус мяса.

И он взял еще одну книгу, также проложенную закладками.

— А это моя библия, господа: «Письмо английского кондитера новому французскому повару» Десалера, Париж, 1740 год. Послушайте: «Может ли человека, понимающего толк в достойной пище, привлечь загадочное химическое блюдо, куда входят исключительно квинтэссенции, скрупулезно извлеченные из продуктов? А ведь так называемое великое искусство новой кухни заключается именно в том, чтобы придавать рыбе вкус мяса, мясу — вкус рыбы, а овощам и вовсе не оставлять никакого вкуса». Именно так я и думаю об этих достойных осуждения и — не побоюсь сказать — еретических кулинарных новшествах.

И он, возмущенно ворча, вернулся на свое место.

— Замечательно, когда вокруг приготовления еды кипят страсти, — проговорил Лаборд. — Слушая вас, я вспомнил крошечный томик под названием «Гасконский повар», изданный в 1747 году под загадочным именем. У меня есть основания полагать, что автор — монсеньор де Бурбон, принц де Домб, исполнявший во время малых ужинов короля роль поваренка. Впрочем, тогда к плите становились все: король, королева, дочери Франции, герцоги Субиз, Гемене, Гонто, д'Айен, Куаньи и Лавальер. В этой книжечке рецептам новой кухни давали смешные названия: соус из зеленой мартышки, телятина в ослином помете из Ното, курица по-каракатакатски и тому подобные.

— Я счастливый человек, господа, — продолжил Ноблекур. — Мои сотрапезники не просто блестящие собеседники, они еще ценители хорошей кухни. Таким образом, в отличие от господина де Монмора, я с полным правом могу заявить: «Я выставил еду и вино, а вы принесли соль».

Но так как не все приняли участие в обсуждении достоинств и недостатков новой кухни, Ноблекур сменил тему.

— А что приготовил для нас господин де Вольтер?

Бальбастр тотчас сел на любимого конька.

— Он мечет молнии против англичан, но не столько потому, что они наши враги, а потому, что они публично заявили, что их Шекспир во много раз превосходит нашего Корнеля. Наш великий человек ответил достаточно резко: «Их Шекспир не стоит даже нашего Жиля[48]».

— Сарказм делает суждение уязвимым, — рискнул вставить слово Николя. — У этого английского автора есть немало прекрасных страниц и множество волнующих душу отрывков.

— Вы читали Шекспира?

— Да, в оригинале, в библиотеке моего крестного, маркиза де Ранрея.

— Ого, нынешние полицейские ищейки еще и читать умеют! — воскликнул Бальбастр.

Николя тотчас пожалел, что невольно извлек на свет имя уважаемого им человека, с которым он порвал отношения. Он поймал огорченный взгляд Пиньо, и ему стало не по себе. Вряд ли можно было придумать более неуклюжий способ придать себе вес! Он вполне заслужил укол Бальбастра. Почувствовав создавшуюся неловкость, Ноблекур вновь сменил тему беседы. Искусно разрезая принесенную птицу, он принялся излагать правила разделки пернатой дичи. Лаборд, по-прежнему дружелюбно взиравший на Николя, поддержал почтенного магистрата в его стремлении сгладить ситуацию.

— Господин прокурор…

— Оставьте эти церемонии! Вы хотели что-то спросить?

— Разумеется. Не будете ли вы столь любезны оказать нам честь и показать свой кабинет редкостей?

— Как?! Вам о нем известно?

— О нем знают и в городе, и при дворе. Вы сами часто о нем рассказываете.

— Сдаюсь! Впрочем, если говорить честно, это скорее кабинет моего отца, он начал собирать коллекцию. Я всего лишь продолжил. Во время своих путешествий он всегда приобретал вещи, казавшиеся ему необычными. И вслед за ним я тоже стал привозить из путешествий всякую всячину.

Трапеза подходила к концу. Общая беседа распалась. Пиньо, прекрасно осведомленный о слабостях друга, а потому опасаясь, что с ним может случиться приступ меланхолии, принялся убеждать его, что реплика Бальбастра прозвучала скорее легкомысленно, нежели злонамеренно. Принесли десерты на выбор: сладкие пироги, марципаны, конфитюры и желе. Стол буквально ломился от сладкого. В довершение подали ликеры, после которых всех охватила сладкая послеобеденная дремота.


Хлопнув в ладоши, Ноблекур пригласил гостей проследовать за ним. Пройдя через библиотеку, он подошел к двери кабинета, достал ключик, прикрепленный к цепочке от часов, и отпер дверь. В комнате не было окон, и поначалу никто не мог ничего разглядеть. Хозяин зажег две свечи, стоявшие на маленьком столике. В витринах, занимавших три стены снизу доверху, красовались диковинные штучки: раковины, засушенные растения, старинное оружие, редкие фарфоровые изделия, экзотические ткани, кристаллы и минералы необычных форм и расцветок. В сосудах, наполненных жидкостями, тревожно колыхалась белая губчатая масса, напоминавшая пучок бесформенных личинок. Больше всего внимание посетителей привлекло резное панно в раме из гладкого позолоченного дерева. Оно изображало кладбище ночью; приоткрытые гробы позволяли видеть полуразложившиеся тела и клубы червей и прочей ползающей нечисти, вырезанной и вылепленной из воска так натурально, что, казалось, стоило на них взглянуть, и они оживали.

— Господи, что это за кошмар? — спросил отец Грегуар.

Ноблекур задумался, а потом ответил:

— В юности отец много путешествовал, в частности он проехал всю Италию. Там ему рассказали историю, похожую на сказку. В 1665 году в Палермо, на Сицилии, родился мальчик, названный Дзумбо. Он воспитывался в иезуитском коллеже в Сиракузах, где, будучи еще совсем ребенком, увидел мрачные украшения святилищ Общества Иисуса, без сомнения, отвечавшие его девизу «Perinde ас cadaver»[49], и они произвели на него неизгладимое впечатление. Став священником, он вскоре заделался специалистом по изготовлению восковых картин и анатомических моделей. Одну из таких картин вы видите перед собой. Картины разложения привлекали внимание к зримой стороне смерти, являя верующим сцены, которые в реальной жизни не вызывают ничего, кроме ужаса и отвращения.

— Но, — спросил Пиньо, — какова цель создания подобных картин?

— Напомнить о покаянии и склонить к обращению. Дзумбо путешествовал, работал во Флоренции, Генуе и Болонье. Во Флоренции он создал несколько картин, с анатомической четкостью изображавших разложение тела. Одна из них, выполненная по заказу великого герцога Козимо III, посвящена сифилису: зять Козимо, курфюрст Баварский, страдал от этого недуга. В 1695 году мой отец встретил мастера и купил у него картину под названием «Кладбище». В то время Дзумбо вместе с Дену изготовлял восковые головы и воссоздавал фигуру женщины, скончавшейся в родах, которую ему удалось сохранить, покрыв толстым слоем воска. Благодаря удивительной колористической палитре его произведения практически не отличались от подлинных объектов. В Париже его принимали в Академии медицины, где он представил свои работы. Он скончался в Париже в 1701 году, не доведя до конца тяжбу с Дену, претендовавшим на звание изобретателя способа консервации тела с помощью воска.

Все умолкли, поглощенные созерцанием того, чему не имелось названия. Никто больше не хотел осматривать редкости. В отличие от остальных гостей, на Николя восковая картина впечатления не произвела: он успел повидать вещи гораздо более неприятные. Его внимание привлекло большое распятие, висевшее напротив одной из витрин. Он спросил о нем у Ноблекура, и тот с улыбкой ответил:

— А, это не экспонат. Не желая прослыть янсенистом, я поместил его сюда. Верите ли, это подарок комиссара Лардена. Но так как он не был ни святошей, ни прозелитом, то я не понял смысла ни подарка, ни коротенького послания, его сопровождавшего. Эту загадку я до сих пор не разгадал.

Он взял листок бумаги, обмотанный вокруг перекладины креста, и Николя с изумлением обнаружил, что написанные там строки явно составляют некую общность с текстом записки, найденной им у себя в кармане на улице Блан-Манто:


«А кто захочет открывать,

Руки тому придется взять».


— Сами видите, понять нельзя ничего, — продолжал Ноблекур. — Это распятие янсенистов. Христос изображен на нем со сложенными руками — видимо, для того, чтобы наши сердца открывались к нему навстречу: во всяком случае, я не понимаю этот текст.

— Нельзя ли мне взять у вас эту записку? — тихо спросил Николя.

— Разумеется. Подозреваю, в ней заключен какой-то скрытый смысл.


Веселье, изначально присущее гостям, испарилось. Похоже, открыв дверь кабинета редкостей, прокурор откинул крышку ящика Пандоры. Лица превратились в застывшие маски, все умолкли, погрузившись в собственные мысли. Несмотря на старания Ноблекура развлечь друзей, они стали прощаться. Раскланиваясь с Николя, Лаборд бросил ему странную фразу: «Мы рассчитываем на вас». Пообещав Пиньо и отцу Грегуару не забывать их, молодой человек остался наедине с Ноблекуром. Магистрат выглядел озабоченным.

— Чем дальше, тем чаще пирушки не проходят для меня бесследно, — вздохнул он. — Я, похоже, чуточку перебрал. Боюсь, теперь меня ждет приступ подагры, а вместе с ним и упреки Марион. Впрочем, она, как всегда, права. А еще мне не следовало идти на поводу у любопытства Лаборда. Я выпустил черта из коробочки, и очарование рухнуло.

— Не жалейте ни о чем, сударь, есть вещи, столкновения с которыми выдерживают далеко не все.

— Вот истинно мудрые слова. Я заметил, на вас это зрелище не произвело особого впечатления.

— Я видел кое-что и похуже, и отнюдь не из воска…

В комнату с недовольным видом вошла Марион.

— Сударь, там инспектор Бурдо, он требует нашего Николя.

— Идите, Николя, — проговорил магистрат, — но будьте осторожны, у меня дурные предчувствия. Впрочем, это, видимо, от подагры! Точно, от подагры!

XII

СТАРЫЙ СОЛДАТ

Нищета солдата столь велика, что сердце кровью обливается; повседневные труды его тяжки и презренны; он живет подобно цепному псу, в ожидании, когда его бросят в бой.

Граф Сен-Жермен

Бурдо ждал у ворот. Он сразу изложил причину, побудившую его побеспокоить Николя. Сортирнос выследил интересующих Николя подозрительных типов и посредством записки сообщил, что идет по следу. Как только подозрительная парочка где-нибудь осядет, он даст знать. Отправив агента ему на помощь, инспектор немедленно отправился на поиски Николя, чтобы увести его в Шатле, куда должны поступить дальнейшие известия от Сортирноса. Николя одобрил действия помощника и, чтобы наверстать время, решил послать за каретой. Как всегда предусмотрительный, инспектор указал на фиакр, дожидавшийся на улице. Схватив плащ и треуголку, Николя вместе с Бурдо сел в фиакр, и они поехали в дежурную часть — ожидать новых сообщений. В случае необходимости там они смогут быстро переодеться и отправиться на помощь агентам. Зимними воскресными вечерами парижские улицы обычно немноголюдны. Сейчас им встретилась всего пара шумных компаний ряженых, с воплями круживших вокруг одиноких перепуганных прохожих. Зрелище угасавшего карнавала напомнило Николя, что он всего неделю назад вернулся из Геранда.

Прибыв в дежурную часть, Бурдо устроился за небольшим столом и начал рассказывать о том, как он отвозил в Бастилию Семакгюса. Комендант крепости любезно встретил хирурга: оказалось, оба они имели честь обедать у господина де Жюсье, и там их представили друг другу. Заключенного поместили в просторную, хорошо проветриваемую камеру с мебелью. Затем Бурдо отправился в Вожирар — собрать кое-что из платья и взять книги, список которых дал ему Семакгюс. Катрина продолжала утешать Аву: негритянка убеждена, что больше никогда не увидит Сен-Луи. Пользуясь случаем, он проверил печати на доме Декарта и убедился, что никто не пытался в него проникнуть. Впрочем, за домом доктора по-прежнему наблюдали агенты. Агенты продолжали наблюдение и за домом на улице Блан-Манто, однако, читая их доклады, Бурдо засомневался в их умственных способностях. Подозревать своих людей в отсутствии служебного рвения ему очень не хотелось. Но если верить донесениям, Луиза Ларден возвращалась домой, в то время как никто не видел, чтобы она покидала дом. Или, напротив, она выходила в город, в то время как никто не видел, чтобы она возвращалась домой. От этих загадочных хождений завеса тайны становилась еще более плотной. Также агенты сообщали, что дом несколько раз посетил Моваль. Завершив отчет, Бурдо вынул трубку и, повертев в руках, закурил, наполняя комнату клубами плотного дыма. Солнце за окном село, и в дежурной части вскоре стало совсем темно.

После изысканного и обильного обеда у Ноблекура Николя клонило в сон. Вдобавок он никак не мог прогнать гнетущее воспоминание о своей оплошности. Пытаясь придать себе значительности, он поступил исключительно глупо, и, как он сейчас понимал, причиною тому была его неуверенность в себе. Бальбастр не хотел его оскорбить, он всего лишь решил сострить, отпустить меткое словцо в непринужденном разговоре, завязавшемся между остроумными и достойными собеседниками. Николя понимал, что если так будет продолжаться, у него не будет шансов стать вровень с людьми благовоспитанными и со вкусом, составляющими общество при любом цивилизованном дворе. И он окончательно пал духом. Трудно даже представить, какой длинный путь предстоит ему пройти, чтобы научиться владеть собой, не обращать внимания на каждый выпад в свою сторону, на каждый укол по самолюбию. Рана в душе должна зарубцеваться и перестать кровоточить от каждого брошенного на него косого взора, от каждого недружелюбного слова в его адрес. Но, уверенный, что вряд ли эта рана затянется столь же быстро, как шрам от стилета Моваля, ему надо привыкать жить с ней, скрывая ее от посторонних глаз. Являясь частью его самого, открытая душевная рана свидетельствовала о его внутренней беззащитности. Он никогда и никому о ней не рассказывал, даже Пиньо, хотя не раз делал такую попытку. Но хотя Пиньо искренне любил Николя, он принадлежал церкви, а потому в каждом признании видел исповедь и мог оценить моральные страдания друга только с точки зрения веры, не имевшей никакого отношения к моральным терзаниям Николя. И уж тем более не мог помочь ему, предписав покаяния и молитвы.

Процесс пищеварения настоятельно требовал покоя. Николя уронил голову на стол и погрузился в сон. Во сне он увидел себя в замке Ранрей. Он шел по берегу рва, окружавшего замок. Внезапно выбежала Изабелла и, поскользнувшись, упала в воду. Николя видел, как, опутанное водорослями, тело ее покачивается на поверхности воды. Он тянул к ней руки, но не мог сдвинуться с места; он кричал от отчаяния, но из уст его не вырвалось ни единого звука. Откуда-то появился маркиз с искаженным от ненависти лицом. В руке он держал огромное распятие; размахнувшись, он ударил им Николя, и тот почувствовал резкую боль в плече…


— Успокойтесь, сударь, это я, Бурдо. Вы заснули, и вам, наверное, снился сон.

Николя передернулся.

— Мне снился кошмар.

Стемнело. Бурдо зажег свечу, и ее слабый огонек тянулся кверху тоненькой дрожащей струйкой.

— Сортирнос дал о себе знать, — произнес инспектор. — Наши два субъекта сидят сейчас в кабачке предместья Сен-Марсель, возле Конского рынка. Похоже, они тамошние завсегдатаи. Поэтому нельзя терять времени. Я уже предупредил патруль, он нас догонит.

Протянув Николя шляпу и обноски для переодевания, инспектор провел рукой по верху тяжелого шкафа и, собрав пыль, перепачкал себе лицо, а потом предложил молодому человеку последовать его примеру. С выпачканными пылью лицами сыщики походили на трубочистов. Николя натянул лохмотья, уже сослужившие ему хорошую службу в Вожираре. Он хотел взять шпагу, но Бурдо отсоветовал, напомнив, что сей тип оружия не вяжется с его обносками. А вот маленький пистолет, который он ему подарил, вполне может стать гарантом безопасности, и его легко спрятать. Завершив приготовления к вылазке, они сели в фиакр, на козлы которого взгромоздился помощник Бурдо. Инспектор велел ехать кратчайшим путем: через мост Менял, затем пересечь Сите, по Малому мосту перебраться на левый берег и там мчаться до ворот Сен-Марсель. Дальше, скорее всего, им придется идти пешком.

От мерного покачивания фиакра Николя вновь задремал. Борясь со сном, он начал приводить в порядок мысли, но что-то мешало ему. Казалось, мозг его старался передать ему некое важное сообщение, а он никак не мог его понять. Подробно вспоминая об обеде на улице Монмартр, он наконец сообразил, что самым важным событием этого вечера является находка нового послания комиссара Лардена, такого же непонятного, как и первое. Трудно объяснить, почему комиссар оставил свои странные послания людям, не принадлежавшим к числу его близких друзей и имевшим все основания подозревать его в махинациях — Ноблекур из осторожности, а Николя по умолчанию. Следовало перечитать и сравнить оба послания.

Вопрос с записками разрешился, однако ощущение недоговоренности не уходило. Значит, необходимо вновь перебрать каждую подробность вечера и понять, что еще он упустил из виду или недооценил. Итак, основное событие произошло в кабинете редкостей. Странная записка попала туда вместе с необычным распятием. О чем он вспоминал, когда смотрел на него? Николя погрузился в раздумья.

Наполняя карету клубами дыма, Бурдо не задавал ему вопросов. Обладая врожденным чувством такта, он всегда понимал, когда начальнику необходимо подумать. Ночной мрак окутал город. Немногочисленные фонари горели тускло и гасли от порывов ветра. Николя слышал рассуждения Сартина о необходимости улучшить городское освещение, от которого напрямую зависела безопасность парижан. Еще начальник полиции выступал против болтавшихся на кронштейнах вывесок и навесов, отбрасывавших на улицы огромные бесформенные тени, прятавшие от глаз городских патрулей карманников, срезателей кошельков и прочих мошенников. Изъеденные непогодой навесы нередко падали на головы прохожих.

Иногда стук колес пропадал, словно экипаж въезжал на ковер. В такие минуты в открытые окошки врывался запах перегноя, означавший, что фиакр проезжает перед домом богатого больного, и его слуги набросали на дорогу навоза и соломы, чтобы колеса экипажей и телег своим стуком не беспокоили хозяина. Мороз затянул льдом многочисленные промоины, но там, где ледяная корочка отличалась хрупкостью, в окошко влетали грязные брызги. Кучка людей в масках вяло бросила в фиакр пару мешочков с мукой — народ начинал уставать от карнавального веселья. Буйство завершалось в Жирный вторник, а в Пепельную среду начинался Великий пост.

Казалось, скованное морозом пустынное предместье полностью обезлюдело. За окнами фиакра мелькали зловещие тени. Слабый свет фонаря выхватывал из мрака то высокую стену, то покосившуюся ограду, то непонятное нагромождение каких-то конструкций. Николя припомнил, что в этой части города, кажется, преобладали монастыри и дома призрения. Но так как толком что-нибудь разглядеть возможности не представлялось, приходилось полагаться на силу воображения. Вскоре по обеим сторонам дороги потянулись заброшенные пустыри, заросшие колючими кустами и стелющимися плетями ежевики; заледеневшие на морозе, они позвякивали от ветра. Кое-где торчали заборы, окружавшие сады, огороды и мрачные строения. Вокруг не было ни души. Затрепетавшая за окошком со стороны Николя ночная птица яростно клюнула в стекло и исчезла. Вспомнив о предчувствии Ноблекура, он обернулся к Бурдо и заметил, что его помощнику тоже не по себе.

Возле кладбища Сент-Катрин экипаж остановил посланец Сортирноса. Таверна, куда они держали путь, находилась в нескольких шагах, на улице Сандрие. Агент указал на обветшавший, слабо освещенный дом на обочине дороги. Когда они подошли поближе, из-за тележки, брошенной возле поленницы, Николя окликнул знакомый голос.

— Ну наконец-то! — прошептал Сортирнос. — Я уже замерз, ожидая вас. В сосульку превратился. Оба кума, старый солдат по имени Брикар и его сообщник Рапас, бывший мясник, сидят за угловым столиком, справа от входа. Но будьте осторожны, место это нехорошее.

Николя распрямился, стараясь придать себе вид, соответствовавший его положению.

— Караул предупрежден и вот-вот явится. Поэтому не высовывайся. Я не хочу, чтобы тебя заметили. Пожалуй, лучше давай уходи отсюда.

Нахлобучив шляпу, Бурдо, изображавший хромого, взял под руку Николя.

— Не отходите от меня и старайтесь прятать лицо. Избегайте, чтобы на вас падал свет.

Сыщики вошли в таверну. В скудно обставленном зале царил полумрак. Балки на потолке почернели от дыма. На неровном полу, точнее, на утоптанной земле стояла дюжина деревянных столов, окруженных грубо сколоченными скамьями. На столах стояли дурно пахнущие сальные свечи, производившие больше копоти, чем света. Немногочисленные посетители непривлекательного заведения насчитывали несколько нищих и старьевщиков вместе с парочкой шлюх, из тех, что подбирали клиентов на заставах. Женщины, подобрав юбки, грелись возле очага. Хозяин заведения колол сахар и время от времени длинной ложкой помешивал что-то в большом котле, висевшем над огнем. Судя по ароматам, исходившим из котла, там кипела смесь из не слишком свежих мясных обрезков, приправленных кореньями. Один из оборванцев подошел к хозяину и, заплатив свою лепту, получил полную миску варева и ломоть черного хлеба с отрубями. Перед увлеченными беседой Рапасом и Брикаром выстроилось несколько пустых кувшинов. Пошатываясь, Бурдо увел Николя в темный угол по левую сторону от камина. Место оказалось крайне удачным: с него был виден весь зал, включая вход, а также двери, ведущие на задний двор. Стукнув кулаком по столу, инспектор хриплым голосом подозвал трактирщика, и тот немедленно подошел к ним принять заказ. Инспектор велел принести им две миски супа и стакан водки. Положив на стол трубку, Бурдо смачно сплюнул на пол.

— Сударь, — зашептал он, обращаясь к Николя, — водка пьется залпом, откинув назад голову. Хлеб крошится в суп. Ложку держат всей ладонью. Склонитесь над миской и хлебайте, производя как можно больше звуков. Когда тарелка опустеет, ее следует облизать. И не забывайте об осторожности. Как бы вы ни нарядились, всегда может найтись проницательный взгляд, способный разгадать ваш маскарад. А теперь приступим к еде!

И, сделав страшные глаза, инспектор подмигнул молодому человеку.

Николя с тревогой смотрел на принесенное варево. Впоследствии он не раз вспоминал, как в один день ему довелось вознестись на высоты кулинарного Олимпа и скатиться до жалкой похлебки нищего. Бурдо ободряюще взглянул на своего молодого товарища. Следуя его совету, Николя низко склонился над грязной столешницей. Накрошенный в миску хлеб размокал медленно. На поверхность похлебки всплыли несколько соломинок. Уже от первой ложки Николя стало дурно. Чтобы подавить тошноту, он сделал глоток водки и чуть не задохнулся. Казалось, огненная жидкость опалила ему все легкие. По сравнению с этим пойлом «укрепительное» папаши Мари, привратника в Шатле, могло считаться божественным нектаром. Тогда Николя решил сделать по-другому. Собрав всю силу воли, он схватил миску обеими руками, поднес ко рту, залпом осушил ее отвратительное содержимое и немедленно опрокинул в себя остатки водки. Глядя на его мучения, Бурдо с трудом сдерживал смех. Сам он избрал гораздо более иезуитский способ. Сопровождая каждую поднесенную ко рту ложку жутким приступом кашля, он в результате либо выплевывал, либо выплескивал ее содержимое на пол. В конце концов веселое расположение духа инспектора передалось Николя. Он успокоился, огненная жидкость согрела тело. Неожиданно он вспомнил о том, что до сих пор он совершенно не интересовался личностью инспектора, и их отношения, какими бы дружескими и доверительными они ни были, никогда не выходили за рамки службы. Он никогда не спрашивал Бурдо ни о его прошлом, ни о том, как он оказался в полиции, ни о его семье. Бурдо никогда ничего не просил у него, не пытался извлечь выгоды из его расположения. Неожиданно любопытство Николя стало таким острым, что он решил воспользоваться моментом и наверстать упущенное. Тем более что Рапас с Брикаром уходить пока не собирались, и сыщикам ничего не оставалось, как издали наблюдать за ними.

— Бурдо, — тихо спросил Николя, — вы никогда не говорили мне, что привело вас на службу в полицию.

Инспектор помолчал и с нескрываемым удивлением посмотрел на Николя.

— Разумеется, сударь, ведь вы меня никогда об этом не спрашивали.

Вновь возникла пауза, во время которой Николя лихорадочно соображал, как попытаться вновь задать ему этот вопрос.

— Ваши родители еще живы?

— Оба умерли, один за другим. Лет двадцать назад.

— Чем занимался ваш отец?

Он почувствовал, как Бурдо постепенно успокаивается.

— Отец служил на королевской псарне, под его началом находилась свора, с которой король охотился на кабана. Насколько я помню, он очень гордился своей должностью. Пока не случилось беды, он был счастлив.

— Беды?

— Когда он кинулся на помощь любимой собаке короля, загнанный кабан пропорол ему ногу. Началась гангрена, и ногу пришлось отрезать. Его мужества никто не оценил, напротив, его упрекали, что он не спас собаку и ее порвал зверь… Искалеченный, он вернулся к себе в деревню без пенсии и без пособия. Отлученный от охоты, составлявшей смысл его жизни, разлученный со своим обожаемым королем, он стал хиреть. Я видел, как он умирал от тоски. Он не мог себе простить, что не спас собаку. Король рассердился на него и ни словом, ни жестом не ободрил раненого человека. Такова благодарность вышестоящих…

— Король не знал.

— Так всегда говорят. Ах, если бы король только знал… Николя, мы служим правосудию и обязаны подчиняться королю, но как гражданин я вправе иметь свое собственное мнение. Король такой же человек, как и все остальные, со своими недостатками и капризами. В молодости отца потрясло желание короля убивать. Лет сорок назад, когда он только начинал свою службу, он стал свидетелем довольно примечательной сцены. Хотя тот случай и не делал чести его божеству, отец почему-то охотно о нем рассказывал… Королю в ту пору исполнилось тринадцать или четырнадцать лет, и ему очень нравилась белая лань, которую он выкармливал, когда та была совсем маленькой. Лань привыкла к нему, привязалась и даже ела у него из рук. И вдруг он захотел убить ее. Он приказал доставить ее к нему в парк замка Ла Мюэт. Когда животное привели, он велел отвести его подальше, выстрелил и ранил его. Несчастная лань, обезумев от боли, бросилась к королю, ища у него защиты, но он приказал оттащить ее и убил.

Холодная ярость в голосе Бурдо поразила Николя.

— Чувствуя, что конец его близок, — продолжал инспектор, — отец, который никогда ни у кого ничего не просил, решился обратиться с просьбой о помощи к монсеньеру герцогу де Пантьевр, главному егерю Франции[50] и самому честному человеку в королевстве. Незадолго до смерти отец отправил меня в Париж, в коллеж Людовика Великого. Окончив коллеж, я решил изучать право. Сумма, полученная после продажи домика родителей и щедро дополненная герцогом Пантьевром, позволила мне купить должность инспектора и королевского советника. Таким образом, ущерб, нанесенный одним Бурбоном, был возмещен другим Бурбоном. А вы, сударь, как объясните вашу чудесную карьеру?..

Николя уловил в его голосе иронию.

— Как вам удалось настолько завоевать доверие Сартина, что он дает вам специальное письмо, на основании которого вы действуете от его имени, и права ваши превышают права полицейского комиссара? Не обижайтесь на мое любопытство. Но раз вы удостоили меня расспросами, позвольте мне также быть с вами откровенным.

Николя попался в свою же ловушку, однако не жалел об этом. Он ценил доверие Бурдо и чувствовал, что этот разговор еще больше сблизит их. Теперь он видел перед собой другого Бурдо, более утонченного и серьезного.

— Тут нет никакой тайны, и моя история не слишком отличается от вашей, — ответил он. — Подкинутый ребенок, без родителей, без состояния. Сартину меня рекомендовал мой крестный, маркиз де Ранрей. А затем все произошло само собой, по воле начальника полиции и без моего участия. Кроме, быть может, моего стремления как можно лучше выполнять данные мне поручения.

Бурдо улыбнулся.

— Вот вы и становитесь философом — ставите вопросы, но не даете ответа. Я не сомневаюсь в вашей искренности. Но, полагаю, вы догадываетесь, что ваше положение вызывает удивление, о нем судачат в Шатле, а некоторые даже задают вопросы. Вас считают членом масонской ложи.

— Даже так… Но почему?

— Я думал, вы знаете, что Сартин является членом ложи Искусств Сент-Маргерит.

— Нет, не знаю. Я очень далек от всех этих вещей.

Простой, добродушный человек, каковым Николя считал Бурдо, предстал перед ним в совершенно ином свете. А он-то думал, что хорошо изучил своего помощника… Николя остро осознал несоответствие своего положения. После возвращения из Бретани он перестал управлять событиями. Не почувствовал, как его отношения с инспектором перешли на иной уровень. Принял эти перемены без лишних размышлений, но не без удовольствия. Раньше он опасался и даже был убежден, что начальник полиции использует его как инструмент. Сейчас его двусмысленное положение вроде бы осталось в прошлом, и он, похоже, заслужил доверие своего начальника. Но мог ли он столь стремительно перейти от роли инструмента к роли конфидента? Он предпочел не задаваться этим вопросом, полностью посвятив себя службе. Тем не менее он прекрасно отдавал себе отчет, что Бурдо не был простым служакой. Восприняв начинающего сыщика в качестве, так сказать, своего начальника, он проявил подлинное великодушие, встречающееся исключительно редко. Инспектор, опытный полицейский, в сущности, терпел его, добровольно отступал на второй план и соглашался исполнять его приказания. А он, неожиданно угодив почти на самый верх служебной иерархии, не выказал ни такта, ни необходимой деликатности. Николя немедленно отругал себя за невнимательность. Он сообразил, что вместо привычного обращения к нему по имени, Бурдо стал употреблять почтительное «сударь», более уместное при их нынешней субординации. Что ж, он постарается не забыть урок, преподнесенный ему Бурдо. Убежденный, что инспектор по-прежнему испытывает к нему искреннюю привязанность, он пообещал себе быть внимательным и как можно чаще доказывать помощнику глубокое уважение, которое он всегда питал к нему. Ведь он сам попросил у Сартина дать Бурдо ему в помощники.


Глухо выругавшись, Бурдо толкнул локтем Николя, призывая молодого человека обратить внимание на происходящее в зале. Подняв голову, Николя увидел, как оба подозреваемых, опорожнив последний стакан, встали и вышли из кабака. Инспектор шепотом велел Николя медленно сосчитать до тридцати. После такой паузы можно уходить, не вызывая подозрений и не рискуя столкнуться нос к носу с объектом слежки. Агент, выступивший в роли связного Сортирноса, получил от Бурдо приказ незаметно последить за обоими проходимцами, когда они выйдут из таверны. Поэтому сейчас Бурдо надеялся, что даже если они упустят подозреваемых, опытный агент прочно сядет им на хвост. Окинув критическим взором Николя, он посоветовал ему притвориться пьяным. Пошатываясь, они встали и, поддерживая друг друга и натыкаясь на столы, вышли на улицу.

Пока сыщики сидели в таверне, прошел снег, и на белой поверхности четко виднелись следы башмаков, сопровождаемые следом от деревяшки. Мороз, пробиравший до костей, сохранял след, и друзьям оставалось только не потерять из виду темнеющие на снегу отпечатки. В нескольких сотнях шагов от таверны открывался тупик, узкая тропинка, протоптанная между двумя рядами высоких вязанок хвороста, выставленных вместо изгороди. Видневшаяся в конце тупика деревянная калитка под небольшим двускатным навесом преграждала вход на обнесенный забором участок. Над забором виднелась крыша большого сарая, напоминавшего склад или амбар. Кругом стояла мертвая тишина. Инспектор шепнул на ухо Николя, что если в сарае есть второй выход, они рискуют потерять своих клиентов. Но так как караульный отряд еще не прибыл, придется действовать самим, и притом немедленно. Николя кивнул в знак согласия. Бурдо толкнул калитку, и она со скрипом отворилась. В кромешной тьме они ступили во двор. В ту же минуту Николя почувствовал, как на голову ему накинули мешок из грубой ткани, а в бок уперся острый кончик ножа. Рядом он услышал глухой звук рухнувшего тела. Затем раздался голос:

— Черт побери, этот оборванец свое получил. Знатная штука дубинка со свинчаткой! Ладно, жмуриком займемся потом. А сейчас давай потолкуем с его приятелем, выясним, каким ветром их сюда занесло.

Николя связали руки и подтолкнули вперед. Мешок, затянутый на шее, затруднял дыхание. Сделав несколько шагов, он понял, что вошел в дом. Раздался звук высекаемой искры, и сквозь ткань замерцал огонек. Его усадили на табурет и сдернули с головы мешок. Факел, вставленный в железное кольцо, вделанное в каменную стену, освещал амбар, заваленный всевозможным старьем. Среди груды старой мебели стоял кабриолет Семакгюса. Несмотря на свое незавидное положение, Николя обрадовался: значит, он шел по правильному пути и еще на шаг приблизился к разгадке расследуемого им преступления.

Следующая его мысль относилась к Бурдо: «Неужели инспектор убит?» Значит, скоро он последует за ним. Надо исхитриться и найти способ оставить какое-нибудь послание, записочку, знак, указание. Но как это сделать?

Перед молодым человеком появился вооруженный кинжалом субъект среднего роста, с редкими всклокоченными полосами и разными глазами, напомнившими ему о шустром проходимце, стянувшем у него часы, когда он первый раз приехал в Париж. На лице разбойника, испещренном следами от оспы, играла нехорошая улыбка. Второй тип, должно быть, стоял сзади, поэтому Николя его не видел.

— Держи его на мушке, — произнес всклокоченный, — осторожность нам не помешает. Итак, сударь мой, мы шпионили. Мы любим совать нос в чужие дела? Ну-ка посмотрим, что ты от нас прячешь.

Он принялся методично обыскивать Николя. Молодой человек похвалил себя за предусмотрительность: все личные вещи он оставил в Шатле. Он надеялся, что маленький пистолет, спрятанный во внутреннем кармане старого редингота, останется незамеченным, но всклокоченный с радостным криком извлек его на свет.

— О, а это еще что за штука? Посмотри-ка, что я нашел у него в кармане.

И он так резко приставил дуло пистолета ко рту Николя, что рассек ему губу. Сыщик решил поторговаться.

— Сударь, — начал он и тут же сообразил, что вежливое обращение выдало его.

Закашлявшись, он сбивчиво продолжил:

— Понимаете, мы тут с другом, мы искали дом господина Шовеля. Не могли бы вы мне указать его, ежели он находится поблизости?

— О чем ты, черт тебя побери, нам поешь? Как считаешь, Брикар, может у него от страха крыша съехать? О, ты только посмотри, какие у него чистые и нежные руки! Что-то они совсем не соответствуют его рванине. А ты, случаем, не шпик? Точно, переодетый шпик! Вот уж действительно повезло!

Николя вздрогнул. Бандиты не считали нужным скрывать свои имена. Имея дело с закоренелыми преступниками, Николя понял, что это был дурной знак.

Подошел второй бандит, постарше, с густыми седыми усами. Правая нога его заканчивалась деревяшкой. Одетый в причудливую смесь истрепанного военного обмундирования и гражданских лохмотьев, он опирался на увесистую дубинку, а в руке держал пистолет. Обнюхав Николя, он возмущенно воскликнул:

— Да от красавчика разит духами! Ну что, щеголек, плохи твои дела, придется тебе рассказать нам все, что тебе известно. Подколи его, Рапас.

— Ничего, он у меня заговорит. Я знаю, как заставить его расколоться.

И он ткнул Николя ножом в бок, попав в только что затянувшуюся рану. Не удержавшись, молодой человек вскрикнул от боли.

— Ага, колется! Ну давай, говори! Говори, или я тебя снова подколю…

Рапас приготовился вновь пырнуть его ножом, как вдруг раздался глухой стук. От сильного удара амбарная дверь слетела с петель и грохнулась на землю. Голос Бурдо прокричал:

— Вы окружены! Не двигаться, оружие на землю!

Озираясь по сторонам, изумленный Брикар завертел головой.

— Спокойно! Он берет нас на пушку, он один, — произнес Рапас.

Схватив пистолет Брикара, он направил его на Бурдо:

— Эй, покойничек, руки вверх!

Исполнив приказ, Бурдо крикнул:

— Ко мне, стража!

— Заткнись, или я прострелю тебе голову!

Потянулись томительные секунды. Все напряженно ждали. Никто не появился.

— Брикар, приятель, неужели ты промазал? Для такого ветерана, как ты, это непростительно.

— Я ничего не понимаю, я же собственными ушами слышал, как треснула его черепушка.

— Если не хочешь, чтобы я нашинковал твоего маленького приятеля, — обратился Рапас к инспектору, — ты сам мне расскажешь, что вы тут вынюхивали.

Кинжал уперся в горло Николя, и сердце его горестно забилось. Итак, ему суждено окончить дни в этой забытой Богом дыре… Внезапно раздался выстрел, и Рапас, получив пулю прямо в лоб, с удивленным видом рухнул на землю. Рванувшись, Николя вскочил с табурета и толкнул Брикара. Не удержавшись на деревяшке, бандит упал на землю. Подскочивший Бурдо всем телом навалился на старого солдата, обезоружил его и связал ему руки за спиной подобранным с пола кожаным ремешком. Затем Бурдо развязал Николя.

— Бурдо, я думал, вы убиты! Слава Богу, вы здоровы, и я обязан вам жизнью.

— Довольно об этом. Сартин никогда бы мне не простил, если бы я не выполнил обещания оберегать вас. Я бы сам себе этого не простил.

— Но объясните мне, Бурдо, каким чудом вы остались живы?

— Честно говоря, сударь, каждый раз, отправляясь в экспедицию, которая может оказаться опасной, я надеваю шляпу моего собственного изготовления.

И он снял свою шляпу с большими полями, бывшую в моде во времена регентства. Внутрь ее была вставлена железная шапочка, удерживаемая шелковой сеткой.

— Но выстрел?

— Также благодаря шляпе! Мой маленький пистолет, близнец того, который я подарил вам, прикреплен под полями справа. Шляпу никогда не обыскивают. Не стоит говорить, что для такой стрельбы надобно иметь некоторую сноровку. Я долго тренировался на мишенях и достиг результата, которым, без ложной скромности, могу гордиться. Единственный риск заключается в том, что выстрелить можно только один раз. То есть чудо, которое вы только что видели, нельзя повторить. Я закажу и вам такую же шляпу, чтобы вы могли прятать в ней пистолет.

— Но почему вы не выстрелили сразу?

— Слишком рискованно. Честно говоря, я не знал, как дело пойдет дальше, так что вы мне здорово помогли, упав на Брикара. Что теперь будем делать? Ждать караул?

— Он скоро подойдет. А у меня есть для вас сюрприз, Бурдо.

Взяв факел, Николя подвел инспектора к экипажу.

— У вас кровь, сударь!

— Негодяй нанес удар в старую рану, и она раскрылась. Но ничего страшного. Вы лучше посмотрите на этот кабриолет. Это же экипаж Семакгюса. Лошадь, скорее всего, уже продана.

Николя открыл дверцу кареты. На бежевой обивке скамьи темнело огромное пятно засохшей крови. Часть крови стекла на пол, и там образовалась лужа. Либо в кабриолете кого-то зверски убили, либо в нем перевозили тело, из которого по дороге вытекала кровь. Оба сыщика с ужасом взирали на сделанное ими открытие.

— Полагаю, живым Сен-Луи мы уже не увидим, — вздохнул Бурдо.

Окончательно воспрянув духом, Николя решил взять руководство операцией в свои руки.

— Как только прибудут стражники, велите им тщательно обыскать амбар и прилегающий к нему участок. О смерти Рапаса никому ни слова. Кабриолет надо отправить в Шатле. Полагаю, Семакгюс признает его. Я увезу Брикара снять с него первый допрос. И утром отправлюсь с докладом к Сартину. Бурдо, доверяю вам проследить, чтобы здесь все сделали, как положено. Когда все закончите, присоединяйтесь ко мне. Боюсь, сегодня ночью спать нам не придется!

Появился агент Бурдо, а следом за ним судебный пристав в сопровождении караульного отряда. И дальше все пошло так, как велел Николя. Но прежде чем уйти, молодой человек подошел к Бурдо и, протянув ему руку, сказал:

— Благодарю, друг мой.

Николя с легким сердцем возвращался в Париж. Приметы, сулившие смертельную опасность, не сбылись, и будущее, до сей поры неведомое, теперь казалось совершенно ясным. Даже присутствие рядом отпетого преступника не мешало Николя чувствовать себя легко и свободно; он испытывал искреннее удовлетворение, что наконец-то воздал Бурдо по справедливости. Испытание закалило его, словно холодная вода — стальной клинок, раскаленный на огне. Смерть, запах которой он ощутил в дыхании Рапаса, умчалась в невидимую даль. Из столкновения с ней он вышел очистившимся и уверенным в себе. Он словно возродился и теперь по-иному смотрел на вещи. Неудобный экипаж, боль в боку, падающий снег — все доставляло ему радость. Он радовался любым проявлениям жизни. До самого Шатле Николя пребывал в полной эйфории.


Переодевшись, молодой человек отправился к узнику: он решил немедленно допросить его. Он уже заметил, что преступник, взятый с поличным, защищается гораздо слабее; аргументированная защита появляется позднее, после того, как обвиняемый успевает обдумать свое положение и воздвигнуть непробиваемую стену из аргументов и отрицаний. У тюремщика Николя раздобыл бутылку водки. Интуиция подсказывала ему, что с Брикаром надо действовать по-хорошему, чередуя обещания и угрозы; если вытащить желаемые сведения не получается, надо не упорствовать, а изменить курс.

Войдя в камеру, он с удивлением обнаружил, что за время, проведенное в дороге, Брикар сильно изменился. Фонарь, который Николя захватил с собой, освещал сидевшего на полу старого сгорбленного солдата, с лысой головой и воскового цвета кожей, испещренной коричневыми старческими пятнами. Морщинистое лицо, покрытое рубцами от старых ран, также выдавало его преклонный возраст. Тусклые глаза налились кровью, нижняя губа отвисла и подрагивала. Закрыв за собой дверь, Николя развязал руки узника. Наполнив водкой глиняный стаканчик, он протянул его пленнику.

Поколебавшись, старый солдат одним махом опустошил его и вытер рот рукавом.

— Сейчас вы один, — начал Николя, — вашего товарища с вами нет, и поддержать вас некому. Отныне все тяжкие обвинения падут на вас. Поверьте мне, у вас осталось только одно средство: облегчите вашу совесть.

Солдат не ответил.

— Начнем сначала. Брикар — это ваш солдатский псевдоним? Как вас зовут по-настоящему?

Пленник колебался. Взвешивая все за и против, он пытался определить, чего ему больше хочется: остаться одному в темной камере и ждать сурового приговора или же заговорить и облегчить свою участь.

— Жан-Батист Ланфан, родился в Сомпюи, в Шампани, — наконец вымолвил он.

— В каком году?

— Никогда этого не знал. Кюре называл тот год годом великого холода и волков.

— Вы всегда были солдатом?

Брикар вскинул голову. Мгновенно преобразившись, он попросил еще выпить, а потом заговорил без остановки. Слова лились из него рекой, словно он спешил пересказать всю свою жизнь. Да, он был солдатом и служил долго, пока не получил это проклятое увечье в сражении при Фонтенуа. В двадцать лет он вытянул жребий и оказался в королевском ополчении. Ему не повезло, он не сумел отвертеться. Он до сих пор помнит, как его земляки, с плачем покидая родную деревню, кричали, что их ведут на убой. Матери стояли вдоль дороги, причитая и заламывая руки. Он до сих пор помнит вонь от выданных им мундиров, которые, по слухам, сняли с солдат, погибших в прежних боях. Тело его до сих пор чувствует тяжесть неподъемного ранца, оттягивавшего спину и врезавшегося в плечи. Свой долгий путь солдата он начал по зимней грязи; размокшая дорога привела его в крепость, где квартировался полк, к которому приписали новобранцев. Башмаки его развалились на куски, чулки прохудились, и когда новобранцы, наконец, расположились на ночлег, его ноги были все в крови. Не все рекруты выдерживали тяготы службы, многие калечили себя. Все горевали о разлуке с родными, всех тянуло домой, в родные края, но все знали, что обратного пути нет. Потянулись дни, похожие друг на друга. Пришла привычка, умение пользоваться передышками посреди вечной муштры. Появились товарищи, дружеские попойки. Вместе с приятелями он совершал грабежи, мародерствовал, крал домашнюю птицу и обирал сады, спал с крестьянскими девками и трактирными служанками.

Но однажды все кончилось. Он до сих пор не может понять, почему в тот день и почему именно для него? Над полем боя вставал холодный рассвет. Пронзительно протрубили подъем, и сражение началось. Враг начал атаку в пять утра. Галопом промчались мимо пестрых штабных палаток. Вдалеке, на холме, в серой дымке виднелась золотистая точка и рядом другая, красная. Сержант сказал, что это король и его сын, дофин. В глубоких носилках из ивовых прутьев пронесли ванну с водой, где сидел страдавший от последствий сифилиса Мориц Саксонский, холерическим голосом призывавший всех в наступление. Так Брикар первый и последний раз видел прославленного маршала.

Воздух содрогался от воя труб и криков солдат. Построенная в шеренги армия, колонна за колонной, занимала позиции.

И вдруг все кончилось. Удар, потом ощущение, что ничего не случилось, шкура спасена и надо только встать с земли, залитой кровью товарища, чье тело валяется рядом. А затем ему показалось, что его опустили в кипяток. Боль, такая сильная, что хотелось выть, охватила раздробленную ядром ногу. Он пролежал там до наступления темноты. Сам перевязал себе бедро. Слышал ужасающий рев битвы, людские крики и ржание коней, постепенно уступавшие место воплям раненых и хрипам умирающих. Возле него тихо плакал и звал мать раздавленный собственным конем гусар. Ему пришлось обороняться от мародеров, раздевавших трупы, от женщин и детей, отбиравших у несчастных мертвецов их жалкие сокровища и сдиравших галуны с мундиров. Его подобрали уже полумертвого и на телеге отвезли в полевой лазарет, где на залитой кровью земле валялись куски человеческих тел. Хирурги кромсали раненых. Несчастные лежали в собственных экскрементах, что гораздо хуже, чем если бы они лежали в навозе. Всюду кишели черви, мертвые служили подстилками для живых. Да, он был солдатом, и с ним обращались как с животным, предназначенным для бойни.

Став инвалидом без выслуги лет и без звания, он оказался брошенным без всякой помощи. Вместо пенсии ему оставили старый мундир и деревянную ногу. Он вернулся к себе в деревню. Отец и мать давно умерли, а родственники, думая, что он погиб, растащили его скудное наследство. Оставшись ни с чем, он пустился бродяжничать, потом решил, что в большом городе легче найти пропитание. Но на что мог рассчитывать инвалид, не приспособленный к тяжелой работе? Он не умел ни читать, ни писать, только ставил палочку возле собственного имени. Больше всего он боялся окончить дни в больнице для умалишенных, запертый, словно зверь в клетке, среди буйнопомешанных, которым еду просовывают сквозь решетку на кончиках штыков. О лечебницах для умалишенных он знал не понаслышке: однажды он угодил в Бисетр, и только чудом ему удалось бежать оттуда. Он до сих пор боится вновь туда попасть.

Рассказывая, Брикар оживленно размахивал руками, лицо его раскраснелось. Но действие алкоголя закончилось, и он, впав в прострацию, свесил голову, уперев подбородок в грудь. Николя стало жаль несчастного, которого жизнь подвергла столь суровым испытаниям. Но именно сейчас следовало припереть узника к стенке и либо заставить его сделать формальное признание, либо вытянуть из него сведения, необходимые для продолжения расследования. Он должен найти подтверждение своим подозрениям. И он пошел в наступление. Поведение Брикара подсказывало, в каком направлении продолжать допрос.

— Теперь вам грозит уже не Бисетр, а кое-что похуже, — многозначительно произнес Николя. — Так что будьте добрым малым и расскажите мне, чем торговали вы с Рапасом? И откуда у вас в амбаре залитый кровью кабриолет?

Брикар еще больше съежился и исподлобья окинул Николя мрачным и недоверчивым взглядом.

— Мы всего лишь перекупщики, и только. Мы покупаем и продаем.

— Вы сами признаете, что боитесь попасть в сумасшедший дом, и в то же время утверждаете, что занимаетесь коммерцией! У вас концы с концами не сходятся.

— Это Рапас вел дела. Я ничего не знаю, я всего лишь помогал ему.

— Помогали чем?

— Находить подержанные вещи.

— А кабриолет тоже вы нашли?

— Это Рапас его сторговал.

Николя понял, что Брикар решил все валить на Рапаса, ибо тот уже не сможет его опровергнуть. Долгий рассказ о солдатской жизни явился отвлекающим маневром, попыткой увести следствие в сторону. Бывший солдат много говорил обо всем, что не имело отношения к делу, но молчал о главном. Пора заходить с другого конца.

— У вас часто болит отрезанная нога?

Вздохнув с облегчением, Брикар заглотил брошенную ему приманку.

— Ах, сударь, не переставая, она все время дает о себе знать, — многословно начал он, стремясь уйти от главной темы. — Поверите ли, я все время ее чувствую. Я чувствую ее, она у меня чешется, я даже чувствую, как у нее пальцы коченеют. Жалкое это занятие — чесать пустоту, а уж мука-то какая! А культя-то, культя, она-то живая… очень это тяжко!

— Ваша деревяшка, похоже, сделана из прочного дерева.

— Так точно! Ее мне вырезал один плотник из куска дубового лафета, разбитого при Фонтенуа. Эта деревяшка — мой старый товарищ, она никогда меня не подводила.

И он, подняв протез, сунул его под нос Николя. Молодой человек схватил его и дернул на себя. Брикар отлетел к стене, едва не врезавшись в нее головой.

— Черт подери, чего этот шпик от меня хочет? — выругался он.

— Ты отпетый лгун, — ответил Николя, — и я хочу немного проучить тебя.

Продолжая держать деревяшку Брикара, он вытащил из кармана мятый клочок бумаги и старательно приложил окованный железом конец протеза к бумажке.

— Так я и думал, — заявил он. — Жан-Батист Ланфан по прозвищу Брикар, я обвиняю вас в том, что ночью второго февраля вы вместе с вашим сообщником Рапасом приехали на Монфокон и выбросили там останки убитого человека. Останки вы привезли на телеге, запряженной одной лошадью.

Судя по испуганному взору, обвиняемый судорожно искал выход. Такой затравленный взгляд Николя однажды видел у лисы, попавшей в кольцо разъяренной своры. Николя не хотел доводить старого вояку до крайности, но надо было заставить его говорить. Сыщик отпустил протез, и тот с громким стуком ударился о пол.

— Все ложь и наговор, — запротестовал Брикар. — Я ничего не знаю. Отпустите меня. Я ничего не сделал. Я всего лишь несчастный солдат, ставший инвалидом! Я инвалид!

Он кричал в голос, и свет падал на его залитое потом лицо.

— Хотите, я вам напомню кое-какие подробности той поездки? — произнес Николя. — Откуда я знаю, что вы в ту ночь были на Монфоконе? На замерзшем снегу я нашел следы, — и он помахал перед носом Брикара своей бумажкой. — И знаете, какие? Маленький неровный шестиугольник, точь-в-точь такой, какой имеется на конце вашей деревяшки. Да, забыл сказать, на Монфоконе вы были не одни…

— Черт подери, там же никого, кроме Рапаса, не было… Пусть дьявол вас заберет!

— Благодарю, вы подтвердили, что приезжали в ту ночь на живодерню вместе с Рапасом. Но если вы продолжите все отрицать, придется устроить вам очную ставку со свидетелем, который видел вас там. Так что я в последний раз советую вам рассказать мне всю правду. Если вы по-прежнему будете упорствовать, вами займутся другие следователи, более опытные, и я не поручусь, что вы сохраните оставшуюся у вас ногу.

Жестокость собственных слов ужаснула Николя. И только шанс, который он предоставил Брикару, дабы тот сумел если не спасти свою жизнь, то, по крайней мере избавить себя от мучений, служил ему оправданием. Бывший солдат, несомненно, являлся преступником, но судить его за преступления, забыв о его несчастьях, толкнувших его на неправедный путь, Николя не мог. Представляя Брикара ребенком, молодым человеком, раненым солдатом, он чувствовал, что жизнь постоянно обходилась с несчастным инвалидом несправедливо.

— Ладно, — нехотя признался Брикар, — был я на Монфоконе вместе с Рапасом. Ну и что? Мы отвезли старую дохлую клячу, разрезали ее на куски.

Он говорил с трудом, после каждого слова делал глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха.

— Вы расчленяли тушу ночью? Кончайте притворяться, Брикар. Вы же знаете, что речь идет не о дохлятине, а о трупе.

Брикар принялся яростно чесать лысую голову и до крови расчесал подсохшую ссадину. Потом встряхнул головой, словно сбрасывая с себя навязчивую дурную мысль.

— Ладно, расскажу вам все. Вид у вас не злобный. Нас с Рапасом застукали, когда мы воровали дрова на складе у заставы Рапе. Чтобы согреться, разумеется. Зима выдалась очень холодная для таких бедняков, как мы.

— Дальше.

— Тот тип, который задержал нас, похоже, был знаком с Рапасом. Он и предложил нам сделку — попросил оказать услугу какому-то своему приятелю. Ему про нас все было известно: и про наши имена, и про сарай… Настоящий дьявол с устами ангела! Он говорил с улыбкой, но при этом смотрел на тебя так, что все поджилки тряслись. Отделаться от него не было никакой возможности. В пятницу вечером, часам к десяти, он велел нам подъехать к строительной площадке, что развернута на пустыре в конце парка Тюильри, с телегой с двумя пустыми бочками. За несколько часов работы нам пообещали хорошее вознаграждение и даже заплатили аванс золотыми луидорами!

— А в пятницу?

— Как и обещали, мы приехали с телегой. Мы не могли отказаться. Когда пробило десять, мы уже стояли на углу площади, со стороны города. Там к нам подошли трое в масках.

— Человек, задержавший вас, был среди них?

— Не знаю. Они были в масках и широких плащах. Это же карнавал.

— И вы не заметили ничего необычного?

— Ветер был больно злой. У одного маску чуть не сорвал. У другого капюшон сдуло. Так вот, тот, у кого капюшон сдуло, оказалась женщина.

— А что потом?

— Нас привели на улицу Сент-Оноре и там оставили. Около половины одиннадцатого пригнали пустой кабриолет. На козлах сидел негр. Как нам объяснили, ему придется выполнить работу за хозяина, пока тот развлекается в соседнем борделе. Негр сел в засаду. Из дома вышел какой-то тип, тоже в маске. Негр набросился на него сзади, оглушил, затащил в экипаж и заколол его. Затем мы поехали к реке. На берегу раскромсали тело. Рапас когда-то был мясником, вот он и помог. Куски сложили в бочки, и нам велели везти их на живодерню. И заплатили, что обещали.

— Вы видели лицо убитого?

— Да, какой-то горожанин лет пятидесяти.

— А потом?

— Ну, отбыли на Монфокон. Ветер дул зверский, снег повалил. Гнусное место. Приехали на живодерню, выбросили мясо из бочек и, скажу вам честно, немножко обработали голову, как негр просил.

— Он был с вами?

— Нет, нет, мы с ним на берегу расстались. Он хотел скрыться, чтобы все думали, что это его убили.

— Он больше вам ничего не сказал?

— Рапас попытался узнать, кто убитый. Негр ответил, что это муж, который мешал его хозяину.

— Ладно, пусть так. В котором часу вам назначили свидание возле стройки на площади Людовика XV?

— Я же вам сказал, около десяти. Человека прикончили около полуночи. Когда отъехали от берега и выбрались на дорогу в Куртиль, на колокольне пробило половину второго. Через час все было кончено.

— Что вы сделали с бочками и телегой?

— Ваши ищейки должны их отыскать, ежели они, конечно, умеют искать.

— Брикар, все ваши показания мы тщательно проверим, а вам устроим очную ставку со свидетелем. Надеюсь, вы сказали мне правду. Иначе, смею вас заверить, вам не избежать допроса первой степени.

Погрузившись в свои мысли, солдат не ответил. Николя снова увидел перед собой согбенного старца, который вполне мог бы пожаловаться на дурное обращение, если бы не вынужденное признание в неблаговидном поступке. Возможно, на деле поступок его еще ужаснее, чем его рассказ. Оставив Брикара в темноте, Николя взял фонарь и стукнул в дверь, чтобы тюремщик выпустил его.


После допроса у Николя осталось чувство недосказанности. В рассказе Брикара слишком много неувязок. Если верить старому солдату, главным подозреваемым вновь становился Семакгюс, а Сен-Луи выступал в роли его сообщника. Негр жив, но скрывается. Ангел с глазами демона очень напоминал Моваля. Но кто тогда три таинственные маски, заказчики убийства и постановщики ужасного спектакля? Если Брикар действительно видел среди них женщину, то кто она? Время, указанное Брикаром, также не совпадало с показаниями свидетелей.

Задумавшись, Николя вновь спросил себя, не мешают ли его дружеские чувства к Семакгюсу раскрытию истины? Отчего ему не хочется даже предположить, что корабельный хирург может быть виновен? Еще раз подробно припомнив ответы Брикара, Николя наконец сообразил, что рассказ солдата подозрительно гладок, а мотив убийства Лардена сформулирован настолько ясно, что напрашивается мысль о намерении исполнителей пошантажировать заказчиков. Помимо шантажа, сообщники могли использовать придуманную ими историю для собственной защиты. Рассказ Брикара не мог быть правдивым еще и потому, что… Свое дерзкое предположение Николя не решился сформулировать даже про себя. Ну а Моваль, чье роковое влияние по-прежнему давало о себе знать, пользовался столь высоким покровительством, что никто и не надеялся взять у него показания.

Николя вновь вернулся к Семакгюсу. Неужели страсть могла довести его до преступления? И неужели Луиза Ларден стала его сообщницей? А может, Декарт? Предполагать можно все, что угодно; хуже всего, что любая версия так или иначе увязана с другими событиями. И от этой непонятной взаимосвязи в душе Николя вновь пробудилась неуверенность, от которой сильно забилось сердце.

Чтобы успокоиться, он принялся писать подробный отчет Сартину — на случай, если завтра ему не удастся повидать начальника. Подобное занятие прекрасно приводило в порядок мысли, среди которых бродили сплошные преждевременные соображения. Восстанавливая нить беседы с Брикаром, он постоянно ощущал, что не только в рассказе солдата, но и в его собственных впечатлениях, очевидно, чего-то не хватало.

Когда явился Бурдо, Николя дремал, не выпуская пера из рук. Встрепенувшись, он взглянул на инспектора и по выражению его лица сразу понял, что есть новости.

— Бурдо, вы хотите мне что-то сообщить…

— Да, сударь. Во время обыска…

— …нашли телегу и две окровавленные бочки.

Бурдо улыбнулся:

— Мои поздравления, сударь. Брикар заговорил.

— Увы, радоваться рано. Его рассказ нисколько не упрощает наши поиски, а, наоборот, все запутывает. У вас есть еще что-нибудь?

— Сарай забит барахлом, без сомнения, краденым. В карманах у Рапаса я нашел всякую мелочь и сломанные латунные часы. На всякий случай я сложил все в платок и привез вам.

И Бурдо протянул ему узелок, где лежали несколько мелких монет, маленькая табакерка из черного дерева, связка шнурков и те самые часы. Осмотрев вещественные доказательства, Николя пожал плечами и принялся рассказывать Бурдо о допросе Брикара. Когда часы пробили три, оба решили, что пора отдохнуть. Взяв фиакр, Николя велел везти себя на улицу Монмартр.


Понедельник, 12 февраля 1761 года.

Долго спать Николя не пришлось. В шесть часов он был уже на ногах. Быстро справившись с туалетом, он спустился в кухню и, испугав Марион своим кровоточащим боком, попросил ее помочь ему сменить повязки. Потом он пил шоколад со свежей, только что вынутой из печи булочкой, и старая домоправительница рассказывала ему, что вчера у господина де Ноблекура, как она и предсказывала, случился приступ подагры. Весь вечер он просидел в кресле, положив на скамеечку обернутую ватой ногу, и только к утру смог распрямиться, добраться до кровати и немного отдохнуть. По мнению Марион, причиною явилось не столько обжорство, сколько белое вино, которого почтенный магистрат выпил больше, чем следовало. Она давно заметила, что белое вино плохо действует на здоровье ее хозяина.

Николя пешком добрался до улицы Нев-Сент-Огюстен. Ночью выпал снег, и сейчас он испытывал поистине детскую радость, глядя, как на снегу, пока еще чистом и нетронутом, отпечатываются его следы. Стоило ему прибыть в особняк Грамона и спросить лакея, принимает ли начальник полиции, его немедленно провели в кабинет. Сартин, в халате, стоял перед распахнутым шкафом, где висели несколько дюжин париков. Николя знал, что каждодневное созерцание своей коллекции доставляло его начальнику несказанное удовольствие.

— Полагаю, Николя, вы явились ко мне в столь ранний час, чтобы вручить мне то, о чем я вас просил? Не бойтесь, я шучу. Если бы вы действительно их нашли, я бы уже об этом знал.

— Вы правы, сударь, пока я их не нашел, но продвинулся довольно далеко. У меня в руках несколько нитей.

— Несколько, говорите вы? Значит, у вас нет ни одной четкой версии!

— Мы имеем дело с несколькими интригами, однако все они так или иначе переплетаются между собой.

И он посвятил Сартина в результаты последнего допроса. По-прежнему стоя к нему спиной, начальник полиции слушал, продолжая расчесывать маленькой серебряной щеточкой одно из своих сокровищ.

— Вы меня утомляете, сударь, — внезапно произнес Сартин. — Все ясно. Семакгюс у вас в руках, более того — он замешан сразу в двух преступлениях. Подозрения накапливаются, я бы даже сказал, уже не подозрения, а улики…

И резко развернувшись, он завершил свою мысль:

— Если все настолько связано и если Ларден умер, тогда ничего не стоит найти то, о чем я вам говорил.

— Сударь, в этом деле не так все просто, и я сомневаюсь, что Брикар сказал мне всю правду.

— Потрясите его еще раз, а если потребуется, подвергните его пытке.

— Он старый солдат…

— Он прежде всего висельник. Поэтому никакой жалости ни к нему, ни к Семакгюсу, хотя он, насколько мне известно, ваш приятель. Не забывайте, что на карту поставлены честь короля и государства. Оставьте чувствительность нашим друзьям философам, это их привилегия — разоблачать пороки в нашем государстве, хотя во владениях иностранных князей, которым они в ожидании пенсий воскуряют фимиам, пороков во много раз больше. Бурдо доложил мне о ваших расходах. Я приказал своим казначеям выдать вам еще столько, сколько понадобится. Не экономьте, ставка слишком велика. Действуйте, Николя, у вас не так много времени, а вы, по-моему, нисколько не продвинулись. Поблагодарите Бурдо от моего имени за то, что он сохранил вас для нас.


Николя вернулся в Шатле; в голове его звучали слова Сартина. Неужели ему придется отправить Брикара на допрос к палачу? Решение пришло само собой и, как ни странно, достаточно легко. Он уже присутствовал при допросах: знакомство с мрачными процедурами правосудия являлось составляющей частью обучения полицейского подмастерья. Он прекрасно знал, что, не выдерживая пыток, подсудимые часто сознавались в том, чего не совершали. Он вспомнил, как однажды долго беседовал на эту тему с Семакгюсом. Хирург считал, что сильная боль отнимала у несчастных последние остатки разума. По его мнению, допрос с применением пытки, сам по себе совершенно бесчеловечный, следует отменить, равно как и многие другие негуманные воздействия, которым человек подвергался в судебных застенках. Тогда Николя не нашел убедительных аргументов для ответа хирургу, чьи речи подрывали и без того шаткие убеждения Николя. Сейчас он с ужасом представил себе Брикара в руках палача, увидел, как тело старого солдата раздувается от влитой в него воды, а его единственная нога трещит, зажатая между дощечками испанского сапога. И никто не вставит ему спасительные клинья… Николя признавал: старый солдат — действительно преступник. Но, несмотря на сей очевидный факт, перед глазами его стоял образ юного рекрута, силой уведенного из родного дома. Конечно, в камере перед ним сидел бандит, вряд ли испытывавший угрызения совести, но Николя видел перед собой только растерянного подростка, которого забрали в королевское ополчение и бросили в страшный котел войны.

Погруженный в невеселые размышления, он добрался до Шатле, где его уже ждал Бурдо. Инспектор составлял отчет о событиях прошедшей ночи. Увидев Николя, инспектор непривычно суровым тоном произнес:

— Сударь, у меня для вас плохая новость. Сегодня ночью Брикар повесился у себя в камере. Тюремщик обнаружил его тело во время утреннего обхода.

Какое-то время Николя не мог вымолвить ни слова.

— Повесился… но на чем? — неуверенно спросил он. — Ведь его тщательно обыскали…

— На кожаном ремешке.

Лицо Николя столь внезапно исказилось от ужаса, что Бурдо даже отшатнулся. Николя вспомнил, как он лично развязал руки узника и бросил связывавший их кожаный ремешок на пол. В тусклом свете фонаря ремешок стал невидим, и после допроса он о нем даже не вспомнил.

Вместе с платком, в который были завернуты вещи Рапаса, Бурдо протянул Николя отчет. Николя машинально сунул сверток в карман фрака.

XIII

АЗАРТ ОХОТНИКА

Как улететь мне на крыльях,

Во мраке какого грота сокрыться,

Кто спрячет меня от смертоносного града камней?

Еврипид

В камере никто ничего не трогал. Сыщики смотрели на тело Брикара, висевшее, словно марионетка на ниточке. На ремешке, пропущенном через балку, была завязана затяжная петля. Узник забрался на стол и оттолкнулся назад, помогая себе деревянной ногой, застрявшей в углу. Непроизвольная мизансцена выглядела совершенно гротескно, словно старый солдат намеревался взобраться на стену. Покачав головой, Бурдо обнял за плечи недвижного Николя.

— Подобные неприятности случаются в нашем ремесле сплошь и рядом. Не терзайтесь и не волнуйтесь: эта ошибка не подорвет ваш авторитет.

— Но ведь это действительно ошибка.

— На мой взгляд, определение не совсем верное. Скорее роковая случайность. Судьба предоставила ему возможность самому принять решение. Достойного выхода у него не было, его все равно ждали пытки и эшафот. А в остальном позвольте по-дружески напомнить вам, что по правилам официальный допрос никогда не проводится в одиночку. Поспешность плохой советчик. А помощник может вспомнить то, о чем забыли вы. В ответе за случившееся всего лишь ваше желание поскорее докопаться до истины. И позвольте вам сказать: тот, кто хочет умереть, всегда найдет способ уйти из жизни. В этот раз роковую роль сыграл злосчастный ремешок.

— Бурдо, а вы уверены, что речь идет именно о самоубийстве? Кто-то мог активно захотеть, чтобы он замолчал навсегда…

— Не думаю. Я перевидал множество повешенных, мне не раз приходилось делать заключение о самоубийстве. И хотя я не столь сведущ, как наш друг Сансон, у меня есть кое-какой опыт. Но, разумеется, дело это деликатное. В медицинских школах много рассуждают на тему, каким образом можно определить, был ли человек повешен при жизни или вздернули уже мертвое тело.

— И каково ваше мнение?

Бурдо подошел к повесившемуся и повернул его. Протез упал. Казалось, тело сразу стало грузнее и короче.

— Вот посмотрите, сударь. Лицо одутловатое, с фиолетовым оттенком, губы искривлены, глаза выкатились из орбит, раздувшийся язык зажат между зубами. След от ремешка отпечатался на шее, на горле синие пятна. И, наконец, пальцы бледные и скрюченные, словно рука продолжает что-то сжимать. Эти детали говорят о том, что мы имеем дело с настоящим самоубийством.

— Вы правы, Бурдо, — вздохнул Николя.

Приходилось считаться с реальностью. Справедливые упреки инспектора, высказанные в форме советов, умерили угрызения совести: помощник отнесся к его оплошности с пониманием.

— Полагаю, — произнес Бурдо, — если бы он не повесился, он бы все равно нашел способ уйти из жизни. А это главное.

— Я запомню сегодняшний урок, — прошептал Николя, — и непременно доведу дело до конца.

При мысли о том, что из-за хитросплетений загадочного дела некогда разбитая жизнь Брикара на этот раз разбилась окончательно, в нем закипел гнев. Он пообещал себе найти тех, кто заставил старого солдата пойти на преступление. Холодная решимость возобладала над смятением.

— Эта смерть должна остаться тайной, как и смерть Рапаса, — произнес Николя. — Правда, в случае с Брикаром, боюсь, уже поздно: преступники шпионят за нами. Тем не менее постараемся сделать все, чтобы они думали, что Брикар жив. Тогда они будут чувствовать себя под угрозой его признаний. Нам необходимо, наконец, перейти в наступление и опередить их, предотвратив смерть следующей жертвы.

— И как вы намерены это сделать? — спросил Бурдо.

— Раскинем карты. У нас на руках два убийства. Жертвой первого, скорее всего, является Ларден; вторая жертва — Декарт. У нас один исчезнувший фигурант, который либо мертв, либо в бегах. Это Сен-Луи. У нас есть две женщины. Одна, Луиза Ларден, супруга исчезнувшего, по которому она демонстративно носит траур, является любовницей второй жертвы, Декарта. Другая женщина — Мари. Она либо исчезла, либо уехала сама. Ее мы пока не считаем ни подозреваемой, ни потерпевшей. Есть два подозреваемых — Семакгюс и Моваль. Отметьте, Луиза Ларден, похоже, имеет отношение к обоим делам, но считает себя неприкасаемой, выше всяческих подозрений. А имя Семакгюса всплывает с пугающей регулярностью.

Николя снова засомневался в невиновности хирурга. Он вспомнил, как тот солгал ему при первом допросе, а потом, как бы искупая вину, поведал о тех же событиях, но уже по-другому. И каждый раз завершал рассказ уверениями в своей невиновности. Семакгюс не имел прочного алиби ни при первом, ни при втором убийстве. Были основания подозревать его также в причастности к исчезновению Сен-Луи, ибо если слуга убит, хозяин оказывался последним, кто видел его в живых. К тому же Декарт открыто обвинил хирурга в убийстве кучера. Николя почувствовал, что ему необходимо как можно скорее избавиться от предвзятого мнения относительно Семакгюса. Тем более что хирург жил один. Никто толком ничего о нем не знал, и из этого неведения он соорудил себе поистине неприступную крепость.

Но не только поимка преступников заботила Николя. Он обязан отыскать бумаги короля. Для этого его облекли властью и предоставили карт-бланш. Упущение, позволившее уйти из жизни одному из подозреваемых, ему простят. Но проваленное задание по поиску писем, компрометирующих власть, ему не простят никогда. Сартин вполне ясно дал ему это понять.

— Если я вас правильно понял, за домом на улице Блан-Манто по-прежнему требуется наблюдение?

— Вы совершенно правильно меня поняли; именно там надо сосредоточить наши усилия. Сначала на госпоже Ларден, а затем на Семакгюсе. Не забудьте также про странные донесения, которые мы получаем от наблюдателей за домом комиссара, непонятные появления и исчезновения. Чтобы добиться успеха, придется действовать быстро. Мы проведем тщательный обыск по всем правилам и, полагаю, сумеем загнать нашу мышь в мышеловку. Надеюсь, эффект неожиданности сыграет свою роль.

Николя велел отнести тело Брикара в мертвецкую и запереть его в самом дальнем погребе. За неделю это был уже третий труп, утаенный от посторонних глаз. Что связывало останки, найденные на Монфоконе, с телом Декарта и старого непутевого солдата? Как только связь будет установлена, дело приблизится к развязке. Бурдо собрал своих людей — несколько приставов и стражников помогут им при обыске. Три экипажа, стуча колесами, выехали из-под сводов Шатле и покатились по забитым людьми и телегами улицам. При виде полицейских карет люди расступались крайне неохотно.

Полиция перегородила улицу Блан-Манто и окружила со всех сторон дом, чтобы никто не смог бежать через сад. В сопровождении двух приставов Николя и Бурдо поднялись на крыльцо и изо всех сил забарабанили в дверь. Ждать пришлось долго. Наконец дверь открыла Луиза Ларден; непричесанная, в простом платье из синели, она, видимо, только что встала с постели. Увидев Николя, она немедленно повысила голос, и прошло немало времени, прежде чем молодой человек убедил ее, что явился с официальным обыском. Бурдо шепнул ему на ухо, что, похоже, госпожа Ларден пыталась их задержать, давая кому-то возможность скрыться от полиции. Хотя, согласно последним сведениям агентов, в доме находилась она одна.

Попросив хозяйку подождать в гостиной и приставив к ней стражников для охраны, Николя пригласил Бурдо осмотреть комнаты второго этажа. В спальне Луизы царил невероятный беспорядок. Развороченная кровать и подушки, еще хранившие следы двух голов, свидетельствовали о том, что госпожа Ларден провела ночь отнюдь не в одиночестве. Бурдо провел рукой по одеялу: оно еще хранило тепло человеческого тела. Подозрения подтверждались: когда они постучали, Луиза Ларден была в доме не одна.

Немедленно приступили к обыску. Пристав, облазивший подвал, вернулся ни с чем. Николя методично, один за другим, выворачивал на пол содержимое ящиков и обшаривал шкафы. Найдя в комнате госпожи Ларден плащ и маску из черного шелка, а также пару туфель, он завернул находку в ткань, перевязал тюк и опечатал его. Среди вещей комиссара он не обнаружил ни кожаного камзола, ни черного плаща. В комнате Мари Ларден, на первый взгляд, не произошло никаких изменений. Но именно в ней их ожидал сюрприз. Шкаф, где в прошлый раз он с удивлением увидел одежду девушки, теперь поражал своей пустотой. Платья, юбки, накидки, туфли — все исчезло. Неужели Мари вернулась? Или же… Чтобы проверить свои догадки, он решил расспросить Луизу. В последний раз обшарив все щели, в дальнем углу ящика в столике маркетри он нашел молитвенник девушки. Он помнил, что эту небольшую книжечку в голубом бархатном переплете Мари обычно брала с собой в церковь. Она говорила, что молитвенник достался ей от матери, и она дорожила им. Ищейка, проснувшаяся в Николя, заставила его тщательно перелистать книгу. И труды его не остались без награды: из томика выпал свернутый пополам листок бумаги. Записка, вложенная в молитвенник, оказалась совсем короткой: «Там и весь долг королю».

Итак, третье загадочное послание Ларден оставил там, где его найдет дочь, рано или поздно. Но нашла ли она его? Мари брала молитвенник, только когда шла к мессе, по крайней мере у Николя создалось такое впечатление. Бурдо не видел, как он листал молитвенник, а потому молодой человек молча сунул записку себе в карман. Сначала он сравнит это послание с двумя другими, а потом расскажет о них своему помощнику. У него появилась безумная надежда, что упоминание о короле связано с письмами, которые ему поручено найти.

Николя повел Бурдо в бывшую свою комнату на третьем этаже. С ностальгической грустью он окинул взором опустевшие стены, но ничего подозрительного не заметил. Спустившись вниз, они принялись тщательно осматривать библиотеку. В томике стихов Горация Николя нашел счет от столяра-краснодеревщика, оплаченный 15 января 1761 года. Недавнее число заинтересовало молодого человека, и он принялся рассматривать документ. Его специально спрятали в книгу или он просто служил закладкой? Проверить, что за вещь изготовили по заказу Лардена, труда не составляло. Про эту бумагу он тоже ничего не сказал своему подчиненному.

Сидя на краешке стула, Луиза Ларден ожидала в столовой.

— Сударыня, — начал Николя, — не стану спрашивать, были ли вы одни; мы знаем, что нет. Дом находится под наблюдением. Ваш посетитель далеко не уйдет.

— Вы самоуверенный наглец, Николя, — ответила она.

— Это не имеет значения, сударыня. Буду вам весьма признателен, если вы объясните, куда девалась одежда мадемуазель Мари, вашей падчерицы. Советую вам отвечать, иначе мне придется отправить вас в Консьержери.

— Вы меня подозреваете?

— Отвечайте на вопрос.

— Я отдала тряпки моей падчерицы бедным. Она решила пойти в монастырь.

— Надеюсь, ваши показания подтвердятся: это в ваших интересах. Теперь, инспектор, идемте обыщем кухню.

Луиза резко подалась вперед, но быстро опомнилась и заняла прежнее положение.

— Вы ничего не найдете.

— Инспектор, подайте руку сударыне, она нас проводит.

На кухне царил холод. Николя готов был поклясться, что огонь в плите не разводили вот уже несколько дней. Бурдо засопел, принюхиваясь к затхлому воздуху.

— Какая вонь! — воскликнул он.

— Неужели? — насмешливо отозвался Николя. — Вы тоже находите запах неприятным? Тогда стоит спросить у госпожи Ларден, откуда проистекает сие зловоние. Полагаю, она ответит вам, что собирается отведать подтухшей дичи.

— Что вы хотите этим сказать?

— Внизу, в подвале, гниет дичь. Как вы это объясните, сударыня?

Впервые с момента их прибытия Луиза обнаружила признаки беспокойства.

— Я прогнала кухарку, — ответила она, прислонившись к буфету, — и еще не нашла ей замену. Вы прекрасно знаете, сударь, что Катрина была виртуозом своего дела. Я не привыкла пачкать руки домашней работой, для этого есть прислуга. Как только я найму кого-нибудь, все будет вычищено.

— А вам этот аромат не мешает? — спросил Бурдо.

Луиза сделала вид, что не услышала вопроса, и направилась к выходу.

— Не покидайте нас, сударыня, — приказал Николя. — Пристав, приглядите за этой женщиной. Мы спускаемся в погреб.

Достав носовой платок, Николя смочил его уксусом из фарфоровой бутылочки, и предложил Бурдо последовать его примеру. Тот отказался; взамен он извлек из кармана трубку, набил ее табаком и раскурил.

— Теперь, полагаю, мы готовы. Возьмем свечу.

Несмотря на принятые предосторожности, внизу воняло совершенно нестерпимо. Кабанья туша разлагалась. Шматы гниющего мяса падали на пол, где копошились полчища крыс, тотчас кидавшихся на добычу. Мгновенно уничтожив тухлятину, крысы не разбегались, ожидая новых даров. Николя подозвал ушедшего вперед Бурдо. Отбросив облепивших сапог грызунов, он присел на корточки и, держа над полом свечу, принялся внимательно осматривать его поверхность. Поиски привели его к деревянной стойке с бутылками. Подняв с земли какую-то штучку, он показал ее Бурдо. Это был раздавленный кусок церковной свечки. Поднявшись, Николя начал освобождать стойку от бутылок, жестом приглашая инспектора присоединиться к нему. Не выказывая особого желания возиться с пыльными бутылками, Бурдо с философской миной оперся на стойку. В ту же минуту сооружение целиком отъехало в сторону, и перед ними предстала старая почерневшая дверь.

— Что бы я без вас делал?! — восхищенно произнес Николя. — Вы словно Александр: когда решение ускользает от вас, вы разрубаете гордиев узел.

— Я не нарочно, — словно извиняясь, произнес инспектор. — Хотя уверен, эта дверь о многом нам расскажет. Но заслуга целиком принадлежит вам, сударь. Я всего лишь шел за ищейкой, взявшей след. Поверьте мне, сударь, из вас получится великолепная полицейская ищейка! У вас замечательный нюх!

— В данную минуту я чую только один запах, — ответил Николя, размахивая перед носом платком, обильно смоченным уксусом.

Друзья расхохотались, и страх, накинувшийся на них, как только они спустились в подвал, немедленно отступил. Николя толкнул дверь. Она оказалась незапертой. Тут они заметили, что стойку можно сдвинуть не только со стороны подвала. Сквозь пробуравленную в двери дыру кто-то пропустил веревку, один конец которой был привязан к стойке. Стоило потянуть за веревку, как стойка отъезжала в сторону, открывая проход. Вот так объяснялись таинственные перемещения посетителей и обитателей дома Лардена. Разумеется, с подземным ходом вся работа агентов шла насмарку. Неизвестный, который провел ночь с Луизой, явно бежал через подземный ход. Что ж, значит, надо выяснить, куда ведет загадочный ход.

Сразу за дверью начиналась лестница. Они спустились вниз. В спертом воздухе подземелья омерзительно пахло падалью. Пройдя вперед, они дважды повернули налево, наткнулись на ступеньки и еще раз спустились вниз. Николя услышал, как Бурдо взвел курок. Они очутились в одном из тех старинных подземелий, которыми изобилуют недра Парижа. С каждым шагом крыс под ногами становилось все больше. Казалось, здесь выстроилась в шеренги настоящая крысиная армия. Самые сильные представители крысиного царства прыгали на серых рядовых сверху. Пронзительный писк и суетливая возня грызунов сильно затрудняли дорогу. Наконец они вступили под своды обширного подземного зала. При виде открывшейся их взорам картины оба сыщика в ужасе замерли. Облепленные тучами крыс куски кабана, упавшие на пол в подвале, казалось, жили своей независимой жизнью. Сейчас же в нескольких шагах от них на земле лежало нечто, покрытое сверху тучей копошащихся существ. Кишащая крысиная масса напоминала рой пчел, снующих вокруг гигантской матки. Бурдо даже выругался от неожиданности. Чтобы подойти к неведомой крысиной приманке, они принялись яростно давить каблуками шнырявших под ногами грызунов. Сотни тысяч красных точек мгновенно уставились на пришельцев, а самые дерзкие зверьки с визгом бросились в атаку. Выхватив из кармана фляжку со спиртным, Бурдо выдернул из рук Николя платок, вылил на него содержимое фляжки, поджег платок и швырнул в передовые ряды грызунов. Несколько крыс поджарились сразу, их предсмертный ужас передался остальным, крысиные полчища охватила паника, и через несколько минут поле битвы осталось за пришельцами.

Потом Николя не раз спрашивал себя, не было ли зрелище отвратительных грызунов лучше картины, увиденной ими после отступления противника. Перед ними на земле лежало тело, некогда принадлежавшее человеку, но уже утратившее присущие человеку формы. Анатомически точная расчлененка в кабинете редкостей Ноблекура не шла ни в какое сравнение с полуразложившимся и полуобглоданным трупом, представшим перед взорами ошеломленных сыщиков. Выгрызенная грудная клетка позволяла увидеть ребра. Голова, обглоданная до неузнаваемости, являла совершенно лысый череп. Бурдо и Николя одновременно признали в ней голову комиссара Лардена. Никаких сомнений в принадлежности тела не оставалось. Бурдо толкнул локтем Николя.

— Смотрите, спереди не хватает двух зубов. Это точно Ларден.

— Да, но что-то тут не так, — прошептал Николя. — Вот, видите, там, где был живот, валяются крысы, сдохшие явно несколько дней назад. А вокруг разбросаны внутренности. Неужели крысы внезапно заболели?

— Скорее отравились.

— Вот именно. Отравились, сожрав внутренности человека, скончавшегося от яда.

— А кто привык иметь дело с ядами? Кухарка, которая травит им паразитов и грызунов. Садовник, который борется с кротами, врачи и аптекари, использующие яды в своих лекарствах.

— Катрина никогда даже мухи не обидела, — заметил Николя, — а комиссар был единственным человеком, о котором она всегда отзывалась с уважением. Чего нельзя сказать о Луизе Ларден.

— Прежде всего следует узнать, когда наступила смерть. Тогда у многих может появиться алиби.

— Принимая во внимание состояние тела, это весьма непросто. К тому же нельзя исключать и попытку самоубийства.

Бурдо задумался.

— Вы заметили, что на трупе нет одежды? — спросил он. — Не часто тот, кто решает расстаться с жизнью, одновременно расстается и со всей своей одеждой.

— Как бы там ни было, прежде надо выяснить, куда приведет нас подземелье.


Пройдя зал насквозь, они увидели лестницу и, поднявшись по ступенькам, вышли в узкий, бегущий вверх коридор с низкими сводами. Вдали замаячил слабый свет. Выход оказался завален досками, но они без труда разобрали завал. Выбравшись наружу, они увидели, что подземный ход привел их в заброшенную часовню. Свет проникал сюда сквозь мерцавшие под потолком узкие окна. Увидев возле стены сваленные в кучу вязанки хвороста, они трудолюбиво раскидали их и нашли настоящий склад свечей. С одной стороны лежали непочатые связки, с другой стороны высилась куча огарков. Толкнув дверь, они вышли в сад, в котором сразу же признали садик, окружавший церковь Блан-Манто. Итак, путаница в отчетах получила свое объяснение. Агенты могли сколько угодно пялить глаза и преумножать бдительность. Подземный ход позволял всем, кому нужно, незаметно проникать в дом Лардена и выходить из него. Стало понятно, почему один из агентов видел, как человек в кожаном камзоле скрылся в церкви. Наблюдатель признался, что лица незнакомца он не разглядел, зато прекрасно рассмотрел камзол. Значит, кто-то очень хотел, чтобы его приняли за комиссара, и думали, что Ларден все еще жив. Кто-то хотел сбить следствие с толку, подсовывая ему якобы живого комиссара Лардена в его любимом камзоле. Вот и объяснение отсутствия одежды на трупе комиссара. Николя вспомнил, что незадолго до исчезновения комиссар заказал у портного еще один кожаный камзол. Сыщики повернули назад, предварительно прибрав за собой, дабы скрыть свое посещение заброшенной часовни.


— У меня есть идея, — задумчиво произнес Бурдо. — Конечно, может, она и не сработает, но попробовать можно. Представьте себе, что мы поймали беглеца. Представили? Соответственно, вы один возвращаетесь на кухню и сообщаете госпоже Ларден, что труп ее убитого мужа найден, а ее приятель схвачен, все рассказал и сейчас находится под стражей. А дальше вы посмотрите, как она себя поведет.

Николя быстро прикинул возможные последствия такого дерзкого шантажа.

— В вашем плане гораздо больше за, чем против, — заключил он. — Я же, в свою очередь, добавлю еще какой-нибудь ерунды, в зависимости от настроения почтенной матроны!

На обратном пути оба сыщика молчали. Крысы заняли прежнее место возле останков, но теперь при приближении пришельцев они немедленно разбежались. Бурдо остался в погребе, а Николя поднялся на кухню. Под бдительным взором пристава Луиза Ларден по-прежнему стояла, прислонившись к буфету. Она не сразу заметила появление Николя. Молодой человек взглянул на нее, и она показалась ему бледной и некрасивой.

— Сударыня, — начал он, — наверное, не стоит рассказывать, что мы увидели в потайном коридоре, проложенном под вашим домом. Но полагаю, вы еще не знаете, что тот, кто с нашим приходом бежал из вашей спальни, задержан в садике при церкви Блан-Манто. И признался в совершенном преступлении.

Выражения изумления, ужаса, лихорадочно бьющейся мысли ежесекундно сменяли друг друга на лице Луизы.

Неожиданно она выставила вперед руки и, бросившись на Николя, длинными ногтями попыталась расцарапать ему лицо. Увернувшись, молодой человек схватил ее за запястья и крепко сжимал их до тех пор, пока пристав не связал ей руки. В конце концов им удалось привязать разъяренную женщину к стулу.

— Что вы с ним сделали? — вопила она. — Вы ошибаетесь, вы с ума сошли, это не он! Он тут ни при чем!

Она выгибалась, на губах ее выступила пена.

— Тогда кто же?

— Другой, трус и негодяй! Тот, кто сначала хотел меня, и потом бросил! А еще говорил, что его совесть замучила! Душа не на месте! Что не хочет больше обманывать друга! Тоже мне, честный человек нашелся! Спал с женой приятеля, которому был стольким обязан! Это он пришел ко мне на свидание. Он был в борделе у Полетты вместе с Ларденом и Декартом. Он пришел поздно, ему было стыдно, но он уже не мог обходиться без меня. Он давно трусливо прятался у меня под юбкой. Да и остался только потому, что был уверен, что Ларден проведет ночь в борделе. Но Ларден вернулся раньше, чем предполагалось. Они подрались, и Семакгюс задушил его. Ну и что мне оставалось делать? Жена, муж, любовник… Я стала сообщницей, а это верная смерть. Мы раздели тело, бросили его в подземелье и стали ждать, пока крысы обгложут его дочиста. От скелета избавиться не в пример проще — собрал кости в мешок и ночью бросил в Сену. Из-за этого пришлось выгнать кухарку. Эта мегера повсюду совала свой нос. Потом мы повесили в подвале кабана: запах одной гниющей туши перекрыл запах другой. Я ни в чем не виновата. Я ничего не сделала. Я не убивала.

— Итак, по вашим словам, муж застал вас с доктором Семакгюсом, у них произошла драка и во время драки доктор убил вашего мужа?

— Да.

Николя решил разыграть козырную карту.

— Значит, Моваль невиновен? Тогда почему он берет вину на себя?

— Не знаю. Чтобы спасти меня. Он меня любит. Я хочу видеть его. Отпустите меня!

И она потеряла сознание. Они отвязали ее, усадили в кресло, и Николя потер ей виски уксусом. Но госпожа Ларден не очнулась, поэтому Николя приказал немедленно отправить ее в Консьержери и вызвать к ней тюремного лекаря.

Появился Бурдо; стоя за дверью, ведущей в погреб, он все слышал. Сгорая от нетерпения, Николя принялся торопливо излагать свои соображения по поводу признаний Луизы Ларден.

— Трюк удался, но результат рождает больше вопросов, чем мы получили ответов. Надеюсь, вы заметили, Бурдо, что она утверждает, что Лардена задушили. Поэтому истину мы узнаем только после вскрытия и внимательного исследования останков. Впрочем, наши предположения об отравлении не слишком противоречат ее показаниям. Вспомните заключение Сансона по поводу убийства Декарта, отравленного, а потом задушенного. Надо все как следует проверить, чтобы сходство обоих убийств не ввело нас в заблуждение. Если все подтвердится, положение Семакгюса осложняется. Он мог убить комиссара как здесь, так и у себя в Вожираре. В обоих случаях у него нет алиби, зато причин, побуждающих убить и Декарта, и Лардена, предостаточно. Особенно Декарта, который был его соперником не только в любви, но и на медицинском поприще. Хотя спор между сторонниками и противниками кровопускания, похоже, не самая веская причина для убийства…

— Вы забываете, что Декарт обвинил его в убийстве Сен-Луи.

— Я об этом помню. Но в той версии, которую я сейчас выстраиваю, Сен-Луи пребывает среди живых и выступает в роли сообщника своего хозяина.

— Тогда какую роль вы отводите Мовалю?

— Его присутствие ощущается всюду. Он сидит в засаде и ведет охоту на зверя, которого я назвать не могу, но который играет в этом деле далеко не последнюю роль.

— О! Понимаю, — усмехнулся Бурдо, — вы попали в число доверенных лиц сильных мира сего и расследуете гибель комиссара Лардена не только для того, чтобы найти его убийцу. Что ж, у нас в полиции есть свои паршивые овцы, и понятно, что господин Сартин не хочет огласки. Так вот почему вас наделили полномочиями, выходящими за рамки обычных….

Николя промолчал, предпочитая, чтобы инспектор удовлетворился собственной гипотезой. В сущности, предположение Бурдо было недалеко от истины, но оставляло в тени дело государственной важности, которое Николя обязался хранить в тайне. Даже если Бурдо и чувствовал некоторую досаду на Николя за его молчание, он был достаточно опытен и дисциплинирован, чтобы обижаться на него за это. Николя ужасно сожалел, что не может посвятить помощника в главную цель расследования, ибо способности инспектора ему, без сомнения, очень бы пригодились. Однако он прекрасно понимал стремление начальника полиции не касаться подробностей, в связи с которыми могло бы всплыть имя короля. Вынужденное молчание заставляло его постоянно контролировать самого себя, и этот контроль давался ему нелегко. Но он знал, что отныне умение молчать и недоговаривать становится главным его достоинством. На протяжении всего расследования он находился в постоянном напряжении, прекрасно понимая, что порученное ему дело является для него проверкой. И с тоской убеждался, что служба далеко не всегда положительно действует на его характер. Но именно в службе он постоянно черпал новые силы. Склонность к тайнам и секретам была глубоко заложена в его натуре, а потому линия его жизни выстраивалась вполне определенно. С одной стороны, его тянуло к людям, с другой — он старался не пускать их в свою внутреннюю жизнь. Когда кто-то слишком резко приближался к нему, он, подобно пугливому зверю, немедленно отскакивал в сторону. Не он выбирал себе ремесло, но если этот выбор позволил ему развить заложенные в нем способности, значит, он сделан правильно.


Останки водрузили на носилки и оттащили в мертвецкую для освидетельствования. И сразу отправили гонца к Сансону.

Желая убедить Бурдо, что урок, преподанный ему самоубийством Брикара, не прошел для него даром, Николя пригласил его отправиться вместе с ним в Бастилию и допросить там Семакгюса. Распорядившись запереть Луизу Ларден в секретную камеру, сыщики взяли фиакр и поехали в королевскую тюрьму. По дороге Николя размышлял, как лучше построить допрос Семакгюса. Во что бы то ни стало ему следовало избежать двух подводных камней. Во-первых, не дать подозреваемому, превосходящему его по возрасту и жизненному опыту, заговорить себя. А во-вторых, приглушить чувство дружбы, которое он по-прежнему питал к Семакгюсу, подозреваемому уже в двух преступлениях.

Рассеянно глядя на оживленную улицу, он заметил, что горожане, готовясь к праздничной процессии Жирного быка, начали украшать фасады домов. Николя, ставший парижанином совсем недавно, уже знал, что процессия, сопровождавшая животное, убранное цветами, лентами и разными побрякушками, доставляла полиции лишнюю головную боль, так как в этот день черни дозволялись любые вольности. Процессия начинала шествие от парижской бойни, как раз напротив Шатле, и двигалась на Сите, где приветствовала заседавший во Дворце правосудия парламент. Затем она возвращалась обратно, животное забивали, разрубали тушу и съедали. Но иногда подмастерья мясников, являвшихся устроителями этого праздника, не дождавшись Жирного четверга, начинали дефилировать по улицам и веселиться уже со вторника или среды, разгуливая не только по тем улицам, где предстояло прошествовать быку, но и в отдаленных кварталах города.

Впереди показалась Бастилия. Слева, от площади Порт-Сент-Антуан, брала начало длинная улица, ведущая в одноименное предместье. Свернув вправо, фиакр покатил вдоль рва, преграждавшего путь к крепости. При виде четырех мощных башен, высившихся над городом, Николя содрогнулся. Пройдя через множество ворот, они наконец добрались до конца моста, ведущего непосредственно к главному входу в государственную тюрьму. Бурдо, хорошо изучивший здешние места, свел знакомство со многими караульными, а также с главным тюремщиком. Когда главный протянул свою холодную и влажную руку Николя, молодому человеку стоило больших усилий не шарахнуться от этого косоглазого, похожего на огромную жабу, субъекта. Взяв фонарь, главный вперевалку, далеко откидывая ногу, повел сыщиков к одной из башен.

Они проникли в чрево каменного чудовища. От толстых стен веяло несокрушимой мощью. Чем глубже они погружались в недра крепости, тем труднее становилось дышать. Поверхность стен напоминала обесцвеченную и шелушащуюся кожу больного, свидетельствующую о его недугах. Пугало отсутствие привычной игры света и тени. Лучи дневного светила узкими копьями пронизывали темноту, клубившуюся мод сводами, но не разгоняли ее. Световые потоки, зажатые в тиски плотного мрака, узкими клинками рассекали мглу, не способные ни рассеять ее, ни перемешать со светом и создать полутень. Оконные щели, словно мимолетные видения, исчезали так же быстро, как и появлялись. Лучи света, на протяжении веков падавшие сквозь бойницы в одни и те же точки, высветлили каменную поверхность, и теперь их белесоватый, мертвенно-бледный оттенок являл собой резкий контраст со свинцово-серым цветом соседних каменных блоков. Скользнув по каменным залысинам, взор упирался в мрачные стены, сплошь, словно проказой, покрытые загадочной сырой порослью, отдаленно напоминавшей мох. Сверху, из углов, свешивались закрученные плесневые грибы и, колыхаясь, подобно паутине, высасывали из затхлой атмосферы последние остатки воздуха. Кристаллические формирования, странные по форме и изменявшие цвет от серого до зеленоватого, поблескивали в свете фонаря, свидетельствуя о выходящих на поверхность отложениях каменной соли. Известняковые стены сочились влагой. Ноги скользили в темных проходах, поросших скользким мхом, похожим на морскую слизь. Повсюду витал острый запах холода, из-за спертого воздуха казавшийся совершенно непроницаемым. Плотный холодный запах напомнил Никона коллегиал в Геранде. В дни сильных дождей, когда гранитные камни сочились застывшим ладаном, а из подвалов выплывали ароматы плесени и гниения, часовня дымилась промозглыми удушающими парами.

Тошнотворный запах грязи и блевотины, исходивший от серой тиковой хламиды тюремщика, окончательно отбивал желание дышать, и Николя старался держаться от провожатого подальше. В этой каменной пустыне хриплое дыхание тюремщика и шлепанье его шагов казались единственными признаками человеческого присутствия. Медленно повернув ключ, тюремщик открыл тяжелую дубовую дверь, обитую железными пластинами. Николя удивился, увидев перед собой просторное шестиугольное помещение. Из-за трех ступеней, сбегавших от двери вниз, камера казалась особенно высокой. На противоположной стороне другие три ступени вели к узкой амбразуре окна, перегороженного железными балками. Справа стояла деревянная кровать, застеленная, к великому удивлению Николя, чистыми простынями и вполне приличным шерстяным одеялом. Гости не сразу заметили Семакгюса, ибо дверь закрывала от взоров значительную часть камеры. Спустившись по ступенькам, они увидели узника. Он сидел за маленьким столом, придвинутым вплотную к камину, и что-то писал. Поглощенный работой, он не сразу обратил внимание на шум отпираемого замка. Когда же, наконец, он оторвал голову от бумаги, раздался его скрипучий надменный голос:

— Однако вы не слишком торопитесь! Здесь собачий холод, а у меня кончились дрова!

Так как ему никто не ответил, он обернулся и, обегая взором камеру, столкнулся с задумчивой физиономией Николя, загадочным выражением лица Бурдо и рожей тревожно вращавшего глазами тюремщика.

Встав из-за стола, Семакгюс направился к ним навстречу.

— При виде вас, друзья мои, у меня возникло ощущение, что вы пришли проводить меня на виселицу! — насмешливо воскликнул он.

— Повесить вас мы всегда успеем, — серьезно ответил Николя. — Пока же мы снова хотим расспросить вас, дабы прояснить кое-какие серьезные обстоятельства.

— Ах ты, черт! Опять за свое, а я-то думал, что мы уже наигрались в эти игры. Николя, вас бросает из одной крайности в другую. Пожалуйста, решите, наконец, виновен я или нет. И если запишете меня в свидетели, избавьте меня от необходимости пользоваться гостеприимством короля. Я все подсчитал: гостеприимство его величества обходится мне недешево, хотя я пользуюсь им очень недолго. Четыре ливра четыре су за еду, один ливр за вино, сорок су за дрова, которые, кстати, мне до сих пор не удосужились принести, и, простите меня за вульгарные подробности, ливр и два су за простыни и ночной горшок. Когда меня доставили в этот дворец, я попытался спать на тех грязных тряпках, что здесь именуют постельным бельем, и немедленно заработал два гнойных чирья. Вдобавок я расчесал себя до крови. Ну а в остальном мне не на что пожаловаться, ибо меня поместили в платную камеру. Но, согласитесь, лишение свободы для того, кто ни в чем не виноват, является ощутимым неудобством. А зная, что меня поместили сюда на основании письма с печатью, я опасаюсь, что судить меня не будут никогда и мне суждено гнить здесь до скончания века.

— Ваше освобождение полностью зависит от нашей сегодняшней беседы, — сухо ответил Николя.

— В самом деле, слово «беседа» предпочтительнее, чем слово «допрос». Вы всегда стараетесь казаться строже, чем вы есть на самом деле. В сущности, вы очень приятный молодой человек, Николя, и со временем все станет на свои места.

— Особенно если ваши ответы, наконец, станут соответствовать действительности.

— Не люблю, когда говорят загадками. Впрочем, когда-нибудь любая загадка разъясняется. Однако вы не слишком любезны, дорогой Николя.

— Считайте, сударь, что сейчас вы имеете дело с полицейским.

— Что ж, пусть будет так! — вздохнул хирург.

Взяв стул, Семакгюс развернул его и, привычно усевшись на него верхом, положил скрещенные руки на спинку и уперся в них подбородком.

— Мне хотелось бы еще раз вернуться к событиям, произошедшим в известный вам вечер в «Коронованном дельфине», — начал Николя.

— Но я все вам рассказал.

— И для этого понадобилось допрашивать вас дважды. Сейчас меня интересует вторая половина того вечера. Девица из заведения уверяет, что вы заглянули к ней всего на минутку и сразу ушли. Но в котором часу это произошло? В прошлый раз вы ловко увернулись от ответа на этот вопрос.

— Откуда мне знать? Где-то между полуночью и часом, я не имею привычки каждую секунду глядеть на часы.

— А в котором часу вы прибыли на улицу Блан-Манто к Луизе Ларден?

— Обнаружив, что Сен-Луи, обещавший дожидаться меня на улице Фобур-Сент-Оноре, исчез вместе с экипажем, я стал искать фиакр, потратив на это примерно четверть часа. Следовательно, на улицу Блан-Манто я прибыл где-то около двух часов.

— Не могли бы вы более подробно описать ваш визит?

— Как я вам говорил, окно спальни Луизы выходит на улицу, и когда путь свободен, она ставит на него свечу. В ту ночь свечи на окне не было. Она сама, в маске, ждала перед дверью и сама впустила меня. Она только что вернулась с бала, какие часто устраивают во время карнавала.

— Решительно, в тот вечер все отправились развлекаться!

Бурдо закашлялся и, обратив на себя внимание Николя, жестом попросил у него разрешения задать вопрос.

— Вы сказали: «в тот раз». Что вы под этим подразумевали?

— Что обычно она ожидала меня у себя в спальне.

— Значит, у вас был ключ от входной двери?

— Я этого не говорил.

Бурдо шагнул вперед и наклонился к хирургу:

— А что тогда означают ваши слова? Довольно, сударь, вводить в заблуждение правосудие. Фемида может быть приветливой, но когда ее обманывают, гнев ее страшен. А меч ее сейчас занесен над вашей головой.

Семакгюс повернулся к Николя, но молодой человек только медленно и утвердительно качал головой, полностью соглашаясь со словами своего помощника.

— Честно говоря, я входил со стороны церкви Блан-Манто, через калитку в саду. Раньше я вам об этом не говорил, потому что эта деталь казалась мне несущественной. К тому же Луиза просила меня никому об этом не рассказывать.

— Со стороны Блан-Манто? — вскричал Бурдо. — А какое отношение церковь имеет к дому Лардена?

— Монастырские погреба сообщаются с погребом Ларденов. Днем вы можете пройти через церковь, ибо днем она открыта, а ночью — через окружающий церковь садик; от тамошней калитки у меня имеется ключ. Входишь в заброшенную часовню, спускаешься в подвал, проходишь под улицей и выходишь через погреб на кухне.

— А в то утро?

— Луиза объяснила мне, что из-за начавшегося снега лучше войти обычным путем. Поэтому она и ждала меня.

— А вас это не удивило? С ее стороны поступок крайне неосторожный.

— Напоминаю вам, я был в плаще и маске, и меня вполне могли принять за Лардена. С другой стороны, ее опасения имели основания, ибо комиссар тоже мог вернуться через подземный ход, и тогда следы на снегу выдали бы меня.

— Значит, Ларден знал о подземном ходе? А кто еще в доме знал о нем?

— Из домочадцев? Никто. Ни Катрина, ни Мари Ларден, ни Николя, который прожил там некоторое время. Никто из них не был посвящен в тайну подвала. И, уверен, никто из них ничего не заметил.

Николя промолчал, предоставив Бурдо право вести допрос. Возможность подумать без помех подвернулась ему как раз кстати.

— Почему вы так упорно скрывали от нас этот ход?

— Это тайна Ларденов, а я дал слово.

— Как вы считаете, сударь, был ли комиссар Ларден в курсе, что вы знаете про тайный ход?

— Разумеется, нет.

— В котором часу вы ушли и каким путем?

— Около шести часов, как я уже докладывал Николя. Ушел обычным путем, через дверь.

— А разве вы не знали, что, оставаясь в доме так долго, вы рискуете столкнуться с мужем? Рассказали ли вы госпоже Ларден о ссоре комиссара с Декартом в «Коронованном дельфине»?

— Она заверила меня, что муж не вернется раньше утра, а она на всякий случай задвинула засов на входной двери и на двери, ведущей в подвал. Таким образом, Ларден, если бы он вернулся раньше, вынужден был бы громко постучать, чтобы ему открыли. Она даже придумала оправдание столь необычной меры предосторожности: на улице гуляет карнавал, и возбужденная толпа в масках вполне может ворваться в жилище. В самом деле, многие праздношатающиеся ищут продолжения развлечений, врываясь в дома добрых граждан.

— Но зачем запирать дверь погреба? Маловероятно, в сущности даже невозможно, чтобы маски ворвались через потайной ход, о существовании которого никому не известно. Наверняка мужу это показалось бы подозрительным.

— Похоже, вы совсем не знаете женщин, если вам приходят в голову подобные вопросы. Она даже не думала о том, что маски могут ворваться в дом. Запертые двери — а она их действительно заперла — давали ей ощущение безопасности. Полагаю, не стоит искать логики в ее действиях, женщины вообще с ней не в ладах. А потом, смею вам напомнить, в это время в голове у нее гуляли совсем иные мысли… Однако сожалею, но мне придется прервать нашу захватывающую беседу. Ко мне на свидание явился Фебус.

И, устремившись к окну, Семакгюс прижался лицом к решетке. В эту минуту сквозь прутья прорвался солнечный луч, ударил в стену и замер, словно ожидая приятеля. Соскочив со ступеней, хирург, как ребенок, стал пускать солнечных зайчиков.

— Это единственный миг, когда ко мне в камеру заглядывает солнце. Я пользуюсь им, чтобы поймать солнечных зайчиков. Надо бы смастерить для них клетку… Который сейчас час? В канцелярии у меня забрали часы, а солнце появляется здесь слишком редко, чтобы делать солнечные часы и определять по ним время.

Потом Николя вспоминал, что в тот миг он действовал подобно автомату; казалось, какая-то неведомая сила подталкивала его руку. Порывшись в карманах, он вытащил сверток с вещами, найденными при обыске Рапаса, и извлек из него маленькие латунные часы. Сопровождаемый любопытным взором Бурдо, он молча протянул их заключенному. Взяв часы в руки, Семакгюс кинулся к Николя, и, схватив его за плечи, завопил:

— Где вы нашли эти часы? Умоляю, скажите, где?

— Успокойтесь! Почему вас это интересует?

— Понимаете ли, господин полицейский, я прекрасно знаю эти часы, я сам покупал их в подарок Сен-Луи. Он радовался им, как ребенок радуется игрушке, и то и дело с восторгом слушал, как они звонят. И вот я вижу их у вас в руках. Повторяю свой вопрос: где вы их нашли и где Сен-Луи?

— Верните мне часы, — ответил Николя.

Подойдя к окну, он внимательно вгляделся в циферблат. Мысль его заработала так быстро, что ему даже стало жарко, а сердце забилось сильно-сильно. Все прояснилось. Как он раньше не додумался? Главная улика спокойно лежала у него в кармане, а он забыл о ней, и если бы не Семакгюс, возможно, он бы даже не вспомнил о ней! Разбитые часы остановились, когда стрелки показывали четверть первого. Итак, возможное время преступления сократилось до минимума. Часы разбились либо до совершения преступления, либо во время него, либо вскоре после. Если Брикар обманул его и вместо Лардена возле кареты Семакгюса убили Сен-Луи, часы, скорее всего, разбились во время убийства. Но если они остановились в четверть первого, то Семакгюс никак не мог совершить это убийство, ибо, согласно многочисленным свидетельствам, он в это время находился в «Коронованном дельфине». Николя стремительно перебирал версии, открывшиеся в связи с забытыми часами.

Семакгюс сам, не зная, что они уже побывали в подземелье, рассказал им про загадку церкви Блан-Манто, пусть даже эти сведения пришлось вытягивать из него едва ли не клещами. Не исключено, конечно, что он признался, чтобы отвлечь их от чего-либо более существенного. Николя давно понял, что нельзя недооценивать сообразительность судового хирурга. С другой стороны, сложность способа убийства Декарта и Лардена позволяла делать выводы, абсолютно противоречащие друг другу. Взглянув на усевшегося в любимой позе Семакгюса, Николя обнаружил, что после находки часов узник резко постарел и выглядел необычайно усталым. На миг Николя стало жаль его, однако он сдержал свои чувства. У него в запасе оставалась еще одна карта, и как ни хотелось ему ее придержать, пришлось ее разыграть.

— Семакгюс, должен сообщить вам еще один печальный факт. Сегодня утром в подземелье под улицей Блан-Манто найдено тело комиссара Лардена, наполовину съеденное крысами. Луиза Ларден обвиняет вас в убийстве комиссара. Он застал вас вместе, между вами произошла драка, и вы убили его.

Семакгюс поднял голову. Лицо его выглядело бледным и помятым.

— Эта женщина мстит мне! — вздохнул он. — В то утро я не видел Лардена. Я не причастен к его смерти. Я говорю правду, хотя, как мне кажется, меня не слышат и я говорю в пустоту. Вы не ответили на мой вопрос: где вы взяли эти часы?

— В кармане одного несчастного, который присвоил также и ваш залитый кровью экипаж. Нам пора, Семакгюс. Не бойтесь: если вы невиновны, с вами обойдутся по справедливости. Мы с Бурдо гарантируем.

И, подойдя к Семакгюсу, он протянул ему руку.

— Мне очень жаль, но боюсь, живым Сен-Луи мы больше не увидим.


Выйдя из камеры, сыщики поспешили покинуть Бастилию. Обоим казалось, что кроме тюремщика и их приятеля хирурга, в ее толстых стенах никого живого больше нет. Стремясь избавиться от гнета затхлой атмосферы мрачной крепости, они спешили глотнуть свежего воздуха. Мороз и солнце, встретившие их на улице, пошли им на пользу.

Убедившись, что инспектор разделяет его чувства, Николя приободрился. Они вместе отметили двусмысленный характер ответов Семакгюса. Ироничный настрой, взятый корабельным хирургом с самого начала дела, исключительно вредил ему. Сомнений не вызывала только его искренняя привязанность к слуге-негру. Правдивость же прочих его ответов всегда казалась сомнительной. Впрочем, задумчиво добавил Бурдо, никогда не знаешь, чего ожидать от этого чертова Семакгюса. Его можно было бы отпустить, если бы не вопросы, ответов на которые они так и не получили. А значит, подозрения оставались. Признания Семакгюс делал под влиянием минутного настроения, и сыщики никак не могли понять, имеют ли они дело с закоренелым лжецом и убийцей или же с честным, но упрямым свидетелем.

Николя поделился с Бурдо своими соображениями относительно часов. Он полагал, что разумнее оставить Семакгюса в тюрьме до выяснения обстоятельств гибели Лардена. Неплохо бы допросить и Моваля, заметил Бурдо, но — к великому облегчению Николя — настаивать не стал. Иначе пришлось бы затронуть кое-какие подробности, разъяснять которые молодой человек был не вправе.

Продолжая беседу, он думал о том, что если с обнаружением тела комиссара дело о его исчезновении можно закрывать, то о бумагах короля ничего подобного он сказать не мог. Что означали оставленные Ларденом послания? А вдруг они найдут и другие записки? Кому они адресованы? Когда они составлены — до исчезновения комиссара или после? Почему он выбрал именно тех, а не иных адресатов? Зачем он захотел еще больше запутать ту опасную игру, которую он вел? Мысль о том, что записочки являются своеобразным завещанием комиссара, а упоминание о короле указывает на несомненную их важность, упорно не покидала Николя. Чем больше он размышлял над записками, тем острее ощущал, что именно они являются ключом к разгадке тайны. Но без риска разгласить государственный секрет он не мог никого привлечь к поискам ключа. Поэтому Моваль и его сообщник, один или несколько, по-прежнему творили свое черное дело, уверенные в полной безнаказанности. Возможно, к поискам пропавших бумаг подключились секретные агенты держав, ведущих войну. Париж наводняли шпионы английские, прусские и даже австрийские — союзники всегда хотели иметь средства давления на Францию. Австрийцы полагали, что таким образом союз станет прочнее, а сами они получат шанс стать во главе проводимых совместно операций.

Оставалось еще отыскать Мари Ларден, чью роль в этом деле молодой человек пока не мог понять. Он не верил во внезапно проснувшееся призвание к монастырской жизни и жалел эту юную, почти ребенка, девушку. Он вспомнил их последнюю встречу на лестнице дома Ларденов. Неожиданно вместо лица Мари перед ним предстало лицо Изабеллы. Правильно ли он прочел письмо из Геранда? Он знал, что строчки, идущие из сердца, не всегда в ладах со стилем. Почему людям так трудно выражать свои чувства? Он вспомнил слова Паскаля, заученные им в коллеже: «Иначе расставленные слова обретают другой смысл, иначе расставленные мысли производят другое впечатление»[51]. Фраза, прежде казавшаяся ему наигранной и искусственной, неожиданно зазвучала трогательно и неуклюже. Но он предпочел прогнать эти мысли. Ничто не должно отвлекать его от решения загадки.

Видя, что его начальник вновь сосредоточился и взор его блуждает где-то далеко, Бурдо не стал его беспокоить. Скоро карета въехала под гулкие своды Шатле, и Николя вместе с инспектором отправились в дежурную часть.

— Итак, мы стоим на перепутье, — резюмировал Николя, — и нам предстоит выбрать направление.

— Полагаете, Сен-Луи убит?

— Не знаю. Но в точности могу сказать, что часы, подаренные ему хозяином, оказались в руках Рапаса и Брикара. С другой стороны, если останки, найденные на Монфоконе, не принадлежат комиссару Лардену, кому они тогда принадлежат? Надо подумать и исходя из того, что нам известно, сделать выводы. Если останки принадлежат кучеру Семакгюса, это нисколько не оправдывает его хозяина, скорее напротив. Остается еще убийство Декарта. Формально мы можем объявить Луизу Ларден виновной в смерти супруга. Думаю, если процедура пойдет своим чередом, ни ей, ни ему не избежать предварительного допроса. Ибо речь идет о трех трупах.

— А убийство Декарта?

— Все то же самое. Если мы сумеем определить время гибели Лардена, тогда, быть может, этот труп будет с него снят. Но, принимая во внимание состояние останков, вряд ли нам это удастся. Вы приказали разыскать Сансона?

Бурдо утвердительно кивнул.

— Тогда мы точно сможем сказать, виновен ли Ларден в смерти кузена жены, в устранении которого он был весьма заинтересован. Что же касается Луизы и Семакгюса, они пока остаются под подозрением. Не забудьте, нам еще неизвестно, почему таинственный убийца разгромил дом доктора.

— А Моваль? Вы все время забываете о Мовале…

— Повторяю, его забыть невозможно, ибо он ко всему приложил руку.

— Похоже, он обладает исключительной неприкосновенностью.

— Его надо брать, имея на руках веские доказательства. Когда ловишь змею, нельзя давать промашку, второго случая раздавить ее не представится. Сейчас мне надо подумать и доложить господину де Сартину о ходе расследования. А вы, Бурдо, поторопите Сансона и как можно быстрее напишите мне отчет. Проверьте, чтобы Луизу Ларден содержали в секретной камере и как следует охраняли. Нельзя, чтобы ее увели у нас из-под носа!


Они уже распрощались, как появился папаша Мари. Какая-то девица — «чуточку незнатного вида» — спрашивала Николя по «важному и срочному» делу. Попросив Бурдо остаться, Николя велел привести ее. Когда та вошла, молодой человек немедленно узнал Сатин. Она старательно куталась в темный плащ, нисколько не скрывавший ни ее легкого, с глубоким вырезом платья, ни изящных бальных туфелек. Щеки с осыпавшимися белилами розовели то ли от холода, то ли от волнения. Представив девушку Бурдо, Николя взял ее за руку и усадил на стул. Бурдо закурил трубку.

— Что ты здесь делаешь, Антуанетта?

— Послушай, Николя, — жалобно произнесла она детским голосом, — ты же знаешь, я работаю у Полетты. Она неплохая женщина, у нее есть свои хорошие стороны. В тот вечер…

— Какой вечер?

— Два дня назад. Я шла по коридору на чердак развесить белье и услышала в пустой комнате чей-то плач. Я захотела посмотреть, кто там, но дверь оказалась запертой на ключ. Что я могла сделать? Я решила не вмешиваться. Чем меньше суешь нос в чужие дела, тем тебе спокойней. Но на следующий день меня посвятили в эту историю. Полетта позвала меня и, угощая ликером из своих личных запасов… Ты знаешь, она постоянно употребляет укрепляющие напитки. В свое время она была очень красива, ее расположения добивались маркизы и герцоги, а теперь она больше всего ненавидит зеркала…

— Чего она от тебя хотела?

— Она жеманилась, говорила мне комплименты и в конце концов попросила меня об услуге. Она взяла послушницу.

— Послушницу?

— Так у нас называют новеньких, девиц, которые никогда не были в деле и не знают правил. Сводни выискивают для нас эти лакомые кусочки. Это не какие-нибудь оборванки, уверяющие, что сумели сохранить чистоту, а молодые здоровые девушки, от которых клиент не рискует ничем заразиться. На них всегда есть спрос, причем среди самых состоятельных посетителей. Полетта хотела, чтобы я поговорила с девицей, успокоила ее и подготовила к будущей работе. По словам Полетты, девушка наотрез отказалась работать, и, похоже, ни угрозы, ни побои не смогли ее заставить выйти к клиентам. Тогда решили обратиться ко мне — чтобы я помогла уломать ее. Что мне оставалось делать? В случае если я сумею уговорить послушницу, хозяйка обещала мне жирный куш. Прежде чем соглашаться, я задумалась о целях, которые может преследовать в этом деле Полетта, и о возможных его последствиях. Но, подумав, согласилась. В общем, я решила, что, быть может, сумею помочь бедной девочке. К тому же мне всегда нужны деньги на малыша и на кормилицу. Полетта отвела меня на третий этаж, в комнату, откуда доносился плач, и оставила наедине с бедняжкой. Девушка, похоже, действительно из хорошей семьи. Она выслушала меня, но разговаривать со мной не захотела. Я ее понимала. Она никому не верила. Ее похитили ночью, бросили в карету и привезли сюда. Она ничего не видела и не слышала, даже не поняла, что с ней произошло. С тех пор ей все время угрожали, принуждали подчиниться и грозили расправой. Постепенно мне удалось завоевать ее доверие, и она попросила помочь ей. Сначала я отказалась, потому что это слишком опасно. С Мовалем шутки плохи. А он теперь каждый день является в дом и, по сути, стал настоящим хозяином «Коронованного дельфина». Девушка заверила меня, что, если ей удастся бежать, она меня защитит. Она попросила меня пойти в Шатле, отыскать тебя и сказать, что ей грозит большая опасность. Когда она произнесла твое имя, я уступила, потому что уверена, ты не позволишь Мовалю причинить мне зло. Николя, нельзя терять ни минуты. Сегодня вечером ее разыграет в карты компания, которую обычно собирает Моваль!

Николя взял шпагу и пристегнул ее к поясу. Сделал знак Бурдо, который уже проверял свой пистолет.

— Папаша Мари, — обратился Николя к привратнику, стоявшему возле дверей, — доверяю вам Антуанетту. Головой отвечаете за ее жизнь.

— Ну, бывала у меня компания и похуже, — улыбнулся привратник.

Николя и Бурдо сбежали с лестницы. Фиакр, доставивший их в Шатле, все еще стоял у крыльца. Кучер хлестнул коней, и они понеслись галопом.

XIV

ВО МРАКЕ

Подобно генералам, выигравшим сражение, мы швырнули косулю и попали в волка; иначе говоря, мы прибежали на шум, увидели мертвого врага, испугались и в организованном порядке отступили.

Аббат Бартелеми

По дороге Николя объяснил Бурдо, какого рода отношения связывают его с Сатин. Инспектор ничего не ответил. Фиакр замедлил ход. Без риска раздавить прохожих в уличной толпе лошадь могла идти только шагом. Временами Николя казалось, что они стоят, застыли на месте. Правда, из-за столь медленного передвижения у него образовалось дополнительное время, чтобы все обдумать.

Итак, послушницей, как назвала ее Сатин, могла быть только Мари Ларден. Моваль держал ее у себя, изыскивая способ, как подороже продать ее. Ее заставят заниматься проституцией или — еще хуже — продадут в гарем великого паши. Или отправят в американские колонии. Она — жертва заговора, целью которого является ее исчезновение. Иными словами, исчезновение наследницы Лардена и неожиданной наследницы Декарта. Да, как все ловко придумано! Нотариус начнет разыскивать Мари, чтобы ввести ее в права наследства. Ее не найдут. Не имея известий от падчерицы с самого ее отъезда в Орлеан, госпожа Ларден начнет волноваться. Полиция Сартина, разумеется, бросится искать девушку, но вскоре оставит это бессмысленное занятие и внесет ее в список бесследно исчезнувших пассажиров почтовой кареты на Орлеан. Потом неожиданно обнаружится письмо или какая-нибудь записка, вполне правдоподобно изготовленная, где будет сказано, что девушка внезапно почувствовала призвание к монастырскому уединению. В конце концов гипотез о ее исчезновении появится множество, все в них запутаются, устанут и прекратят поиски. И быстро о ней забудут.

Внезапно Николя ощутил приступ дурноты и судорожно проглотил заполнившую рот горьковато-кислую слюну. Сердце бешено заколотилось, на лбу выступил холодный пот. Бурдо повернулся и выжидательно посмотрел на него. Лицо его хранило невозмутимое выражение.

Пытаясь справиться с тошнотой, Николя вновь задался вопросом, какова же истинная сущность его помощника. В Бурдо прекрасно уживались два совершенно разных человека. Один, жизнерадостный эпикуреец, заботливый отец и примерный супруг, казался добродушным недалеким чиновником, вполне довольным своей рутинной работой и мелкими радостями простого, банального существования. Другой, утонченный, в совершенстве владевший маскировкой и отточивший свой талант перевоплощения за долгие годы борьбы с преступниками, хранил в себе неразгаданную тайну. Общество судит о людях по их внешнему виду, Николя же задавался вопросом, как обнаружить ту щелочку, сквозь которую можно проникнуть в скрытую от глаз сущность человека. После возвращения из Геранда вопрос этот мучил его не переставая. Невинные лица с успехом скрывали истину. Маркиз де Ранрей, Изабелла, Семакгюс, госпожа Ларден, Моваль и даже Сартин служили прекрасными тому доказательствами. Еще хуже: лица являлись зеркалами, в которых отражались ваши собственные вопросы. Доверие, дружба, самоотреченность наталкивались на прозрачную стену, возведенную противником. Каждый одиноко жил в своем мире. Уделом каждого было одиночество.

Невидящий взор Николя скользил по лицам прохожих. А чем, собственно, занимается он, волею случая заброшенный в этот город? К чему та бешеная гонка, которую он выдерживает уже вторую неделю, преследуя невидимого врага? Почему судьба выбрала именно его, какие высшие соображения руководили ею? Он вполне мог остаться в Ренне и исполнять несложную и ни к чему не обязывающую работу помощника нотариуса.


Добравшись до улицы Фобур-Сент-Оноре, Николя постучал по стенке кареты, и кучер остановился. Они так стремительно покинули Шатле, что не успели разработать план наступления. Дорогой же Бурдо из уважения к Николя не решился прервать его размышления. Но сейчас пора действовать.

— Я хорошо знаю расположение комнат в доме, — произнес Николя, отчетливо сознавая, что несколько преувеличивает свое знакомство с заведением Полетты. — Если Моваль здесь, надо готовиться к самому худшему: он очень опасен. Лучше я один отправлюсь в «Коронованный дельфин» и попытаюсь без шума обезвредить его.

— Одного я вас не отпущу, даже речи быть не может, — ответил Бурдо. — А лучше всего будет, ежели мы оба дождемся здесь подкрепления. Вспомните, что случилось в предместье Сен-Марсель, и не будем наступать дважды на одни и те же грабли. Подождем приставов.

— Нет, у нас нет времени; нас не ждут, значит, надо брать противника врасплох. Сатин сказала мне, что в доме есть потайной выход, он ведет в сад. Возле него вы и покараулите. Если Моваль здесь, вряд ли он решится напасть в открытую. Сегодня утром он ускользнул от нас и теперь уверен, что мы явимся не одни. Следовательно, он попытается бежать через черный ход. Там вы его и схватите. Мне очень тревожно за вас. Будьте осторожны, этот тип хитер как дьявол! Давайте отправим кучера за подкреплением, а сами попробуем потянуть время.

Получив надлежащие инструкции, возница развернулся и поехал в обратную сторону, а Николя и Бурдо разделились. Молодой человек направился к «Коронованному дельфину» и несколько раз постучал в дверь. Открылось зарешеченное окошко, некто невидимый оглядел его со всех сторон и только потом распахнул дверь. Николя, ожидавший встретить Полетту или маленькую негритянку, с удивлением увидел высокую старуху, одетую в черное платье и с густой черной вуалью на лице. Из-под вуали торчали щеки, покрытые толстым слоем белил, поверх которых сверкал ярко намалеванный румянец. Трясущимися руками в шелковых перчатках она опиралась на трость с крупным набалдашником. Женщина походила то ли на монахиню, сменившую монастырский костюм на светское платье, то ли на вдову. Наклонив набок голову, она настороженно разглядывала гостя, медленно обходя его кругом.

— Здравствуйте, сударыня. Я хотел бы поговорить с госпожой Полеттой.

— Сударь, — ответил хриплый жеманный голос, — госпожа Полетта отправилась в город по делам. Если вам угодно, можете подождать, она скоро будет.

И, поклонившись, странная особа попятилась, пропуская его вперед. Он узнал коридор, а затем и гостиную, где успел побывать раньше. С тех пор здесь ничего не изменилось. Плотно закрытые ставни, серая бархатная портьера на входе, и, если бы не свеча в подсвечнике, водруженном на одноногий столик, мрак в комнате стоял бы кромешный. Несмотря на скудное освещение, убранство, показавшееся ему во время первого посещения шикарным, теперь смотрелось грязным и вульгарным. Разглядев в полумраке клетку с попугаем, он, заинтригованный молчанием птицы, подошел к ней поближе и обнаружил замену: вместо живой птицы на жердочке стояла птица фарфоровая; благодаря искусству мастера она казалась живой.

— Господин, без сомнения, знал Коко? — спросила старуха, заметив его изумленный взор. — Увы, он покинул нас! Скончался от переполнявших его чувств. А как красиво этот мошенник говорил! Правда, иногда он бывал излишне многословен.

Усмехнувшись, старая карга направилась к двери.

— Оставляю вас, у меня дела. Госпожа Полетта не заставит вас долго ждать.

Николя опустился в кресло. Он мог бы войти силой, устроить обыск и в случае необходимости наложить секвестр. Но, не желая спорить с незнакомой особой, благоразумно решил дождаться Полетты и заставить ее выложить все как есть. А тем временем успеет подойти подкрепление.

Минут через десять он встал, подошел к камину и стал смотреть в стоявшее на полке зеркало. В нем отразилось его постаревшее и усталое лицо. Продолжая вглядываться в собственное отражение, он неожиданно почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной. И этот кто-то смотрит на него тяжелым, ненавидящим взглядом. Пытаясь сдержать дрожь, он слегка сдвинулся в сторону и в правом углу зеркала увидел бесшумно крадущуюся к нему старуху. Откинутая назад вуаль позволяла разглядеть белое кукольное лицо, на котором грозно сверкали широко открытые глаза. По их зеленоватому отблеску Николя узнал Моваля. Во взгляде Моваля читалась решимость убить его. Еще не видя оружия, молодой человек сообразил, что враг собирается ударить его шпагой сзади. Он замер, не подавая вида, что видит врага. Моваль не должен знать, что его противник уже начеку.

В следующую секунду он понял: надо уравнять силы. Пока все преимущества у Моваля, ибо он вооружен, стоит у него за спиной и в любую секунду готов нанести удар. Но если противник потеряет его из виду, шансы их будут равны.

Играя в детстве в суле, Николя овладел искусством падать и часто пользовался этим умением, чтобы потом напасть на соперника снизу. Вот и сейчас, толкнув одноногий столик, Николя резко упал на пол. Столик рухнул вместе с подсвечником. Протянув руку, Николя мигом затушил свечу. Комната погрузилась во мрак. Лежа на полу, Николя толкнул столик в сторону двери. Понимая, что с ног противника он вряд ли собьет, он надеялся хотя бы на время остановить продвижение Моваля. Под громыхание стола Николя откатился к стене. Когда шум стих, комнату плотно накрыла одеялом тишина.

На мгновение ему пришла мысль позвать Бурдо, но он тотчас от нее отказался. Неизвестно, услышит ли его помощник, а если услышит, сможет ли он проникнуть в дом? Моваль наверняка предпринял все необходимые предосторожности. Ох, как же глупо он попал в ловушку! Однако времени на угрызения явно не наблюдалось, наоборот, требовалось как можно скорее обезопасить тылы, чтобы его не пришпилили к стене, словно бабочку к картонке. Лежа возле камина и ощупывая пространство вокруг себя, он коснулся холодных металлических стержней — каминные щипцы. Осторожно сняв их с подставки, он, стараясь ничего не опрокинуть, изо всех сил швырнул их через комнату. Слабо тренькнула люстра, а следом раздался переливчатый хрустальный звон, сопровождаемый глухим стуком. Похоже, разбилось одно из висевших на стене зеркал. Послышался шорох платья, удар и звук падающей мебели. Николя молил небо, чтобы у его противника не было с собой кремня. Впрочем, он быстро сообразил, что первый, кто зажжет огонь, первым себя и выдаст.

Прижавшись спиной к стене, Николя выжидал. Если он потеряет ориентацию в окружающем его грозном пространстве, он не сможет заставить себя оторваться от стены. Он не питал никаких иллюзий: борьба шла не на жизнь, а на смерть. Моваль не собирался оставлять его в живых. Конечно, теплилась надежда, что Бурдо явится вовремя и, быть может, даже приведет подкрепление, но уверенности в этом не было никакой.

Его посетила забавная мысль: он попался, словно Финей, одолеваемый гарпиями.[52] Прибудут ли вовремя Зет и Калаид,[53] чтобы спасти его? Пришедшие на ум образы заставили его задуматься. Согласно преданию, старый слепой царь защищался от нападения чудовищ палкой. У него же есть шпага. Значит, и нападать, и защищаться он должен одновременно. Для этого придется пойти на хитрость, подсказанную ему мифологическим сюжетом.

Медленно вытащив шпагу из ножен, он положил ее на пол, затем столь же осторожно снял редингот. Ощупав стену, он переместился вправо, в сторону окна, где стояла клетка с попугаем. Время от времени он замирал и с бьющимся сердцем вглядывался в грозную тьму, пытаясь разобрать, на месте ли Моваль или тоже пытается маневрировать. Судя по всему, противник его также избрал охранительную тактику и теперь прижимался к стене, только возле двери.

Нащупав столик маркетри, где стояла клетка, Николя открыл решетчатую дверцу, вытащил фарфоровую птицу и положил ее на стол. Замерев, прислушался. Скрипнула дверь, и до него донесся шум перемещаемой мебели. Следовательно, пора переигрывать противника быстротой маневра. Набросив на клетку редингот, он превратил ее в некое подобие пугала. Приподняв полученное сооружение, он убедился, что какое-то время сможет удержать его на вытянутой руке. Исполнение замысла требовало от Николя безупречной координации всех движений.

Придвинул поближе шпагу, левой рукой он взял клетку и приподнял ее, а правой схватил фарфорового попугая и с силой метнул его через всю комнату. Смерть Коко оказалась не напрасной. Зазвенел разбившийся об стену фарфор, и в дверном проеме мелькнула тень. Раздался стук падающей мебели. Держа одной рукой клетку с накинутым на нее рединготом, а другой шпагу, Николя двинулся вдоль стены, постепенно, шаг за шагом, отрываясь от нее. Не встречая препятствий, он осторожно двинулся наискосок, шаг за шагом подбираясь к выходу. Внезапно просвистевший в воздухе клинок рассек ему рукав. Моваль стоял где-то рядом.

От внезапно охватившего его страха Николя чуть не задохнулся. Ему показалось, что он никогда не доберется до двери и не сумеет вытащить противника на свет, чтобы скрестить с ним шпаги в честном бою. Выхода нет, а значит, остается только уповать на случай или на самого Господа, ибо результаты поединка в темноте не зависят ни от мужества, ни от ловкости. По непонятным ему причинам судьба ввергла его во мрак вместе с Мовалем, справедливо полагая, что на свет выберется только один из них.

Предполагая, что Моваль угадал его стремление добраться до двери, он приготовился к следующей атаке. А так как по логике она должна была произойти справа, Николя сделал широкий шаг влево. Маркиз де Ранрей обучил его не только основам фехтования, но и игре в шахматы. И он навсегда запомнил, что, передвигая фигуры, необходимо держать в уме ближайшие пять или шесть ходов. К сожалению, сейчас основная проблема заключалась в том, что позиции противника он представлял лишь приблизительно.

Услышав, как со свистом рассекая воздух, клинок с глухим стуком вонзился в висевший на стене гобелен, Николя с трудом удержался, чтобы не сделать ответный ход. Но, следуя замысленной им комбинации, остался на месте. Рука, державшая клетку с наброшенным на нее тяжелым рединготом, затекла и подрагивала. Вскоре по ней забегали мурашки. Желая обмануть Моваля, Николя задвигал клеткой, создавая легкий шум и движение воздуха, скрывавшие его истинное местоположение. Но лезвие возникло там, где он не ожидал его, а именно с левой стороны; просвистев в воздухе, оно слегка задело плечо Николя. Не удержавшись, бретонец вскрикнул, но, быстро сообразив, какую можно извлечь из этого выгоду, следом за возгласом изумления издал жалобный стон раненого. Уверенный, что он ранен, Моваль, забыв об осторожности, без промедления пойдет в атаку. Николя оказался прав: следующий удар пронесся над самой головой; он едва успел пригнуться. Избежав опасности, он резко выпрямился и дернул руку с клеткой в сторону. Моваль наверняка подошел совсем близко, чтобы прикончить его. Поэтому редингот должен был промелькнуть в непосредственной близости от противника, а еще лучше — задеть его. Не получив ответа, Моваль станет думать, что раненый Николя пытается у него под носом пробраться к двери, и нанесет решающий удар. Так и случилось. Шпага Моваля проткнула редингот и проскользнула между прутьями клетки, не задев молодого человека. Николя резко повернул клетку, блокируя оружие Моваля. Теперь он точно знал, где находится враг. Крепко сжав рукоять шпаги, он сделал выпад. Натолкнувшись на твердое препятствие, острие соскользнуло вниз и вонзилось в плоть. Послышался долгий вздох и шум падающего тела. Николя заподозрил, что противник прибег к той же хитрости, что и он сам, и приготовился отразить новое нападение. Но атаки не последовало, и он, метнувшись к двери, лихорадочно отдернул бархатную портьеру. Через круглое окно над входной дверью в коридор лился красноватый сумеречный свет. Еще несколько мгновений назад Николя страстно рвался к свету, но теперь в кровавых отблесках заката ему стало не по себе.

Обернувшись, он увидел погруженную в полумрак гостиную, где на полу среди опрокинутой мебели чернела недвижная масса, очертаниями напоминавшая человеческое тело. Схватив подсвечник, он зажег свечу и вошел в комнату. Развешанные на стенах зеркала до бесконечности множили его отражение. Осторожно приблизившись к скорчившемуся под черными вуалями телу, он ощупал его кончиком шпаги, а потом носком сапога перевернул на спину. Раскинув руки, перед ним предстал мертвый Моваль. Гротескный грим придал его лицу красоту падшего ангела. Зеленые глаза навечно уставились в пустоту.

Безжизненный взгляд, казалось, обвинял Николя. Не выдержав посмертного взора врага, молодой человек закрыл ему глаза. Осмотрев тело, он убедился, что нанес удар точно в сердце. Только случай мог направить его руку, подумал он. И в эту минуту осознал, что убил человека, После напряженной борьбы его охватила безмерная усталость. Оправдываясь, он убеждал себя, что защищал собственную жизнь, но никакие оправдания не могли избавить его от мучительного ощущения, вызванного убийством своего ближнего. От сознания, что отныне ему придется привыкать к этому чувству, учиться жить с ним и с давящими душу воспоминаниями, угрызения становились еще сильнее.

Кое-как взяв себя в руки, молодой человек отправился на поиски Бурдо. В конце коридора находилась кухня, а в ней чулан с выходом в сад. Открыв дверь, он сразу увидел Бурдо. С тревожным видом инспектор ждал его там, где ему велел Николя.

— Черт побери, сударь, какой вы бледный! Ох, не напрасно я волновался. Что с вами случилось?

— Ах, Бурдо! Как я рад вас видеть…

— Оно и видно. Вы похожи на привидение, хотя, если говорить честно, сам я привидений никогда не видел. Однако как вы долго!

— Я убил Моваля.

Бурдо усадил его на каменный цоколь дома.

— Да вы ранены! Ваше платье разорвано, и плечо кровоточит.

Только сейчас, после слов Бурдо, Николя почувствовал боль в плече.

— Ерунда. Царапина.

И он принялся рассказывать о поединке с Мовалем. Слова лились из него рекой, он никак не мог остановиться, а Бурдо, по обыкновению, только качал головой. Когда не умолкавший Николя забился, как в лихорадке, инспектор взял его за плечи и легонько встряхнул.

— Успокойтесь. Вам не в чем себя упрекнуть. У вас не было выбора. Или вы, или он. Теперь одним мерзавцем станет меньше. Вы привыкнете к таким переделкам. Мне дважды приходилось защищать свою жизнь, и оба раза у меня тоже не было выбора.

Они прошли в дом. Николя повел инспектора в гостиную. К великому смущению Николя, Бурдо принялся хвалить его за твердость руки и искусное владение оружием. Сорвав половину занавеса, закрывавшего маленькую сцену, Бурдо накрыл ею тело Моваля, предварительно обшарив карманы его одежды. Помимо нескольких луидоров и табакерки с портретом Луизы Ларден, они нашли записку с сорванной печаткой. На листке рукой Николя было написано: «Лосося вытащили из воды». Молодой человек сразу узнал записку — пароль, данный им Полетте на случай, если той захочется повидаться с ним без лишних свидетелей. На другом клочке бумаги они прочли адрес господина де Ноблекура. Таким образом, пришел к выводу Бурдо, Моваль питал относительно Николя самые дурные намерения.


Вспомнив, наконец, о цели своего приезда в «Коронованный дельфин», они бросились на третий этаж. Изо всех дверей, выходивших в коридор, запертой оказалась только одна. Николя изо всех сил забарабанил в нее кулаками. В ответ послышались сдавленные рыдания. Отстранив товарища, Бурдо достал из кармана крошечный металлический стержень, выточенный особым образом, и вставил его в замочную скважину. После нескольких попыток ему удалось отжать язычок. Дверь открылась, и перед ними предстали Полетта и Мари Ларден. Связанные, с кляпами во рту, они лежали на куче сваленной на пол соломы.

Когда их развязали, Мари зарыдала, всхлипывая и икая, словно ребенок. Широкое курносое лицо Полетты от удушья приобрело пурпурный цвет. Она никак не могла отдышаться, ее могучая грудь ходила ходуном, а изо рта вместо слов вылетало жалобное повизгивание. Наконец, опасливо глядя на свои распухшие ноги, она поднялась и, шатаясь, сделала несколько шагов.

— Ах, сударь, как мы вам благодарны!

Внезапно на лице ее отразился испуг, и она принялась взволнованно озираться.

— Успокойтесь, сударыня, — произнес Николя, от которого не ускользнула перемена в ее настроении. — Полагаю, вы понимаете, что вам придется кое-что нам объяснить. Вы — надеюсь, невольно — стали пособницей преступников. Эту девушку похитили, силой доставили к вам в заведение, заперли, угрожали ей, грозились продать и заставить вести бесчестную жизнь. За это вас, сударыня, следовало бы передать в руки палача, чтобы он на ступенях Дворца правосудия заклеймил вас цветком лилии. А потом отправить вас в камеру пожизненно. Поэтому в ваших интересах быть с нами откровенной. Скажите нам правду, и это вам зачтется, обещаю вам.

— Сударь, — ответила Полетта, судорожно стискивая его руку, — я знаю вас как честного человека. Пожалейте бедную женщину, вынужденную вопреки воле сердца принять эту бедную овечку.

И она выглянула в коридор.

— Это его работа, этого чудовища.

— Какого чудовища?

— Проклятого Моваля! Я всего лишь несчастная владелица заведения, и я всегда по-доброму отношусь к своим девочкам. Я никого не принуждаю работать на меня, ко мне ходят солидные люди. Я всегда, по первому требованию, платила полиции. А ежели тут и идет подпольная игра, так это с благословения комиссара Камюзо. В тот раз я, конечно, вспылила. Собственно, это вы, молодой человек, вывели меня из себя. А что до мадемуазель, так вы спросите у нее, разве я не защищала ее, как могла? Особенно когда узнала, что она дочь самого комиссара Лардена. Ну скажи ему, Марго! А негодяй Моваль схватил мальчишку и отобрал у него мое послание! Он понимал, что рано или поздно вы явитесь, а потому решил устроить вам ловушку. Я попыталась его прогнать, а он меня ударил…

И она указала на свою посиневшую щеку.

— Потом он бросил меня сюда, в том виде, в каком вы меня нашли. Неужели вам этого мало, чтобы поверить в мою невиновность?

— Пока нам ясно только одно: вы испугались, что дело зайдет слишком далеко, — сухо заметил Николя.

Не переставая рыдать, Мари несколько раз кивала, подтверждая слова Полетты. Внезапно снизу раздались голоса. Содержательница притона задрожала от ужаса. Шепнув несколько слов на ухо Николя, Бурдо отправился вниз. Прибыло долгожданное подкрепление, и Бурдо распорядился увезти тело Моваля. Николя не стал сообщать женщинам о смерти подручного Камюзо, и когда Полетта поинтересовалась, куда подевался этот разбойник, он ответил уклончиво. Николя чувствовал, что Полетта рассказала им почти все и почти честно — то есть так, как умела. Сатин права: хозяйка заведения по-своему неплохая женщина, хотя ремесло и заставляло ее порой совершать поступки, граничившие с преступлением.

Николя и обе женщины молча сидели в комнате. Николя не хотел допрашивать Мари Ларден в присутствии третьего лица. Наконец после долгого отсутствия вернулся Бурдо и знаком дал понять Николя, что досмотр закончен и тело увезли. Все вместе они покинули «Коронованный дельфин». Бурдо поехал в экипаже вместе с Полеттой, а Николя — с Мари Ларден, восхищенно взиравшей на своего спасителя. Девушка успокоилась и только иногда тяжко вздыхала.

— Извините меня, мадемуазель, но мне надо задать вам несколько вопросов.

— Позвольте прежде поблагодарить вас, Николя. Как я понимаю, та девица исполнила мою просьбу…

Она бросила на него испытующий взгляд.

— Вы с ней знакомы? И давно ее знаете?

— Она мой добрый и очень давний друг.

Мари скорчила презрительную гримаску:

— Значит, вы такой же, как все… путаетесь с девицами легкого поведения!

Николя разозлился:

— Замолчите, мадемуазель. Вас освободили. Не знаю, известно ли вам, чего вам удалось избежать, но я совершенно уверен, в некоторых обстоятельствах лучше иметь дело с девицей легкого поведения, чем с так называемой честной женщиной. А когда этой девице вы обязаны своим спасением, то проявить признательность за ее доброе сердце и умение держать слово было бы совсем не лишним. Не будет ли вам угодно ответить на мои вопросы и рассказать, каким образом вы попали в заведение Полетты?

— Я этого не знаю, сударь, — ответила девушка, не решаясь более называть его по имени. — Я очнулась в той самой комнате, где вы меня нашли. У меня сильно кружилась голова, все тело ныло. Полетта хотела заставить меня заниматься ее бесчестным ремеслом. Затем явилась та девица и тоже стала убеждать меня смириться. А когда я расплакалась, она прониклась ко мне жалостью, и я решила подкупить ее. Собственно, я ничем не рисковала. Если бы она отказала, мое положение вряд ли бы ухудшилось, а в случае согласия у меня появлялась надежда на освобождение.

— В какой день вас похитили?

— Точно не могу вспомнить. Мне кажется, это случилось в среду, на прошлой неделе. Наверное, мачеха подслушала наш разговор. Помните, сударь, как накануне вечером я пыталась предостеречь вас?

— Прекрасно помню. Еще вопрос: не оставлял ли вам отец какой-нибудь записки?

— Вы копались в моих вещах! — возмущенно воскликнула она. — По какому праву?

— Не только в ваших вещах. Мы произвели обыск во всем доме. И, судя по вашему возмущению, вы действительно получили некое письмо. Мне очень важны подробности, поэтому продолжайте.

— Да, я получила записку. Смысл ее я не поняла, да и вы вряд ли его поймете. Когда я в последний раз видела отца накануне его исчезновения, он незаметно сунул ее мне в руку. А вы что-нибудь узнали о моем отце?

— Вы помните содержание записки?

— Там всего одна строчка. Кажется, в ней говорилось о чем-то, что надо отдать королю. Но я не знаю, на что отец намекал, велев мне сохранить эту записку. Я положила ее в ящик и забыла о ней. Вы засыпали меня вопросами, сударь. Но скажите, что с моим отцом?

Николя показалось, что она вот-вот затопает ногами, как малое дитя. Ему стало жаль ее. Собственно, у него нет причин скрывать от нее истину. Подозревать ее пока не в чем, а две свидетельницы, Полетта и Сатин, подтверждают ее показания.

— Мадемуазель, соберите все ваше мужество…

— Собрать все мужество? — переспросила она, выпрямляясь. — Неужели вы хотите сказать, что…

— Увы, я в отчаянии, ибо должен сообщить вам, что отец ваш мертв.

Чтобы не закричать, она принялась кусать кулаки.

— Это Декарт! Это он! Я же вам говорила. Она его заставила. Господи, что же мне теперь делать?

— Откуда вы знаете, что его убили?

— Она с ним об этом говорила.

Девушка разрыдалась. Протянув ей носовой платок, Николя принялся успокаивать ее.

— Вы ошибаетесь, — проговорил он. — Декарт тоже умер, убит. Как и ваш отец.

— Значит, это доктор Семакгюс.

— Почему вы его назвали?

— Потому что он тоже любовник моей мачехи. Он всегда был неравнодушен к ее прелестям.

— А может, ваша мачеха сама это сделала?

— Она слишком хитра, чтобы компрометировать себя.

Мари плакала, и он не знал, как ее успокоить. Наконец он решил прибегнуть к крайнему средству. Накинув на плечи девушки свой редингот, он обнял ее и привлек к себе. Тотчас перестав плакать, Мари положила голову к нему на плечо. Боясь пошевелиться, он застыл в неудобной позе и оставался в ней до тех пор, пока карета не въехала под своды Шатле.


Николя поручил Бурдо взять показания у Полетты и Мари Ларден. До завершения расследования содержательнице «Коронованного дельфина» предстояло провести время в секретной камере. Сатин разрешили вернуться домой, взяв с нее обещание хранить молчание о случившемся. Мари Ларден до завершения расследования решили отправить в монастырь. Вернуть ее на улицу Блан-Манто и позволить в одиночестве жить там до выяснения обстоятельств убийства ее отца не позволяли приличия.

Бурдо предложил отвезти ее в монастырь англичанок[54] в предместье Сент-Антуан, настоятельница которого являлась его хорошей знакомой. Затем он спросил у начальника, чем тот намерен заняться. Многозначительно усмехнувшись, Николя сообщил, что намерен отправиться домой, лечь на кровать и плевать в потолок, размышляя о бренности всего земного. Впрочем, время позднее, а так как в доме, где он имеет честь квартироваться, живут по строго заведенному порядку, у него имеется шанс получить ужин, ибо, если говорить честно, он зверски голоден. Еще Николя надеялся перевязать плечо и справиться о здоровье господина де Ноблекура.

Притворяясь беззаботным, Николя хотел разыграть Бурдо. У него это получалось редко, но когда розыгрыш удавался, он испытывал величайшее наслаждение. На самом деле он хотел вернуться на улицу Монмартр, чтобы еще раз перебрать в уме все этапы своего расследования. Истинное значение некоторых фактов по-прежнему ускользало от него. Чувствуя настоятельную потребность избавиться от жуткого впечатления, произведенного на него гибелью Моваля, он надеялся, что тепло домашнего очага, согревавшее его в доме Ноблекура, поможет ему прогнать зловещие видения. Поэтому, несмотря на зверский голод, он не смотрел в сторону рестораций, где за деньги всегда готовы накормить одинокого голодного парижанина. Он шел домой спокойно выспаться и без помех поразмышлять.

На улице совсем стемнело, когда он, наконец, вошел в ворота дома магистрата. Во дворе, несмотря на мороз, приятно пахло горячим хлебом. Зайдя на кухню, он с удивлением увидел за столом Марион и Пуатвена. Оба о чем-то оживленно беседовали. Над большой кастрюлей на плите вился пар: под крышкой что-то тушилось. Уютная, поистине семейная картина проливала бальзам на его истерзанную душу. Аромат, исходивший из кастрюли, приятно щекотал ноздри. Он с радостью подумал, что его ждали и встречали как блудного сына из Писания. Господин де Ноблекур все еще страдал подагрой, однако при каждом удобном случае не забывал спросить, не вернулся ли его жилец. Ему очень хотелось повидать Николя.

Захватив большой кувшин с горячей водой, Николя по черной лестнице поднялся к себе. Прежде чем явиться к прокурору, он решил привести себя в порядок и перевязать плечо. В его отсутствие посланец мэтра Вашона принес роскошный зеленый фрак, и Николя даже замер, любуясь сверкавшим при свете свечей его серебристым шитьем.

Когда он наконец вошел в библиотеку, достойный Сирюс приветствовал его веселым лаем и радостными прыжками. Хозяин дома сидел в кресле; его правая нога, обернутая ватой, возлежала на покрытом ковром пуфе. Ноблекур читал, и чтобы повернуться к Николя, ему пришлось сделать немалое усилие.

— Слава Богу, — воскликнул он, — вот и вы! Мои предчувствия не оправдались. Я со вчерашнего дня места себе не нахожу. Меня одолевают самые мрачные мысли. При каждом приступе чертовой подагры во мне немедленно просыпается тревога. К счастью, я ошибся.

— Гораздо меньше, чем вы думаете, сударь. Возможно, именно вашими заботами мне и удалось остаться в живых.

И Николя принялся рассказывать все по порядку. Однако сохранять последовательность повествования оказалось крайне непросто, ибо почтенный магистрат постоянно перебивал его вопросами и репликами. Тем не менее ему удалось довести рассказ до конца, прежде чем явилась Марион с чашкой светлого бульона для хозяина. Прокурор предложил Николя отведать тушеных овощей, которые лично ему строго запретили есть. Также он приказал принести Николя бутылку старого бургундского. Предложение было встречено с энтузиазмом.

— Марион решила уморить меня голодом! — вздыхал магистрат. — К счастью, — добавил он, указывая на отложенную книгу, — я нашел себе утешение и с наслаждением перечитываю «Повара» Пьера де Люна. Чтение заменяет мне пищу. Знаете ли вы, что этот великий мастер истинной кухни был стольником герцога де Рогана, внука великого Сюлли. Это он изобрел букет гарни[55], тушеную говядину с овощами и ру[56]. Но самое ужасное, — лорнируя покрытую пылью бутылку, поставленную на стол Марион, переменил он тему, — мне запретили пить вино. Поэтому, насытившись чтением кулинарных книг, я берусь за труды старика Монтеня. Он помогает мне забыть о мерзкой подагре. Вот послушайте: «Боль станет значительно менее сильной, ежели ей сопротивляться. Сопротивляйтесь, а потом идите в наступление». И я следую совету Монтеня! Однако вижу, рассказ о моих страданиях нисколько не отбивает у вас аппетит! Верный признак умиротворенной души!

Смутившись, Николя оторвался от тарелки, содержимое которой он — незаметно для себя — поглощал с неприличной быстротой. Каждая новая ложка горячего ароматного рагу прибавляла ему сил.

— Простите меня, сударь. Но после сегодняшних событий…

— …вы чувствуете волчий голод.

— Сударь, могу я вас попросить высказать свое мнение о том, о чем я вам рассказал?

Прикрыв глаза, старый прокурор опустил голову и, казалось, полностью ушел в собственные мысли. Щеки, плавно переходившие в складки шеи, образовали вокруг подбородка мясистый воротник.

— Честно говоря, — произнес он, поднимая голову, — истина пока еще далеко. Однако у вас имеется немало фактов, которые, если их привести в порядок, могут многое объяснить. Вспомните каждую деталь вашего расследования. Беспристрастно оцените доказательства и подозрения. А потом ложитесь спать. Опыт подсказывает мне, что чаще всего правильное решение приходит к нам, когда мы меньше всего о нем думаем. И последний вам совет: нужно поджечь порох, чтобы засверкала истина. А если у вас нет огня, сделайте вид, что он у вас есть.

В его взоре, устремленном на Николя, запрыгали лукавые искорки. Это невинное хвастовство тотчас было отомщено: у советника начался очередной приступ подагры, и он, перекосившись от боли, принялся тихо поскуливать. Николя сообразил, что пора дать старому другу отдохнуть. Пожелав магистрату доброй ночи и скорейшего выздоровления, он отправился к себе. Улегшись на кровать, он принялся размышлять. Но мысли никак не хотели выстраиваться в нужном направлении. То ему казалось, что в деле ясно абсолютно все, то он вдруг понимал, что до сих пор не вытащил ни единой нити из пестрого и запутанного клубка событий, который ему необходимо размотать. Он снова и снова выстраивал версии, однако все они рассыпались уже на середине.

Чтобы отвлечься, он решил заняться тремя записками, оставленными Ларденом. Разложив их на пюпитре секретера, он несколько раз перечитал тексты. Фразы прыгали, перескакивали с места на место, напоминая ему о чем-то далеком и неуловимом. В конце концов он в раздражении смешал листки, словно колоду карт, и оставил лежать на пюпитре. И тут его сморил сон.


Вторник, 13 февраля 1761 года.

Детская рука замерла над разложенными на полу кусочками картона. Старательно хмуря лоб, он пытался сложить слово «кошка». Схватил одну букву, затем другую, потом третью, четвертую… Наконец с довольным видом поднял голову. Но он забыл про второе К, а потому каноник продолжал выбивать тростью на каменных плитках кухонного пола звонкую мелодию. Устав дожидаться, он сам указал мальчику на пропущенную букву. Знакомый голос произнес: «Вот теперь все в порядке». Но опекун опять смешал все карточки и велел ему собрать новое слово. Стоя на коленях, Николя видел грубые башмаки каноника и обтрепанный, заляпанный грязью край его сутаны. Фина ощипывала дичь, напевая старинную бретонскую балладу. Он удивился, почему плавная мелодия сопровождается неприятными скрипучими звуками.

И проснулся. Вскочив с кровати, он подбежал к окну и раздвинул занавески. По улице Монмартр шел овернец в накидке из овечьей шкуры, на ходу извлекая из скрипочки жалобные тягучие звуки. Вокруг музыканта скакала черная собака. В голове Николя еще звучали слова опекуна, когда взгляд его упал на оставленные на секретере записки Лардена. Позабыв обо всем, он вновь перетасовал бумажки. Как он этого раньше не заметил? Все прояснилось, или, по крайней мере, появился новый след, который непременно должен был куда-то привести. Наконец-то он понял, что побудило Лардена оставить эти загадочные послания. Разумеется, догадки требовалось доказать. Но теперь он знал, что строчки явились своего рода камешками, похожими на те, которые в сказке Перро бросал на тропинку Мальчик-с-пальчик.

Стремительно одевшись, он выскочил из комнаты. Забежав в кухню, обжегся, залпом проглотив приготовленную для него Марион чашку шоколада, и помчался дальше, оставив старую служанку сокрушаться о торопливости Николя, не оставившего ей времени, чтобы вспенить напиток. Только вспененный шоколад становится по-настоящему шелковистым и отдает аромат во всей его полноте. В душе Марион давно уже усыновила молодого человека: ягоды, которые они прошлой осенью чистили вместе, покорили сердце почтенной домоправительницы. Она доверяла ему во всем, видя, как доверяет ему Ноблекур и с каким почтением Николя относится к ее хозяину. Пуатвен, разделявший склонности Марион, мягко, но уверенно задержал Николя и заставил его снять сапоги. В одно мгновение он резкими движениями щетки вычистил их и натер воском. А в довершение, чтобы придать им еще больший блеск, он, поплевав, несколько раз провел по ним щеткой с густой и мягкой щетиной. Вырвавшись, наконец, из заботливых рук прислуги Ноблекура, Николя радостно выскочил на улицу, где сразу же глотнул свежего морозного воздуха, сулившего светлый и солнечный день.

Сначала молодой человек отправился в Шатле и написал записку Сартину. В ней он просил начальника полиции сегодня вечером, в шесть часов, лично присутствовать на очной ставке всех подозреваемых. Бурдо посоветовал Николя лично передать послание и вызвался сопроводить его, ибо хорошо знал, сколь велик гнев начальника полиции, когда ему кажется, что знаки почтения, положенные ему по должности, не соблюдены в полной мере. Николя получил возможность еще раз убедиться в мудрости своего помощника.

Как и предполагал Бурдо, Сартин фыркнул, прочитав приглашение, но не отверг его. Начальника полиции сразил аргумент инспектора, пообещавшего раскрыть потрясающие подробности завершенного, в сущности, дела.

Несмотря на весьма двусмысленное заявление, сорвавшееся с уст его помощника, Николя не выказал беспокойства, и Бурдо облегченно вздохнул. Когда оба вышли из кабинета, Николя серьезно поблагодарил инспектора за поддержку.

Затем они с Бурдо долго совещались. На очную ставку требовалось доставить Семакгюса из Бастилии, Луизу Ларден из Консьержери, призвать кухарку Катрину и, разумеется, дочь комиссара Лардена. Ничего не объясняя, Николя передал помощнику все полномочия по принятию решений в его отсутствие.

Уточнив задание, он спустился в мертвецкую и несколько минут стоял перед мрачной коллекцией останков, начатой расчлененным трупом, найденным на Монфоконе, и продолженной трупами Декарта, Рапаса, Брикара, Лардена и Моваля. Экспонаты этой зловещей коллекции явились жертвами совпадений, которые порок, корысть, страсть и нищета в конце концов свели вместе на сцене театра смерти. Отмытое от грима лицо Моваля выглядело ясным и помолодевшим, и Николя вновь стало не по себе. Какое стечение трагических обстоятельств привело в это хранилище столь разных и столь далеких друг от друга людей? Он снова склонился над останками неизвестного с живодерни, словно пытаясь разгадать их тайну и услышать подтверждение своей догадки. В этой позе его застал Сансон. Оживленно беседуя, они осмотрели тело Лардена, затем тело Декарта. Задумавшись, обменялись многозначительными репликами. Наконец, Николя расстался с королевским палачом, не забыв пригласить его на очную ставку, которая состоится вечером в Шатле под председательством самого Сартина.

Оставшееся время Николя провел в разъездах. Наняв фиакр, он пересек город из конца в конец. Сначала он приказал везти себя на улицу Блан-Манто, где он еще раз внимательно обследовал жилище Лардена. Потом отправился на другой берег, в контору мэтра Дюпора, нотариуса Декарта и, как оказалось, нотариуса Лардена. Прием ему оказали нелюбезный, он повел себя еще более нелюбезно и в результате получил то, за чем приехал. Затем он еще раз пересек город, добравшись до предместья Сент-Антуан. В квартале столяров он моментально заблудился в лабиринте улочек и тупичков и после долгих скитаний вынужден был спросить, где находится интересующий его дом. Получая самые противоречивые сведения, он, в конце концов, разыскал краснодеревщика, чье имя стояло на счете, обнаруженном в библиотеке комиссара Лардена. В бумагах краснодеревщика царил невообразимый беспорядок, но после долгих поисков столяр все же сумел удовлетворить любознательность Николя. Предположения молодого человека подтвердились, и он позволил себе отдохнуть и перекусить в одном из пригородных кабачков, где заказал блюдо из любимой им дешевой требухи. Для полного счастья ему не хватало только дружеской беседы Бурдо, отличного товарища и любителя такого рода пирушек.

Утолив голод, Николя отослал экипаж и пешком вернулся на улицу Сент-Антуан. Смешавшись с толпой ремесленников и поденщиков, он вновь и вновь спрашивал себя, есть ли у него основания проводить задуманный им эксперимент. Достаточно ли у него доказательств, чтобы оправдать присутствие на очной ставке Сартина? Но, вспомнив максиму Ноблекура, он укрепился в своей решимости довести дело до логического конца. Он понимал, что речь идет не столько об успешном завершении расследования, сколько о его будущей работе у Сартина. Если он ошибется, ему придется всю жизнь довольствоваться положением мелкого служки на побегушках, и это будет особенно больно, потому что провал последует за его неожиданным и непомерно высоким взлетом. Сартин не простит ему неудачи, ответственность за которую падет прежде всего на него, ибо именно его обвинят в том, что он доверил дело государственной важности неопытному юнцу. А начальника полиции сейчас интересовало не столько раскрытие очередного уголовного дела, сколько успешное завершение истории, затрагивавшей высшую власть и безопасность королевства в военное время. Прекрасно зная причину, на основании которой его начальник — возможно, излишне легкомысленно — оказал ему особое доверие, он чувствовал себя обязанным не разочаровать его. В глубине души он был убежден, что сделал все, что мог, и даже больше, и вдобавок рискуя собственной жизнью, поэтому сомнения его относились скорее к области заклинаний, нежели оправданных страхов.

Когда он вступил под своды Шатле, часы пробили пять. Волевым решением он завершил спор с самим собой, отбросил бесполезные душевные терзания и преисполнился решимости довести дело до конца. Заставил себя отбросить все сомнения.

Бурдо, обеспокоенный долгим отсутствием Николя, при его появлении облегченно вздохнул, но не стал расспрашивать, где тот провел день. Тем более что подошло время готовить зал. С помощью папаши Мари в просторном кабинете начальника полиции поставили несколько скамей. Гораздо ниже, чем скамьи подсудимых в суде, они, как выразился привратник, удобства участникам очной ставки не прибавят. Пошептавшись с Бурдо, Николя объявил папаше Мари, что он тоже примет участие в заседании. Однако усаживать его вместе со всеми подозреваемыми молодой человек не собирался. Потом, словно полководцы, изучающие поле предстоящего сражения, все трое несколько раз входили и выходили из кабинета. Когда до начала заседания осталось совсем ничего, Николя заволновался.

Подозреваемые и свидетели ожидали в отдельных комнатах, чтобы никто не мог ни с кем перекинуться словом. На соседней колокольне пробило шесть, и торопливые шаги на каменной лестнице известили о прибытии господина де Сартина, не имевшего привычки опаздывать.

Жестом пригласив Николя проследовать за ним, Сартин прошел к себе в кабинет. Войдя, он устремился к большому камину и принялся яростно ворошить угли. Молодой человек покорно ждал, когда начальник успокоится.

— Сударь, — наконец начал Сартин, — мне не может нравиться, когда мне диктуют мои обязанности и устраивают присутствие из моего собственного кабинета. Надеюсь, у вас есть веские основания действовать подобным образом.

— Я всего лишь хотел убедить вас, сударь, в необходимости организовать очную ставку, являющуюся, на мой взгляд, чрезвычайно важной для нашего расследования, а потому ее просто невозможно проводить без вашего участия, — почтительно ответил Николя. — Вы сами наверняка решили бы, что лучше всего провести ее у вас в кабинете.

Собеседник смягчился.

— Вы меня убедили, господин предсказатель. Но послушайте, Николя, какое отношение имеет очная ставка к тому делу, о котором мы с вами сейчас думаем?

— Самое непосредственное, сударь.

— Тогда постарайтесь не касаться его.

Обогнув рабочий стол, Сартин уселся в большое кресло, обитое красной дамасской тканью, и вытащил из кармана часы.

— Постарайтесь не затягивать допросы, Николя. Меня ждут к ужину, и жена меня не простит, если я опоздаю.

— Я немедленно попрошу ввести подозреваемых. Но на ужин, сударь, боюсь, вам сегодня придется опоздать…

XV

ТРОФЕЙ

Выходите, тени, выходите из мрака ночного,

Идите на свет, дабы торжество состоялось,

Надежда отмщения, гнева полная яростного,

Пусть соберет вас,

Чтобы вы указали виновных.

Кино

Первым ввели Семакгюса; на его багровевшем больше, чем обычно, лице, застыло бесстрастное выражение. За ним доставили Полетту и Сатин. Хозяйка борделя шла, опустив голову, и ее маленькие глазки, затерянные в складках плоти, бегали, словно у затравленного зверя. Сатин не скрывала удивления, особенно когда взгляд ее упал на корабельного хирурга. Луиза Ларден, без грима и парика, в серой юбке и черном карако, выглядела много старше своих лет. В ее непричесанных волосах проглядывала седина. Облаченная в траур Мари Ларден нервно комкала в руках крошечный носовой платок. Катрина Госс поддерживала ее, время от времени бросая ненавидящие взоры в сторону своей бывшей хозяйки. Словно тень, проскользнул Сансон. Отыскав в углу возле камина самое темное место во всем кабинете, он остался там стоять, прислонившись к стене. Бурдо замер возле двери.

Все сели на отведенные им скамьи. Встав с кресла, начальник полиции обошел стол и, вспрыгнув на край столешницы, уселся на ней, болтая ногой и крутя в руках серебряный стилет. Николя проследовал к креслу и, положив обе руки на его спинку, оказался как раз напротив Сартина. Папаша Мари принес пару дополнительных факелов. Свет от факелов падал на молодого человека, и тень его длинной черной змеей вытянулась в глубину комнаты.

— Господин Ле Флош, я вас слушаю.

Вдохнув побольше воздуха, Николя устремился в бой:

— Сударь, расследование, которое вы мне поручили, завершено. У меня собраны все необходимые улики, на основании которых мы приблизимся к истине и найдем преступников.

Сартин прервал его:

— Истину надо устанавливать, а не приближаться к ней. Мы ждем ваших объяснений, сударь, хотя истина, как говорит мой друг Гельвеций,[57] подобна факелу, который хотя и светит в тумане, но туман не рассеивает.

— Вы правы, в этом деле очень много тумана, причем с самого начала, — ответил Николя. — Поэтому сначала мы и начнем. Исчез комиссар Ларден. Вы поручили мне и инспектору Бурдо выяснить причины его исчезновения. Мы, как и положено, начали следствие и немедленно зашли в тупик. Но потом, благодаря показаниям торговки супом старухи Эмилии, мы обнаружили брошенные на живодерне Монфокона человеческие останки. Попутно отмечу, сударь, расторопность служителей полиции, благодаря которым мы смогли быстро получить интересующие нас сведения в комиссариате квартала Тампль.

Усмехнувшись, Сартин отвесил оратору саркастический поклон.

— Я счастлив, сударь, что вы сумели заметить эффективность моей полиции, вызывающей восхищение у всей Европы. Однако продолжайте.

— Мы провели исследование найденных останков, и они о многом нам рассказали. Они принадлежат лысому мужчине в расцвете лет. Его убили холодным оружием, расчленили и отвезли на Монфокон. Забыл сказать: ему раздробили челюсть. Мы сумели определить, что останки доставили на живодерню раньше, чем начались заморозки и пошел снег. Поэтому мы пришли к заключению, что их выбросили в ту ночь, когда исчез комиссар Ларден. Рядом с телом валялась одежда пропавшего комиссара. Все говорило о том, что мы нашли, кого искали. Однако сомнения не покидали меня. Казалось, чья-то неведомая воля организовала этот спектакль, сделала все специально для того, чтобы мы признали в нашей находке останки несчастного Лардена. Но я заметил одну деталь: черное пятно на макушке черепа; к этому пятну я еще вернусь. Раздробленная челюсть также наводила на мысль, что над опознанием останков еще требуется потрудиться.

Сделав паузу и отдышавшись, Николя продолжил:

— Мы стали опрашивать людей, знавших пропавшего. От доктора Семакгюса мы узнали, что в веселом доме «Коронованный дельфин» Ларден организовал вечеринку. Во время этой вечеринки доктор Декарт и Ларден крепко поссорились. Оба покинули бордель где-то около полуночи. Семакгюс утверждал, что остался там с девицей и пробыл у нее до трех часов утра. Выйдя на улицу, он не нашел ни экипажа, ни Сен-Луи, своего слуги-негра, исполнявшего обязанности кучера. Негр исчез. Когда мы начали расспрашивать Декарта, тот отрицал свое участие в вечеринке в «Коронованном дельфине», но обвинил Семакгюса в убийстве кучера. Совершенно очевидно, что обоих мужчин, некогда связанных дружбой, теперь разделяло соперничество.

— Послушайте, сударь, — нетерпеливо перебил его Сартин, — вы не сказали ничего нового, чего бы я уже не знал.

— Расследование в «Коронованном дельфине» позволило выстроить еще одну версию. Выяснилось, что супружескую жизнь Ларденов с самого начала омрачали последствия бурной юности Луизы. Декарт, родственник Луизы, завладел имуществом ее родителей, и она, оставшись без средств к существованию, вступила на стезю разврата. Обделенный супружеским счастьем, Ларден стал искать утешения на стороне, в платных объятиях девочек Полетты. Закоренелый игрок, вынужденный вдобавок потворствовать жене в ее пристрастии к дорогим вещам, он проиграл целое состояние и попал в лапы шантажистов.

Обеспокоенный направлением, которое начал принимать рассказ, начальник полиции нервно постучал стилетом по краю стола.

— О шантажистах я не скажу ничего, — заявил Николя, к великому облегчению Сартина, — ибо не знаю ни их самих, ни причины, руководившие их поступками. Из них интерес для нас представляет только субъект по имени Моваль. Он постоянно следил за нами; в частности, он наблюдал за нами на Монфоконе. Оказалось, Моваль является любовником Луизы Ларден. Выяснилось, что Декарта специально заманили в «Коронованный дельфин», чтобы он столкнулся там с Ларденом. Приманкой послужило письмо Полетты, посулившей доктору его любимые развлечения.

— Я всего лишь исполняла просьбу, — робко подала голос Полетта. — Это клиент приказал мне устроить их встречу.

Николя не обратил на ее реплику внимания.

— Встреча, равно как и ссора, являлись частью тщательно продуманного плана. С помощью других свидетелей мы узнали, что доктор Семакгюс покинул заведение в предместье Сент-Оноре не в три часа утра, как он утверждал, а около полуночи, торопясь на любовное свидание с Луизой Ларден. Следовательно, той ночью ни у кого не было алиби. Декарт и Ларден исчезли где-то около полуночи. Семакгюс испарился примерно в это же время. Сен-Луи, кучер Семакгюса, также отсутствует. Луиза Ларден утверждает, что ходила в тот вечер к мессе, но она не может назвать место, откуда она вернулась достаточно поздно и, по свидетельству ее кухарки, в туфлях, пришедших в негодность от грязи и снега. Кругом по-прежнему сплошные тайны, а один из участников интриги, доктор Декарт, вскоре умирает страшной смертью у себя дома в Вожираре. Результаты первичного осмотра тела почти ничего не дают. Похоже, Декарта убили хирургическим ланцетом. Улика указывает на доктора Семакгюса, тем более что в тот вечер Декарт пригласил соседа к себе на встречу, и тот вполне мог совершить убийство. А может, это просто дьявольская хитрость самого доктора Семакгюса, который, открыто выставляя себя убийцей, надеется, что мы станем судить от противного и решим, что он никого не убивал? Но кто тогда тот загадочный субъект, которого заметил полицейский агент и чьи аккуратные следы я обнаружил на замерзшей земле? Декарта по естественной причине приходится исключить из списка подозреваемых. А что это значит?

— Вот именно: что? — эхом отозвался Сартин.

— А то, сударь, что мы имеем дело с поистине маккиавелиевой интригой, в которой преступникам приходится исполнять также и роль жертв.

— По-моему, вы окончательно запутались, Николя.

— Потому что изначально все было задумано так, чтобы выход из этого лабиринта невозможно было бы найти даже с помощью нити Ариадны. Первый ложный след — останки на Монфоконе. Это не труп Лардена. Труп Лардена мы нашли вчера в подвале под улицей Блан-Манто.

— Петный господин, петная Мари! — сочувственно воскликнула Катрина Госс.

— Кому же принадлежат кошмарные останки, найденные на живодерне, и зачем вводить нас в заблуждение именно таким способом? История эта очень долгая. Представьте себе, сударь, после многих лет честной службы комиссар Ларден пристрастился к игре. Вдобавок ему постоянно нужны деньги для удовлетворения потребностей молодой жены, кокетливой и легкомысленной особы. Он тратит больше, чем имеет, и попадает в лапы шантажистов. Его репутация висит на волоске, он практически разорен, и его служанке приходится вести хозяйство супругов на собственные сбережения. Он загнан в угол.

Николя многозначительно посмотрел на начальника: тот качал головой.

— Ларден решает исчезнуть. Он надеется, что, исчезнув, он убежит за границу, поселится там, а потом вызволит остатки состояния. Он придумывает преступный план. У его жены, Луизы Ларден, есть очень богатый родственник, которого она ненавидит. Это доктор Декарт. Следовательно, надо сделать так, чтобы его обвинили в убийстве комиссара; его осудят, казнят, а имущество конфискуют в пользу супруги его предполагаемой жертвы, тем более что в то время по завещанию она являлась прямой наследницей доктора. Госпожа Ларден вступает в связь с Декартом, чтобы подкрепить подозрения, которые падут на него.

— Это неправда, вы лжете! Не слушайте его!

Луиза Ларден рванулась к Николя, и Бурдо пришлось схватить ее за руки, иначе она бы выцарапала молодому человеку глаза.

— Это правда, сударыня. Декарт попался в ловушку, расставленную в «Королевском дельфине». Полетта посулила ему новую пансионерку. А так как шел карнавал, ему дали маску и черный плащ. В это же время в заведение по приглашению Лардена явился Семакгюс — комиссару требовался свидетель его ссоры с Декартом. Приходит Декарт, его провоцируют, начинается драка, и Ларден, пользуясь сумятицей, отрывает клочок от кармана фрака Декарта. В будущем этот клочок сможет послужить уликой. Доктор убегает из заведения, Ларден следует за ним…

— И куда же бежит Декарт? — спросил Сартин.

— По темным улицам он добирается домой. Он живет один. Если бы его обвинили в убийстве, подтвердить его алиби было бы некому.

— Создается впечатление, что вы, сударь, сами присутствовали при этой встрече.

— Позвольте, сударь, еще раз сказать вам, что ваша полиция работает превосходно. Я продолжаю. Пока Ларден и Декарт ссорятся, два негодяя, нанятые Ларденом, а именно бывший мясник Рапас и солдат-инвалид Брикар, убивают Сен-Луи — закалывают его в экипаже Семакгюса, отвозят на берег, там расчленяют тело и засовывают части в бочки. Отвозят куски на Монфокон и на глазах у невольной свидетельницы выбрасывают их вместе с одеждой комиссара и его тростью. Начавшийся вскоре снег припорошил останки,

— Откуда у вас такая уверенность? Из ваших донесений этого не следует.

— В донесениях вы читали показания свидетелей, излагавших события так, как они считали нужным. Я могу доказать, что тело, найденное на Монфоконе, принадлежит Сен-Луи.

Николя вынул из кармана картонку. Подойдя к одному из факелов, он подержал ее над огнем. На бумаге появилось черное дымное пятно.

— Глядя, как от пламени свечи у меня на потолке образуется закопченное пятно, я все понял.

— Ваши слова, сударь, столь загадочны, что я начинаю сомневаться в вашем здравомыслии. Объясните, что все это значит.

— Очень просто. Помните черное пятно на макушке черепа, найденного на Монфоконе? Оно сразу заинтересовало меня, тем более что свидетельница, старуха Эмилия, видела, как Рапас и Брикар высекли огонь и что-то сожгли.

Он повернулся к Семакгюсу:

— Сударь, сколько лет было вашему слуге?

— Около сорока пяти; к сожалению, африканцы не знают свой точный возраст.

— То есть мужчина в расцвете лет?

— Совершенно верно.

— Лысый?

— Несмотря на имя, данное ему по названию острова, где он родился, Сен-Луи магометанин. Поэтому он брил голову, оставляя в середине прядь волос, за которую, как он считал, в день смерти Бог схватит его и поднимет к себе.

— Мы все знаем, что комиссар Ларден был лыс, — продолжил Николя. — И тот, кто хотел выдать тело Сен-Луи за тело Лардена, должен был убрать эту прядь! Преступники ее сожгли, но на ее месте осталось черное пятно, которое и привлекло мое внимание.

— Но, — начал Сартин, — слуга был черен…

— Поэтому тело и отвезли на живодерню. После крысиных зубов, клювов хищных птиц и клыков бродячих псов у трупа не осталось ни лица, ни кожи на костях. Как вы считаете, почему преступники разбили челюсть и вышвырнули зубы? Потому что у комиссара Лардена зубы были плохие — в отличие от Сен-Луи, чья ослепительная улыбка останется в памяти всех, кто знал этого верного слугу. Но так как в останках надлежало опознать Лардена, челюсти пришлось уничтожить.

Сартин молча покачал головой, а потом спросил:

— А как же убийца доктора Декарта?

— Сейчас я до него доберусь. Доктора Декарта нашли мертвым на пороге собственного дома. По крайней мере, убийца хотел, чтобы так считали. Повторяю: жертву не убивали на пороге ее дома, ланцет не пронзил ей сердце, а прошел стороной, и рана, им оставленная, не могла стать причиной смерти. Знаток своего искусства… — он повернулся к камину, где в углу съежилась тень Сансона, — …убедительно показал, что доктор умер не от удара ланцетом, а был отравлен, а потом задушен подушкой. В этом мы уверены. Теперь подумаем: кто заинтересован в смерти Декарта?

Он подошел к Семакгюсу, мрачно глядевшему в пол.

— Вы, доктор. Вы — его полная противоположность. Ваш образ жизни и ваши вольнодумные высказывания являли собой разительный контраст с лицемерной набожностью доктора. Вы скажете, это еще не повод убить человека. Согласен. Тогда давайте вспомним о вашем соперничестве. Вы представляли две противоборствующие медицинские школы, а всем известно, что подобное противоборство часто рождает лютую ненависть. Декарт угрожал донести на вас, ибо вы, будучи всего лишь корабельным лекарем, занимаетесь медицинской практикой. Ваш образ жизни оказался под угрозой. Более того, вы стали соперниками в том, что приличия велят мне назвать сердечной привязанностью к Луизе Ларден. Декарт застал вас в ее объятиях. Вы утверждаете, что нашли уже мертвое тело, но вы вполне могли явиться раньше и совершить это преступление. Вы возвращаетесь домой, а ваш сообщник с маленькими ножками… ну, скажем… ставит небольшой спектакль.

Господин де Сартин с облегчением вздохнул.

— Ваша постоянная ложь также говорит не в вашу пользу, Семакгюс, — продолжал Николя. — Вы становитесь главным подозреваемым. Но избыток подозрений убивает доказательства. Все против вас. Мизансцена в доме Декарта очень напоминает натюрморт, выложенный на Монфоконе. Истина прояснилась благодаря всего одной нелепой детали.

Семакгюс молчал, однако подрагивавшие веки указывали на нервное напряжение, в котором пребывал хирург, выслушивая обвинения Николя.

— Нелепая деталь — это письменное приглашение доктора Декарта, которое, если задуматься, не имеет под собой никакого основания. Тем более что само приглашение — это клочок бумаги, откромсанный от целого листа, без даты, подписи и адреса, попавший в дом к Семакгюсу при весьма странных обстоятельствах. Я не утверждаю, что оно написано кем-то другим; несомненно, это рука доктора. Но я уверен, клочок отрезан от письма, адресованного Декартом его любовнице Луизе Ларден. Из письма вырезали кусок текста, с помощью которого представлялось возможным вызвать доктора Семакгюса в дом к Декарту. Таким образом, господин начальник полиции, я обвиняю госпожу Ларден в убийстве ее родственника Декарта.

— Без сомнения, господин Ле Флош, — произнес Сартин, — столь убедительные рассуждения должны подкрепляться вескими доказательствами. Ибо вы столь быстро переходите от одного обвиняемого к другому…

— Нет ничего проще. Почему Луиза Ларден виновна в убийстве своего кузена? Давайте подумаем вместе с ней. Я уверен, заговор в «Коронованном дельфине» придуман и осуществлен Ларденом при непосредственном участии жены. Но комиссар не знает, что Луиза Ларден случайно кое-что обнаружила. В том, что я узнал об этом «кое-что», с моей стороны нет никакой заслуги, я лишь потормошил нотариуса, скромнейшего мэтра Дюпора. А мэтр Дюпор — подчеркиваю — является одновременно нотариусом и Лардена, и Декарта. Так вот, нотариус поведал мне, что когда он сообщил госпоже Ларден о том, что ее кузен Декарт изменил завещание и сделал своей законной наследницей мадемуазель Мари Ларден, он немедленно пожалел о своей болтливости, ибо госпожа Ларден отреагировала на его сообщение очень бурно. Поэтому нотариус не стал доводить эту новость до сведения комиссара. Продолжая возмущаться поступком Декарта, Луиза Ларден измыслила дьявольский план, как одним махом избавиться и от презираемого мужа, и от ненавистного кузена. Она стала активно помогать комиссару организовать его исчезновение, чтобы потом без помех убить его. Как только Ларден исчез, она обвинила Семакгюса в убийстве, которое тот не совершал. Осталось убрать Декарта, ибо при определенных обстоятельствах смерть комиссара можно было бы свалить и на него; и вообще этот святоша мог повести себя непредсказуемо. Стремясь запутать следы, Луиза Ларден, отправляясь в Вожирар, надела туфли падчерицы. А так как туфли оказались ей малы, идти ей было очень трудно, она шаталась и спотыкалась, что не ускользнуло от внимания агента полиции, видевшего, как она выходила из дома Декарта после того, как перевернула его вверх дном в поисках…

Сартин закашлялся. Николя вовремя опомнился:

— …в поисках… завещания. К чему, скажете вы, столько внимания уделять деталям? А чтобы подготовить пути отступления. Мари Ларден, новая наследница Декарта, вполне могла занять место обвиняемой. Устранив Декарта, следовало избавиться и от дочери комиссара Лардена. Вот почему госпожа Ларден накачала ее наркотиками и велела отвезти в «Коронованный дельфин», чтобы там ее заставили заниматься проституцией. Дочь Лардена обесчестит себя, а потом, при содействии нужных людей, бесследно исчезнет. И тогда Луиза Ларден, безутешная вдова и удрученная мачеха, наконец получит награду за все свои преступления и, завладев наследством Декарта, исчезнет вместе со своим кавалером, сьером Мовалем.

Луиза Ларден встала. Встревоженный Бурдо придвинулся к ней поближе.

— Я протестую! — воскликнула она. — Протестую против недостойных обвинений, выдвинутых этим негодяем Ле Флошем. Я не повинна ни в одном из приписанных мне преступлений. Признаю, я имела несчастье заводить любовников. Но я не убивала ни мужа, ни кузена. Я уже говорила Ле Флошу, что комиссара убил доктор Семакгюс во время драки, которую затеял муж, застав меня с доктором. Это случилось утром в субботу 2 февраля. Единственная вина моя заключается в том, что я, уступив просьбам доктора Семакгюса, позволила спрятать труп в подземелье своего дома, где его и обнаружил Ле Флош.

— Обвиняемый всегда утверждает, что он невиновен, это в порядке вещей, — невозмутимо продолжал Николя. — Но я не закончил рассказ. Мы еще вернемся к подробностям смерти комиссара. Получив официальное сообщение об исчезновении супруга, Луиза Ларден сначала играла роль любящей и верной жены, а потом стала цинично похваляться своей безнравственностью и открыто выражать презрение к пропавшему мужу. Ее неожиданный и неприкрытый цинизм породил подозрения у следствия. Тогда госпожа Ларден пошла в наступление и стала делать откровенные признания, дабы отмести от себя подозрения в неискренности. Мы еще увидим, сколь виртуозно сей злокозненный ум умеет подтасовывать факты, чтобы запутать следствие. Итак, отчего умер комиссар Ларден? Господин начальник полиции, с вашего дозволения я хотел бы спросить об этом у человека, который в таких делах разбирается лучше всех нас.

И он указал на Сансона. Сартин милостиво махнул рукой, и палач вышел на середину кабинета, освещенную дрожащим светом факелов. Среди присутствовавших только Бурдо и Семакгюс знали, кто скрывается за невзрачной внешностью человека, имя которого Николя сознательно не назвал.

— Сударь, — обратился к нему Николя, — какова причина смерти комиссара Лардена?

— Вскрытие показало: он скончался от яда, а точнее от мышьяка, — заявил Сансон. — Дохлые крысы, найденные возле тела, сожрав внутренности убиенного, также околели от яда. Подробности вскрытия…

— Избавьте нас от подробностей вскрытия, — поспешно произнес Сартин.

— Можем ли мы утверждать, — продолжал Николя, — что это тот же самый яд, который использовал убийца Декарта?

— Несомненно.

— Когда, по-вашему, скончался комиссар Ларден?

— Принимая во внимание состояние останков и место, где их нашли, точно определить время не представляется возможным. Тем не менее я полагаю, они пролежали в подвале более недели.

— Благодарю вас, сударь.

Поклонившись, Сансон нырнул обратно в тень. Николя повернулся к кухарке Ларденов.

— Катрина, у вас в доме на улице Блан-Манто водились крысы?

— А то как же. Да вы и сами знаете, господин Николя. Настоящие звери. Все время с ними воевала.

— А каким образом?

— У меня имелась укладка с мышьяком.

— Где она хранилась?

— На кухне.

— Ее там больше нет. Итак, если верить госпоже Ларден, мы имеем дело с очень странной дракой, завершившейся впрыскиванием яда. Можем ли мы представить любовника, который, размахивая кулаками, вливает яд в рот обманутого мужа? Неправдоподобная картина. Следовательно, все, что говорила нам госпожа Ларден, не заслуживает доверия. Ее муж отравлен в результате тщательно продуманного сговора. Сговор существовал с самого начала, и сейчас я предъявлю доказательства.

Сартин вернулся в кресло. Положив локти на стол, он правой рукой подпер голову, уткнувшись подбородком в кулак, и устремил восхищенный взор на молодого человека, увлеченного своими выкладками.

— Повторяю: мы имеем дело со сговором, — продолжал Николя, повышая голос. — Я утверждаю, что Мовалю, любовнику Луизы Ларден, поручили отыскать парочку негодяев для устранения Сен-Луи. Он их находит и назначает им встречу с заказчиками на стройке, на площади Людовика XV. Там к ним подходят трое в черных шелковых плащах и масках: на улице карнавал, и люди в масках ни у кого не вызывают удивления… Мэтр Вашон, портной начальника полиции, является также портным Лардена. По заказу комиссара он сшил четыре черных плаща. Начинаем считать. В вечер карнавала Семакгюс, естественно, приходит в «Коронованный дельфин» в маске. Ларден является в маске и в черном плаще — это раз. Декарт, в маске и плаще, присланных ему Полеттой вместе с приглашением, — это два. Для кого два других плаща? Один для Моваля — это три. А последний для Луизы Ларден — это четыре.

Луиза Ларден вскочила и с пеной у рта закричала:

— Врешь, мразь! Попробуй докажи!

— Странное заявление со стороны невиновной! И незачем так кричать, я сейчас все докажу. Давайте вспомним, как проходил тот вечер. Около десяти часов Рапас и Брикар ждут на площади Людовика XV с телегой и двумя бочками. Появляются трое в масках и плащах. Бандиты получают инструкции и аванс. Их отсылают на улицу Фобур-Сент-Оноре и велят спрятаться возле «Коронованного дельфина». Около полуночи подъезжает экипаж Семакгюса, и хозяин его идет в бордель. Кучер остается в одиночестве, его заманивают в засаду и убивают. Бандиты едут на берег, там расчленяют тело и заталкивают куски в бочки. На допросе оба сообщника пытались убедить меня, что убитым являлся Ларден. Следовательно, в полночь все трое: Семакгюс, Ларден и Декарт — находятся в заведении Полетты. Теперь мы знаем, когда убит Ларден. Более того, я знаю точное время убийства Сен-Луи. Его часы, разбитые во время драки, нашлись в кармане Рапаса. Они остановились в четыре минуты первого. Между полуночью с четвертью и часом Декарт, Ларден, а затем и Семакгюс покинули «Коронованный дельфин». Ларден первым пришел на улицу Блан-Манто. Комиссар — вторая жертва сговора после Сен-Луи. Луиза при пособничестве Моваля, прибывшего следом за ней с площади Людовика XV, подсыпает мужу яд. Труп прячут в потайном коридоре, где он немедленно становится добычей крыс, а значит, совершенно неузнаваемым. Через несколько дней в подвал помещают гнить дичь, чтобы ее запах перебил подозрительные трупные миазмы. Кухарку Катрину Госс, способную кое о чем догадаться, с треском выгоняют, а мне как постояльцу отказывают от комнаты. Мари Ларден похищают. Итак, существовал сговор, и я выдвигаю и поддерживаю обвинение против Луизы Ларден.

Луиза с презрением в упор смотрела на него. Наконец она повернулась к Сартину:

— Я взываю к вашей справедливости, сударь. Все, что сейчас здесь сказано, совершеннейшая ложь. Пусть он предъявит мне обещанные доказательства.

— Сударыня, я готов исполнить вашу просьбу. Желаете получить доказательства? У меня есть кое-что получше: свидетель. Вспомните встречу на стройке, на площади Людовика XV, и двоих бандитов, которых вы подкупили, чтобы убить ни в чем не повинного Сен-Луи. В ту ночь была гроза, с сильными порывами западного ветра, сулившего снежную ночь. Вы наверняка помните, что один из таких порывов сорвал с вас капюшон и едва не унес маску, явив ненадолго ваше лицо. Бандит прекрасно его запомнил! В определенных ситуациях детали запоминают даже самые ненаблюдательные люди.

Заломив руки, Луиза Ларден воскликнула:

— Это ложь!

— Вы прекрасно знаете, сударыня, что, к вашему несчастью, я не лгу.

Николя повернулся к Бурдо:

— Господин инспектор, попросите привести обвиняемого.

Бурдо открыл дверь и взмахнул рукой. Тревожную тишину, нависшую над собравшимися, нарушили шаги: кто-то, стуча деревяшкой, неуверенно ступал по каменным плитам старого замка. Стук приближался, сливаясь с биением сердец присутствующих. Внезапно Луиза Ларден вскочила и, оттолкнув Николя, схватила серебряный стилет, который несколько минут назад вертел в руках Сартин, с криком вонзила его себе в грудь и упала. В дверях появился растерянный папаша Мари с тростью в руке.

Свидетели, потрясенные разыгравшейся перед ними сценой, в ужасе молчали. Первым нарушил тишину Николя.

— Она знала, что в тот вечер Брикар видел ее лицо. Она знала об увечье старого солдата. Сейчас, услышав стук деревяшки, она поняла, что он ее узнает.

— Вот это называется неожиданной развязкой! — воскликнул Сартин. — Впрочем, чего еще ожидать от такого мрачного дела, построенного целиком на лжи и притворстве!

С помощью папаши Мари Бурдо поспешил увести всех присутствующих, затем вызвал носилки, чтобы вынести труп Луизы Ларден: Сансон и Семакгюс констатировали смерть. Тело Луизы отнесут в мертвецкую и положат рядом с телами двух ее жертв и телом ее любовника Моваля.


Николя и начальник полиции остались одни. Молчание затягивалось, и Николя решился нарушить его.

— Полагаю, сударь, Полетту надо отпустить. Она может быть нам полезной, и к тому же с нами она играла честно. Всем известно, она всегда охотно помогает полиции. В остальном же…

Сартин встал, подошел к Николя и положил ему руку на плечо. Николя чуть не вскрикнул: именно это плечо задела шпага Моваля.

— Поздравляю, Николя. Вы ловко распутали этот клубок, подтвердив, что с самого начала я в вас не ошибся. Предоставляю вам право решать, кого карать, а кого миловать. Относительно Полетты вы совершенно правы. В большом городе полиция только тогда может действовать эффективно, когда у нее под рукой имеются осведомители — как в самых низах, так и на самом верху. Нам нельзя привередничать. Но, скажите честно, кто подсказал вам идею Deus ex machina, явившегося в последнем акте? Даже я повернул голову к двери.

— Меня вдохновило замечание господина де Ноблекура, — ответил Николя. — Он посоветовал мне сделать «как если бы». Женщина, подобная Луизе Ларден, никогда бы не призналась, даже под пыткой. Пришлось искать уязвимое место, застать ее врасплох и таким образом пробить брешь в ее обороне.

— Это еще раз доказывает, что я был прав, — с улыбкой заметил Сартин. — В сущности, благодаря мне вас отдали на выучку к Ноблекуру, и, как оказалось, учение пошло вам на пользу. Кстати, в погребах нашего друга Ноблекура вы если и обнаружите трупы, то только бутылок, которые он так любит опустошать в компании с друзьями.

Довольный своей шуткой, Сартин несколько раз провел гребнем по парику. Потом открыл табакерку и предложил Николя; тот не стал отказываться; затем Сартин сам взял понюшку. Завершив последовавший за этим действием сеанс чихания, каждый почувствовал себя умиротворенным и вполне довольным самим собой.

— Итак, — продолжил наконец Сартин, — вы не только распорядились моими рабочими часами, но и желаете лишить меня ужина. Надеюсь, что, несмотря на наиубедительнейшие доводы, которые вы, без сомнения, станете приводить в оправдание своей дерзости, вы не рискнете оставить меня голодным. Впрочем, если вам удалось разобраться в интересующем нас деле, я готов поститься целую неделю. Николя, вы нашли бумаги короля?

— Вы их получите, сударь, если согласитесь последовать за мной туда, куда я вас повезу. Поездка займет часа два. Пожалуй, вы даже сможете прибыть на ужин, когда там еще не все съели и выпили!

— Да он не только дерзок, он еще и наглец! — воскликнул Сартин. — Но ничего не поделаешь! Приходится подчиниться. Что ж, я готов следовать за вами.

Николя жестом остановил его.

— Господин начальник полиции, — произнес он, — я хочу подать вам прошение, касающееся восстановления справедливости.

— Мой дорогой Николя, если ваша просьба разумна, считайте, я ее уже исполнил, но если вы просите невозможного… я все равно согласен!

Отбросив последние сомнения, молодой человек произнес:

— Вместе со мной расследование вел инспектор Бурдо. Он оказал мне поистине неоценимую помощь, и мне бы хотелось, чтобы он присутствовал при раскрытии последней тайны этого запутанного дела. Я понимаю ваши колебания, но ручаюсь, ему можно доверять.

Сартин зашагал по кабинету, затем машинально поворошил черневшие в камине угли.

— У меня только одно слово, — наконец произнес он, — а вы меня ставите в весьма щекотливое положение. Вы жесткий игрок, Николя. Похоже, общение с преступниками научило вас блефовать. Но я понимаю вас и разделяю ваши чувства относительно инспектора Бурдо. Он предан вам как никто, и, насколько я понял из вашего доклада, спас вам жизнь. Он делил с вами опасности, и будет справедливо, если он разделит с вами славу. Кто это сказал?

— Жанна д'Арк во время помазания Карла VII в Реймсе, сударь; слова относились к ее стягу.

— Вы не перестаете удивлять меня, Николя. Воистину, вы достойный ученик наших отцов-иезуитов. Вы заслуживаете вращаться в лучшем обществе…

Они вышли из кабинета. В зале стояли Семакгюс и Бурдо. Отвесив низкий поклон начальнику полиции, доктор протянул руку Николя:

— Я хочу выразить вам свою признательность, Николя. Вы не стали меня щадить, но вы спасли меня. Если бы Луиза Ларден не призналась, я бы пропал. Отныне вы всегда желанный гость в Круа-Нивер, будьте у меня как дома. Катрина любит вас как сына. Я оставлю ее у себя, у нее чудесная душа. Мари Ларден решила уехать в Орлеан к крестной матери.

Сартин начал нервничать. Николя поманил рукой Бурдо.

— Надеюсь, господин инспектор окажет нам честь и сопроводит нас на место, где в этом деле, наконец, будет поставлена точка? — спросил Николя.

— Черт побери, — просияв, воскликнул Бурдо, — я готов был держать пари на сотню бутылок шинонского, что это еще не конец!


Начальник усадил всех к себе в карету, и Николя велел кучеру ехать в Вожирар. По дороге у него не было времени оценить величие своей победы. Под подозрительным взором Сартина он кратко объяснил Бурдо, каким образом только что завершившееся расследование уголовного преступления оказалось связанным с государственными тайнами. Затем все замолчали. На Николя снова напал его вечный враг — сомнение. Он был уверен в своих выводах, убежден, что нашел ключ к загадке, но он не осмеливался даже представить себе, каковы будут последствия провала, если окажется, что он ошибся.

Начальник полиции вертел в руках табакерку и через равные промежутки времени щелкал крышкой, то открывая, то закрывая ее. Карета, запряженная четверкой лошадей, летела, словно за ней гнались черти. По безлюдным и темным дорогам они домчались до Вожирара, где Николя объяснил кучеру, как проехать к воротам дома доктора Декарта. Местность по-прежнему выглядела зловеще. Едва они вышли из кареты, как Бурдо начал насвистывать некую мелодию. Из мрака на другой стороне улицы раздался ответный свист. Агент сидел на месте и вел слежку за домом. Инспектор отправился перекинуться с ним парой слов и, вернувшись, заявил, что все спокойно. В дом никто не пытался проникнуть.

Сорвав печати, Николя открыл дверь. Высек огонь и, подобрав с пола огарок свечи, зажег его. Протянул огарок Бурдо и попросил его зажечь канделябры, чтобы в зале можно было хоть что-нибудь разглядеть. Сартин в растерянности взирал на ужасающий беспорядок, царивший в доме. Смахнув рукавом какие-то мелочи с рабочего стола Декарта, Николя положил на него три клочка бумаги. Потом, придвинув кресло и стул, предложил спутникам сесть. С непроницаемым лицом Сартин исполнил приказ.

— Сударь, — начал Николя, — когда вы оказали мне честь, доверив государственную тайну, я дал себе слово сделать все возможное и оправдать ваше доверие. На всем протяжении расследования уголовного дела я пытался понять, как оно связано с интересующей нас загадкой и как отыскать то, что вы поручили мне найти. Исходных данных имелось крайне мало. Вы сообщили мне, что комиссар Ларден, в силу своих обязанностей принимавший участие в опечатывании бумаг недавно скончавшегося полномочного посла, украл несколько документов государственной важности. Опубликование этих документов угрожает безопасности королевства. Владея ими, Ларден мог, во-первых, обеспечить себе безнаказанность, а во-вторых, заняться шантажом. Но он проиграл крупную сумму в карты, и его взял за горло Моваль, правая рука комиссара Камюзо, отвечающего за соблюдение законности и порядка в игорных заведениях, человека продажного и… неприкасаемого.

Сартин со вздохом посмотрел на Бурдо.

— Риск был немалый: бумаги могли попасть в руки иностранных держав. К тому же арестовать преступников, виновных в оскорблении величества, полагаю, вряд ли смогли бы. Уверенный, что исчезновение комиссара Лардена тесно связано с бумагами государственной важности, которые, скажем так… заблудились…

— В чем вы усматриваете эту связь? — перебил его Сартин.

— Моваль постоянно совал нос в дела следствия, шпионил, угрожал, покушался на мою жизнь. Для этого он, видимо, имел веские причины. Ларден умер, но его убийцам не удалось наложить лапу на документы. Комиссар сумел спрятать их.

— Объясните мне, каким образом они узнали об их существовании?

— Сговор, господин начальник полиции, сговор. Когда Ларден с женой готовил спектакль по устранению Декарта, он сообщил супруге об имевшихся у него бумагах государственной важности, которые можно выгодно продать. И уточнил, что они являются главной гарантией их безнаказанности. Бумаги, добавил он, спрятаны в доме ее родственника Декарта. В самом деле, где лучше спрятать документы, как не в доме, который отойдет Луизе Ларден, естественной наследнице его хозяина и супруге его предполагаемой жертвы? Однако он остерегся сообщить жене точное местонахождение бумаг.

— Николя, вы кудесник? Вы подслушивали под дверью, лежали под кроватью, стояли под окнами? На чем основаны ваши утверждения? Почему вы с такой уверенностью рассказываете нам эти подробности? Неужели ради своих фантазий вы решили притащить меня в это Богом забытое место?

— Мои утверждения, сударь, основаны на интуиции и знании людей, которых я имел честь вывести на чистую воду. Но есть вещи непредвиденные и непредсказуемые. В прекрасно отлаженный механизм попала песчинка и стала для преступников камнем преткновения…

— О! Вот мы уже и вознеслись в эмпиреи! О чем вы говорите, сударь?

— О совести, сударь, о совести. Комиссар Ларден долгое время был одним из лучших комиссаров вашей полиции. Он служил много лет, отдавая все свои силы и время борьбе с преступлениями. И у него еще остались понятия о чести. Он сомневался в лояльности женщины, заблуждения которой он прекрасно знал, хотя и принимал как должное. Он терпел ее связь с Мовалем, но доверять демонической парочке, ввязавшейся вместе с ним в опасное предприятие, не мог. Впрочем, неважно, какие у него были побуждения. Уверен, в минуту просветления, когда он вспомнил о долге, а быть может, и предчувствуя скорую кончину, он постарался оставить указания, позволявшие отыскать украденные бумаги. И эти указания перед вами, господа, на этом столе.

Сартин буквально выпрыгнул из кресла и принялся жадно вчитываться в разложенные перед ним листочки.

— Объясните, Николя, в чем тут дело? Я не вижу в этих строчках никакого смысла.

— Сначала я расскажу, каким образом записочки Лардена попали ко мне. Первую я нашел в кармане собственного фрака, вторую вместе с подарком вручили де Ноблекуру, а третья оставлена Мари Ларден. Отец попросил ее сохранить листок, ибо он очень важен. На первый взгляд, толку в этих записках действительно нет.

— А на второй?

— Они достаточно красноречивы, сейчас я вам докажу. Вы, естественно, заметили, что речь идет о каком-то долге королю.

— И вам это кажется достаточным?

— Нет, достаточным не кажется, но наводит на размышления. Я долго сидел над бумажками, раскладывал их в разном порядке, как в свое время мой опекун каноник раскладывал передо мной буквы на картонках. И в конце концов сделал выводы.

— При чем здесь ваш опекун?! — воскликнул Сартин. — Вы хотите, чтобы нас всех от нетерпения удар хватил?

Бурдо опасливо ретировался в тень.

— Я раскладывал и перекладывал записочки Лардена, — невозмутимо продолжал Николя, — пытался прочесть их справа налево и сверху вниз.


Дадим трем — получим пару,

Едем к тому, кто закрыт,

Кто отдаст всем.

А кто захочет открывать,

Руки тому придется взять.

Там и весь долг королю.


— Ну и что значит вся эта галиматья? — спросил Сартин. — Мы собрались, чтобы поиграть в буриме, ребусы или шарады?

— Посмотрите, сударь, на заглавные буквы каждой строчки. Что получается?

— Д… Е… К… А… Р…Т… Черт возьми, я прочел «Декарт». Но куда это нас ведет?

— Ведет сюда, в Вожирар. Комиссар Ларден не просто так придумал эту хитрость, не просто так доставил записки адресатам. Он понимал, что все равно тайна будет раскрыта, и он решил облегчить поиски, направив тех, кто ищет, в нужный дом.

— А на каком основании вы считаете, что единственно понятное слово «Декарт» приведет нас к цели?

— На основании созерцания кабинета редкостей господина де Ноблекура.

— Вот увидите, — произнес Сартин, обращаясь к Бурдо, — теперь он потащит нас туда! Вы говорили, вчера его ранили. Видимо, вместе с кровью из него вытекли остатки разума.

Настал черед Николя сердиться и проявлять нетерпение.

— В этом кабинете, хорошо известном парижским знатокам…

— А также и мне, как это ни покажется вам странным, — ехидно вставил Сартин. — Послушайте, сударь, я не раз становился жертвой невинной мании нашего друга, любящего после роскошного пиршества попотчевать гостей ужасами.

— В этом странном месте, сударь, несколько дней назад появилось огромное распятие со сложенными руками, выточенное из черного дерева. Культовое распятие янсенистов. Оно поразило меня, ибо однажды я уже видел подобное. Я расспросил Ноблекура, и тот ответил, что фигура подарена ему совсем недавно — к великому его удивлению — комиссаром Ларденом. К цоколю скульптуры была прикреплена бумажка со строчками, начинающимися со слов: «А кто захочет открывать». Так вот, производя вместе с Бурдо обыск в доме Лардена, среди бумаг комиссара я нашел счет мастера-краснодеревщика из предместья Сент-Антуан, счет за два заказа. Названия изготовленных вещей там не значилось. Подарок Ноблекура буквально преследовал меня, и я отправился на поиски краснодеревщика. После долгих блужданий я его отыскал, и ремесленник поведал мне, что счет выписан за два распятия из черного дерева…

— Вы ведете нас от Сциллы к Харибде, — произнес Сартин. — Не понимаю, почему я все еще сижу здесь, а не в своей карете.

— Любопытство и надежда, сударь, — улыбнувшись, ответил Николя. — Столяр признался, что был очень удивлен, когда в одном из распятий ему велели полностью выбрать середину креста, а сверху приспособить крышку с секретным замком. Иначе говоря, сделать в кресте своеобразный пенал, куда можно спрятать драгоценности, луидоры, украшения…

— Или письма, — неожиданно посерьезнев, произнес Сартин.

— Или письма. Итак, я получил имя и предмет, пусть даже столяр и отказался открыть мне секрет замка. Но мне по-прежнему хотелось разгадать тайну записок Лардена. Так что, если вы не против, вернемся к началу. «Дадим трем — получим пару». Вольный перевод этой фразы, по-моему, должен выглядеть так: «Имеются два распятия, но три записки». А «Едем к тому, кто закрыт, Кто отдаст всем» — означает Христа со сложенными руками. Дальше понятно: «А кто захочет открывать, Руки тому придется взять. Там и весь долг королю». Эти слова означают, что Христос вернет бумаги королю.

Николя умолк. Воцарилась долгая тягучая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих свечей и завыванием ветра в камине. Словно завороженные, Сартин и Бурдо смотрели на Николя. Подобно сомнамбуле, молодой человек взял подсвечник и, подойдя к камину, поднял руку. Свет упал на большое черное распятие, последний подарок комиссара Лардена родственнику жены. Христос из черного отполированного дерева молитвенно сложил руки. Бурдо подтащил стул, встал на него и, уперевшись ногой в край каминной доски, отчего вокруг поднялась туча пыли, снял распятие и почтительно положил его на стол. Молодой человек пригласил Сартина подойти поближе и обследовать предмет. Руки начальника дрожали, пальцы скользили по отполированному дереву. В отчаянии он взглянул на Николя:

— А вы уверены, что правильно все поняли?

— Разумеется, сударь. Иначе быть не может.

Глядя на распятие, Николя про себя повторял бессмысленные на первый взгляд слова: «Руки тому придется взять». Склонившись над Христом из черного дерева, он заметил, что руки Спасителя вырезаны отдельно и прикреплены к туловищу. Он обхватил их и осторожно потянул вниз. Руки подались, раздался щелчок, руки вернулись на прежнее место, а распятие слегка приподнялось. Он перевернул его. Деревянная дощечка отъехала в сторону, открыв длинный ящик, забитый бумагами. Николя посторонился:

— Прошу вас, сударь.

Сартин выхватил из тайника связку писем. Знаком попросив Бурдо поднести свечу, он принялся листать корреспонденцию, читая вслух заголовки:

— «Наброски распоряжений, которые Его Величество намеревается отправить графу де Брольи и барону де Бретейлю. От 23 февраля 1760». «Письмо герцога Шуазеля маркизу д'Оссуна, королевскому посланнику в Мадриде. От 10 марта 1760». «Оригинал письма маркизы де Помпадур в Вену Его Императорскому и Королевскому Величеству». «Перехваченная копия письма Фридриха II, короля Пруссии, к его сестре, герцогине Байрейтской. От 7 июля 1757»: «Раз уж вы, моя сестра, взяли на себя труд заняться установлением мира, прошу вас, отправьте во Францию господина де Мирабо. Я охотно возьму на себя расходы. Он может предложить фаворитке до пяти тысяч экю…»[58]

Задумавшись, Сартин оторвался от бумаг.

— Вечная сплетня о подкупе Помпадур прусским двором. И никаких доказательств… Но если сейчас, когда мы ведем войну, она станет достоянием гласности…

И он вновь углубился в чтение.

Наконец, оторвавшись от бумаг, он свернул их в трубочку, сунул к себе в карман и суровым взором обвел стоящих рядом сыщиков.

— Вы ничего не видели, ничего не слышали. Гарантия — ваша жизнь.

Николя и Бурдо молча поклонились.

— Господин Лe Флош, — продолжил Сартин, — второй раз за сегодняшний вечер я благодарю вас, теперь от имени короля. Но сейчас я должен вас оставить, ибо я еду в Шуази. В наше время, когда война и связанные с ней бедствия приучили нас к дурным новостям, вы подарили мне привилегию стать вестником радости. Король этого не забудет.

Перескакивая через две ступеньки, он взбежал по лестнице и исчез в темноте. Через несколько секунд они услышали стук колес и топот пущенных галопом лошадей. Переглянувшись, сыщики расхохотались.

— Мы это заслужили, — произнес Бурдо. — Все справедливо. Вы действительно вели себя с начальником крайне нагло. Полагаю, вы были полностью уверены в себе. Сударь, благодарю вас за предоставленную возможность присутствовать при окончании расследования. Я этого никогда не забуду.

— Мой дорогой Бурдо, завтра все станет на свои места. События, невольными участниками которых мы стали, вознесли нас слишком высоко. Успешное завершение нашего расследования поставит нас на место, то есть мы вновь превратимся в крохотные винтики огромной машины. Король спасен. Ура нам! А так как нас бросили на произвол судьбы, у меня к вам есть коварное предложение. Мы находимся в двух шагах от дома Семакгюса, который, как известно, не может нам ни в чем отказать. Поэтому мы попросим его накормить нас ужином. Я уже чувствую ароматы, исходящие из кастрюлек, над которыми колдует Катрина. А если ничего не готово, она заколет для нас упитанного тельца.

И друзья шагнули в темноту холодной февральской ночи.

ЭПИЛОГ

Я возвращаю вам вашу дворянскую грамоту; моя честь не создана быть дворянином; для этого она слишком рассудительна.

Мариво

Прошло два месяца. Рутина вновь вступила в свои права. Николя, не имея постоянной должности, по-прежнему исполнял всевозможные поручения. Чаще всего он работал в паре с инспектором Бурдо, но они никогда не вспоминали о событиях, в которых им довелось принять участие и которые, со всеобщего согласия, похоронили под толстым слоем молчания. Все преступники погибли, публичный процесс не состоялся.

Николя старательно выполнял повседневную работу. Начальник полиции забрал у него письмо, на основании которого он на время получил почти безграничную власть. Сартин вызывал его редко, а во время аудиенций говорил исключительно о службе. Молодой человек ни о чем не жалел. После лихорадочных недель, посвященных расследованию, на него снизошло великое умиротворение. Теперешняя жизнь его вполне устраивала. Ему нравилась его новая квартира в доме Ноблекура. Хозяин дома и слуги окружали его заботами, он часто обедал вместе с друзьями бывшего прокурора парламента и таким образом расширял круг полезных связей.

Он вновь регулярно виделся с Пиньо и снисходительно слушал его рассуждения о миссионерстве. Столь же регулярно он навещал отца Грегуара, всегда с радостью встречавшего своего бывшего пансионера. Дом Семакгюса стал для него еще одним пристанищем, куда он часто захаживал по воскресеньям. И всякий раз Катрина угощала его своими кулинарными изысками. Хирург, чья манера общения всегда притягивала Николя, вовлекал его в бесконечные беседы, предоставлявшие молодому человеку обильную пищу для ума. О Геранде он старался не вспоминать. После долгой внутренней борьбы он решил не отвечать на письмо Изабеллы. Живя в Париже, он приобрел опыт общения с людьми из разных слоев общества; осознание пропасти, разделяющей дочь маркиза и сироту без имени и состояния, стало для него источником гордости и одиночества.

Николя часто заходил к Антуанетте, надеясь уговорить ее бросить нынешнее занятие. Но она привыкла к месту, к верным деньгам, придававшим ей уверенность в завтрашнем дне. Поэтому уговоры его оставались тщетны. Их дружба постепенно превращалась в обычную связь между полицейским и доступной девицей, хотя во время встреч между ними по-прежнему царила нежность. Дважды Николя сталкивался с комиссаром Камюзо; тот по-прежнему служил в полиции, хотя высочайшим повелением его лишили должности главного надзирателя за игорными заведениями. Шептались, что немилость настигла его после некоего дела, в распутывании которого главную роль сыграл Николя. Молодой человек ощущал на себе как завистливые, так и исполненные почтения взгляды. К счастью, Бурдо прекрасно разбирался в хитросплетениях внутрислужебных отношений в Шатле. Всегда в курсе всех слухов, он рассказывал Николя, о чем шепчутся у него за спиной, сопровождая досужие домыслы своим собственным ироничным комментарием. Николя выслушивал, смеялся и тотчас выбрасывал все из головы. Даже мысленно он не строил никаких планов, а потому не хотел слышать, что говорят о его видах на будущее другие.


В начале апреля Сартин довольно холодно сообщил ему о смерти маркиза де Ранрея. Известие наполнило Николя печалью и горечью. Он не успел помириться с крестным, которому был стольким обязан. Без его помощи он бы до сих пор прозябал в пыльной конторе в Ренне без всякой надежды вырваться оттуда. Но начальник не оставил ему времени в полной мере осознать свою утрату. Оглядев его со всех сторон, он неожиданно заявил, что завтра они вдвоем едут в Версаль. Король выразил желание видеть господина Лe Флоша. И Сартин немедленно обрушил на молодого человека тысячу советов и наставлений относительно придворных обычаев, внешнего вида, ношения шпаги и непременной пунктуальности. Николя никогда не видел, чтобы его начальник так нервничал. Завершая аудиенцию, Сартин категорическим, не терпящим возражений тоном произнес: «Ваш благородный вид заменит все остальное, породистого пса не надо учить».

В тот же вечер Николя попросил Марион почистить его зеленый фрак: до сих пор он не имел повода надеть его, Ноблекур одолжил ему свою придворную шпагу и галстук из голландских кружев, который он надевал на свою свадьбу. Отказавшись от ужина, Николя заперся у себя в комнате. Горе, отступившее на второй план перед сообщением о предстоящей аудиенции у короля, наконец вырвалось наружу. Картины прошлого, одна за одной, сменялись перед его внутренним взором: вот они с маркизом возвращаются с охоты, играют в шахматы, маркиз что-то говорит ему… С маркизом было связано множество счастливых моментов его прошлой жизни. Эти моменты шлифовали его и сделали тем, кем он стал сейчас. Властный голос крестного по-прежнему звучал у него в ушах. Старый аристократ никогда не скрывал свою любовь к нему. Николя сожалел, что причуда судьбы развела их, втянула в ссору и не дала возможности помириться. Стершийся образ Изабеллы возник, но быстро исчез, уступив место безутешному отчаянию.

На следующий день с раннего утра в доме на улице Монмартр начались лихорадочные приготовления к визиту в Версаль. Необходимость соблюсти все мелочи придворного костюма заставила Николя усыпить горе и заняться туалетом. Приглашенный цирюльник тщательно побрил его, и в первый раз в жизни молодой человек спрятал свои волосы под пудреный парик. Надев новый фрак и повязав бесценный галстук, он подошел к зеркалу и не узнал представшего перед ним мужчину с хмурым взором. Фиакр довез его до особняка Грамона, где его обещал подхватить господин де Сартин. Начальник полиции задерживался, и ему пришлось довольно долго ждать в гостиной. Начальник не сразу узнал Николя, приняв его за очередного посетителя. Когда недоразумение разрешилось, Сартин, уперев руки в бока, обошел Николя со всех сторон. Наконец, одобрительно кивнув, он похвалил его за внешний вид.

По дороге в Версаль Сартин, видя молчание Николя, не стал побуждать его к беседе, уверенный, что молодой человек переживает вполне законное волнение, неизбежное при таком ответственном событии. Однако Николя, не знакомый ни с Версалем, ни с двором, пребывал в сотне лье от подобных чувств. Отрешившись от предстоящей аудиенции, он созерцал уличную толчею. Настанет день, и эти безымянные прохожие исчезнут точно так же, как исчезнут и те, кто сейчас торопится, проносится мимо, даже не взглянув в сторону их экипажа. Впрочем, и сам он не пытается разглядеть лица снующих вокруг людей. Люди, Сартин, он сам всего лишь живые призраки, а будущее — не что иное, как неуклонное приближение конца, избежать коего не дано никому. Зачем тогда эта игра в существование, состоящая из сожалений о прошлом и страха перед будущим, сулящим лишь бесконечные печали и утраты?

Они приближались к Версалю. Призвав на помощь детские воспоминания, детскую веру, Николя вздохнул, стараясь облегчить тяжесть невысказанных мыслей, давящих ему грудь.

Сартин, ожидавший любого сигнала, чтобы нарушить угнетавшую его тишину, понял его движение как желание начать разговор. Человек, в сущности, не злой, он хотел приободрить Николя, и со знанием дела стал рассказывать ему про нынешний двор. Версаль при теперешнем короле потерял блеск, приданный ему Людовиком XIV. Король часто уезжает из Версаля, а следом за ним и придворные — все, кроме тех, кто по должности не может его покинуть. Повсюду воцаряется запустение. Когда же монарх на месте, все оживает, и придворные оспаривают друг у друга право ездить вместе с королем на охоту. И все же, как только подворачивается возможность, каждый стремится удрать в Париж вкусить столичных удовольствий. В столице проживают большинство министров.

Николя залюбовался широким проспектом, проложенным среди немногочисленных домов, окруженных садами и парками. Высунувшись в окошко, он увидел, что экипажей становится все больше и больше. В слепящем сиянии весеннего дня впереди высилось величественное строение, окутанное легкой золотистой дымкой. Синева черепицы, блеск позолоченной лепнины, светлое золото камня и массивный красный кирпич извещали, что перед ними королевский дворец. Карета въехала на площадь Дарм, забитую экипажами и портшезами, среди которых ухитрялись сновать пешеходы. Проехав в монументальные решетчатые ворота, украшенные гербами Франции, карета пересекла двор и остановилась перед решеткой, ограждавшей доступ в королевский дворик. Сартин сообщил Николя, что они находятся возле тщательно охраняемой части дворца, именуемой Лувром, куда пропускают только кареты и портшезы, обитые красной материей, означавшей, что сидящие в них удостоились чести въезжать во дворец. Выйдя из кареты, они направились к постройкам, расположенным справа от ворот. Два стражника в синих камзолах на красной подкладке, расшитых вертикально золотым и серебряным галуном, отдали им честь.

Сартин ловко прокладывал дорогу среди толпы придворных зевак, а Николя, потеряв способность ориентироваться, следовал за начальником. Ему казалось, что он попал в гигантский лабиринт, составленный из галерей, коридоров и лестниц всех размеров. Завсегдатай Версаля, начальник полиции легко перемещался по этому лабиринту. А Николя чувствовал себя таким же потерянным, как и два года назад, когда он впервые приехал в Париж. Взгляды, которые он ощущал на себе, сопровождая грозного персонажа, только усугубляли его неловкость. Впервые надетый фрак стеснял его. Внезапно ему в голову пришла безумная мысль: конечно же, приказ относился не к нему, а к кому-то другому! Когда Николя окончательно перестал понимать, куда они идут, они, наконец, вошли в просторную комнату, где в центре, окруженный свитой, сидел высокий мужчина. Лакей помогал ему снимать синий, обшитый золотым галуном, фрак[59]. Сняв рубашку, мужчина приказал вытереть себя. Нарумяненный и увешанный драгоценностями старичок протянул ему сухую одежду. Мужчина мрачно назвал привратнику несколько имен. Сартин больно толкнул Николя локтем, напомнив ему снять шляпу. Только тогда молодой человек сообразил, что перед ним король. И удивился, как это некоторые из присутствующих вполголоса продолжали беседовать о своем. Господин, в котором он не сразу узнал Лаборда, подошел к нему и шепнул на ухо:

— Очень рад видеть вас здесь, сударь. Поздравляю. Вы присутствуете при церемонии снятия сапог его величества. Сейчас его величество назовет тех, кто удостоится чести ужинать вместе с ним.

Сартин, коего Лаборд почтительно приветствовал, изумился, обнаружив, что Николя пребывает на дружеской ноге с первым служителем королевской опочивальни. Изумленная физиономия начальника приободрила молодого человека. Значит, не он один может испытывать удивление. Тут раздался голос короля.

— Ришелье, — обратился он к нарумяненному старичку, — надеюсь, вы помирились с д'Айаном и более не спорите, на основании чьей рекомендации мы приглашаем на бал в Манеже. Не забудьте предупредить Дюрфора[60].

— Следую указаниям вашего величества. Однако, сир, хочу заметить…

— …что охота была неудачной, — оборвал его король. — В лесу Фосс-Репоз мы упустили двух оленей. Третий прыгнул в олений пруд, и только с третьего раза его сумели оттуда выгнать. Сегодня нам не повезло.

Скорчив гримасу, старый маршал поклонился. Завершив переодевание, король направился к маленькой двери и скрылся за ней. Присутствующие согнулись в почтительном поклоне. Николя не успел ничего почувствовать, как Лаборд уже тащил их за собой.

— Мы пойдем в малые апартаменты, — объяснил он. — Король желает без помех выслушать ваш рассказ о некоем расследовании. Сегодня он в дурном настроении, охота прошла неудачно, и он не смог отвлечься от забот. Но не бойтесь, все будет хорошо. Говорите уверенно, без робости, ибо если вы начнете смущаться, король почувствует себя не в своей тарелке. Можете пошутить, только не слишком заумно. Постарайтесь, чтобы ваш рассказ все время оставался интересным. Король, в сущности, благоволит своим подданным, особенно молодым.

Они прошли прихожую с низким потолком и пересекли галерею, где на стенах висели большие живописные полотна. Лаборд объяснил, что король пожелал украсить стены сценами охоты на экзотических животных. Картины действительно изображали людей и животных дальних стран. Прежде Николя таких не видел.[61] Лакей провел их в гостиную с белыми деревянными панелями на стенах; изящный золотой узор на белом фоне создавал ощущение гармонии. Сидя в кресле, обитом красной дамасской тканью, король пил вино; стакан его наполняла красивая дама. Держа шляпы в руках, все трое поклонились. В ответ король слегка махнул рукой. Протянув руку Сартину, дама села и изящным поклоном ответила на приветствие двух остальных прибывших.

— Итак, Сартин, как обстоят дела в вашем городе?

Начальник полиции почтительно ответил на вопрос монарха, завязалась беседа. Николя чувствовал себя на удивление легко. Он никак не мог поверить, что находится в присутствии короля. Он видел перед собой красивого мужчину, с броскими чертами лица и необычайно большими глазами, отчего взор его казался на удивление кротким. Мужчина смотрел в пустоту, лишь изредка пробегая взглядом по лицам присутствующих. Высокий лоб свидетельствовал о величии и достоинстве, в то время как одутловатые отвислые щеки говорили о возрасте и усталости. На бледной коже местами проступали зеленоватые пятна. Король говорил тихо, и вид у него был унылый и, пожалуй, даже тоскливый. Временами Николя ловил на себе его вопросительный взор; долгим взглядом король не удостаивал никого.

Сидящая возле его величества дама, являвшаяся, по предположению Николя, маркизой де Помпадур, отнюдь не соответствовала расхожему образу фаворитки. Строгое закрытое платье скрывало шею, длинные рукава закрывали кисти рук. Вспомнив о сплетнях, ходивших о королевской фаворитке, он подумал, что для женщины, известной красотой своих рук и груди, надеть такое платье является настоящим подвигом. Наброшенная поверх платья короткая накидка с капюшоном отчасти скрывала пепельные волосы маркизы. Серая, с сизым отливом накидка гармонировала с цветом фрака короля, пересеченного голубой лентой ордена Святого Духа. Голубые, красиво разрезанные глаза, очаровательный овал лица, но излишне нарумяненные щеки — вынес суждение Николя, рассматривая маркизу. Помпадур выглядела, можно сказать, сурово. Ходили слухи, что маркиза решила брать пример с госпожи де Ментенон. Она улыбалась одними губами, лицо же оставалось недвижным, и Николя сделал вывод, что за невозмутимой внешностью таятся тревога и страдание. Время от времени маркиза бросала на короля беспокойные и любящие взгляды. Король, сам, видимо, того не замечая, постоянно расточал ей сотни мелких знаков внимания. Николя стало легче дышать. Ему казалось, он присутствует на семейном вечере.

— Так вот каков ваш протеже, Сартин. Мы ему многим обязаны. Лаборд говорил мне о нем.

Начальник полиции не стал скрывать своего изумления.

— Не знал, что господин Ле Флош столь заметная фигура, сир.

Король повернулся к Николя:

— Сударь, расскажите мне о деле, касающемся известных вам вещей. Я вас слушаю.

Не раздумывая, Николя бросился в воду. Он знал: сейчас решается его будущее. Многие на его месте стали бы ловить свой шанс, играя на слабостях слушателя и выпячивая достоинства рассказчика. А он заговорил просто и ясно, живописал, но без особых подробностей, побуждая понять больше, чем сказано, избегал говорить о себе и выставлял на первый план Сартина — быть может, даже больше, чем требовалось. Несколько раз король прерывал его, уточняя детали медицинской экспертизы, пока, наконец, маркиза не попросила его умерить интерес к этим ужасным подробностям. В зависимости от характера событий Николя то был сдержан, то взрывался фейерверком слов. Его речь текла плавно и ритмично, не утомляя присутствующих. Король, слушавший его самым внимательным образом, казалось, даже помолодел; его взгляд засиял каким-то новым блеском. Завершив рассказ, Николя молча поклонился и отступил. С очаровательной улыбкой маркиза протянула ему руку для поцелуя, и молодой человек почувствовал ее крайнее возбуждение.

— Спасибо, сударь, — произнесла она, — мы вам обязаны. Уверена, его величество не забудет ваших услуг.

Встав с кресла, король прошелся по комнате.

— Как говорил мой предок Генрих IV, король — первый дворянин королевства. И первый дворянин сумеет вознаградить сына одного из самых верных своих слуг, который три года назад вместе с доблестными земляками-бретонцами выказал готовность выступить против англичан.[62]

Николя ничего не понимал: наверное, эти слова относились не к нему, а к кому-то другому. Сартин оставался невозмутим, Лаборд от удивления разинул рот, маркиза в изумлении смотрела на короля.

— Да, я сказал правильно: сын одного из моих слуг, чью доблесть я никогда не забуду, — продолжал король. — Сударь, — обратился он к Николя, — ваш крестный, маркиз де Ранрей, недавно покинувший наш мир, передал мне письмо, в котором он признает вас своим законным внебрачным сыном. Мне приятно сообщить вам об этом и вернуть вам имя и титул: отныне они принадлежат вам.

После слов короля наступила тишина. Николя бросился к ногам его величества.

— Сир, умоляю ваше величество меня простить, но я не могу их принять.

Король дернулся и вскинул голову:

— Но почему, сударь, в чем причина?

— Ваше величество, принять означает изменить памяти моего… моего отца и лишить мадемуазель де Ранрей наследства, принадлежащего ей по праву. Я отказываюсь от него, равно как и от титула. Я уже имею счастье служить вашему величеству и прошу вас разрешить мне продолжать службу под своим именем.

— Пусть будет так, сударь.

Он повернулся к маркизе:

— Вот редкий пример неиспорченности человеческой натуры, пример, вселяющий в нас надежды.

Потом он снова обратился к Николя:

— Маркиз писал мне, сударь, что вы, как и он, знаток охотничьего искусства.

— Сир, он сам обучал меня ему.

— Вы всегда будете желанным гостем в моей карете. Лаборд, господин Ле Флош получает привилегию участвовать в травле оленя. Он освобождается от обязанности носить костюм начинающего охотника.[63] А остальные мои пожелания господину Ле Флошу передаст господин де Сартин.

Аудиенция окончилась, и все трое вышли из белой гостиной. В галерее первый служитель королевской опочивальни поздравил Николя.

— Король приглашает вас охотиться вместе с ним. Он знает вас как Ранрея и оказывает вам честь как Ранрею. Вы получаете придворные привилегии и право ездить в каретах короля.

Словно во сне, Николя шел за Сартином; он не знал, хочется ли ему, чтобы сон поскорее кончился, или нет. Они уселись в карету и молча выехали из дворцовых ворот.

— Я предупреждал короля, что вы откажетесь. Он мне не поверил, — произнес Сартин.

— Вы давно об этом знали?

— Давно, с вашего приезда в Париж. Ранрей любил вас. Он очень страдал из-за вашей ссоры, случившейся по его вине. Но поймите и его страхи, когда он увидел, что между вами и мадемуазель де Ранрей, вашей сестрой, рождается нежная привязанность, и простите его памяти те решения, которые тогда вы не смогли бы ни понять, ни оценить.

— Я чувствовал, что за всем этим кроется какая-то тайна!

— Видите, ваша знаменитая интуиция и тут вас не подвела!

— А моя мать?

— Умерла, произведя вас на свет. Вряд ли вам стоит знать больше. Маркиз был женат. Она была девушка из благородной семьи, и если бы об их любви узнали, ее бы ожидало бесчестье.

— Позвольте вас спросить, сударь, почему вы решили, что я откажусь?

— Я наблюдаю за вами с тех пор, как ваш отец поручил вас мне. Вы очень на него похожи. Но то, что он приобрел благодаря рождению, вам пришлось приобретать благодаря вашим талантам. И вы доказали, что, несмотря на скромное происхождение, вы способны преодолевать собственные слабости. Если в разговорах с вами я злоупотреблял сомнениями и недоверчивым тоном, способным, не скрою, оскорбить вас, то это не от неудовольствия, а от тревоги за вас. Я хорошо понимаю вас, Николя, ибо сам в пятнадцать лет остался сиротой. Мой отец исполнял обязанности интенданта Каталонии. Испанец по отцу, я не имел ни поддержки, ни состояния и, очутившись в коллеже Даркур, с самого начала вволю наглотался презрения вышестоящих. Унижение является мощной пружиной, движущей общество. Благородное происхождение открывает двери, но часто двери эти всего лишь видимость. А если верить нашим друзьям философам, грядут времена, когда лучше быть плебеем. Но как бы там ни было, — со смехом завершил он, — вы повели себя не по-придворному, отказавшись от титула, на который вы имеете бесспорное право. Тем более в присутствии фаворитки, урожденной Пуассон. К счастью для вас, она, кажется, не рассердилась.

Он вытащил из кармана кипу бумаг и протянул их молодому человеку:

— Читайте.

Буквы прыгали перед глазами Николя, и он никак не мог понять суть переданных ему документов. Сартину пришлось объяснять:

— Его величество по великой доброте своей пожаловал вам в качестве благодарности должность комиссара полиции Шатле. Стоимость должности оплачена, вы найдете квитанцию, подтверждающую законность вашего назначения. Единственное условие, которое ставит король, дарующий вам эту милость, — вы остаетесь под моим началом. В делах, касающихся его лично, он намерен использовать вас без посредников. Смею думать, комиссар Лe Флош, это условие не слишком тяготит вас.

— Сударь, без вас…

— Не надо, Николя. Это я ваш должник.


Всю оставшуюся дорогу Николя пытался справиться с нахлынувшими на него противоречивыми чувствами. Когда карета въехала в Париж, он попросил у Сартина разрешения выйти возле коллежа Четырех Наций[64]: ему хотелось дойти до улицы Монмартр пешком. Улыбнувшись, Сартин согласился. Сумеречный свет уходящего дня разливался над Сеной, затопляя оба берега, сад Инфанты и Старый Лувр. Невесомый воздух благоухал ароматами трав и цветов. Ветер прогнал миазмы гниющего на берегах мусора. Над городом плыли разноцветные облачка. Пронзительный гомон, доносившийся из-под розовых, серых и золотистых тучек, извещал о прилете ласточек.

Настал час умиротворения. Заноза, бередившая сердце и плоть Николя, перестала его мучить. Он нашел свое место в хаосе окружавшего его мира и поборол искушение принять титул, ценность которого обусловлена исключительно предрассудками. Не титул, а он сам будет отныне определять свою значимость. Прошлое оплачено, начинается новая жизнь, и он построит ее своими собственными руками. Он с нежностью вспомнил каноника Лe Флоша и маркиза. Их души могут быть довольны. Он не забыл их наставлений и показал себя достойным их любви. Словно счастливое воспоминание о разделенном детстве, перед его взором проплыл исполненный горечи пленительный образ Изабеллы. Николя долго любовался закатом. Где-то там, очень далеко, свободный океан с грохотом разбивал свои волны о берег его родной Бретани. Насвистывая арию из оперы, Николя двинулся по набережной к Новому мосту.

София, январь 1996 — май 1997

БЛАГОДАРНОСТИ

Я глубоко признателен Жаклин Эруэн, употребившей всю свою компетентность, бдительность и терпение, чтобы привести в порядок рукопись. Я благодарен Моник Констан за ее помощь, веру и постоянное подбадривание. Выражаю свою глубокую признательность Морису Руассу за его вдумчивое вычитывание рукописи. Помощь этого неутомимого пешехода и знатока парижских улиц была для меня поистине бесценна. Спасибо Ксавье Озанну за необходимые технические поправки. И, наконец, поклон всем историкам, чьи труды окружали меня и помогали в моей каждодневной работе над редакцией этой книги.

Жан-Франсуа Паро

Человек со свинцовым чревом

Посвящается Марселю Тремо

К ЧИТАТЕЛЮ

Читателю, который впервые держит в руках книгу о приключениях Николя Ле Флоша, автор сообщает, что в первом романе, «Загадка улицы Блан-Манто», его главный герой, подкидыш, воспитанный каноником Ле Флошем в Геранде, покинул родную Бретань по воле своего крестного, маркиза де Ранрея, встревоженного симпатией, которую выказала к молодому человеку его дочь Изабелла.

Приехав в Париж, он вначале находит пристанище у отца Грегуара в монастыре Карм-Дешо и вскоре благодаря рекомендации маркиза получает место у месье де Сартина, генерал-лейтенанта парижской полиции. Он обучается новому ремеслу и всем его секретам. После года учебы ему поручают конфиденциальное задание. Выполнив его, он оказывает неоценимую услугу королю Людовику XV и маркизе де Помпадур.

С помощью своего коллеги и учителя, инспектора Бурдо, преодолев множество опасностей, он распутывает весьма сложную интригу. На приеме у короля он получает должность комиссара полиции Шатле и становится следователем по особо важным делам, работая под личным руководством месье де Сартина.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Николя Ле Флош — комиссар полиции Шатле

Пьер Бурдо — инспектор полиции

Месье де Сен-Флорантен — королевский министр

Месье де Сартин — лейтенант полиции

Месье де Лаборд — первый камердинер короля

Эме де Ноблекур — прокурор в отставке

Виконт Лионель де Рюиссек — лейтенант французской гвардии

Граф де Рюиссек — старый бригадный генерал, его отец

Графиня де Рюиссек — мать виконта

Видам де Рюиссек — брат виконта

Ламбер — слуга виконта де Рюиссека

Пикар — мажордом во дворце Рюиссеков

Арманда де Совте — невеста виконта

Мадемуазель Бишельер — актриса

Трюш де ля Шо — охранник в Версале

Отец Муйяр — иезуит, старый учитель Николя в Ванне

Жан-Мари Ле Потр — слесарь

Жак — его немой подмастерье

Гийом Семакгюс — корабельный хирург

Катрина Госс — кухарка месье де Ноблекура

Отец Грегуар — аптекарь в монастыре Карм-Дешо

Шарль Анри Сансон — палач

Отец Мари — привратник в Шатле

Пельвен — портье в театре Итальянской Комедии

Рабуин — агент полиции

Полетта — содержательница борделя

Гаспар — солдат

Месье де ля Вернь — секретарь французской жандармерии

Месье Кеглер — ювелир

I

САМОУБИЙСТВО

Европейские законы безжалостны к тем, кто лишает себя жизни: мы умерщвляем их, так сказать, дважды; их с позором волокут по дорогам, лишают титулов, конфискуют их имущество.

Монтескье

Вторник, 23 октября 1761 года

Вереница карет заполнила улицу Сент-Оноре. Николя Ле Флош осторожно ступал по скользкой мостовой. Среди грохота экипажей, криков кучеров и ржания лошадей на него едва не наехала на огромной скорости какая-то карета, колесо ударилось о камень мостовой, из-под него посыпался град искр. Не без труда Николя миновал толпу слуг с факелами, которые во мраке освещали дорогу своим господам.

Сколько еще, думал он, мы будем терпеть эти показные и опасные собрания? Воск капал на одежды и прически, грозя поджечь парики и волосы, — на прошлых представлениях таких печальных инцидентов было множество. Тот же беспорядок царил на ступеньках Оперы в конце спектакля, когда власть имущие в еще большей спешке стремились поскорее добраться до своих апартаментов.

Обо всем этом множество раз докладывали месье де Сартину, но ответа так и не было получено, и делу не давали ход. Вопреки общественному благу и порядку в столице, генерал-лейтенант не желал никого восстанавливать против себя и устанавливал правила, которыми, по случаю, пользовался сам.


Молодой человек пробился в середину толпы, заполонившей все ступени парадной лестницы. Толпа стала еще более плотной в тесном фойе здания, построенного для кардинала Ришелье. Когда-то здесь играл Мольер.

Николя ощутил удовольствие, которое всегда испытывал, оказываясь в храме музыки. Были слышны приветственные возгласы. Люди рассматривали программки и в это переменчивое военное время страстно обсуждали все новости — правдивые и ложные.

В тот вечер разговоры велись на несколько тем: о том, что церковникам пора обратиться к королю с делом об Обществе Иисуса, о шатком здоровье мадам де Помпадур и о недавних победах генералов — особенно принца Карамана, чьи драгуны в сентябре отбросили пруссаков за Везер. Также обсуждали победу принца Конде, но эта новость еще не подтвердилась.

Все эти люди в блестящем атласе месили ногами грязь мостовой. Контраст между роскошью одежд и невыносимым запахом — воска, грязи и лошадиного навоза — приводил в замешательство.

Зажатый в середине толпы, Николя ощутил привычный запах, ударивший ему прямо в ноздри, — испарения. Едкая вонь поднималась с земли, смешиваясь с ароматами румян и дешевых свечей, но все это не могло перебить еще более кислый и резкий запах немытых тел.

Нескольким дамам стало дурно, и они яростно размахивали веерами или вдыхали нашатырь из крошечных флаконов.


Николя удалось выбраться из толпы и протиснуться через гвардейцев, охранявших подступы к лестнице. Сегодня он пришел в Оперу не для развлечения, а по долгу службы. Месье де Сартин приказал ему следить за происходящим в зале. Дневное представление не было рядовым спектаклем. На нем собирались присутствовать мадам Аделаида, дочь короля, и ее свита.

Со дня покушения Дамьена[65] королевская семья находилась в состоянии безотчетного страха. Помимо шпионов, рассаженных по всему партеру и поставленных за кулисами, генерал-лейтенант желал иметь на месте усердного и дельного человека, которому он полностью доверял. Этим человеком был Николя — он должен был все слушать и примечать, оставаясь в пределах видимости своего шефа, сидевшего в ложе. Кроме того, должность комиссара Шатле обязывала его созывать общественные вооруженные отряды и вместе с ними немедленно предпринимать все необходимые действия.

Для выполнения этого задания Николя решил выбрать позицию рядом со сценой и оркестром. Таким образом он мог быть уверен, что будет видеть весь зал, при этом не упуская из виду сцену, со стороны которой тоже могла идти опасность. К тому же это место лучше всего позволяло ему оценить игру музыкантов оркестра и тесситуру голосов, а также счастливо избежать паразитов и вшей, которыми кишели дерево и бархат кресел в зале. Сколько раз по возвращении домой приходилось ему чистить над тазиком свою одежду, чтобы избавиться от этого прыгучего и кусачего отродья…


Как только юный комиссар устроился на своем месте, огнепроводный шнур медленно начал подниматься наверх, точно паук, заглатывающий свою нить. Достигнув цели, он закружил над светильниками большой люстры, зажигая их один за другим. Николя любил этот волшебный момент, когда еще темный и гудящий от разговоров зал начинал выходить из полумрака. В это же время служитель зажигал светильники у рампы. От пола до сводов золото и пурпур вновь показались во всем своем блеске, а голубой с белыми лилиями герб Франции поднялся над сценой. Над залом вились клубы пыли, и пылинки оседали, мерцая на одеждах, платьях и париках, — это был молчаливый пролог к феерическому зрелищу.

Николя одернул себя: он никак не мог справиться с этой своей склонностью погружаться в мечты! Он встряхнулся и сказал себе, что нужно держать зал, который тем временем еще более наполнился шумом и голосами.


Одной из главных обязанностей Николя сегодня в Опере было узнать, кто присутствовал в театре и кто отсутствовал, и взять на заметку всех незнакомцев и иностранцев. В тот вечер он отметил, что вопреки обычаям пресыщенной публики, почти все ложи уже были заполнены. Даже принц де Конти, который имел привычку приезжать в театр в самом разгаре спектакля, с величественным равнодушием принца крови уже сидел в ложе и беседовал со своими приближенными. Кресла в королевской ложе еще пустовали, но там уже суетились слуги.

Николя присутствовал здесь на службе лишь в те дни, когда представления посещали члены королевской семьи. В другие вечера это задание выполняли его коллеги. Для полиции крайне важными были поиск и наблюдение за агентами, подозреваемыми в заговорах и шпионаже в пользу королевских дворов — противников Франции в войне. В особенности Англия наводнила Париж своими наемными эмиссарами.


Кто-то слегка похлопал Николя по плечу. Он обернулся и с удовольствием отметил, что это граф де Лаборд, первый камердинер короля, в великолепном камзоле жемчужно-серого цвета, вышитом поверху серебряными нитями.

— Нынешний день счастлив для меня вдвойне, потому что я встретил своего друга Николя!

— Можно ли узнать первую причину вашего счастья?

— Ах, хитрец… А счастье услышать оперу Рамо, разве этого мало?

— Несомненно, но вы так удалились от своей ложи, — заметил Николя с улыбкой.

— Я люблю аромат сцены и ее близость.

— Близость? Или доступность?..

— Виновен, сознаюсь. Я пришел сюда полюбоваться вблизи одним нежным и грациозным созданием. Однако, Николя, я обязан сказать, что мы считаем вас также довольно скрытным.

— Кто скрывается за этим «мы»?

— Не скромничайте, ведь вы меня обошли! Его Величество много раз спрашивал о вас, особенно во время последней охоты в Компьене. Надеюсь, вы не забыли о его приглашении на охоту. Он никогда ничего не забывает. Посмотрите, каков он! Король помнит вас и много раз рассказывал о вашем расследовании. В его лице вы приобрели могущественного защитника, а королева считает вас своим ангелом-хранителем. Поверьте мне, пользуйтесь столь редким доверием и не пренебрегайте своими друзьями. В этом случае скрытность вредит, даже друзья не станут с ней мириться.

Он вытащил из кармана часы и, взглянув на них, заметил:

— Мадам Аделаида не должна была так опаздывать.

— Я думал, что наша принцесса неразлучна со своей сестрой Викторией[66], — сказал Николя. — И если мои сведения верны, сегодня она будет сопровождать ее на спектакле.

— Верное замечание. Но между королем и его второй дочерью существуют некоторые разногласия. Он отказался подарить ей одну драгоценную безделушку, и обиженная мадам Виктория ни с того ни с сего решила, что мадам де Помпадур попросила у него ту же вещицу. Это, мой друг, придворный секрет, но вы, я уверен, будете молчать как могила… Итак, мадам Аделаида появится не одна, ее будут сопровождать граф и графиня де Рюиссек, которым она покровительствует. Знатные люди, суровые, набожные и болтливые — когда нужно. Они имеют вес и в окружении королевы, и у дофина, этим сказано все. Хотя граф…

— Сколько яда всего лишь в нескольких словах!

— Опера вдохновляет меня, Николя. Я полагаю, наш друг Сартин тоже будет здесь?

— Вы правильно полагаете.

— Мадам следует хорошо охранять. Но под присмотром наших лейтенантов полиции с ней ничего не случится. Представление пройдет спокойно! Его немного оживят лишь мелкие воришки и хлопальщики, ведь «Паладины» нашего друга Рамо вряд ли вызовут бурю. Уголок королевы и уголок короля[67] придут к согласию. И в «Меркурии» завтра напишут, что французский и итальянский стили искусно соединились, а оригинальное сочетание комического и трагического позволило соблюсти благопристойность.

— Это все невинные страсти.

— Мой дорогой, вы никогда не бывали в Лондоне?

— Никогда, и, по нынешним временам, боюсь, что случая поехать туда мне не представится.

— Не могу за это поручиться. Но вернемся к нашей теме: французский путешественник удивляется, когда попадает в лондонский театр и не видит там ни солдат, ни полиции. А также ни шума, ни драк — это все завоевания свободы.

— Вот страна, о которой мечтают наши друзья-философы, которые ощущают в наших залах «злой дух деспотизма».

— Я знаю автора этого выражения, мало оцененного нашим монархом. Скромник Николя, — вы даже не назвали его по имени. Но прошу меня простить, я должен приветствовать мадам Аделаиду. Я скоро вернусь, ведь предмет моего интереса должен появиться в прологе…

Он легким шагом прошел через партер, рассыпаясь в бесчисленных приветствиях знакомым красоткам. Николя всегда ощущал особое удовольствие от встреч с графом де Лабордом. Он помнил об их первой встрече и обеде, на котором тот благородно удержал его от неверного шага. Месье де Ноблекур, старый прокурор, который приютил у себя Николя и считал его членом семьи, много раз подчеркивал, что искренне к нему привязан, и всячески ему помогал. Молодой человек в мыслях снова вернулся к событиям начала этого года. Первый камердинер был свидетелем его первой встречи с королем. Лаборд знал тайну его истинного происхождения, знал, что он не просто Николя Ле Флош, но также родной сын маркиза де Ранрея. И все же было совершенно ясно, что происхождение играет не главную роль в их мгновенно возникшем взаимном расположении.

Шум в зале вернул его к реальности. Весь театр поднялся и зааплодировал. Мадам Аделаида вошла в королевскую ложу. Светловолосая, высокого роста, она производила величественное впечатление. Каждый знал, что она превосходила красотой всех своих сестер. Профилем и взглядом она походила на короля. Улыбаясь, она склонилась в низком реверансе, и восторженные крики стали вдвое громче. Принцессу очень любили; ее любезность и свобода обращения были известны всем. Она продолжила приветствия, грациозно опустив голову. Николя заметил месье де Сартина, который, поприветствовав дочь короля, вернулся в свою ложу.


Занавес поднялся, и начался пролог. Лаборд поспешил присоединиться к Николя. Раздались торжественные звуки хора, сопровождающие появление на ступенях античного храма богини Монархии. Дети несли за ней шлейф, украшенный цветами. Затем на колеснице, которой правили духи войны, на сцену выехала Богиня Победы, облаченная в латы и шлем. Она спустилась, чтобы увенчать Монархию лавровым венком. Хор торжественно повторил рефрен:


Так воспоем того,

Кто своего могущества достоин.

Увенчаем славой деяния

Величайшего из королей.


Ангелы замахали пальмовыми ветками. Месье де Лаборд сжал руку Николя:

— Видите ту блондинку справа… вторую, в платье?.. Это она!

Николя вздохнул. Он слишком хорошо знал этот тип девушек из Оперы. Они начинали свою карьеру хористками или танцовщицами и, будучи еще почти детьми, вскоре начинали вести жизнь безнравственную и продажную. Пройдя трудную школу распутства, самые ловкие и разумные из них могли получить привилегированное положение содержанки. Но стоило поблекнуть очарованию ранней юности, и они погрязали в нищете хуже прежней. Этой малютке с миловидным личиком повезло встретить такого доброго малого, как Лаборд. Может быть.

Пролог продолжился еще более восторженными вокальными партиями. Этот жанр давно уже вышел из моды. Сам Рамо от него отказался и заменил эту обязательную часть увертюрой, имеющей отношение к сюжету спектакля. Николя удивлялся такому «блестящему преддверию», восславлявшему монархию и превозносящему ее военные успехи, в то время как реальные события — незначительные успехи, ничего не сулящие, и неясные мечты не давали никакого повода для радости и прославления. Но по привычке все делали вид, что так и должно быть. Это была неплохая стратегия в глазах тех, кто опасался упадка общественного сознания. Занавес опустился, и месье де Лаборд вздохнул — его богиня исчезла.

— Она снова появится в третьем акте, — произнес он с горящими глазами, — в танце китайских пагод[68].

Спектакль продолжился, и интрига «Паладинов» потекла своим замысловатым, полным банальностей путем. Николя, всегда внимательный к музыке, заметил вокальные партии, уже звучавшие в «Заратустре»[69], в месте, где шел аккомпанированный речитатив, а также явный отсыл к итальянской опере в песнях на несколько голосов. Увлеченный оркестровкой, он почти не следил за сюжетом — порочной любовью старого Ансельма к своей воспитаннице Аржи, в то время как она была влюблена в паладина Атиса. В первом акте сельские песни, оживленные виртуозной игрой на рожках, создали на сцене радостное настроение. В конце второго акта, в момент исполнения трагической арии «Я умираю от страха», Николя, не спускавший глаз с зала, заметил, что в королевской ложе что-то происходит. В нее зашел человек и что-то зашептал на ухо старику с военной выправкой, сидевшему за принцессой, немного справа от нее, — должно быть графу де Рюиссеку. Старый дворянин в свою очередь склонился к пожилой даме в черной кружевной мантилье. Его слова взволновали ее, и молодой человек увидел, как она закачала головой, словно не веря услышанному. Вся эта сцена издали казалась совершенно бесшумной, но королевская дочь встревоженно обернулась, чтобы узнать причину беспокойства.

В этот момент занавес опустился, возвещая конец второго акта. Николя увидел, как тот же человек вошел в ложу месье де Сартина и заговорил с ним. Магистрат поднялся, посмотрел вниз, обвел взглядом партер и, найдя Николя, жестом приказал ему подойти. В королевской ложе волнение все нарастало, мадам Аделаида терла платком виски мадам де Рюиссек.

Позднее, восстанавливая в памяти эти мгновения, Николя вспомнил свое ощущение — как будто судьба запустила какой-то страшный механизм, несущий разрушение и смерть, остановить который никто был не в силах. Он попрощался с де Лабордом и поспешил к генерал-лейтенанту, пробиваясь через плотные группы болтавших во время антракта зрителей.


Ложа месье де Сартина была пуста. Наверное, он уже был в ложе принцессы. Переговорив с охраной, сопровождавшей ее, Николя удалось туда проникнуть. Мадам Аделаида вполголоса говорила с генерал-лейтенантом. Ее полное красивое лицо казалось взволнованным. Месье де Рюиссек стоял на коленях перед женой, сидевшей в кресле в полуобморочном состоянии. Человек в черном, в котором Николя признал офицера Шатле, застыл, словно приклеившись к стене ложи, в ужасе от того, что он видел и слышал. Николя приблизился и низко поклонился. Удивленная принцесса ответила ему легким кивком. Николя поразило то, что на этом юном лице он увидел выражение лица короля. Месье де Сартин продолжил свою речь:

— Ваше Королевское Высочество может быть уверено, что мы сопроводим графа и графиню во дворец и постараемся провести расследование этого дела в секрете. Однако нам придется осмотреть место преступления. Комиссар Ле Флош, которого вы видите перед собой, будет меня сопровождать. Его знает и высоко ценит король.

Царственный взгляд обратился в сторону Николя, казалось, не видя его.

— Мы рассчитываем на то, что вы немного облегчите страдания наших бедных друзей, — произнесла мадам Аделаида. — И еще, месье, не беспокойтесь за мою персону и направьте все ваши силы на это дело. Моя охрана достаточно бдительна, и, кроме того, парижане любят меня и мою сестру.

Месье де Сартин откланялся, и старики — графиня, охваченная судорожной дрожью, и ее муж стали прощаться с принцессой. Все вышли к своим каретам. Потребовалось некоторое время, чтобы найти кучеров, которые отправились пропустить по стаканчику. Придворная карета, в которой Рюиссеки приехали из Версаля, сопровождая королеву, тронулась с места. Теперь она следовала за каретой месье де Сартина. В отсветах факелов танцевали тени на домах улицы Сент-Оноре.

Генерал-лейтенант долго молчал, погрузившись в размышления. Несколько стоящих в беспорядке повозок преградили карете дорогу. Молодой человек воспользовался этой заминкой и заговорил:

— Месье, нам следовало бы установить правила, регулирующие стоянку карет во время спектаклей. Также было бы полезно ввести одностороннее движение, это позволит сделать проезд более свободным[70]. А наведя порядок на дорогах, нам будет легче следить за безопасностью на улицах[71].

Замечание молодого человека повисло в воздухе. Николя даже почувствовал некоторое раздражение: генерал-лейтенант нервно застучал пальцами по стеклу. Он обернулся к своему подчиненному:

— Месье комиссар Ле Флош…

Николя напрягся. Он уже знал по опыту, что если генерал-лейтенант обращается к нему по званию и фамилии, вместо того чтобы называть его, как обычно, по имени, значит, он не в лучшем настроении и неприятностей не избежать. Он с удвоенным вниманием стал слушать Сартина.

— Я полагаю, перед нами дело, которое потребует от нас особого такта и чувства меры. Я уже ограничил себя обещаниями, которые дал мадам Аделаиде. Понимает ли она, как мне приходится нелегко? Она ничего не знает ни о людях, ни о жизни. Она живет по велению сердца. А что будет со мной, если я буду проявлять чувствительность и жалость? Вы не отвечаете?

— Я хотел бы, месье, чтобы вы высказались более ясно.

— Тише, Николя! Мне не следует этого делать. Я слишком хорошо знаю, куда это нас заведет. Ваше бурное воображение тут же разыграется. Мы знаем, что происходит, когда я отпускаю поводья. Вы закусываете удила и мчитесь во весь опор. А потом мы собираем трупы на каждом углу. О, да, вы умны и чисты сердцем, но я все время должен направлять вас… Но я все-таки ценю вашу проницательность и интуицию! Не следует сбивать собаку, взявшую след!

После двух лет работы под началом Сартина Николя мог здраво судить об этом человеке, неискренность которого иногда переходила все границы. Только месье де Сожак, президент Парламента, репутация которого по этому вопросу уже вошла в поговорку, мог его превзойти. Николя приучился не обращать внимания на замечания, которые другой посчитал бы оскорбительными. Он хорошо знал маленький злобный огонек, который внезапно загорался в глазах его шефа, и безотчетное дрожание мускулов в правом уголке рта. Месье де Сартин не верил в то, что говорил, по крайней мере, это было притворство и средство держать в руках своих подчиненных. Только наименее проницательные могли на это поддаться, но Сартин продолжал гнуть свое. Инспектор Бурдо, помощник Николя, считал, что это был способ лишний раз убедиться в верности своих детей и их готовности выполнить любой приказ, даже самый невозможный. Как бы ни велика была его склонность вымещать свою злобу на подчиненных, о нем говорили как о человеке добром, сдержанном и весьма учтивом.

Всем своим видом месье де Сартин пытался скрыть замешательство и беспокойство. Что ждет их в конце ночного путешествия по парижским улицам? К какой трагедии они приближаются? Графиня де Рюиссек была так безутешна…

Какое бы зрелище ни уготовила им судьба в этот вечер, молодой человек пообещал себе не подводить шефа и с вниманием отнестись к своему делу. Месье де Сартин снова погрузился в гробовое молчание. От напряженных размышлений на его лице, которое, казалось, никогда не было молодым, залегли глубокие складки.


Они остановились перед полукруглым порталом дворца. Большая каменная лестница вела к мощеному камнем двору. Месье де Рюиссек передал свою отчаявшуюся жену в руки горничной. Графиня попыталась протестовать и уцепилась за локоть мужа. Он решительно отстранил ее. Старый слуга освещал эту сцену факелом. Николя никак не мог разглядеть, что же скрывается в темноте. Он едва различал очертания главного здания.

Они взошли по ступеням, ведущим в выложенную плитками переднюю, которая завершалась лестницей. Граф де Рюиссек покачнулся и вынужден был опереться на кресло, обитое гобеленовой тканью. Николя взглянул на графа. Это был высокий худой человек, немного сутулый, несмотря на старание все время держаться прямо. Его левый висок пересекал большой, побагровевший от волнения шрам, — возможно, от удара сабли. Тонкие губы были плотно сжаты. Крест ордена Святого Михаила на черной ленте еще более усиливал суровость строгого темного фрака, на котором выделялся единственным ярким пятном орден Святого Людовика, висящий у бедра на огненно-красной повязке. Шпага на боку была не парадным оружием, а острым клинком из закаленной стали. Молодой человек знал об этом и вспомнил, что граф сопровождал мадам Аделаиду и мог в случае необходимости ее защитить. Месье де Рюиссек выпрямился и сделал несколько шагов. От старой раны или от возраста он немного прихрамывал и пытался скрыть нетвердость походки, при каждом шаге всем телом подаваясь немного вперед. Он с нетерпением обернулся к своему старому слуге:

— Не будем терять ни минуты. Отведите нас в комнату моего сына и по дороге расскажите, как все произошло.

Голос бывшего командующего был все еще бодрым, почти резким. Граф возглавил их небольшую группу и пошел, тяжело опираясь на бронзовые перила. Задыхаясь, мажордом принялся за рассказ о событиях вечера:

— Господин граф, около девяти часов пополудни я пошел подложить еще несколько дров в камин в ваших покоях, затем снова спустился вниз. Я читал свой часослов…

Николя удивился ироничному прищуру месье де Сартина.

— Затем приехал виконт. Он очень торопился, и его плащ был очень сырым. Я хотел забрать его, но виконт меня отстранил. Я спросил, не нужно ли ему чего-нибудь. Он покачал головой. Я слышал, как в его двери повернулся ключ, потом стало тихо.

Мажордом остановился на секунду, он задыхался:

— Проклятая пуля, извините меня, генерал. Было тихо, и вдруг этот выстрел.

Генерал-лейтенант перебил его:

— Выстрел? Вы уверены?

— Мой мажордом — старый солдат, — ответил за него граф. — Он служил в моем полку и знает, о чем говорит. Продолжай, Пикар.

— Я бросился к комнате виконта, но дверь была закрыта. Она была заперта изнутри. Ни шума, ни крика. Я позвал виконта, но он не ответил.

Пройдя через коридор, процессия оказалась перед тяжелой дверью из мореного дуба. Месье де Рюиссек вдруг сник.

— Я не смог ее открыть, — продолжил Пикар, — и даже если бы я взял топор, у меня бы не хватило сил. Я снова спустился вниз и отправил горничную графини на ближайший сторожевой пост. Прибежал офицер, но, несмотря на мои просьбы, он не захотел ничего делать до приезда начальства. Тогда я немедля послал за вами в Оперу.

— Господин комиссар, — сказал Сартин, — нам нужно найти способ открыть или взломать эту дверь.

Николя, казалось, не спешил выполнять приказ. Прикрыв глаза, он долго копался в карманах сюртука.

— Мы ждем, Николя, — потерял терпение шеф.

— Слышать значит слушать, месье. У меня есть решение. Взламывать дверь нет необходимости, нам поможет вот это.

Он достал какой-то металлический предмет, похожий на перочинный нож, затем встряхнул его, и все увидели связку крючков разной длины и формы. Это был подарок инспектора Бурдо, который в свою очередь достался ему от одного грабителя. Сартин поднял глаза к небу.

— Воровской «россиньоль» на службе у полиции! Неисповедимы пути Господни, — пробормотал он.

Николя улыбнулся про себя, услышав эту речь, встал на колени и, со знанием дела выбрав наиболее подходящую отмычку, вставил ее в замочную скважину. Все тут же услышали, как ключ со стуком упал на пол комнаты. Николя снова осмотрел связку отмычек, выбрал другую подходящую и осторожно начал работу. Тишину нарушали только прерывистое дыхание графа и мажордома и потрескивание горящих свечей. Через минуту механизм замка щелкнул и дверь открылась. Граф де Рюиссек устремился в комнату, но генерал-лейтенант полиции немедленно остановил его порыв.

— Месье, — вознегодовал старик, — какое вы имеете право? Я в своем собственном доме, и мой сын…

— Прошу вас, господин граф, пропустить вперед представителей полиции. Как только мы произведем необходимые формальности, я обещаю, что вы сможете войти и мы не будем ничего от вас скрывать.

— Месье, вы забыли о том, что обещали Ее Королевскому Высочеству? Кто вы такой, чтобы позволить себе нарушить ее приказ? Кто вы такой, чтобы мешать мне? Мелкий судебный чиновник, выбившийся в люди из нищеты, от имени которого все еще несет бакалейной лавкой?

— Я никому не позволю преступать закон и сам подчиняюсь только приказам Его Величества, — тут же дал отпор Сартин. — Я обязался рассмотреть это дело в полной секретности, и это мое единственное обещание. Что до ваших слов, месье, если бы не важность моего положения и осуждение короля, я бы вас образумил. Лучшее, что вы можете сейчас сделать, — пройти в свои покои и дождаться, когда я вас позову. Надеюсь, что вы будете на месте.

Взгляд старого дворянина метал молнии. Николя еще никогда не видел месье де Сартина таким бледным. Под глазами у него появились фиолетовые круги, он яростно теребил локон своего парика.

Взяв свечу из канделябра, который держал Пикар, молодой человек осторожно шагнул в комнату, за ним последовал Сартин. Он еще долго потом вспоминал о первом впечатлении.

Почти ничего не видя вначале, он тут же почувствовал холод, стоявший в комнате, затем ощутил запах соленой воды, смешанный с еще более явственным запахом пороха. Дрожащий огонь тускло освещал просторную комнату со стенами, обитыми до потолка светлыми деревянными панелями. Пройдя вперед, Николя увидел слева в простенке большой камин из красного мрамора. Справа в тени скрывалась кровать с темным шелковым пологом. За персидским ковром и двумя креслами в углу напротив входа стоял письменный стол. Повсюду были разбросаны коробки с пистолетами. Это и общий беспорядок в комнате выдавали жилище молодого человека и офицера.

Подойдя к письменному столу, Николя заметил кого-то на полу. Человек лежал на спине, ногами в сторону окна. Его голова казалась непропорционально маленькой, словно принадлежащей другому телу. Большой кавалерийский пистолет был брошен рядом. Месье де Сартин приблизился и тут же попятился назад. Зрелище, представшее перед его глазами, заставило бы вздрогнуть и самых бывалых.

Николя, который даже глазом не моргнул, когда нагнулся к телу, вдруг понял, что его шефу не так уж часто приходилось сталкиваться с отвратительным зрелищем смерти. Он уверенно взял его под руку и попросил присесть в одно из кресел. Месье де Сартин позволил увести себя, как ребенка, не сказав ни слова. Он вытащил платок, вытер лоб и виски, приподняв парик, и, обессиленный, опустил голову, уткнувшись подбородком в грудь. Николя с улыбкой подметил, что бледное лицо генерал-лейтенанта теперь позеленело, и почувствовал, что взял небольшой реванш.

Генерал-лейтенанта полиции ввергло в ужас лицо мертвеца. Офицерский парик соскользнул на лоб, уже остекленевшие глаза были широко раскрыты, как будто едва не выскочили из орбит при встрече со смертью. Но там, где должен был находиться раскрытый рот, довершающий естественную гримасу страха или боли, были только сморщенные щеки и подбородок, завернувшийся вверх, к носу. Лицо претерпело такую деформацию, что теперь молодой человек более походил на беззубого старика или сведенную судорогой статую чудовища. Несмотря на это странное обстоятельство, смертельная рана виконта не кровоточила. Похоже, выстрел был сделан в упор и обжег края ткани рубашки и муслиновый галстук.

Николя опустился на колени, чтобы осмотреть рану. Она почернела, и большой след от пули частично был закрыт кожей. Было видно немного запекшейся крови, но только на мышечных тканях. Юный комиссар занес свои наблюдения в маленькую записную книжку. Он вернул тело в прежнее положение, отметив, что покойный был одет в штатское. Николя поразило то, что пальцы рук жертвы были переплетены и крепко сжаты. Щегольские ботинки были в грязи, и весь низ костюма, до часов на цепочке, вымок и тошнотворно вонял, как будто, прежде чем вернуться домой и покончить с собой, виконт перешел вброд пруд или сточную канаву.


Николя подошел к окну. Внутренние створки из светлого дерева были закрыты на задвижку. Он открыл их и удостоверился, что внешние рамы также закрыты. Он снова закрыл задвижку, взял свечу и зажег ею лампу, стоящую на письменном столе. Комната озарилось светом. Голос за спиной Николя заставил его обернуться.

— Могу я быть вам чем-нибудь полезен, месье?

Входная дверь была открыта, и на пороге ее стоял довольно молодой человек, в ливрее, но без парика. Месье де Сартин не стал выдавать своего присутствия, оставаясь практически невидимым за спинкой кресла. Костюм молодого человека был в полном порядке, застегнут на все пуговицы, но Николя удивило то, что на нем не было туфель.

— Позвольте узнать, что вы здесь делаете? Я — Николя Ле Флош, комиссар полиции Шатле.

— Мое имя Ламбер, я — слуга и доверенное лицо месье виконта де Рюиссека.

Немного вызывающий тон озадачил Николя. Он не мог признаться себе, что у него предубеждение против белесых волос и глаз разного цвета: в первый же день своего приезда в Париж бродяга с разными глазами украл у него часы.

— И что же вы здесь делаете?

— Я спал в своей кровати, в комнате для слуг. Я услышал крики графини и поспешил в комнаты, не ожидая, пока меня позовут. Прошу меня простить, — добавил он, указывая на свои ноги. — В спешке… В желании скорее помочь…

— Почему вы тут же оказались именно здесь?

— Я встретил в вестибюле старого Пикара. Он рассказал мне, что случилось, и я испугался за своего господина.

Николя очень быстро заносил в протокол все, что говорил ему слуга, тут же отмечая возможные противоречия и свои ощущения, которые вызывали у него его показания. В тоне этого человека скользила насмешка, редкая среди людей его положения, когда они говорили о своих хозяевах. Он был не так прост, как мог показаться на первый взгляд. Он утверждал, что одевался в спешке, но костюм его был в полном порядке, даже галстук завязан, и все же он забыл надеть туфли. Надо бы проверить его показания и сравнить их с ответами Пикара. Нужно ли было ему выходить и пересекать двор, чтобы добраться до покоев графа, или же был еще какой-то потайной путь, лестница или коридор, по которым можно было попасть в комнаты Рюиссека? Наконец, этот человек не казался слишком взволнованным произошедшим. Правда, он еще не видел труп — его загораживали кресла и сам Николя. Что до месье де Сартина, он сохранял невозмутимое молчание и с задумчивым видом изучал панель камина. Николя решил перейти прямо к делу:

— Вы знаете, что ваш хозяин мертв?

Он приблизился к слуге, на чьем лице, усыпанном следами от оспы, отразилась гримаса, которая одинаково могла означать как принятие неизбежного, так и неожиданно нахлынувшее горе.

— Бедный месье, он все-таки сдержал свое слово!

Николя ничего не ответил, и он продолжил:

— Уже много дней он чувствовал отвращение к жизни. Он ничего не ел и избегал друзей. Сердечные дела или карточные долги, или и то и другое — хотите верьте, хотите нет. Неважно, но кто мог подумать, что он исполнит все так скоро!

— Вы говорите, он сдержал свое слово?

— Все точь-в-точь, как он обещал. Он повторял, что заставит говорить о себе, хорошо или плохо. Он даже намекал на смертную казнь…

— Когда вы впервые услышали это странное заявление?

— Недели три назад, в одном кабачке в Версале, где мой хозяин был со своими приятелями. Я был там, чтобы прислуживать и открывать бутылки. Какая была вечеринка!

— Вы можете перечислить тех его приятелей?

— Не всех. Вообще-то я знаю только одного — Трюша де ля Шо, он из охраны королевского дворца. Они были в тесной дружбе, несмотря на то что Трюш не так знатен.

Николя отметил привычку, столь частую среди лакеев, — разделять предрассудки своих хозяев. Это презрение зарождалось в любом слое общества — как у знати, так и у их слуг.

— Когда вы в последний раз видели своего хозяина?

— Сегодня вечером конечно!

Такой ответ заставил лейтенанта полиции подскочить в кресле. Ламбер отступил назад, удивленный, как будто увидел призрак, который выскочил внезапно, будто чертик из коробки, в сбившемся, вот-вот готовом свалиться с головы парике.

— Что ж, месье, пожалуйста, расскажите мне об этом подробнее…

Ламбер не стал интересоваться, с кем он имеет честь говорить, и продолжил свою историю.

— Прошлой ночью мой хозяин был в карауле. У королевы играли в карты. Когда смена моего хозяина закончилась, он прилег отдохнуть до полудня. Затем он один отправился на прогулку в парк замка, приказав мне подать его карету во двор к четырем часам. Он сказал, что будет ночевать в Париже. Мы без помех добрались до Парижа к девяти часам сегодняшнего вечера. Затем хозяин отпустил меня, сказал, что сегодня более во мне не нуждается. Я устал и тут же ушел спать.

— На следующее утро вы снова должны были приступить к своим обязанностям?

— Разумеется. В семь часов я должен был встать и согреть воды для месье виконта.

— В Версале была хорошая погода? — вмешался Николя под гневным взглядом месье де Сартина, который не мог понять такого отклонения от темы.

— Туманная и пасмурная.

— Шел дождь? — он пристально взглянул на слугу.

— Вовсе нет. Возможно, этот вопрос имеет отношение к состоянию костюма моего бедного господина. Я позволил себе посоветовать ему переодеться перед отъездом из Версаля. В своих грустных раздумьях он во время прогулки подскользнулся и упал в сточную канаву возле Большого канала. Так он сказал мне, когда я поинтересовался причиной ужасного вида его платья.

Николя делал над собой усилие, чтобы скрыть недоверие, которое вызывал у него слуга. Он повторял себе, что, оценивая человека по первому впечатлению, он всегда рискует серьезно ошибиться. В его памяти снова возникли слова инспектора Бурдо. В юности тот так же часто выносил суждения по первому впечатлению. Он пытался это исправить, но с годами опыт подтвердил ему ценность первого впечатления, когда говорит лишь инстинкт, и он вернулся к заблуждениям юности, в которых оказалась немалая доля правды.

Такие рассуждения немного утомили молодого человека, и он решил вернуться к решению этой проблемы позднее. В настоящем положении дел у Николя не было причин подозревать слугу, если только версия самоубийства окажется верна. Было необходимо только выяснить все обстоятельства, чтобы понять причину, по которой несчастный молодой человек решился на этот роковой поступок. С согласия месье де Сартина Николя отпустил Ламбера, попросив его ожидать в коридоре. На самом доле он вначале хотел допросить мажордома. В этот момент появились офицеры полиции. Николя распорядился, чтобы они дождались конца допроса, не спуская глаз с Ламбера и не позволяя ему ни с кем говорить.


Когда Николя вернулся в комнату, де Сартин снова сидел в своем кресле и казалось, вел сам с собой какой-то напряженный внутренний диалог. Не прерывая его размышлений, Николя подошел к телу виконта.

Со свечой в руке он исследовал следы на паркете. Он заметил несколько свежих царапин, которые могли появиться как из-за кусочков гравия, застрявших в подошве ботинок, так и по какой-то другой причине.

Затем его внимание привлек письменный стол. Под лампой, стоявшей посередине стола, он увидел листок бумаги и прочел написанные в спешке, заглавными буквами слова: «ПРОСТИТЕ. ПРОЩАЙТЕ». Слева от листа бумаги лежало брошенное возле чернильницы перо. Судя по расположению кресла, человек, написав эту записку, встал из-за стола, задвинул кресло, прошел направо, к стене, несомненно обогнув стол, и оказался там, где сейчас лежало тело.

Николя снова осмотрел труп, особенно его руки, и безуспешно попытался закрыть ему глаза. Бегло осмотрев комнату, он заметил слева от входной двери огромный, доходящий почти до потолка шкаф, украшенный вычурными фигурками. Дверцы шкафа были приоткрыты. Николя потянул одну из створок и заглянул внутрь. Ему показалось, что он попал в темную пещеру, такие он помнил из своего детства в Бретани. Николя уловил сильный запах кожи и земли. В нижней части шкафа стояли рядами сапоги, многие из них крайне нуждались в чистке. Николя закрыл навощенную створку шкафа, затем присел и набросал на листке из записной книжки план дома.

Продолжая осмотр комнаты, Николя заметил повреждение на лепном украшении деревянной панели. Слева от алькова находилась дверь, ведущая в туалетную комнату, стены которой до середины были отделаны дубовыми панелями. Пол был выложен плитками из известняка и черного мрамора. Сверху стены были оклеены обоями, разрисованными экзотическими птицами. Свет в комнату проникал через овальное окно — Николя проверил, закрыто ли оно. На какое-то время он остановился, задумавшись, перед туалетным столиком с умывальной чашей из тонкого фаянса. Он полюбовался набором бритв и туалетных принадлежностей из позолоченного серебра и перламутра, аккуратно разложенных на белой льняной салфетке. Щетки и гребни тоже не укрылись от его одновременно внимательного и восхищенного взгляда.


Когда Николя вернулся, он увидел шефа, шагающего из угла в угол и старательно избегающего приближаться к трупу. Парик уже занял положенное место на голове магистрата, и румянец вернулся на его впалые щеки.

— Мой дорогой Николя, — произнес Сартин, — вы заметили мое замешательство. Вы уверены, как и я, что этот молодой человек был убит, верно?

Николя воздержался от ответа, и генерал-лейтенант, оценив его молчание как согласие, продолжил, мельком взглянув в трюмо, чтобы удостовериться, что его прическа в порядке:

— Вы хорошо знаете, что происходит в данных обстоятельствах. Мы предполагаем, что это самоубийство, и опытный комиссар полиции умывает руки и составляет протокол без малейшего шума и огласки. Затем, по просьбе безутешной семьи, но прежде всего для того чтобы соблюсти приличия, магистрат дает указания кюре, в приходской церкви которого пройдет поминальная служба по покойному, провести ее без лишнего шума. Также вы не можете не считаться с…

— … Что до недавнего времени тела самоубийц, считавшихся убийцами самих себя, проклинали и провозили их, прикрепленные к грубо сбитой лестнице, на повозке. Я это знаю, месье.

— Да-да, похвально. Но такого ужасного выставления тела напоказ было недостаточно: его подвешивали и запрещали хоронить в освященной земле. Прогресс философской мысли и чувствительность нашего века избавили жертву и ее семью от этих ужасных и противных целомудрию крайностей. Можно и по-другому посмотреть на эту драму. Умер потомок знатной семьи, которого ожидало блестящее будущее. Его отец близок к трону, точнее — к окружению дофина. По чьей-то глупости — ибо с королевскими особами не принято говорить о смерти — о самоубийстве виконта стало известно мадам Аделаиде, которая удовлетворила просьбу графа де Рюиссека. Без лишних предосторожностей она дала мне рекомендации, которые я должен считать приказом, хотя у принцессы и нет права мне приказывать. Я не могу закрывать глаза на ее пожелания и должен защищать семью, к которой она благоволит. И все же…

— И все же, месье?

— Я очень высоко ценю вас, Николя. И все же…

Этот теплый, доверительный тон был обычным со стороны генерал-лейтенанта по отношению к Николя.

— И все же, именем короля, я призван следить за порядком и исполнением законов в Париже, а это нелегкое дело. Излишнее рвение в соблюдении законов может вызвать недовольство и привести к трагедии. Самым мудрым решением было бы придать этому трупу более презентабельный вид, вызвать священника, раздобыть гроб и распространить слух, что молодой человек выстрелил в себя, когда чистил оружие. По виконту отслужат мессу, принцесса успокоится, родители будут убиты горем, но сдержанны, и мною все останутся довольны. Будет ли моя совесть чиста? Как вы думаете? Полагаюсь на ваше решение, несмотря на то что иногда вы судите о вещах слишком поспешно и склонны давать волю воображению.

— Я полагаю, месье, что это дело необходимо как следует обдумать. Мы должны считаться с идеалами закона и справедливости, но действовать при этом мудро и осторожно…

Сартин одобрительно кивнул.

— Если вы оказываете мне честь, интересуясь моим мнением, — продолжил Николя, — то вот что беспокоит меня в нашем расследовании. Мы знаем, что самоубийство — это акт, противоречащий божественному закону, это несчастье, которое ляжет позором на уважаемое семейство. Тело, лежащее перед нами, — это тело не простолюдина, не бедняка, которого бесчисленные несчастья довели до крайности. Перед нами знатный человек, хорошо образованный юноша, который отлично знал, как его поступок отразится на судьбе его родителей и близких, и все-таки совершил непоправимое, не оставив своей семье ни единого шанса избежать позора. Не находите ли вы странным, что в письме он не объяснил причин своего поступка? Это совершенно безответственно.

Николя собрал со стола бумаги и протянул их Сартину.

— Имейте в виду, месье, эту новость будет трудно скрыть. Слухи о ней уже прошли в Опере и перекинулись в город. Скоро они дойдут до двора. Конечно же обо всем доложат принцессе, каждый своими словами. Дюжине людей уже обо всем известно: полицейским, слугам виконта и слугам его соседей. Эти слухи никто не в силах остановить, и скоро они вырастут до невероятных размеров… Болтунов хлебом не корми, дай только разнести такую новость…

Месье де Сартин мерил шагами комнату.

— К чему весь этот разговор и какими путями мы сможем выбраться из лабиринта? Что вы предлагаете делать?

— Я думаю, месье, что нам следует без огласки и объяснений причин этого несчастного случая, перевезти тело виконта в Басс-Жеоль, в Шатле, чтобы произвести вскрытие в обстановке полной секретности. Это решение позволит нам выиграть время.


— А спустя несколько дней мы окажемся в центре скандала, который обрастет еще тысячей слухов. И я догадываюсь о той роли, которую вы, несомненно, уготовили для меня: объявить графу Рюиссеку, что я передал тело его сына в анатомический театр. Ради бога, предоставьте мне более убедительные аргументы.

— Я не думаю, месье, что вы не понимаете всей важности моего предложения. Если я настаиваю на вскрытии тела виконта де Рюиссека, то делаю это только для того, чтобы сохранить его доброе имя и честь семьи, ибо я уверен: вскрытие покажет, что он был убит.

II

ПОТЕРЯННОЕ ДИТЯ

Правда — возможно, ты не захочешь ее выслушать; но я и не собираюсь говорить ее сейчас, ничего страшного не случится, если я открою ее тебе в следующий раз.

Квинт Курций

На это заявление, высказанное спокойным и уверенным тоном, месье де Сартин ответил не сразу. Тень сомнения читалась на его лице. Он глубоко вздохнул, сложил руки и, откашлявшись, наконец заговорил:

— Месье, серьезность вашего заявления могла бы повергнуть меня в совершенное замешательство, и моей первой мыслью, не скрою, было разжаловать вас в штатские. Но тут я вспомнил, что в ваши обязанности входит именно расследование экстраординарных дел. К тому же ваше предположение лишило меня покоя. Как обычно, вы мало что мне объяснили, не осветили своей волшебной лампой истину, которая до поры до времени видна только вам…

— Месье…

— Нет-нет, я вас не слушаю и не собираюсь больше слушать. Вы — комиссар и магистрат, и именно вам я поручаю это дело. Я ухожу, оставляю вас, меня это дело более не интересует! И не пытайтесь втянуть меня в вашу сложную цепь доказательств, в чем вы так преуспели, ведь вы думаете, что знаете все лучше всех. Правы вы или ошибаетесь? В данный момент это неважно. Я покидаю вас и еду в Версаль, чтобы заняться там самыми неотложными делами. Я заранее доложу обо всем месье де Сен-Флорантену, чтобы хоть как-то оградить себя от бури нападок, которую, несомненно, обрушит на меня граф де Рюиссек. Но в этой игре у нас есть один козырь. Мадам Виктория недавно назвала нашего министра дураком; как обычно при дворе, ему об этом доложили, и теперь, обычно скромный и нерешительный, он не упустит случая доставить себе удовольствие, заперев ее сестру Аделаиду и поговорив с королем о здравомыслии. И он не потерпит, если кто-то станет препятствовать ему в исполнении его обязанностей. Нет-нет, не перебивайте меня…

Николя перебил генерал-лейтенанта:

— Вы не застанете месье де Сен-Флорантена в Версале.

— Как это, о ком вы говорите?

— О министре, месье.

— Значит, вы не только единолично принимаете решения по делу о самоубийстве, но и утверждаете, что вам известно, где сейчас находится министр?

— Я ваш ученик, месье, и ваш покорный слуга. Мне известно все, что происходит в Париже; обратное означало бы, что я плохо справляюсь со своими обязанностями, и тогда вы могли бы упрекнуть меня за неведение и малое усердие. Итак, я могу сказать вам, что мадам де Сен-Флорантен этим вечером навещает королеву, ведь она ее любимая наперсница. Что до министра, он выехал из Версаля около трех, под предлогом того, что будет сопровождать мадам Аделаиду в Оперу, на самом же деле он отправился навестить прекрасную Аглаю.

— Прекрасную Аглаю?

— Мари-Мадлен де Кюзак, супругу де Ланжака, его любовницу. В этот час он любезничает с ней в гостинице на улице Ришелье. Следовательно, месье, вам нет необходимости ехать в Версаль.

Месье де Сартин не смог удержаться от смеха:

— Это избавит меня от бессонной ночи!

Николя в последний раз попытался использовать свой шанс.

— Вы не желаете узнать, по какой причине…

— Чем меньше я буду знать, тем лучше для меня в данный момент. Это поставит под сомнение мою способность вести дело, что мне совершенно не нужно. И по правде говоря, странно строить догадки по поводу дела, все обстоятельства которого указывают на самоубийство. Если же нет… О, не радуйтесь, я не верю в то, что это убийство… Я передаю вам расследование, и вы скажете месье де Рюиссеку, что срочное дело при дворе заставило меня покинуть его дворец в спешном порядке и что я полностью полагаюсь на вас. Что ж, расскажите ему эту сказку! Я отправлю к вам инспектора Бурдо. Завтра принесете мне отчет. Будьте точны. Не давайте воли воображению. Я говорю достаточно ясно? Не рубите сук, на котором сидите. Вы вольны закладывать мины сколько вам угодно, но не взрывайте ничего без моего письменного приказа.

— А если граф будет противиться вывозу тела своего сына из дома?

— Вы же магистрат. Прикажите, составьте официальный документ, дайте распоряжения. Позвольте откланяться, месье.


Оставшись один, Николя уселся в кресло, чтобы поразмышлять над настроениями своего шефа. Необходимо было делать скидку на обстоятельства и принимать в расчет тонкую игру генерал-лейтенанта, которую он вел с сильными мира сего, учитывая их желания и тайные замыслы. С королем, месье де Флорантеном, королевской семьей, парламентом, иезуитами, янсенистами, философами и ворами это было нелегко. Вдобавок — тревоги военного времени и боязнь интриг со стороны соседних государств.

Конечно Николя все это понимал, но со временем он перестал быть лишь учеником. Сартин очень часто забывал, что его подопечный был уже комиссаром полиции, а не юным провинциалом, только что приехавшим в Париж из деревни. Он отогнал эту мысль, решив, что несправедливо было бы думать так о человеке, которому он обязан всем. Сейчас важно было лишь найти верное средство, чтобы раскрыть это щекотливое дело.

Сартин был глубоко оскорблен графом де Рюиссеком и был только рад переложить ответственность за это дело на Николя. Он не обсуждал предположения, выдвинутые Николя, лишь потому, что его не интересовали детали. Как говорил Бурдо, «голодному все равно, какого цвета кастрюля». Генерал-лейтенант полиции не занимался кухней следователей. Он помнил о высокой идее своего предназначения и брал в расчет лишь эффективность. Он не вдавался в подробности всех деталей работы своих подчиненных, он ждал доказательств и результатов.

Что до доказательств, их у Николя пока не было. Он решил прислушаться к своей интуиции. Сартин не заметил самого главного противоречия, которое могло поставить под сомнение предположение Николя: комната виконта была закрыта с внутренней стороны и в ней не было ни одного выхода, через который предполагаемый убийца мог бы скрыться.

И все же Николя сожалел, что не успел разъяснить своему шефу главную причину, на которой основывалось его предположение. Причиной этой был вид тела виконта. Его опыт, почерпнутый из разговоров со своим другом Семакгюсом, военным хирургом, и из общения с Сансоном, парижским палачом, был не напрасен.

Николя встал и отправился еще раз осмотреть тело. Никогда еще ему не приходилось видеть такого обезображенного конвульсиями, искаженного лица. А самое главное: состояние тела и раны нисколько не соответствовали тому краткому промежутку времени, который отделял выстрел, услышанный Пикаром, от их прибытия во дворец Рюиссека. И было еще кое-что, что беспокоило Николя, какое-то неясное чувство, мешавшее ему разгадать эту загадку.

Николя сознательно и бессознательно прокручивал в голове детали дела. Иногда его мысли и даже страхи помогали ему найти ответы на мучившие его вопросы. Поэтому главным здесь было не спешить, позволить мыслям идти своим чередом и дать им сложиться в единственно верное решение. Николя помнил, что много раз внезапная догадка пробуждала его ото сна в самый нужный момент. Он еще раз прошелся по комнате и обнаружил в деревянной панели в стене вторую дверь, симметричную двери в туалетную комнату. Она вела в небольшую комнату без окон, которая служила библиотекой. Окинув взглядом книги, Николя поразился их странному подбору и решил, что позднее стоит изучить их корешки повнимательнее. Выходя из комнаты, Николя заметил перевернутые треугольники, вышитые по краям покрывала кровати.


Николя размышлял над тем, что же ему теперь делать. Первый осмотр места преступления был кратким и поверхностным. Он пытался найти точку опоры для своей интуиции и работы бессознательного. Дело было пущено в ход, и только Богу было известно, достигнет ли это движение цели. Пока что Николя собрался с мыслями и начал готовить план действий.

Внезапно Николя осенило: никто из приближенных виконта еще не видел его тела и не подтвердил, что это действительно он. Ламбер не приближался к трупу, но принимал все как само собой разумеющееся и был уверен, что речь идет именно о его хозяине. Да и он сам и Сартин действовали так, как будто дело было решенным.

Итак, следовало во всем разобраться. Вначале Николя допросит мажордома и сразу же прояснит другой вопрос: действительно ли Ламбер столкнулся с Пикаром, как он утверждал, по дороге в комнату виконта и узнал от него о случившемся в тот вечер? Как только это выяснится, тело нужно будет вынести из комнаты и опечатать двери апартаментов.

Николя размышлял, стоит ли уведомлять об этом месье де Рюиссека. Он снова вспомнил ужасную маску смерти на лице виконта. Вправе ли он так напугать его отца? Горе и скорбь и все их последствия, учитывая характер старика, — Николя не решался взять всю ответственность на себя. Помощь старого слуги оказалась кстати: он понимал причины, по которым следовало не давать месье де Рюиссеку увидеть мертвого сына, и задержал его в своих покоях, пока тело не унесли. Теперь оставалось только объяснить отцу, зачем были приняты эти меры; он не должен был им препятствовать, даже если воспримет их в штыки.

Ночь сгущалась, и Николя попросил фонарь, чтобы обследовать все вокруг дома, а в первую очередь — сад, в который выходили окна комнаты виконта. На первый взгляд, в этих поисках не было необходимости: окна оставались закрытыми, и все указывало на то, что виконт вернулся через главный вход, но все-таки любое доказательство требовало проверки. Окончив осмотр, Николя покинул особняк де Рюиссеков, решив продолжить расследование на следующий день.

Занятый своими мыслями, он вздрогнул, когда его плеча коснулась рука. Знакомый голос инспектора Бурдо успокоил его:

— В добрый час, Николя, какой чудный тет-а-тет! У этого старика такое неприятное лицо.

— Это не старик, Бурдо. Это молодой виконт де Рюиссек. Понимаю, что его вид ввел вас в заблуждение. Вот дела! Я собирался рассказать вам детали этого дела, как вам удалось так скоро сюда добраться?

— Посыльный месье де Сартина настиг меня в Шатле, когда я уже собирался домой. Я забрал его лошадь, и эта кляча, которая едва не сбросила меня на землю раз двадцать по дороге, наконец доставила меня к вам. Согласно новым разделам Гренеля, этот дворец легко найти среди пустырей и садов. Что здесь — убийство?

Николя разъяснил ситуацию. Благодаря давней дружбе они понимали друг друга с полуслова. Чем далее говорил Николя, тем более озадаченным становилось румяное лицо инспектора, в конце концов он снял парик и привычным жестом почесал лысую голову.

— У вас талант попадать в такие истории…

Николя оценил это замечание. Он знал, что во всем мог положиться на Бурдо. Он попросил его отыскать мажордома и посоветовал избегать всяческих разговоров со слугой виконта.


Когда появился старый слуга, Николя пожалел, что поднял его. Пикар с трудом дышал и опирался на дверной косяк, чтобы перевести дух. Прядь седых с желтизной волос падала на его лоб, нарушая идеальный порядок зачесанных назад и собранных в косичку волос, уставную прическу бывшего драгуна. Николя заметил его замутненный взгляд — глаза старика словно подернулись серо-голубой пеленой. Он вспомнил, что такой же взгляд был у его учителя, каноника Ле Флоша, в последние годы его жизни.

Мажордом дрожащей рукой с узловатыми пальцами стер со лба пот. Молодой человек подвел его к телу, до сих пор находившемуся вне поля зрения старика, и отошел в сторону.

— Узнаете ли вы месье де Рюиссека?

Пикар опустил руку в правый карман своего камзола и вытащил очки, завернутые в носовой платок, запачканный крошками табака. Водрузив их на нос, он наклонился к телу и тут же в ужасе отпрянул назад.

— Прости меня, Господи, месье, я многое повидал, но такое лицо, такое лицо… Что они сотворили с месье Лионелем?

Николя подметил это ласковое обращение. Он не ответил, позволив старику продолжать.

— Даже накануне битвы при Антибах, в сорок седьмом, когда наших часовых схватил и пытал отряд хорватов, я не припомню такого искаженного болью лица. Бедняга!

— Значит, это действительно виконт де Рюиссек? Вы можете подтвердить, что это его тело? Вы совершенно уверены?

— Увы, месье, кто знает его лучше меня!

Николя бережно подвел старого слугу к креслу.

— Я хотел бы вернуться к событиям этого вечера. Я заметил, что вы затопили камин в комнате вашего хозяина. Означает ли это, что месье де Рюиссек должен был вернуться в тот же вечер? Ваши действия означают, что вы его ждали.

— Разумеется, я надеялся, что сегодня вечером генерал вернется! В его возрасте надолго покидают дом не так уж часто! Накануне он и госпожа уехали в Версаль, чтобы сегодня сопровождать королевскую дочь в Оперу. Во дворце им приходится спать в сырой мансарде, где летом слишком жарко, а зимой слишком холодно, госпожа всегда на это жаловалась. Господин ничего не говорил, но после этих поездок во дворец его старые раны всегда давали о себе знать. По возвращении я должен был растирать его шнапсом, словно списанную лошадь.

— Знаете ли вы, в котором часу они вернулись?

— Принцесса обыкновенно позволяла им вернуться к себе домой. У нее есть свита, которая может сопроводить ее в Версаль. Я надеялся, что так будет и сегодня. Но месье не любил перед отъездом давать распоряжения прислуге.

Вот и первый вопрос, подумал Николя, никому наперед не было известно, вернется ли сегодня вечером чета Рюиссек домой.

— У вас плохое зрение? — спросил он.

Пикар вопросительно взглянул на него.

— Я помню, что вы сказали, что читали часослов. Вы были в этих же очках?

— О! Понимаю, но я быстро устаю. Слишком много приходится ходить на солнце… Я, когда-то одним выстрелом вдребезги разбивавший бутылку, теперь вижу не дальше чем в трех шагах от себя, и все более и более мутно.

Николя продолжил вопрос.

— Когда вернулся виконт, вы были в очках?

— У меня, кажется, совсем не было времени их снять. Но если бы я их снял, я бы вообще ничего не разглядел. Он пронесся мимо словно пуля и побежал наверх, перескакивая через ступеньки.

Пикар снова убрал очки в карман.

— По правде сказать, месье, я надеваю их лишь для того, чтобы почитать часослов или «Комментарии» месье де Монлюка, которые подарил мне граф. Этот маршал был настоящим героем…

Николя, более всего не любивший, когда его свидетели отклонялись от темы, прервал его:

— В его привычках было входить, не говоря ни слова?

— Вовсе нет, месье. Он всегда был приветлив и словоохотлив, всегда рассказывал мне и про своих старых друзей, и про обидчиков. Хотя вот уже несколько месяцев он казался более обычного скрытным.

— Скрытным?

— Да, он был скован, терзаем беспокойством, жалко и вымученно улыбался. Я даже говорил себе: «Пикар, это не предвещает ничего хорошего». У меня на такие вещи чутье. Помню, однажды в маленькой деревушке…

— А что, по-вашему, было причиной его грусти?

— Мне не положено знать. Я только чувствовал.

Пикар замкнулся. Он прикусил губу, словно сказал уже слишком много.

— Продолжайте, я вас слушаю.

— Мне больше нечего сказать.

Пикар казался грустным и теребил пальцами косичку. Николя понял, что сейчас из него уже ничего не вытянуть.

— Пикар, — мягко произнес он, — мне необходима ваша помощь. Я не хотел бы огорчать месье де Рюиссека, позволив ему увидеть своего сына в таком ужасном состоянии. Пока мои люди будут выносить тело, позаботьтесь о том, чтобы ваш хозяин не покидал своих покоев. Как только все будет закончено, я дам вам знать и извещу графа о предпринятых нами действиях. До того времени вы должны хранить молчание.

Пикар уставился на него мутным взглядом.

— Что вы собираетесь сделать с месье Лионелем?

— Если вы желаете знать, мы хотим, чтобы его родители, когда будут прощаться с телом, не испытали шок от ужаса. Итак, могу я на вас положиться?

— Старый солдат выполнит ваши приказания, месье.

Провожая Пикара, Николя спохватился:

— А этот Ламбер, — спросил он как бы между прочим, — он, похоже, честный и верный слуга…

Пикар поднял глаза, его рот скривился. Он выставил вперед нижнюю губу в недовольной гримасе, казалось, не соглашаясь с утверждением полицейского.

— Об этом судить моему хозяину.

Николя отметил, что эта фраза не относилась к виконту де Рюиссеку.

— А вы? Что вы о нем думаете?

— По правде говоря, я не вижу ничего хорошего в этом лживом прохвосте. Избалованный ребенок и отец бесхарактерного сына, граф подчиняется тому, кто всем ему обязан, и потворствует всем его капризам.

— Графу известно о ваших чувствах?

— Да что вы! Такой маленький человек, как я, — что я значу? Как я могу соперничать с такими достоинствами? Месье Лионель был им очарован. Слуга своего лакея, увы, месье. И говорить об этом с генералом не так легко…

— Вы видели его сегодня вечером?

— Кого? Ламбера? Конечно, месье. Когда месье генерал-лейтенант попросил моего хозяина удалиться в свои апартаменты, я проводил его, затем снова спустился вниз и сел в коридоре. Через какое-то время я увидел, как вошел Ламбер. Он сказал, что проснулся от какого-то шума. Он направлялся прямо к вам.

— Много ли путей ведет во внутренние покои?

— Через дверь, выходящую на главный двор, через парадный подъезд и поверху.

— Поверху?

— Через чердак, под сводом крыши, где сушится белье. Из комнаты прислуги туда ведет маленькая лестница. Мы пользуемся ею ночью, когда все двери в комнаты закрыты.

Николя записал все эти подробности в записную книжку.

— Ламбер вел себя как всегда?

— Да, более или менее. Но у меня не было привычки за ним наблюдать.

— Ничто вас не смутило в его виде?

— Увы, месье, вы же понимаете — я едва разглядел его в этих огромных коридорах, он был почти как тень.

— Благодарю вас, Пикар. Вы очень мне помогли.

Мажордом попрощался с Николя кивком головы, как военный. Уходя, он помедлил и наконец выпалил:

— Месье, найдите того, кто сотворил это с нашим мальчиком.

— Найду, будьте уверены.


Николя посмотрел вслед старику, удалявшемуся, как тому казалось, бодрым строевым шагом. На самом же деле в его фигуре читались боль и страдание. В памяти Николя возник еще один старый солдат; тело, висящее в одиночной камере Шатле, воспоминания об этой картине не одну ночь мучили его угрызениями совести…

Допрос Пикара и в самом деле оказался полезным. Тело убитого было опознано. Наблюдения мажордома относительно печали виконта совпадали с показаниями Ламбера. Привязанность Пикара к виконту никак не влияла на верность его суждений. И наконец, оценка личности лакея, данная им, совпадала с ощущениями Николя. С некоторых пор Николя стал более осторожным в вынесении категоричных суждений. Влияние Ламбера на своего хозяина было неоспоримым фактом, оставалось только узнать, в каком направлении — благотворном или пагубном — оно распространялось. И все же, ничто не доказывало, что лакей узнал о смерти своего хозяина прежде, чем оказался в его апартаментах.

Оставалось только как можно скорее увезти тело, но после одной предварительной формальности — проверки содержимого карманов убитого. Стараясь не глядеть на искаженное лицо, Николя методично приступил к делу. Урожай оказался небогатым: несколько экю, серебряная табакерка, обрывок розовой ленты и печать из красного воска. В карманах плаща, брошенного на кровать, он обнаружил свернутый влажный носовой платок и немного крошек какой-то похожей на уголь субстанции, которая не растаяла от влажности. Осмотр шляпы — вытряхивание и исследование всех ее углов — не дал ничего особенного.

Николя вышел в коридор к Бурдо и, распорядившись отпустить Ламбера, потащил инспектора в комнату.

— Вы что-нибудь узнали?

— Избалованный ребенок, завистливый слуга и дурное влияние, — ответил Бурдо. — Похоже, он и вправду узнал о смерти своего хозяина от мажордома.

Инспектор оставил при себе еще несколько замечаний, не будучи уверенным в их важности.

Далее все последовало согласно неизменному ритуалу. Тело подняли, уложили на носилки, накрыли темным покрывалом и унесли. В последний раз осмотрев комнату и потушив свечи в канделябрах, Николя закрыл за собой дверь и аккуратно опечатал вход. Ключ от комнаты отправился в карман Николя, к вещам из карманов виконта и пистолету, найденному возле тела. Он действовал, не думая о том, что делает, почти машинально. За недолгое время своей службы в полиции он уже множество раз выполнял эти многочисленные формальности, каждый раз осознавая их мрачный характер.

Он отправил Бурдо проверить, свободна ли дорога, наказал носильщикам спускаться как можно более бесшумно. Он надеялся, что граф де Рюиссек не заметит их ухода. Он вспомнил, что окна со стороны фасада во время их приезда, кажется, были закрыты. Полицейские кареты стояли на улице, шум от них не проникал за высокие стены особняка. Николя решил воспользоваться наступившей тишиной — расширить поле своего расследования. Он захотел осмотреть парк за главным зданием: на него выходили окна флигеля, где располагались комнаты виконта. Он послал Бурдо сопровождать тело, а сам направился к указанной Пикаром двери, ведущей в парк.


Мажордом одолжил ему зажженный фонарь, но и света луны было вполне достаточно. Николя понял, что нужный ему флигель находится справа. Архитектура здания была величественно-проста, оно состояло из двух этажей: нижнего, с большими овальными воротами, за которыми находились конюшни или помещения для карет, и верхнего, где и располагались апартаменты виконта. Флигель был одной высоты с главным зданием, кроме выступающей мансарды с двускатной крышей. Николя направился к зданию и приоткрыл ворота. Тяжелый запах конюшни и ржание потревоженных лошадей подтвердили его предположение. Земля у въезда была выложена камнями, а между створами ворот из земли пробивались вьющиеся розы. Николя присел на корточки и тщательно осмотрел землю под окнами комнаты виконта, затем поднялся и осветил фонарем стену. Он задержался там на некоторое время, а затем еще более внимательно осмотрелся.

Неправильная форма сада — трапеция, вершина которой упиралась в конюшни, — была замаскирована симметрией двух длинных прямоугольных партеров, завершавшихся круглой площадкой с изящной оградой. В остальных частях были зеленые беседки, соединенные между собой узкими дорожками, лужайки, деревья и лабиринт. Каждый из двух партеров украшали огромные каменные вазы. Центральная аллея вела к круглому мраморному фонтану с группой свинцовых амуров и тритонов, из которых должна была литься вода. Мощеная камнем аллея переходила в галерею террас, расположенных на разных уровнях и ведущих к парадным покоям первого этажа главного здания. Маленькая дверь, через которую Николя вышел из дома, располагалась в углу, образованном двумя зданиями, и была почти не видна за ротондой.

Николя прошел влево и нашел еще одни закрытые ворота, которые, должно быть, выходили на дорогу, перпендикулярную той, на которой стоял особняк де Рюиссеков. Николя прошел вдоль стены ограды по всей ее длине, останавливаясь то здесь, то там, пытаясь разглядеть что-то в опавших листьях. Он остановился в дальнем углу, где за оградой находился домик, в котором садовник хранил свои инструменты, лейки, лестницу и горшки с семенами. Николя снова вернулся к большому фонтану. По мере приближения он все более ясно чувствовал запах стоячей воды, смешанный с одуряющим ароматом самшита. Этот запах отвлек его от мысли, внезапно возникшей в его голове.

Бросив последний взгляд на зеленые бордюры, посаженные рядом с розовыми кустами, Николя вернулся к Бурдо и Пикару, которые тем временем разговорились. Николя всегда удивлялся способности своего помощника завоевывать симпатию простого народа. Он попросил мажордома предупредить хозяина о том, что хотел бы с ним переговорить. Пикар удалился и вскоре вернулся, не говоря ни слова; он открыл дверь в большой зал, зажег факел и жестом пригласил Николя войти.

Мягкий, дрожащий огонь свечей озарял большой зал, стены которого были расписаны картинами воображаемой природы. Под большим сводом открывался вид на парк; вдали угадывались очертания деревушки. Чтобы создать иллюзию перспективы, художник на некотором расстоянии изобразил мраморную балюстраду, за которой находился едва намеченный парадный въезд. Свод, поддерживаемый ионическими колоннами, завершался пилястрами, поддерживающими аттик с декорированной панелью, на которой были изображены музицирующие ангелы. Справа и слева от свода рисунки на стенах создавали иллюзию пространства, намного превосходящего истинные размеры зала. Николя по достоинству оценил творение этого удивительного союза резца и кисти. Он погрузился в размышления, узнав в одной из тем природы картины своего детства. Несколько гравюр, без особой фантазии украшавших скудный интерьер дома каноника Ле Флоша в Геранде, давали Николя возможность унестись далеко-далеко в своем воображении. Он разглядывал их часами, особенно ту, что изображала казнь Дамьена на Гревской площади, до тех пор, пока ему не начинало казаться, что он перенесся на картину и стал участником ее действия. И так, будто во сне наяву, он пускался в невероятные приключения, каждый раз втайне боясь, что не сможет вернуться назад, к спокойной и безмятежной жизни. И теперь то, что он увидел здесь, эту выдуманную жизнь в барочном великолепии и оперном декоре, захватило его и увлекло за собой. Он вытянул руку, словно пытаясь проникнуть внутрь.

Раздраженный голос пробудил его, вернув к реальности:

— «Этот народ, заблуждающийся сердцем; они не познали путей моих» и находят удовольствие в порочных образах?

Николя обернулся. Перед ним стоял граф де Рюиссек.

— Псалом 94-й. Вы, месье, без сомнения, ни гугенот, ни янсенист. Я знал двух людей, имевших обыкновение цитировать их сочинения; один был святой, другой — лицемер. Эта дорога уводит нас от Бога в размышления о тщетном, о том, что является лишь пародией на жизнь.

— Однако она украшает парадный зал вашего дворца, господин граф…

— Я приобрел его у одного разорившегося дворянина, который любил жанр оптических иллюзий. Что до меня, я не поклонник этого искусства и собираюсь закрыть его картинами и гобеленами. Но давайте не будем терять время. В последний раз прошу вас, месье, позволить мне увидеть сына.

Он стоял прямо, оперевшись руками на спинку кресла. Он так сильно вцепился в дерево, что суставы пальцев побелели от напряжения.

— Господин граф, я должен заявить вам, что тело виконта де Рюиссека уже не находится во дворце. Оно перевезено в полицейское управление для дополнительного осмотра.

Николя ожидал взрыва, но напрасно. Лицо графа стало озлобленным и сосредоточенным, он сжал зубы, судорожно подрагивая. Он уселся в кресло и некоторое время хранил молчание.

— Это очень жестоко и немыслимо.

— Хочу добавить, что это решение было принято отчасти для вашей же пользы, чтобы избавить вас и графиню де Рюиссек от непереносимого зрелища…

— Месье, я привычен к картинам войны.

— С другой стороны, нам необходимо заключение врачей о характере ран вашего сына.

Николя не хотел вдаваться в подробности, оставляя своему собеседнику возможность домыслить ситуацию. Это было излишним.

— Вы хотите сказать, что намереваетесь произвести вскрытие тела моего сына?

— К моему великому сожалению, месье. Это необходимо, чтобы установить истину.

— Но какую истину вы собираетесь открыть, если мой сын умер в комнате, закрытой ключом на два оборота? Вы же сами это подтвердили. Для чего еще вы станете истязать безжизненное тело?

— Подумайте, месье, что этот осмотр может послужить точному выяснению обстоятельств смерти и доказать, к примеру, что ваш сын мог ранить себя, когда чистил оружие, и таким образом мы снимем с него позорное клеймо самоубийцы…

Николя не надеялся, что его попытка обмануть графа увенчается успехом. Но в чрезвычайных ситуациях соображения морали цепляются за каждую мелочь. Николя почувствовал, что его собеседник не принял возможность этой гипотезы, будучи убежденным в версии самоубийства.

— Что касается осмотра, то он будет проведен с величайшей осторожностью и в условиях полной секретности, и могу вас заверить, что тело вашего сына вернут вам в надлежащем состоянии. Я думаю, что это наилучшая мера, которая позволит нам вынести окончательное решение и оставить все неожиданные открытия в тайне, сохранив доброе имя вашей семьи.

Николя подумал, что с его стороны довольно рискованно было обещать, что смерть была достойной, учитывая состояние трупа. Граф неожиданно поднялся с кресла. Даже известие о том, что тело его сына увезли, не задело графа до такой степени, как упоминание о чести.

— Честь, месье, — кто вы такой, чтобы говорить о ней? Что вы можете об этом знать? Честь, месье, вы должны обладать ею, чтобы иметь право о ней говорить. Честь не допускает к себе простолюдинов и продажных людей. Она берет свое начало на заре времен, крепнет с каждым следующим поколением и завоевывается шпагой в бою за короля и Господа. Как смеет это слово слетать с ваших губ, господин полицейский?

Николя удержался от ребяческого тщеславия открыть графу свое истинное происхождение. Он только крепче сжал в кулак левую руку. В этот момент граф заметил на пальце молодого человека перстень с печаткой, украшенной гербом.

Николя получил его от своей сводной сестры Изабеллы, после чего тайна его рождения была раскрыта самим королем, это был герб Ранреев. Он не пожелал возвращать себе титул, на который имел право, но сохранил перстень как память о крестном, которого решался назвать отцом лишь в глубине сердца. Как и надгробие, эта печатка была для Николя словно связь с ним. Ребенком он десятки раз любовался покрытым патиной гербом, который оказался его собственным. Когда старик увидел герб, его глаза снова заблестели, а рот исказился.

— Как смеете вы говорить о чести, вы, украсивший себя гербом Ранреев? Да, я вижу еще достаточно хорошо, чтобы узнать герб благородного человека, с которым служил, и в моем сердце еще достаточно гнева, чтобы возмутиться при виде потерявшего совесть убийцы.

— Господин граф, в моих жилах течет кровь маркиза де Ранрея, и я советую вам выбирать выражения.

Николя уже больше не мог сдерживаться. Он впервые признался в своем происхождении, предпочитая до этого его скрывать.

— Значит плод греха находит удовольствие в низменных занятиях. Но кому какое дело в наше безумное время! Век, когда дети восстают против отцов, когда лучшие устремления в итоге выливаются во зло, зло, которое повсеместно — от самых высших, до самых низших…

Лицо графа де Рюиссека побелело от злобы, он поднес руку ко лбу. Николя обратил внимание на его загнутые, неровные ногти. Старик указал ему на дверь.

— Довольно, месье. Я вижу, что вы как достойный слуга де Сартина, пренебрегаете и чувствами отца, и уважением, которое должно было бы вызвать в вас мое положение. Уходите. Я знаю, что мне остается делать.

Он развернулся в сторону оптической иллюзии на стене, и на мгновение Николя показалось, что он растворился в ней и пошел по воображаемому парку. Это впечатление усиливало то, что граф, опершись о стену, попал рукой на нарисованную мраморную балюстраду.

Ничто больше не задерживало Николя в этом месте, где, к сожалению, воцарилась одна печаль. Его шаги застучали по плитам передней. Свежий воздух во дворе ударил в него запахом гнилой травы. Поднялся легкий ветер и закружил по дорожке в танце опавшие листья. Николя подошел к фиакру, несомненно, посланному за ним месье де Сартином. Лошадь Бурдо была привязана к карете за уздечку. В слабом свете фонаря вырисовывался профиль инспектора, с приоткрытым ртом, забывшегося сном. Усаживаясь в фиакр, Николя вдруг невольно обернулся и посмотрел наверх. На втором этаже дворца он заметил в окне силуэт женщины, державшей в руке подсвечник. Он почувствовал, как ее взгляд пронизывает его насквозь. В то же мгновение рядом с ним раздалось тихое покашливание. Не говоря ни слова, Пикар вложил ему в руку маленький квадратный конверт. Когда Николя перевел взгляд на окно, ему показалось, что он видел сон; видение исчезло. В смятении он забрался в фиакр, рессоры заскрипели под весом его тела. Кучер щелкнул хлыстом, и экипаж с шумом выехал со двора дворца де Рюиссеков.


Николя сжимал конверт в руке, удерживаясь от искушения немедленно прочесть письмо. Рядом с ним спал Бурдо, невольно покачиваясь от тряски. Дорога была проложена и выложена камнем недавно, она проходила через наполовину заброшенную местность, мимо пустошей, свалок и садов. Николя спросил себя: кто мог посоветовать графу де Рюиссеку приобрести дворец в таком уединенном месте? Была ли эта скромная покупка сделана для того, чтобы оплатить долги разорившегося дворянина или по другой причине? Возможно самым простым объяснением была близость к дороге в Версаль. Это соответствовало ситуации придворного, в обязанности которого входило разрываться между городом и двором. Так он не слишком удалялся ни от одного, ни от другого, и, конечно, для старика, который долгие годы провел в военных походах домашний уют очень много значил. Потом надо будет больше разузнать об этой семье, подумал Николя.

После разговора с графом де Рюиссеком Николя ощутил странную горечь, которая не имела ничего общего с горем от потери сына. Следовало бы расспросить графа обо всем подробнее, но, для того чтобы пробиться сквозь его броню, требовалось недюжинное мастерство. Его сильный характер делал его неуязвимым ко всему. Подчеркнутая набожность, почти пуританская, и тирада о чести не убедили Николя. Из этого разговора он вынес впечатление о старике как о жестоком и скрытном человеке.

Маленький бумажный конверт жег ему руку, точно раскаленный уголь. Это ощущение отвлекло Николя от размышлений. Он приоткрыл окно в дверце фиакра, свежий, влажный воздух ударил ему в лицо. Он склонился к зажженному фонарю и сломал печать на конверте. Несколько строк были выведены дрожащей рукой, явно женской, буквы были выписаны неровно и находили друг на друга. Текст был кратким и ясным:


Месье,

Завтра в четыре часа будьте в кармелитской церкви на улице Вожирар, в часовне Девы Марии. Вас будет ожидать лицо, желающее узнать о ходе вашего расследования.


Машинально Николя поднес записку к носу и вдохнул аромат. Он вспомнил этот запах духов пожилых дам, вдов светского общества Геранда, которые часто посещали его учителя-каноника и дом маркиза де Ранрея. Он узнал этот запах, смесь аромата рисовой пудры и «Воды венгерской королевы». Он изучил бумагу цвета миндаля, с водяными знаками, без герба и вензеля. Эти наблюдения позволили ему провести связь между автором записки и силуэтом, который он увидел в окне дворца де Рюиссеков. Записка, переданная верным слугой дома, была отправлена, несомненно, графиней де Рюиссек и ясно говорила о ее желании доверить ему какую-то тайну без свидетелей. И все же его озадачивала одна деталь: похоже, что автор записки стремился скорее не прояснить обстоятельства смерти виконта, сколько попросить совета. Николя успокоил себя, решив что одно не так далеко от другого.

Бурдо еле слышно храпел, время от времени слегка постанывая. Николя попробовал снова вернуться к ходу своих рассуждений, но он никак не мог собраться с мыслями из-за грохота фиакра. Неясные предположения роились в его голове. Много вопросов, над которыми он размышлял, словно испарились; он упрекал себя за то, что не записывал их по мере того, как они возникали. Он с раздражением сжал в руке маленькую записную книжку, с которой никогда не расставался, записывая в нее все свои наблюдения и выводы. Он не забыл, что назавтра должен был составить отчет генерал-лейтенанту полиции. Недовольный голос месье де Сартина не переставал звучать у него в ушах: «Точность и краткость». Но в этом отношении Николя никогда не испытывал трудностей, и шеф ценил его четкий, деловой стиль. Он был благодарен иезуитам из Ванна, развившим у него эпистолярный дар, а также нотариусу, контора которого была его первой службой, — там он понял важность и значение верно выбранного слова.

Эти мысли отвлекли Николя от сожалений о том что он позабыл. И тут он понял, что не проверил, есть ли дубликат ключа от комнаты виконта. Он закусил губу; следовало бы это проверить. Это обстоятельство взволновало его, но Николя успокоил себя, подумав что если бы дубликат существовал, Пикар сказал бы об этом и не позволил ломать замок.

Карета резко остановилась, послышалось ржание лошадей, грубо взятых под уздцы. За окном заплясали огни фонарей, и Николя услышал, как кучер с кем-то говорит. Во время войны ночные поездки по столице королевства были ограничены. Николя должен был представить специальное разрешение, чтобы ему открыли ворота. В опустевшем ночном Париже карета поехала быстрее. Николя высадил Бурдо возле его дома, недалеко от Шатле, и повернул обратно, к Сан-Юсташ и улице Монмартр, к особняку Ноблекура. Вид жилища, где его так великодушно приняли однажды горьким утром, всегда вызывал в нем особые чувства. Хотя «особняк» было, пожалуй, слишком громким словом для солидного дома, первый этаж которого занимала булочная.


Николя любил горячий запах свежеиспеченного хлеба. Он заставлял его забыть о тревогах дня и усталости от постоянных размышлений и калькуляций. Он окружал его, как что-то родное и близкое. Он означал переход из преступного мира улиц в дом, где царили мир и спокойствие.

Пройдя мимо лестницы, ведущей с внутреннего двора прямо к нему в комнату, он открыл ворота конюшни. Теплый, мягкий, подвижный комочек уткнулся ему в ладонь: Кир, пес месье де Ноблекура, бросился к нему со своим обычным приветствием. Он заскулил от радости, встречая своего старого друга. После изъявлений нежности он снова обрел достоинство, которое пристало любимцу прокурора, и, гордо вскинув голову, прошествовал в дом, и только виляющий хвост выдавал его радость.

Кир направился в сторону кухни, оборачиваясь время от времени и проверяя, следует ли Николя за ним. Значит, месье де Ноблекур уже спал. Все чаще и чаще страдая от приступов подагры, пожилой магистрат любил побеседовать со своим протеже, несмотря на то что приходилось ждать его допоздна. Он с жадностью слушал рассказы о полицейских буднях, а также интересовался новостями и сплетнями в городе и при дворе. Он часто принимал гостей и благодаря им был одним из самых осведомленных людей в Париже. Николя много раз убеждался в том, что его мнением и советом не стоит пренебрегать. Когда по вечерам старик еще сидел в кресле в ожидании, Кир встречал Николя и провожал его к своему хозяину.

Тонкая свеча слабо освещала кухню. Обессилившая фигура, восседавшая на низком стуле, рядом с корзинкой для овощей, подрагивала в такт своему дыханию. Николя узнал Катрину, их кухарку. При виде ее выпускник коллежа, который еще жил в нем, проснулся и напомнил ему строки Буало: «Ее подбородок покоится на груди, как второй этаж». Он тут же упрекнул себя за эту грубую шутку по отношению к женщине, которая была безгранично ему предана.

После падения дома Ларден[72] Катрину Госс сначала приютил у себя в Вожираре доктор Семакгюс. Но там кухней уже распоряжалась его кухарка-африканка Ава, и, даже несмотря на то что женщины подружились, он не мог долго держать Катрину у себя. Николя нашел решение. Марион, экономка месье де Ноблекура, состарившись, с радостью возложила на Катрину заботу о кухне. Николя, чья работа в качестве комиссара полиции приносила ему приличное жалованье, сам нанял свою давнюю подругу и частично оплачивал затраты на содержание особняка Ноблекуров. Старый прокурор возражал ради формальности, но предложение Николя его очень тронуло.

Кир потянул Катрину за юбку, и она проснулась, бормоча. Увидев Николя, она привстала, он запротестовал:

— Я заснула, пока тебя ждала, — вздохнула она.

— Катрина, сколько раз я просил тебя не ждать, пока я вернусь!

— Ты был в Опере. Это же недалеко от дома.

Николя улыбнулся, вспомнив о начале этого вечера в Гренеле. А Катрина уже начала хлопотать, постелила скатерть и поставила на стол ароматный мясной пирог.

— Ты, долзно быть, голоден. У меня есть холодный бирог и путылка иранси, которую месье едва пригубил. Он ел сегодня с польшим абетитом.

Николя сел за поздний ужин, плотный и вкусный. Одной Катрине были известны секреты приготовления этих эльзасских блюд. Пирог с золотистой корочкой, начиненный мясом, еще не совсем остыл, а от аромата красного вина и лаврового листа у него слюни потекли. Катрина, не отрываясь, глядела на Николя, ловя каждое его движение. Нежное мясо просто таяло во рту.

— Просто пальчики оближешь, Катрина! Как вкусно! Это рецепт с твоей родины?

— Неталеко от нее. Это мясной бирог: нужно нарубить мясо и замариновать его в белом вине. Так делают в Шампани. Режешь свинину и телятину, и конечно, допавляешь шейку для сочности. Заливаешь все красным вином, кладешь сбеции, соль и берец. Потом делаешь тесто. Раскладываешь мясо на раскатанном тесте, потом накрываешь его другим куском раскатанного теста и смазываешь яйцом, для золотистой корочки. Ставишь в бечь на добрые два часа. Вкуснее фсего есть его теплым или горячим. Еще можно сделать такой же бирог из мяса кролика без костей. В наших местах этот бирог делают размером с голофу. Так-то вот!

Насытившись, Николя понаблюдал за тем, как Катрина убирала со стола и складывала остатки ужина в буфет. Он с благодарностью улыбнулся ей и пожелал спокойной ночи. Затем он добрался до своей комнаты, не раздеваясь бросился на кровать и тут же погрузился в сон.

III

КОЛОДЕЦ СМЕРТИ

Несчастия толпой приходят к человеку.

Расин[73]

Среда, 24 октября 1761 года

Николя проснулся от шороха. Взглянув на часы, он понял, что это Катрина оставила у дверей его комнаты кувшин с горячей водой. Она делала это каждое утро с тех пор, как пришла на службу в дом месье Ноблекура. Несомненно, она решила, что ее хозяину будет полезно поспать немного дольше. Было уже семь часов утра. С ранней юности Николя и летом, и зимой поднимался в шесть. В детстве он служил мессу с каноником, своим опекуном, в сырой и холодной церкви Геранда. Он с улыбкой заметил, что заснул не раздеваясь. К счастью, его гардероб заметно приумножился со времен приезда в Париж — об этом позаботился мэтр Вашон, портной Николя и месье де Сартина. Он с умилением вспомнил о зеленом сюртуке[74], который привезли в Версаль для его представления королю.

Николя чувствовал бодрость и ясность в мыслях до тех пор, пока в его памяти не возникла цепь событий вчерашнего дня. Радость утра — столь редкая — уступила место заботам и сборам охотника, который готовится выйти на зверя. Николя заметил, что его треуголка валяется на полу. Слава богу, он не заснул в ней — говорят, это приносит несчастье. Эта мимолетная мысль эхом отозвалась в его памяти, но он так и не смог привязать ее к чему-то конкретному. Раздевшись до пояса, он спешно протер тело уже остывшей водой. Летом он пользовался помпой во дворе особняка, но теперь уже наступила осень с ее холодными утрами. Николя перебрал в памяти все, что ему нужно было сегодня сделать.

В первую очередь необходимо было заехать в полицейское управление и представить Сартину подробный отчет о том, что было сделано после его отъезда с места преступления. Может быть, шеф со своей стороны также сможет пролить свет на то, что думают об обстоятельствах этого дела наверху. Но было не исключено, что он вообще не захочет об этом говорить. Оставалось надеяться, что настроение генерал-лейтенанту полиции сегодня никто не испортит.

Затем следовало поспешить в Шатле. Он вспомнил о неуютных помещениях главного полицейского управления. Инспектор Бурдо должен был отправиться в Гренель, чтобы свежим взглядом еще раз осмотреть место разыгравшейся там драмы и узнать, есть ли дубликат ключа к комнате виконта. Николя не терпелось узнать, приступил ли уже его помощник к вскрытию тела с помощью Сансона, тюремного палача. Такое оригинальное применение его опыта и талантов немного смущало Николя, но он уже вдоволь натерпелся от косности и небрежности судебных врачей, бывших на службе в Шатле, и предпочитал иметь дело с человеком, который наверняка сохранит в тайне все страшные открытия.

Также Николя должен был осмотреть вместе с Бурдо место своего свидания с незнакомкой в кармелитской церкви. Он все более убеждался в том, что ею была мадам де Рюиссек. Наконец, будет полезно изучить круг общения виконта — его подчиненных и товарищей по Французской гвардии.


Удовлетворившись этим планом, Николя завершил сборы, энергично проведя щеткой по волосам и перевязав их сзади бархатной ленточкой. Он надевал парик лишь в особых случаях, он не любил парики, стеснявшие голову и распространявшие вокруг себя облака пудры.

В глубине дома послышалась мелодия, которую кто-то наигрывал на флейте. Если месье де Ноблекур с самого утра брал в руки флейту, это было знаком того, что он в добром здоровье и его не так сильно мучит подагра. Николя решил пойти поприветствовать старика. Эти утренние разговоры с отставным прокурором Николя считал чрезвычайно познавательными. Ноблекур обладал той мудростью, которую человек может получить лишь благодаря долгому опыту и хорошему знанию человеческой натуры. Николя спустился на первый этаж и вошел в уютную комнату, обшитую зелеными деревянными панелями с золотой отделкой. Эта комната служила месье де Ноблекуру и спальней, и залом судебных заседаний.

Войдя, Николя увидел магистрата, сидящего в кресле очень прямо, склонив голову к левому плечу, полуприкрытые глаза его смотрели в одну точку. Его пурпурная шапочка была сдвинута набок, левая нога покоилась на вышитом шелковом пуфе, а правая, обутая в домашний туфель, отбивала ритм. Быстрые пальцы словно порхали над отверстиями флейты. Загипнотизированный, Кир слушал своего хозяина, встав на задние лапы и высунув из пасти розовый язык. Николя остановился, наслаждаясь этой очаровательной картиной домашнего уюта. Но пес уже подбежал к хозяину, и месье де Ноблекур прервался, завидев молодого человека. Николя, держа в руке треуголку, приветствовал его поклоном:

— Как я рад вас видеть этим утром в добром здравии!

— Доброе утро, Николя! Мне и вправду лучше. Левая нога почти меня не беспокоит, и я думаю, что выйду к ужину, если справлюсь со всеми трудностями этой сонаты.

— Бьюсь об заклад, вы сами ее автор.

— Ах вы плут! И льстец! Так вы дослужитесь до прокурора! Увы, нет. Это пьеса Блаве, первого флейтиста королевской академии музыки. Тот, кто не слышал этого виртуоза, не сможет себе представить звуки из чистого золота и чудесную живость.

Магистрат отложил флейту на стоящий перед ним столик.

— Ну, довольно об этом, надеюсь, вы позавтракаете со мной?

Он позвонил, и в комнату точно тень скользнула экономка Марион. Они договорились с Катриной, что старая служанка оставляет за собой привилегию прислуживать своему хозяину. Катрина донесла тяжелый поднос до дверей комнаты и затем передала его Марион, принявшей его с благодарностью за помощь.

— Мое утреннее пиршество. Марион, принесите для Николя все то же самое.

Тройной подбородок задрожал от смеха, глаза хитро прищурились.

— Месье, ради спокойствия ваших сухожилий и мускулов вы обрекаете молодого человека на столь же скудную порцию!

— Как это — скудная порция! Уважайте правила, которые установил еще Фагон для деда нашего суверена.

Марион вышла и тут же вернулась с еще одним подносом, звеня серебром и фарфором. Она поставила перед хозяином тарелку с нарезанными сливами и чашку с ароматной водой. Николя, как обычно, достался шоколадный мусс, свежий белый хлеб из булочной на первом этаже и конфитюр в серебряной чашке. Месье де Ноблекур подвинулся в кресле и осторожно, пару раз вздохнув, опустил левую ногу на пол. Ноздри его крупного носа затрепетали, почуяв ароматы экзотического напитка.

— Учитывая то, что состояние моей левой ноги улучшилось, могу ли я позволить себе, дорогая Maрион, немного настойки шалфея и фруктовое пюре?

Марион заворчала.

— Хорошо, хорошо, — вздохнул месье де Ноблекур, — не будем разыгрывать драму. Мои аргументы ничего не значат для домашнего трибунала. Вижу, что я не прав, что не следовало мне даже заикаться об этом. Сдаюсь и подчиняюсь, признаю свое поражение!

Служанка вздохнула и, заговорщически улыбнувшись Николя, исчезла так быстро, как позволял ей ее почтенный возраст. Месье де Ноблекур снова стал серьезным и заговорил с молодым человеком:

— Если я не ошибаюсь, Николя, у вас есть новости. У вас вид нетерпеливой гончей, готовой выйти на охоту. Во-первых, месье, вы очень поздно вернулись домой. Я не шпионю за вами, просто из-за бессонницы слышал, как хлопнула дверь конюшни.

В лице Николя появилось сожаление.

— И так как спектакли в Опере не заканчиваются настолько поздно, я предполагаю, во-вторых, что вас задержало либо обстоятельное изучение одного из сюжетов, изображенных на этих шпалерах, либо неожиданное событие, связанное со службой.

— При всем уважении к вам, — ответил Николя, — я не перестаю удивляться вашей проницательности, месье, как и вашей деликатности…

— Рассказывайте же, я сгораю от любопытства и нетерпения.


Николя принялся за обстоятельный рассказ о событиях прошлой ночи. Прокурор слушал его, закрыв глаза, скрестив руки на животе и безмятежно улыбаясь. На протяжении всего рассказа он не проронил ни слова, и Николя подумал, что он задремал. Но плохо же он знал месье де Ноблекура. Ни рассказ, ни настойка шалфея не могли усыпить его внимания. Он размышлял. Николя не однажды замечал, что ход мыслей отставного прокурора имел неожиданные повороты и часто удивлял его. Прокурор открыл глаза.

— В нашем мире не так сложно прослыть уважаемым человеком, ибо это не предполагает быть действительно достойным уважения.

Произнеся эту загадочную фразу, он принялся за чернослив.

— Готовьтесь, мой дорогой друг, столкнуться с худшим отродьем двора, с той породой людей, которые бесстыдно соединяют притворную преданность с честолюбием. Их легко отличить среди прочих, они заискивают перед сильными мира сего. Снимите с них маски, и перед вами предстанут совершенно другие люди.

Произнеся эти многозначительные слова, месье де Ноблекур тайком потянулся к вазочке с вареньем. Кир положил лапы к нему на колени и помешал этому маневру.

— Граф де Рюиссек вовсе не почтенный старик с твердыми убеждениями и помешанный на чести, как вы мне его описываете. Я часто слышал, что о нем говорят в свете. Он происходит из семьи гугенотов. Он отрекся от этой веры еще в юности и сделал все, чтобы о его происхождении никто не вспоминал. Поступив на службу, он выказал недюжинную храбрость. Что это значит? Это тип человека, не ведающего страха.

— Но страх можно преодолеть, — перебил молодой человек. — Что до меня, мне часто бывает очень страшно.

— Как вы трогательны, Николя! Благодарите Бога за то, что он до сих пор сохранил в вас это простодушие, придающее вам такое обаяние. Месье де Рюиссек слыл хорошим военным, но говорили также, что он суров и жесток со своими солдатами. Слухи о мародерстве в его полку помешали ему получить ожидаемый высокий военный чин. Он был в сговоре с интендантами и поставщиками оружия, и это помогло ему значительно увеличить свое состояние. Он оставил службу, продал свои владения в Лангедоке и замок своих предков. «Стены городов строятся из обломков сельских домов». Он поселился в Париже, сначала на Королевской площади затем — совсем недавно — в Гренеле, где он при подозрительных обстоятельствах перекупил у разорившегося дворянина дворец. Поговаривают, что сейчас он с головой погрузился в финансовые проекты — его орденские ленты производят впечатление на тех, с кем он имеет дело. Эта секретная деятельность прикрыта его с виду благопристойным образом жизни. Благодаря набожности своей жены, он принят в круг, близкий к королевским дочерям, особенно к мадам Аделаиде. Можно ли найти лучшее прикрытие для своих дел? Он также заручился расположением дофина, который, судя по всему, полностью ему доверяет.

— Чего он добивается?

— Хороший вопрос! При дворе все недовольные собрались вокруг наследника трона. Так, помимо своего желания и даже сам не зная об этом, он оказался главой заговорщиков. Король, который все время видит его окруженным сторонниками, истинными или мнимыми, которые без конца дают ему советы и клеймят фаворитку, постепенно отдаляется от сына и обращается с ним холодно. Мадам де Помпадур считает его своим врагом. Вы уже представлены Его Величеству, Николя. Он сейчас на пороге старости. Никто не знает будущего, но все уже делают ставки. Что до мадам Аделаиды, она хорошая дочь, но легкомысленна. Приближенные льстят ей и клянутся в верности, чтобы заполучить место в ее экипаже во время охоты на оленей. На что только они не пойдут, чтобы повергнуть соперников! Месье де Рюиссек как раз из таких. Что до его сыновей…

— Сыновей?

— Как, вам неизвестно, что у вашего самоубийцы есть младший брат? Так знайте же. Видам де Рюиссек по воле отца скоро должен принять сан, хотя не имеет к этому ни желания, ни призвания. Выйдя из коллежа, он выслушал множество нотаций, и у него не оставалось иного выбора, как поступить в семинарию, чтобы избавиться от родительских упреков. Но платье семинариста ему не помеха. Он искушает и поддается искушениям, и, судя по своим словам и поступкам, испытывает безграничное отвращение к уготованной ему участи. Это до крайности распущенный молодой человек. Его дурные наклонности, ветреность и беспринципность неизбежно приведут к ужасным поступкам, противоречащим его знатному имени и теперешнему званию.

— Что о нем говорят?

— Ничего хорошего, этот повеса — постоянная тема для разговоров в салонах. Говорят, что он посетил множество альковов… Сорвиголова или чудовище — вот вопрос. На таком фоне его брат блекнет. Он много играет, но держит это в секрете. Он обручен, хотя мне и неизвестно с кем. Этим вопросом задаются во всех салонах. Что до их матери, о ней говорят как о личности неприметной и скрытной, подчиненной мужу и крайне благочестивой. Вот, мой милый Николя, что может прикованный подагрой к креслу старик преподнести вам в качестве скромного взноса к началу вашего расследования.

Ноблекур поплотнее закутался в халат из цветного кретона и бросил печальный взгляд в окно на улицу Монмартр, откуда доносился шум города.

— Люди моего возраста не любят осень, и настойка шалфея для нас не панацея.

— Ну что вы, если и дальше так пойдет, вы получите право на добрый бокал иранси. И потом, вы как Персефона — весной расцветаете еще пышнее.

Месье де Ноблекур улыбнулся.

— Это несомненно, но все же когда-нибудь мне придется войти в ворота Царствия Небесного. «Я увижу Стикс и приветствую Эвменид».

— А я знаю еще одну историю, в которой Персефона, любовница Зевса, рождает Диониса, бога вина и удовольствий. Я вижу вас в венке из виноградной лозы, в окружении амуров, играющих на флейтах.

— Ах, вы плут! Знаете, как развеселить старого ипохондрика! Ваннские иезуиты могут поздравить себя с тем, что дали вам образование. Вы возвращаете мне радость жизни.

Николя был счастлив развеселить своего старого друга и прогнать мимолетную грусть, омрачившую его обыкновенно жизнерадостный нрав.

— И последнее, Николя. Вы знаете, что мои предчувствия всегда верны. Будьте осторожны. Эти набожные фрондеры могут быть крайне опасны. Будьте осмотрительны, удвойте внимание и не действуйте в одиночку, как часто это делаете. Мы с Киром очень вами дорожим.

На этих теплых словах Николя откланялся. Выйдя на Монмартр, он нашел фиакр, чтобы как можно быстрее добраться до улицы Нев-Сен-Огюстен, к особняку Грамон, где жил генерал-лейтенант полиции.


На узких улицах уже царила суета. Фиакр двигался медленно, и у Николя было время обдумать то, что он только что услышал от месье де Ноблекура. Проезжая мимо театра, он смотрел невидящим взглядом на торговцев и случайных прохожих.

Его хорошее настроение по дороге сменилось какой-то неясной тревогой, тем более сильной, что он не мог понять ее причин. В конце концов он признался себе, что не последнюю роль в этом играло его уязвленное тщеславие. Он излишне поторопился с оценкой графа де Рюиссека. Его неопытность — месье де Ноблекур назвал ее простодушием — доходила до наивности. Старый дворянин, несмотря на его оскорбления, произвел такое впечатление на Николя, что его привычная интуиция не сработала. Упоминание о титулах и правах, к которым, вопреки его воле, он был чувствителен из-за детства, проведенного среди бретонской знати, повело его по ложному пути. Генерал, телохранитель мадам Аделаиды, с ловкостью придворного разыграл перед ним представление, скрыв истину за привычной солдатской грубостью, и Николя поддался на эту уловку. Он действительно не мог себе представить, что честолюбие для него дороже собственного сына, если версия самоубийства будет отметена. Но месье де Рюиссек умел хранить секреты.

Что до младшего сына, следовало как можно скорее его найти, чтобы завершить картину семьи. И снова Николя разозлился на себя за то, что не имел этих сведений и узнал их из уст старого прокурора. Положение графа при дворе еще более осложняло дело. Николя рисковал задеть интересы высокопоставленных особ. Он уже знал по опыту, что месье де Сартин не всегда сможет взять его под свою защиту. Оставался король. В конце концов, думал Николя, суверен сам назначил его следователем по особо важным делам. Относилось ли нынешнее расследование к этой категории? Следовало вести его с осторожностью и в самом крайнем случае обратиться к тому, от кого зависело все. С этой утешительной мыслью Николя переступил порог особняка де Грамон.

Лакей тут же провел его в кабинет своего хозяина. Часто, приходя сюда за заданиями, Николя любовался великолепным большим шкафом, в котором хранились парики всех видов и форм — коллекция месье де Сартина. Весь Париж обсуждал эту невинную причуду и наблюдал за сменами прически магистрата. Послы короля в соседних государствах без конца присылали ему новые модели. Известно было также о его дружеских отношениях с одним человеком, разумеется, безупречной репутации, пользующегося огромной привилегией — еженедельными аудиенциями у короля. Одним лишь своим словом он мог погубить репутацию и разрушить карьеру.

Когда Николя вошел в комнату, он увидел, что Сартин не один. Одним взглядом ему дали понять, что лучше не выступать вперед и прислушаться. Николя наблюдал за сценой. Генерал-лейтенант стоял за своим столом и задумчиво смотрел на выставленные перед ним головы манекенов из ивовых прутьев, с надетыми на них париками. Николя предположил, что вторгся в ежедневный утренний церемониал шефа. У того был вид одновременно восхищенный и уставший. Рядом в кресле сидел человек небольшого роста, с огромным животом, одетый в бархатный сюртук цвета опавшей листвы, и говорил голосом таким же высоким, как и его немецкий парик. В его безупречном французском выговоре иногда проявлялся сильный акцент, Николя предположил, что немецкий. На левой руке он носил кольцо с огромным бриллиантом, сверкавшим каждый раз, когда он подкреплял свои слова резким движением. Николя прислушался.

Месье де Сартин вздохнул.

— Позвольте представить Вашему Превосходительству комиссара Николя Ле Флоша. Он занимается делом, по поводу которого я имею честь принимать вас сегодня у себя.

Человек обернулся, бросил яростный взгляд на молодого человека и тут же заговорил:

— Итак, я должен еще раз повторить… То, что произошло, чрезвычайно меня огорчает, и я хотел бы, чтобы вы осознали, насколько жаль мне сообщить вам о событии крайне неприятном. Вчера вечером, между шестью и семью часами, я возвращался в Версаль, и мою карету остановили у дверей Совета. Один из служащих вышел из дверей и сказал, что ему доложили о том, что в моей карете находится контрабанда. Представьте себе мое изумление! Я ответил этому человеку, кажется полицейскому, чтобы он следовал за мной, и я позволю ему провести обыск в карете только в моем присутствии. Если он действительно найдет контрабанду, пусть наложит на нее арест. Он отправился сопровождать мою карету, по дороге я решил доложить месье де Шуазелю о том, как обращаются в Париже с послом курфюрста Баварского, и попросить аудиенции у вас, чтобы вы стали свидетелем того, что со мной приключилось, и отправили в тюрьму тех из моих людей, которые окажутся виновными, чтобы они признались, откуда взялась эта контрабанда.

Голова генерал-лейтенанта затряслась, поднимаясь и опускаясь, как у лошади, которая пытается освободиться от поводьев.

— Прибыв к себе, я позволил полицейскому начать обыск. Мой лакей, сопровождавший меня в Версаль, поговорил с кучером и уверил меня, что тот может быть единственным виновным. Полицейский вызвал меня и подтвердил, что в карете было полно табаку и что кучер заявил, что получил его от форейтора папского нунция. Больше из него ничего невозможно было вытащить. Через некоторое время мой кучер исчез. Что до нунция, к которому я тотчас же отправился, он наотрез отказался выдавать своего форейтора.

Николя заметил, что его шеф принялся передвигать с места на место вещи на своем столе, как будто играл в шахматы, и в ожидании атаки готовился провести рокировку. Это несомненно означало нарастающее раздражение.

— А что, собственно, я могу сделать для Вашего Превосходительства?

Посол, от которого не укрылось состояние месье де Сартина, произнес, понизив голос:

— Вам это дело может показаться досадной безделицей. Однако мне оно доставляет массу неудобств. Я должен был избежать этих неприятностей, ведь сотню раз я приказывал своим людям не подавать мою карету без проверки. Я настаиваю, месье, чтобы вы разыскали и арестовали моего кучера. По вине этого канальи я оказался в такой компрометирующей меня ситуации. Умоляю вас, месье, расследовать это дело не откладывая. Если месье де Шуазель думает, что я вправе требовать сатисфакции, я льщу себя надеждой ее принять.

— Господин посол, я могу только попросить у Вашего Превосходительства облегчить доступ к вашим людям присутствующему здесь господину Ле Флошу. Он будет действовать от моего имени и мне одному представит полный отчет. Я понимаю ваше волнение и то, что вы не можете приступить к своим обязанностям до выяснения всех обстоятельств этого дела, но могу вас заверить, что мы далеки от мысли подозревать хотя бы отчасти иностранного министра в подобном мошенничестве. Мы примем все меры, чтобы найти вашего кучера и выяснить, кто же истинный виновник этого достойного осуждения предприятия.

Далее последовал обычный придворный балет — шаги вперед и назад, полуреверансы и шелест галантных слов. Месье де Сартин проводил своего гостя до лестницы и вернулся с лицом, красным от негодования.

— Черт бы побрал этого зануду! Неприятности с самого утра. Сперва меня порезал брадобрей, затем я обжегся шоколадом, ну а потом меня замучил своими делами барон Ван Эйк.

Сартин закрутил локоны одного из своих каштановых париков.

— И в довершение всего повысилась влажность, и мои парики развились!

Послышался стук в дверь.

— Кто там еще?

Вошел лакей и вручил генерал-лейтенанту конверт. Тот взглянул на него, сломал печать, прочел письмо сначала про себя, а затем вслух для Николя:

— Ну, что я вам говорил? Слушайте: «Версаль, 24 октября 1761 года. Скоро вы узнаете, сударь, о происшествии, случившемся вчера с графом Ван Эйком по возвращении в Версаль. Король желает, чтобы вы расследовали это дело со всей возможной скоростью, и обнаружили виновных. Сообщайте мне напрямую о ходе расследования». Подписано: «Шуазель». Как будто от этого мелкого происшествия зависит жизнь короля!

Николя уже знал, что последует далее. Он приготовился держать удар.

— Месье де Ноблекур, который хорошо знает двор, сказал мне сегодня утром…

Но Сартин не слушал. Он лихорадочно перелистывал огромный том в сафьяновом переплете, украшенный своим гербом, теми самыми «сардинами», свидетельствующими о его происхождении и о презрении к парижским насмешникам. Он нашел то, что искал.

— Он не граф — Шуазель польстил ему, готов биться об заклад. «Господин барон Ван Эйк, полномочный посол курфюрста Баварского и кардинала Баварского, епископа, принца Льежского», гм… он живет в особняке Бове, на улице Сен-Антуан. «Королевский альманах» незаменим! Николя, вы должны немедленно заняться этим делом, чтобы успокоить господина де Шуазеля, удовлетворить барона и утихомирить весь этот шум из-за нескольких пакетов скверного табаку. Черт возьми, излишнее усердие иногда мешает жить!

— Позвольте заметить, месье, что еще одно дело ждет срочного расследования и…

— Я уже сказал, месье. Отправляйтесь на улицу Сен-Антуан, другое дело подождет.

Сартин уткнулся носом в каштановый парик, горестно разглядывая развившиеся букли. Николя ничего не оставалось делать, как попрощаться и уйти.

Он добрался до конюшни, чтобы выбрать себе лошадь. Еще недавно по распоряжению шефа он должен был довольствоваться мулом или ослом. Но теперь в его распоряжении были лучшие лошади — это одна из тех вещей, по которым оценивается пройденный путь.

Его встретило бодрое ржание. Высокая рыжая кобыла била копытом о землю и переступала с ноги на ногу в своем стойле, повернув к Николя свою длинную голову. Он подошел и погладил мягкую и теплую у ноздрей лошадиную морду и тут же почувствовал, как она дрожит от нетерпения поскорее встряхнуться. По ее телу пробежала волна, точно круги по воде. Конюх оседлал ее, и, погарцевав немного по двору, она успокоилась, но навостренные уши выдавали ее строптивый нрав. Николя хотелось бы пуститься в галоп, так, чтоб дыхание захватывало, но теснота города не позволяла об этом даже мечтать.

Оказавшись в седле, Николя залюбовался золотистым светом осеннего утра. Город подернулся легкой дымкой; над блестящими крышами клубились миллиарды частичек пыли; треугольная тень падала на фасады стоящих напротив домов. С земли поднимались клубы угольной пыли и растворялись в воздухе. Николя доехал до берега Сены. Русло реки скрылось под густым туманом, в местах, где он разрывался, можно было увидеть проходящие мимо корабли и паромы. У мостов туман останавливался на пути и собирался под сырыми сводами. Дома на Понт-о-Шанж как будто зависли в воздухе. Женщина, которая вешала белье у окна, вдруг исчезла за облаком, выросшим прямо перед ней и по форме напоминающим дерево. Николя свернул в сторону крепости Шатле и, передав лошадь заботам мальчишки, ожидавшего во дворе, направился в комнату инспекторов.

Бурдо ждал его, раскуривая трубку. Николя быстро пробежал глазами журнал происшествий. Он отметил среди прочих рутинных случаев упоминание о задержании у ворот Королевского совета кареты баварского посла. Также в журнале фигурировал обычный отчет об утопленниках, выловленных у плотины Сен-Клу, о неопознанных членах тел и зародышах, которые несомненно скоро должны были попасть на каменные холодные столы Басс-Жеоль. Все это не тронуло Николя; это была каждодневная парижская жизнь и смерть.

Разговор с Бурдо был очень кратким: Николя рассказал ему о встрече с Сартином и полученных новых заданиях. Инспектор не верил в то, что его шефа больше не интересует дело, которое их занимало: притворное равнодушие не могло его обмануть.

Они расставили приоритеты. Бурдо возвращался в Гренель, чтобы выяснить, нет ли у кого дубликата ключа от комнаты виконта. Он рассказал Николя, что сегодня вечером Сансон приступит к вскрытию тела виконта де Рюиссека. В течение всего дня он будет занят делом контрабандистов.

Что до встречи в кармелитской церкви, Николя решил отправить туда Рабуина. Один из самых лучших его шпионов недавно показал все свое умение и ловкость в прошлом деле. Он будет наблюдать за входом в монастырь, чтобы предупредить любую неожиданность. Так Николя мог располагать помощником, готовым прийти на помощь или стать гонцом в случае необходимости.

Николя предложил Бурдо встретиться за обедом в половине первого в мясной лавке Сен-Жермен. Место было выбрано правильно, оно находилось ровно посередине между кварталом Сен-Поль и Гренелем. Кроме того, оно было рядом с кармелитской церковью, где его должен был ожидать таинственный автор записки. Они часто захаживали в этот кабачок, где их всегда ожидало доброе вино и вкусная еда. Матушка Морель, хозяйка этого заведения, каждый раз с радостью их угощала. Тот, кто приедет первым, дождется другого. Через два часа каждый вернется к своим дальнейшим делам. Такой план казался наиболее разумным, ибо ни один из них не знал, сколько времени займут у них утренние расследования.

На том и порешив, Николя попрощался с отцом Мари, старым привратником, с которым его связывала крепкая дружба. Выйдя во двор, Николя увидел мальчишку, который, держа в руке поводья и покраснев от усилий, обтирал лошадь соломой. Ей, похоже, это нравилось, и она уткнулась мордой в шею мальчика. Он получил за свою работу пригоршню су, и его лицо осветилось беззубой улыбкой.


Николя вернулся к берегу Сены, пересек Гревскую площадь и доехал до гавани Сен-Поль. Как всегда по утрам, там было шумно, люди толкались и теснили друг друга, пытаясь взобраться на корабль. Большие закрытые суда, с помощью лошадей подтягиваемые к берегу, отчаливали ежедневно и славились удобством для путешественников и торговцев. Николя однажды посчастливилось побывать на борту королевского судна, которое ежедневно направлялось вверх по течению в сторону Фонтенбло. Николя остановил лошадь, приподнялся в стременах и залюбовался строем кораблей, расположившихся по всей длине берега реки. Через несколько мгновений он уже был перед особняком Бове, резиденцией баварского посла, недалеко от церкви Святого Павла. Николя вспомнил, что пленников, умерших в Бастилии, хоронили на кладбище этого храма. Гроб несли слуги из крепости, и на службе и погребении присутствовали лишь несколько полицейских чиновников.

Величавый дворецкий, надменность которого явно имела цель оправдать высокое звание хозяина, принял Николя весьма высокомерно и долго вел его по коридорам и закоулкам, прежде чем открыть ворота, выходящие во внутренний двор особняка Бове. Внимание Николя тут же привлек светловолосый молодой человек в рубашке, коротких штанах и с босыми ногами, который мыл залитую грязью карету с гербом Баварии, выливая на нее полные бадьи воды. Мажордом с резким акцентом пригласил Николя войти. Он был не слишком вежлив, и Николя это еще больше разозлило, но, понимая что гневом он себе не поможет, он убедил себя выдержать все до конца, оставаясь невозмутимым. Ему повторили то, что он уже знал: кучер, запятнавший честь баварского посла, сбежал и никто не знает, где он может скрываться. У Николя не было ни возможности, ни желания снова расспросить обо всем барона Ван Эйка, поэтому он попросил привести к нему лакея, сопровождавшего карету во время поездки в Версаль. Ему указали брезгливым жестом на человека в рубашке, усердно трудившегося во дворе. Сейчас его позовут и прикажут ответить на вопросы «господина». Мажордом пожелал остаться, чтобы услышать то, что расскажет слуга, но он не станет возражать, если Николя увезет его с собой на допрос.


Николя раскрыл табакерку и протянул ее слуге, и он, вытерев руки, смущенно взял щепотку, переминаясь с ноги на ногу. У него было широкое добродушное красное лицо, на котором легко читалось волнение от того, что к нему обращался представитель власти. Николя в свою очередь тоже взял понюшку табаку и вдохнул его с ладони. На минуту комната наполнилась дружным чиханьем. Николя высморкался в один из тех тонких батистовых платков, которые с маниакальной тщательностью для него каждый день стирала и гладила Марион. Слуга после некоторых размышлений использовал для этой цели свою рубашку. Он успокоился, тревога улеглась. Никогда не следует недооценивать, подумал Николя, совместное чихание — оно ободряет и роднит. Как-то раз он поделился этим наблюдением со своим другом, доктором Семакгюсом. Корабельный хирург рассудил, что это очищающее действие происходит от «племенных обычаев»; как совместная игра или еда, оно развеивает дурные мысли и избавляет от гнетущих ощущений. Полученное в компании другого человека удовольствие рождает между ними взаимное доверие.

Лицо лакея просияло от радости, и он выслушал первые осторожные вопросы Николя. Для начала комиссар немного отклонился от темы и расспросил его о местах, где он родился — о Нормандии, и долго рассыпался в похвалах этому краю, говорил о его лошадях, коровах, зеленых пастбищах и о красоте местных женщин. Затем он перешел к сути дела.

— Вы обычно правите лошадьми?

— Мой бог, нет! Я бы очень хотел, но пока что я стою сзади. Да, черт возьми, как бы мне хотелось носить кучерские сапоги и форму с галунами…

Его взгляд обратился кверху, вслед за несбыточной мечтой о резвых лошадях, ударах хлыстом и пышных кавалькадах на улицах города. Он представил, что сидит на кучерском месте как на троне и возглавляет уличную процессию.

— Размечтался, черт побери! Его заменят на другого, тоже из офицеров-пехотинцев.

— Офицеров-пехотинцев?

— Сидя выше других, некоторые начинают слишком много о себе воображать!

Он остановился, затем с задумчивым видом продолжил:

— Изо всех нас он получал самое большое жалованье, а деньги, вырученные за табак, он мог даже откладывать.

— Вы знаете его поставщика?

— Мы все знаем, да только никто его не назовет, иначе тут же вылетит на улицу.

— Можете ли вы рассказать мне о событиях вчерашнего вечера?

— Как можно отказать доброму господину с таким же добрым табаком?

Николя понял намек и снова пригласил своего собеседника угоститься понюшкой. Тот снова расчихался и после обтер рот рубашкой.

— Мы возвращались из Версаля по большой парижской дороге, — продолжил слуга. — Гийом, наш кучер, был неспокоен. Возможно, у него совесть была нечиста из-за этого табака. Да еще на выходе из замка нашей правой лошади зажала ногу проезжавшая мимо карета нунция. Нога была разодрана до мяса. Подъехав к Севрскому мосту, кучер попросил разрешения у хозяина остановиться и промыть кобыле рану. Бедное животное сильно хромало. Какая же там была грязь! Я соскочил на землю, только сняв туфли и завернув наверх штаны. Настоящее месиво из мусора и нечистот, воняло как в клоаке. Я загубил там пару отличных чулок.

Николя внимательно слушал.

— Стемнело. Возле воды мы наткнулись на еще одну карету. Рядом с ней два человека тащили в воду третьего. Он, кажется, был без чувств. Гийом спросил, что они делают. Они оказались навеселе. Их друг напился до того, что потерял сознание. Мне эти два хлыща показались довольно подозрительными. Они тут же сорвались с места, запихнули своего приятеля в карету и умчались так быстро, как будто кто им задницы поджег, простите меня, месье. Мы промыли лошади рану, и она успокоилась. Мы доехали до Парижа, и у ворот Королевского совета нас остановил дозорный и нашел в карете табак. Бьюсь об заклад, это все случилось из-за того, что карета была вся в грязи, вы видели, как я мыл ее перед вашим приходом. Вы когда-нибудь видели карету посла, едущего из Версаля в Париж, в таком виде? Таможенники не упустили возможность этим воспользоваться.

— Все ясно, — ответил Николя. — Вы отличный рассказчик.

Польщенный слуга выпятил грудь и одернул рубашку.

— Вы хорошо разглядели людей, которых потревожили на берегу?

Прикрыв глаза, слуга попытался собраться с мыслями.

— Они были мрачные.

— Чем то огорчены?

— Нет, что-то между собакой и волком. И их лица было трудно рассмотреть. Я видел лишь плащи и шляпы.

— А пьяный?

— Его я тоже почти не разглядел, у него парик сбился на лицо.

Николя задумался. Неясные мысли роились в его голове. Внутренний механизм был запущен, но его винтики и пружинки были такими хрупкими. Он вернулся к цели своего визита.

— А ваш кучер?

— Солдаты сопроводили карету до дома. Едва все утихло, Гийом удрал. Так быстро скрылся из виду, точно ошпаренная кошка.


Николя решил, что его миссия здесь закончена. Свидетель допрошен, и теперь Николя оставалось только подготовить отчет месье де Сартину, который в свою очередь отчитается перед Шуазелем. Послу Баварии принесут извинения, и все будет улажено. Незначительное происшествие канет в небытие; останется лишь неприятный осадок из-за задетого самолюбия, но и это скоро забудется. Не было никакой загадки. Имя и приметы кучера разошлют всем комиссарам в округе. Немного удачи — и его поймают и отправят на каторгу. Николя подошел к своей кобыле, которая в ожидании объедала поздние цветы у выкрашенной известью белой стены.

Николя без помех проехал через Новый Мост и улицу Дофина до перекрестка Бюсси. На улице Бушери-Сен-Жермен он заприметил знакомое место. Пробило четверть первого. В маленьком кабачке со столами, испещренными следами от ножа, его радостно встретила и прижала к своей пышной груди матушка Морель. Его новое назначение на должность комиссара полиции Шатле не изменило ее теплых чувств к нему. Она радовалась, что он по-прежнему оставался завсегдатаем ее заведения, и — кто знает — может, рассчитывала на него в случае необходимости. Это правда, что, несмотря на запрещение полиции, она подавала свиные потроха. Она уже знала привычки Николя и тут же подала ему стакан сидра и тарелку с ломтиками бекона и хрустящим хлебом. Несколько минут спустя появился Бурдо.

Каждый из них считал обед делом серьезным. Вновь появилась хозяйка, и они обратились к ней за советом.

— Мои ребятки, — сказала она с материнской нежностью, которая так ей шла, — я припасла для вас кое-что, как будто знала, что сегодня вы будете здесь. На первое — суп из грудинки ягненка…

Она остановилась, чтобы поправить вырез платья, раскрывшегося на груди от проявления чувств.

— Вам я раскрою свои секреты. Я кладу в кастрюлю четыре-пять фунтов свежей говядины…

— С лопатки? — спросил Бурдо.

— Да, с лопатки, если угодно, вкусная часть. Когда бульон закипит, я добавляю шпик и грудинку ягненка. Затем побольше соли, гвоздики, тимьяна, а еще несколько кочанчиков латука или пучков щавеля, хотя последний, разварившись, меняет цвет, и, конечно, несколько головок белого лука. Все это должно как следует повариться и потушиться, а потом для цвета я добавляю несколько желтков, смешанных с уксусом.

— А на второе? — спросил Николя.

— На второе — одно из моих секретных блюд, фрикадельки из жареной свиной печенки. Не стану ничего от вас скрывать: я нарезаю печенку, смешиваю ее на треть со шпиком, пряными травами, толченой гвоздикой, перцем, мускатным орехом, чесноком и тремя яичными желтками. Затем скатываю фрикадельки и тесно выкладываю их на металлическую решетку. Потом ставлю их вариться, добавив в кастрюлю немного топленого сала и белого вина. И подаю с горчицей — пальчики оближешь.

Два друга захлопали в ладоши, и матрона исчезла на кухне. Теперь они могли начать разговор.

— Ваша поездка в Гренель привнесла что-то новое в наше дело?

На лице инспектора отразилось сомнение.

— Хозяин дома принял меня очень неприветливо. Он вел себя весьма заносчиво, вы точно его описали. От Пикара тоже было немного толку. С ключом также мало что прояснилось. Дубликат был, но он потерялся во время ремонта дворца после покупки. Ничего определенного.

— Что еще?

— Ничего особенного. Я еще раз осмотрел комнату виконта. Кроме двери и окон в ней нет никаких других входов и выходов. Я даже проверил дымоход, едва не испортив свой костюм.

Он указал на камзол, где еще оставалось несколько черных следов.

— Но зато меня крайне заинтересовали книги в библиотеке виконта. Странный выбор для молодого человека — молитвенники и теологические сочинения.

— Вас это тоже удивило? Надо бы проверить.

— И туалетная комната…

Фраза Бурдо повисла в воздухе.

Снова появилась матушка Морель, с дымящейся супницей в руках. Молодые люди набросились на ее содержимое и долгое время ни о чем другом не думали.

— В самом деле, — заговорил Бурдо. — Нам не хватает нескольких добрых бутылок! Сидра недостаточно для таких смачных кусков.

— У нашей хозяйки нет разрешения продавать спиртное. Она и так рискует из-за свинины, и не хочет лишних проблем из-за виноторговцев. Она как-то призналась мне, что они отправляли к ней шпионов, чтобы убедиться, соблюдаются ли правила в ее заведении.

— Но я уверен, что у нее припасено несколько кувшинов молодого вина.

— Не для нас. Она схватит нас за горло, если мы только об этом заикнемся…

— Я знаю, вам ничего не нужно, кроме фрикасе из свиной ножки. Закон преступает закон…

— Конечно, я нарушитель. Но что касается вин, она не смеет ослушаться…

Бурдо вздохнул. Лицо его выражало удовольствие и счастье: он очень любил эти застольные разговоры с Николя.

— Вернемся к нашему делу, Николя. Что вы надеетесь найти в кармелитской церкви?

— Все говорит о том, что записка была написана графиней де Рюиссек. Почерк женский, очень аккуратный. Кто еще мог ее отправить?

— Когда я уезжал из Гренеля, граф приказал подать ему карету для поездки в Версаль.

Матушка Морель внесла огромное глиняное блюдо с хрустящими фрикадельками с золотистой корочкой.

— Ну, мальчики, что скажете? А вот и горчица!

— Мы скажем, что еда превосходна как всегда, а мой друг Бурдо предлагает добавить к ней напиток, не менее достойный.

Хозяйка приложила палец к губам.

— Будьте осторожны, ведь нас могут услышать. Я не желаю с вами ссориться, но здесь всегда может оказаться какой-нибудь тип, который только и ждет, чтобы меня уличить, вам должно быть об этом известно.

Она сердито огляделась вокруг и ушла.

— Вы правы, Бурдо, она не клюнула… Что скажете? Ах да, Версаль… Это не предвещает ничего хорошего. Наш граф поехал жаловаться своим покровителям.

— Увы, да — у него есть защитники при дворе!

Они немного помолчали.

— Вы все еще убеждены, что мы имеем дело с убийством? — наконец спросил Бурдо.

— Да, я абсолютно уверен. Я не буду вдаваться в детали своих рассуждений — подожду заключений Сансона. Как только мы получим доказательства, мы укрепим свои позиции и выиграем время у тех, кто желает противостоять правосудию. Нужно выяснить все: кто, почему, как…

Свиные фрикадельки таяли во рту; молодые люди кусочками хлеба собрали остатки еды с тарелок. Насытившись, Бурдо закурил трубку.

— Вскрытие назначено на девять часов вечера. Не забудьте прихватить свой табак…

Николя улыбнулся. Это была их давняя традиция. Во время вскрытий в Басс-Жеоль инспектор советовал Николя не жалеть табаку.

В три часа они разошлись. Николя решил пешком дойти до кармелитского монастыря. Со дня его приезда в столицу он был очарован этим городом и ценил каждую возможность пешей прогулки. Он множество раз удивлял Сартина своим детальным знанием кварталов. Это очень помогало в работе. Он держал в голове подробную карту центральной части города. За минуту он был способен мысленно перенестись туда и найти самую крохотную улочку. С улицы Дюфур и Вье-Коломбье он перешел на улицу Кассетт, прошел мимо бенедиктинского монастыря Святого Таинства и оказался на улице Вожирар, где был главный вход в кармелитский монастырь. На безлюдной улице эхом раздавался стук копыт его лошади. Николя остановился, взволнованный видом места, знакомого ему с первых дней в Париже. Именно отсюда однажды утром он отправился в Шатле, на встречу с генерал-лейтенантом полиции.


Рабуин всегда был самым немногословным шпионом в его отряде. Не было ни единого следа его присутствия. Где, черт возьми, он мог прятаться? И все же он был там. Николя чувствовал на себе его взгляд. Он располагал достаточным временем, чтобы приветствовать отца Грегуара, своего старого друга. Привязав лошадь, он пошел по знакомым коридорам монастыря, пересек двор и вошел в аптекарскую, полную ароматов лекарственных трав. Старый монах в очках на носу взвешивал на весах сухие травы. Николя почувствовал резкие запахи, которые еще недавно так его раздражали. Он чихнул, и монах обернулся.

— Кто осмелился меня беспокоить? Я занят…

— Бывший ученик, житель Нижней Бретани.

— Николя!

Он заключил молодого человека в объятья, затем отстранил, чтобы как следует его рассмотреть.

— Ясный и бесстрашный взгляд, благородное лицо, румяные щеки. Все на месте. Я слышал о твоем повышении. Помнишь ли ты, что я его предсказывал? Я предчувствовал, что месье де Сартин изменит твою жизнь. Я часто благодарю за это Господа.

Они погрузились в воспоминания о еще недалеком прошлом. Николя рассказал отцу Грегуару о причинах, приведших его в монастырь, и узнал от своего друга, что графиня де Рюиссек часто бывала здесь и исповедовалась у одного из отцов-кармелитов. Время шло, Николя ждал, когда церковный колокол пробьет четыре часа. Ему показалось, что он запаздывал. Взглянув на часы, Николя подскочил: колокольный звон опаздывал очень сильно. Отец Грегуар объяснил, что они не звонили каждый час, чтобы не нарушать покоя одного из братьев, лежащего в агонии.

Молодой человек, запыхавшись, подбежал к церкви. Она была пуста. Николя перевел дух, он все-таки оказался здесь раньше назначенного времени. Его окружили запахи ладана, погасших свечей и тления. Он проверил четыре боковые часовни — они тоже были пусты. Николя полюбовался прекрасной статуей Девы Марии из белого мрамора, отец Грегуар так часто повторял ему, что она была изваяна по модели Бернини. Подняв голову, он узнал роспись купола, на которой пророк Илья парил в небесах на огненной колеснице. Перед алтарем был колодец, по которому спускали тела усопших монахов. Он был открыт. Николя хорошо знал его, именно по нему в склеп попадала святая вода.

Николя снова начал задыхаться. Такое с ним часто случалось от запаха ладана. Он присел на скамеечку для молитв и постарался усмирить чувство удушья. Внезапно его внимание отвлекли крики и звук быстрых шагов. Они эхом отдавались в стенах здания так, что невозможно было определить, с какой стороны они идут. Вскоре они утихли, и воцарилась такая глубокая тишина, что Николя слышал потрескивание горящих свечей и скрип деревянных панелей. И тут снова послышались крики. Вбежал отец Грегуар, с разгоряченным лицом, за ним следовали еще три монаха. Он бормотал обрывочные фразы:

— О, Господи! Николя… случилось ужасное…

— Успокойтесь и расскажите мне все по порядку.

— Когда вы ушли… мне сообщили о смерти нашего настоятеля. В отсутствие отца аббата я отдаю все распоряжения. Я попросил подготовить склеп для похорон. А там, там…

— Там — что?

— Отец Ансельм спустился и обнаружил… Он нашел…

— Но что же там?

— Тело графини де Рюиссек. Она упала в колодец.

IV

ВСКРЫТИЕ

Близ тел, которые внезапно

Настигла смерть,

Несутся тени круг за кругом.

Филипп Депорт

Николя показалось, что перед ним разверзлась пропасть. Его переполнял ужас. Как Сартин отнесется к этой новости? Похоже, что смерть в этом деле подстерегала за каждым углом. Он быстро спохватился и приготовился исполнить все, что было предписано в данной ситуации.

Для начала — успокоить отца Грегуара, его состояние очень беспокоило Николя. Затем — рассмотреть все гипотезы, ничего не упуская, внимательно изучив обстоятельства драмы. Но в первую очередь следовало удостовериться, что мадам де Рюиссек действительно мертва. В противном случае следовало унять панику среди монахов и оказать даме необходимую помощь.

Николя подбодрил брата Ансельма, который, оторопев, беспрестанно крестился, и попросил сопроводить его в склеп. Они вышли из часовни, прошли через боковую дверь и стали спускаться по узкой лестнице. Оставленный кем-то на полу догорающий фонарь освещал им дорогу. Сначала Николя почти ничего не мог разглядеть, но привыкнув к сумраку, он увидел вокруг нагроможденные друг на друга пивные бочки. Было трудно дышать, и свет фонаря мерцал так неровно, что Николя боялся внезапно оказаться посреди склепа в полной темноте. Брат Ансельм, похоже, думал о том же, и фонарь в его руке дрожал все сильнее. В его неровном свете на каменных стенах склепа, там, где в глубине ниш таились черепа давно усопших, плясали зыбкие тени.

После двух или трех поворотов все окружающее скрылось в темноте. Единственный поток слабого света падал из колодца. На мраморных плитах усыпальницы, под которыми были захоронены умершие, лежало, раскинув в стороны руки и ноги, как тряпичная кукла, безжизненное тело. Николя подошел ближе и попросил монаха посветить ему, тот с дрожью приблизился. Молодой человек схватил фонарь, поставил его рядом с телом и попросил монаха привести сюда врача и людей с носилками.

Оставшись один, он внимательно осмотрел тело. Графиня де Рюиссек была в платье из черного шелка — в знак траура по сыну или же из желания не привлекать к себе внимания. Она казалась сломанной пополам по середине спины, руки были раскинуты в стороны, лицо скрыто под черной вуалью, заколотой большим гагатовым гребнем, голова наклонена под странным углом. Сомнений не оставалось.

Николя опустился на колени и осторожно приподнял вуаль. Лицо пожилой женщины было вывернуто налево. Оно было мертвенно-бледным, немного крови выступило на губах, глаза были открыты. Николя приложил руку к шее женщины — пульса не ощущалось. Он вытащил из кармана небольшое зеркальце и поднес его к ее рту — оно ничуть не помутнело. Николя вздрогнул — тело было еще теплым. Он ощупал его, стараясь не двигать. Кроме сломанной шеи он не нашел никаких других повреждений.

Николя поднялся и занес результаты осмотра в свою записную книжку. Похоже, графиня упала в колодец. Следовательно, он был открыт. Почему? Было ли это обычным делом?

Исходя из места расположения колодца, было две возможности: мадам де Рюиссек, находясь в полумраке храма и потеряв бдительность, отвлеченная мыслями о предстоящей встрече, не заметила дыру, зияющую в полу, и провалилась в нее по случайности. Но в таком случае, рассуждал Николя, пролетев вниз две или три туазы[75], графиня должна была переломать ноги и разбить лицо, учитывая, что стены колодца были неровными и она падала в него ногами вниз. И в этом случае она должна была упасть на живот. Однако мадам де Рюиссек упала на спину, и ноги ее были целы. Значит, она упала головой вниз. Но для этого ей нужно было стоять между колодцем и клиросом или рассматривать картину, изображающую вход Христа в храм. В этом случае положение, в котором обнаружили тело, как-то можно было объяснить. Оставалось только понять, как графиня пролетела вниз, не поранившись и не повредив голову. Николя проверил еще раз: никаких повреждений не было.

Поднявшись, Николя увидел на сумочке из шелка, расшитой жемчугом, которую мадам де Рюиссек сжимала в левой руке, небольшой квадратный листок бумаги с напечатанными на нем буквами. До этого момента Николя его не замечал. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что это билет на представление в Итальянскую Комедию.

Он убедился в том, что сумочка закрыта. Ручка ее была крепко зажата в ладони графини. Николя высвободил ее и с дрожью, которую всегда ощущал, вторгаясь в частную жизнь жертвы, открыл сумочку и стал изучать ее содержимое. Он обнаружил маленькое серебряное зеркальце, кусочек красного бархата с булавками, стеклянный флакон с духами, а именно «Водой венгерской королевы» (Николя вспомнил, что тот же аромат исходил от письма, в котором ему назначали встречу в кармелитском монастыре), маленький железный кошелек с несколькими луидорами, четки и небольшой молитвенник, украшенный гербом де Рюиссеков.

Перебрав все эти вещи, Николя не нашел среди них ничего необычного для женщины ее возраста и положения. Он сложил все на место. Театральный билет все еще озадачивал Николя — он явно был не к месту. Он не мог случайно оказаться в усыпальнице монастыря, и, чистый и невредимый, вряд ли был принесен сюда кем-то на подошве башмака. А место, на котором он лежал, указывало на то, что он попал сюда после того, как тело упало вниз.

Послышались шаги. Николя положил билет в свою записную книжку. Отец Грегуар, придя в чувство, появился, держа в руке свечу. За ним следовали двое с носилками. «Полицейские чиновники», — догадался Николя. Один из них протянул ему руку — Николя узнал месье де Беркиньи, комиссара полиции, отвечающего за порядок в квартале, где находилась улица дю Фур. Он был счастлив встретиться со своим уважаемым собратом. Возраст Николя, его стремительный взлет, слухи о том, что он был протеже месье де Сартина, не давали ему возможности завести много друзей среди своих коллег.

Отец Грегуар представил ему второго прибывшего с ним человека — это был доктор Моран с улицы Вье-Коломбье. Его практику составлял исключительно кармелитский монастырь. Он часто моргал — глаза его дергались от тика.

— Месье, — заговорил Николя, — боюсь, что ваша помощь не потребуется, жертва уже скончалась. Однако я буду счастлив выслушать ваше мнение по поводу причин ее смерти.

Медик склонился над трупом и заново проделал все го, что уже сделал Николя. Он потянул ее за ухо, пытаясь повернуть голову, сняв парик, изучил шею графини, наконец — осмотрел стены колодца.

— Прежде чем я выскажу свое мнение, можем ли мы перейти в часовню?

— Я провожу вас, — ответил Николя. И добавил шепотом: — Я тоже хочу посмотреть, остались ли следы наверху.

Доктор Моран кивнул:

— Вижу, месье комиссар, что вы не теряли время.

Без лишних слов они поднялись в церковь. Осмотр места вокруг колодца ничего им не дал. Моран надолго задумался.

— Не скрою от вас, что я озадачен, — произнес он наконец, — на первый взгляд все говорит о том, что эта дама умерла в результате падения в колодец.

— Вы сказали — на первый взгляд?

— Вот именно. И думаю, что вы уже сами все поняли. Если бы графиня споткнулась о выступающий край колодца, вряд ли бы она в него упала. Но даже если бы это случилось, она должна была удариться затылком. Вы можете возразить мне, что парик смягчил удар, но тогда он был бы поврежден. Итак, вы установили, что парик на месте и что жертва лежит на спине. Я отметил, что голова находится в неестественном по отношению к телу положении и что при повороте шеи раздается характерный хруст. Немного крови на губах — признак внутреннего повреждения, внешние следы которого отсутствуют. Итак, я делаю вывод, что на жертву напали, сломали ей шею и сбросили тело в колодец.

Он подошел к Николя, встал у него за спиной, обхватил его правой рукой, уцепившись пальцами за левое плечо, и левой рукой повернул голову Николя влево.

— Вот как это было. Если бы я приложил немного силы, я бы сломал вам шейные позвонки, даже вам, сильному молодому человеку; а графиня была уже немолодой женщиной…

В голове Николя мелькнула мысль, но он сдержался и не стал говорить. Доктор ждал. Нужно было действовать без промедления. Николя принял решение, и только он один должен был за него отвечать: Бурдо не было рядом, а его совет сейчас очень бы пригодился.

На этот раз снова речь шла о преступлении. Кто-то сделал все, чтобы не дать графине поговорить с ним. Николя с сожалением подумал о том, что не предпринял никаких мер, которые могли бы помочь избежать драмы. Он не мог избавиться от одной мысли: если бы он первым появился в церкви, с мадам де Рюиссек ничего бы не случилось. Но сейчас нужно было действовать, а не мучиться угрызениями совести, они еще вернутся к нему в бессонные ночи. И действовать нужно было быстро.

Обязанностью Николя было передать дело магистрату, составить протокол и опросить свидетелей. В его разгоряченном уме всплыли положения королевских указов 1734 и 1743 годов. После предания огласке преступления тело следовало отправить на вскрытие в Басс-Жеоль. Он взвесил риск, вспомнив о некомпетентности врачей, прикрепленных к Шатле. Кроме того, это новое дело имело прямое отношение к преступлению в Гренеле, все могло запутаться еще больше, так, что ничего уже невозможно будет понять. И наконец, заключил Николя, мне поручено расследование особо важных дел. Нужно было убедить доктора Морана и комиссара на время объявить это происшествие несчастным случаем. Тогда, возможно, удастся усыпить бдительность преступника.

Николя увлек доктора Морана за собой в усыпальницу. Монахи стояли вокруг тела и молились. Николя сделал знак комиссару Беркиньи подойти к ним.

— Мой дорогой собрат, я буду с вами откровенен. Выводы доктора совпадают с моими собственными. Жертва упала в колодец не случайно, ее бросили туда, а прежде сломали ей шею. Я должен был встретиться здесь с этой дамой по поводу другого уголовного дела, которое касалось интересов семьи, близкой к трону. Огласка этого убийства может сорвать расследование предыдущего. Я не прошу вас забыть об этом деле, просто помедлите с его разглашением. Ради торжества правосудия необходимо, чтобы его продолжали считать несчастным случаем. Я подпишу все необходимые бумаги, которые вам потребуются, и надлежащим образом сегодня же вечером доложу обо всем месье де Сартину. Могу я на вас рассчитывать?

Месье де Беркиньи, улыбаясь, протянул ему руку:

— Месье, я ваш покорный слуга, и вашего честного слова мне достаточно. Я понимаю причины вашего беспокойства. Я сделаю все, чтобы поддержать эту временную версию, и полностью доверяю вам. Кроме этого, вам, возможно, известны последствия того, что преступление совершено в церкви?

— Честно говоря, нет.

— Это место перестает быть святым, и служить мессу в нем запрещено. Подумайте, какой будет скандал.

— Мой дорогой собрат, я ценю ваше понимание, и этот последний аргумент еще более укрепил меня в моем решении.

— Помните, я приступил к этой работе в 1737-м, и долгое время был помощником инспектора, которого вы хорошо знаете.

— Бурдо?

— Его самого. Он часто говорил мне о вас с особой теплотой, он, обычно такой нелюдимый, так что я думаю, что знаю вас достаточно хорошо.

Решительно, Бурдо всегда оказывался полезен.

— А месье Моран?

— Предоставьте все мне, он мой друг.

— В таком случае я составлю протокол, мы втроем подпишем его, и вы сохраните его у себя до моих дальнейших известий. И еще одно, хотя у меня чувство, что я злоупотребляю вашей любезностью. Могли бы вы перевезти тело графини в ее дворец в Гренеле и передать его самолично? У меня есть причина не показываться там. Графиня исповедовалась в кармелитском монастыре, так что никаких вопросов не возникнет: роковой несчастный случай…

Врач, введенный в курс дела двумя полицейскими, согласился молчать. Он составил и подписал требуемый документ. Тело подняли наверх и с пышным эскортом повезли в Гренель. Николя пошел за отцом Грегуаром в его лабораторию. Все еще под воздействием драмы, он утешился несколькими рюмками мелиссового ликера, своего фирменного напитка. Николя подтвердил ему версию несчастного случая. Монах запричитал, такого в его монастыре еще не случалось. Колодец был открыт в ожидании близких похорон одного из братьев.

— Отец, скажите, а есть ли другие выходы из монастыря, кроме того, что ведет на улицу Вожирар?

— В монастырской ограде полно дверей, мой бедный Николя! Есть еще один вход, он ведет к нашим хозяйственным пристройкам, фруктовым садам и огороду. Еще один выходит на улицу Кассетт, и, наконец, у нас общая дверь с бенедиктинским монастырем Святого Таинства. Не считая того, что выходит к землям, которые в собственности Нотр-Дама. Из этого последнего легко добраться до улицы Шерш-Миди. Наш дом открыт всем ветрам и защищен лишь доблестью наших послушников… для кого-то это становится искушением. Но почему вы об этом спрашиваете?

Николя не ответил, он погрузился в размышления.

— Кто исповедовал мадам де Рюиссек?

— Приор. Это и есть наш покойник.

Николя закончил расспросы и оставил старого друга в задумчивости, в окружении своих реторт. Оставалось только узнать, что увидел на выходе из монастыря Рабуин, его шпион. Лошадь Николя, оставленная у входа в монастырь, нетерпеливо ржала и фыркала. Он вышел на улицу Вожирар и свистнул, как дрозд — условный сигнал, чтобы его человек вышел из укрытия. Со скрипом раскрылись ворота напротив входа в монастырь. Из них вышел Рабуин, закутанный в бесформенную накидку. Прищуренные серые глаза на худом узком лице светились дружелюбием. Ради Николя он готов был пойти на любой риск. Он встал в тени, а его шеф, держа лошадь под уздцы, немного погодя приблизился к нему и остановился, делая вид, что затягивает подпругу. Лошадь разделяла их и давала Рабуину возможность оставаться незамеченным.

— Докладывай, — произнес Николя.

— Я прибыл сюда в три часа. Через полчаса я увидел, как вы входите в монастырь. За несколько минут до четырех…

— Ты уверен? Колокола не звонили.

Николя услышал тихий звон карманных часов с боем. Он улыбнулся.

— Итак, без пятнадцати четыре приехала карета. В ней — пожилая женщина. Она вышла и направилась к церкви.

— А кучер?

— Не сдвинулся со своего места.

— Дальше?

— Улица оставалась пуста до того момента, пока какой-то обезумевший монах не выбежал на улицу. Вскоре он вернулся с двумя людьми, одетыми в черное.

— Спасибо, Рабуин, ты свободен.

Николя вытащил из кармана сюртука серебряную монету и перебросил ее через седло. Он не услышал, как она упала, — Рабуин поймал ее на лету.

Николя помчался крупной рысью. Ему было необходимо как можно скорее увидеться с месье де Сартином и дать ему отчет о последних событиях, чтобы оправдать перед ним свое непростое решение. Главным мотивом этого нарушения предписаний было желание избежать прямого конфликта с графом де Рюиссеком и его покровителями. Он также не забывал, что графиня была крестной матерью мадам Аделаиды. Скандал мог затронуть интересы престола и быть использован в интересах его врагов в это неспокойное военное время. Чем больше Николя размышлял, тем более обоснованным казался ему его поступок, и он был почти уверен в том, что шеф его одобрит.

На улице Нев-Сент-Огюстен Сартина не оказалось. Секретарь поведал Николя, что генерал-лейтенанта полиции срочно вызвали в Версаль по распоряжению месье де Сен-Флорантена, королевского министра. Николя отвел свою лошадь в конюшню, попросил конюха дать ей двойную порцию овса и в уже сгущающихся сумерках направился к Шатле.


Слабо освещенное, массивное и бесформенное здание старой тюрьмы терялось в сумерках, и статуя богини Правосудия над порталом, изъеденная и почерневшая от влажности и непогоды, уже исчезла в темноте. Обменявшись парой слов с отцом Мари, Николя прошел в кабинет дежурного, чтобы прочесть последние отчеты и написать записку месье де Сартину о происшествии в кармелитском монастыре. Он множество раз перечеркивал написанное и переписывал заново. Наконец он скрепил письмо печатью с гербом Ранреев — единственной поблажкой, которую он давал своему тщеславию, — и отдал его старому привратнику с просьбой доставить адресату как можно скорее. В Шатле всегда находился мальчишка, ожидавший срочных поручений и готовый выполнить их за мелкую монету.

Треуголка съехала на глаза Николя, он вздохнул и погрузился в сон. Бурдо, искавший его, чтобы вместе отправиться к Сансону, нашел его крепко спящим и не стал сразу будить. Николя почувствовал на себе взгляд инспектора и, вздрогнув, проснулся.

— Николя, вы как кошка: спите только одним глазом!

— Может, когда-нибудь это спасет нам жизнь, мой друг. Но сейчас я спал как убитый!

Николя в подробностях рассказал Бурдо о последних событиях. Лицо инспектора напряглось от размышлений.

— Вот этот непонятно откуда взявшийся билет в Комедию, и, зная вас, я решил…

— Что завтра мы отправимся в Итальянскую Комедию. В склепах наших монастырей такие бумажки просто так не валяются.

Николя снова погрузился в неясные размышления. Этот билет в Комедию что-то смутно ему напоминал. Однако необходимо было на время прерваться, ответ, если он есть, придет к нему позже.

Николя и Бурдо спустились в подземелье старой крепости. Зал допросов, соседствующий с канцелярией суда, по обыкновению служил для осмотра и вскрытия тел. Каждый раз, когда Николя приближался к этому многострадальному месту, он чувствовал прилив грусти, но преодолевал себя, убежденный в том, что его ремесло обязывало его заглушать в себе чувство сострадания.

Бурдо вытащил трубку и полез в карман за табакеркой. Прохладный воздух и хлорка, которой посыпали тела, не могли помешать работе природы и скрыть ужасные запахи разложения, пота и крови тех, кого здесь пытали, влага и плесень на каменных стенах навсегда впитали эти зловонные испарения.

Николя и Бурдо поскорее спустились в зал допросов, освещенный светом факелов. Там их уже ждали два человека, их подвижные тени плясали на стенах. Тот, что помоложе — вечно одетый в сюртук красновато-бурого цвета, в белом парике, — что-то показывал пальцем другому, постарше и более грузному, сидевшему, сложив руки на коленях. Это были Шарль-Анри Сансон, палач, и доктор Семакгюс. Последний, корабельный хирург и большой любитель путешествий, был другом и должником Николя — однажды тот вытащил Семакгюса из очень скверной ситуации и доказал его невиновность в деле об убийстве, в котором все было подстроено так, чтобы обвинить его, враги использовали его нерешительность и слабость к прекрасному полу. Сейчас объект внимания Сансона и Семакгюса лежал на огромном столе.

— Вот картина из анатомического театра медицинского факультета! — сказал Николя.

Отрешенный и ироничный тон был традицией, принятой на этих встречах со смертью. Он создавал отстраненность, необходимую для свидетелей этих жестоких сцен. Склонившиеся над столом обернулись. Сансон узнал пришедших, и его лицо оживилось улыбкой. Он протянул Николя руку для рукопожатия. Здороваться с палачами за руку было не принято, но взаимное расположение, возникшее между ними со дня первой встречи, оправдывало этот жест. Круглое и всегда раскрасневшееся лицо доктора Семакгюса расцвело при виде друга.

— Доктор, — продолжил Николя, — вас всегда можно застать в подземельях Шатле!

— Месье Николя, — вмешался Сансон, — не скрою от вас, именно я позвал нашего друга ассистировать мне в этом деле, когда передо мной, скромным ремесленником, возникло несколько проблем.

— Николя, — сказал Семакгюс, — вы же не будете настаивать на том, что не заметили здесь ничего необычного?

Его карие глаза довольно и насмешливо сияли. Он вытащил из кармана пенковую трубку и попросил у Бурдо табаку.

— Здесь то, что мы можем назвать «тяжелый случай», — добавил он, раскатисто смеясь.

Видя озадаченные лица Николя и Бурдо, Сансон, до того занятый изучением своих ногтей на пальцах правой руки, принялся объяснять то, что имел в виду доктор.

— Месье Семакгюс желает, чтобы вы поняли, — продолжил он, — что в лежащем перед нами трупе содержится некая масса, не имеющая никакого отношения к человеческой природе. Мы вдвоем приступили к вскрытию, вернее попытались это сделать. Потребовалось неимоверно много усилий, чтобы поднять сюда тело, с таким мне еще не приходилось сталкиваться в своей практике. Впрочем, меня предупредили мои помощники.

Сансон ухватился за лацканы своего сюртука, как будто хотел спрятать за ними свой черный жилет с гагатовыми пуговицами, и сделал шаг назад, отступая в тень.

— И чем же вы объясните этот феномен? — спросил Николя. — На трупе не было кирасы, а вся его одежда вряд ли столь тяжела.

Сансон подался вперед, кивнул головой и указал на Семакгюса, возившегося с трубкой.

— Николя, вы видели лицо мертвеца?

— Я никогда еще не видел зрелища столь ужасного. Оно показалось мне похожим на рисунок, изображавший людей с крошечными головами, из книги одного отца-иезуита о диких племенах Ост-Индии, которую я нашел однажды в библиотеке месье де Сартина, сидя в прихожей у его кабинета.

— Наш друг Николя не теряет времени даже в ожидании приема у Сартина и изучает там сочинения Лойолы, — улыбнулся Семакгюс. — Мы тоже ужаснулись при виде этой дьявольской маски.

Он исчез в тени и появился снова, с ланцетом в руке, и осторожно опустил его в рот трупа. Все склонились над телом и услышали, как инструмент зазвенел, натолкнувшись на металлическую поверхность. Семакгюс вынул ланцет, затем опустил руку в карман сюртука и вытащил из него небольшие щипцы, которые также засунул в рот трупа. Все задрожали, услышав, как металл заскрипел о зубы мертвеца. Доктор долго возился, пытаясь что-то ухватить. Когда он вытащил щипцы, в них оказался какой-то кусочек серо-черного цвета. Он поднял его над головой.

— Тяжелый и ковкий! Это свинец, господа. Свинец.

Свободной рукой он похлопал тело по груди.

— Этот человек полон свинца. Он был крайне жестоко убит… Его напоили расплавленным свинцом. Его внутренние органы лопнули, а голова уменьшилась в размере!

Воцарилось тяжкое молчание, Николя прервал его наконец немного дрожащим голосом:

— А пуля? — спросил он. — А как же выстрел из пистолета?

Как в хорошо отрепетированном балете, Семакгюс отступил на шаг и предоставил возможность Сансону выйти вперед и взять слово.

— В самом деле, мы нашли след от выстрела. Мы с доктором прозондировали рану. Пуля застряла между позвонками, но не она стала причиной смерти, а то, о чем мы только что рассказали.

— Но все же… — проговорил Николя.

— Теперь ваша очередь зачитать нам свои записи.

Николя вытащил свою записную книжку, перелистал несколько страниц и начал читать: «Лицо уменьшено в размерах, в конвульсиях, вид пугающий. След от выстрела в упор. Ткань галстука и рубашки обожжена. Рана почернела. Место входа пули наполовину прикрыто кожей. Небольшое количество спекшейся крови, но только на мышечных тканях».

Семакгюс зааплодировал:

— Отлично. Беру вас в ассистенты. Какой зоркий глаз! Мэтр Сансон, ваши выводы?

Палач снова принялся разглядывать свою левую руку и через некоторое время выдал приговор:

— Дорогой месье Николя, я разделяю мнение своего собрата… то есть доктора Семакгюса. Его работа заслуживает всякого уважения, он мастер своего дела…

Он покраснел. Николя почувствовал его затруднение. У «парижского месье» не было других «собратьев», кроме «месье» из других больших городов, состоящих на одной и той же мрачной службе и приговоренных к одному и тому же одиночеству…

— Ваши столь существенные замечания облегчили нам работу, — продолжил Сансон. — Почти невозможно спутать предсмертные раны с теми, что нанесены несколькими часами позже.

Он снова склонился над трупом.

— Взгляните на это отверстие от пули. Вы верно заметили запекшуюся кровь на мышечных тканях, и это доказывает, что выстрел был сделан через некоторое время после смерти.

— Можно ли уточнить время выстрела?

— Выстрел был сделан спустя несколько часов, но не более шести. Еще я хотел бы добавить то, что мы уже знаем, — что эту рану не мог нанести себе самоубийца. Выстрел в упор был сделан в труп, в человека, ранее задохнувшегося от расплавленного свинца. На службе у короля я видел всякое, но это превосходит все…

Он оборвал свою речь, побледнел и вытер со лба пот. Николя вспомнил страшный рассказ Шарля-Анри Сансона о казни Дамьена, покушавшегося на жизнь короля, рассказ из первых уст. Этот человек, со своей добротой и чувствительностью, был настоящей загадкой. Бурдо нетерпеливо ждал, когда Николя начнет говорить.

— Я вижу, что мой друг Бурдо хочет, чтобы я изложил вам свои догадки, которые он, несомненно, разделяет. Итак, слушайте.

Он оглядел комнату, дабы убедиться, что никто их не подслушивает в темных коридорах огромного Шатле, и начал:

— Когда, войдя в комнату виконта, я осмотрел тело, кроме ужасной деформации лица я тут же заметил, что выстрел был сделан в шею с левой стороны. Сначала я не придал этому особого значения. Затем я нашел записку, все слова в которой были написаны заглавными буквами — я подчеркиваю — заглавными. Расположение бумаги на столе, лампы и пера, лежащего слева от записки, также сначала меня не насторожили. Но все изменилось после того, как я зашел в туалетную комнату. Я долго стоял перед элегантным несессером из серебра и перламутра. Что-то меня озадачило, и я позволил мыслям идти своим чередом. Я думал, что поражен только красотой этого предмета…

— Наша ищейка сделала стойку, — заметил Семакгюс.

— У меня душа охотника и богатый опыт общения с гончими. Короче, через мгновение щетки и бритвы помогли мне разрешить вопрос, я все понял. Уверен, что Бурдо сможет рассказать вам все остальное.

Николя хотел предоставить это удовольствие инспектору. Он знал, что может рассчитывать на его преданность. Опытный полицейский, его помощник, без видимых колебаний и с невероятной доброжелательностью воспринял взлет человека моложе себя на двадцать лет. Он обучил его своему ремеслу, раскрыл все свои секреты и даже однажды спас ему жизнь. Бурдо испытывал к нему не только дружескую привязанность, но и уважение. То, что для Николя почти ничего не значило, давало Бурдо возможность удовлетворить самолюбие и почувствовать свою значимость.

— Комиссар хочет сказать вам, — продолжил с важностью Бурдо, — что щетки и бритвы ставят обычно со стороны той руки, которой их берут, особенно если их ежедневно раскладывает перед хозяином лакей. Тот самый несессер стоял на столике с правой стороны. Но я думаю, месье, что вам лучше самому закончить этот рассказ.

— Из этого следует, господа, что мы выяснили точно, что виконт был убит, что его тело привезли во дворец его родителей, как именно и почему — нам неизвестно, и что потом кто-то выстрелил в тело, чтобы инсценировать самоубийство, и то, что он стрелял левой рукой. Затем он написал поддельное прощальное письмо, даже не пытаясь подделать почерк виконта, потому что писал заглавными буквами. Он совершил ряд промахов: перо с левой стороны, лампа с правой. Виконт де Рюиссек был правшой, он не мог убить себя, стреляя левой рукой.

— Я проверил это в Гренеле, у старого Пикара, — добавил Бурдо. — Он подтвердил мне, что несессер стоит с его обычной стороны.

— Вот и все, что мы знаем на данный момент. Этот труп, господа, больше ничем нам не поможет. Вскрытие уже не кажется мне необходимым.

— И все-таки, — сказал Семакгюс, — похоже, что вашего бедолагу еще где-то искупали. О дожде речи быть не может. Я нашел на его костюме — вам известна моя страсть к ботанике — остатки водорослей.

— Морских? — спросил Николя, в котором в самые неожиданные моменты просыпался бретонский моряк.

— Отнюдь, месье Ле Флош, пресноводных. Из пруда или реки. Если понадобится, я предоставлю вам подробный отчет.

Николя вспомнил странный запах, которым пропиталась вся одежда виконта.

— Черт возьми! — вскричал Бурдо. — Его залили свинцом, чтобы он опустился на дно! Но потом передумали или что-то помешало их планам.

— Есть гораздо более простые средства, чтобы избавиться от трупа, — заметил Семакгюс.

— Не знаю, — задумался Бурдо. — Утопление, пожалуй, самое верное средство. Но если топить тело в Сене без груза, есть риск, что его обнаружат у плотины Сен-Клу, именно там вылавливают тела всех утопленников.

Николя задумался. Все детали теперь встали на свои места. То промокшее тело, которое люди баварского посла видели у реки… Но едва Николя собрался рассказать о своей догадке, послышался шум, похожий на раскаты грома. В удивлении все переглянулись. Сансон отступил назад и вжался в стену, на которой висели пыточные орудия. Торопливые шаги эхом отдавались в сводах старой крепости. Нарастающий шум сопровождался отблесками света на стенах. Вскоре в Басс-Жеоль показалась группа из нескольких человек. Одни из них несли факелы, другие — гроб на носилках. Человек в платье магистрата, возглавлявший процессию, обратился к Николя:

— Сударь, вы врач?

— Нет, мое имя Николя Ле Флош, я комиссар полиции Шатле, следователь по уголовным делам.

Пришедший поклонился в знак приветствия.

— Вскрытие тела сира Лионеля, виконта де Рюиссека, лейтенанта французской гвардии Его Величества, — совершилось ли оно?

— Нет, — холодно ответил Николя. — Я произвел только необходимый внешний осмотр. Взгляните, месье, на это выражение ужаса на его лице.

Человек бросил взгляд на лицо трупа, еще более пугающее при свете факелов, и отступил назад.

— Мы успели вовремя. Ваше счастье. Именем короля я должен объявить вам распоряжение графа де Сен-Флорантена, королевского министра, ведающего делами города Парижа и его окрестностей. Оно предписывает начальнику полиции города остановить всякое расследование по делу виконта де Рюиссека, отменить решение о вскрытии тела вышеозначенной персоны и вернуть останки его семье. Надеюсь, месье, вы не станете препятствовать исполнению приказа короля?

Николя поклонился.

— Ничуть, месье. Прошу вас, вы уже убедились в том, что тело, если можно так сказать, невредимо.

Слуги поставили носилки и опустили на пол гроб. Они сняли крышку, развернули саван, который уже лежал внутри гроба, и с нескрываемым ужасом, ибо вид покойного также напугал их, с величайшим трудом приподняли тело. Николя слышал, как ближайший к нему носильщик тихо выругался и процедил сквозь зубы: «Мерзавец, словно камней наглотался!»

— Месье, — снова заговорил Николя, — не могли бы вы сообщить мне, кто настоял на подписи этого приказа?

— Разумеется, месье. Герцог де Бирон, полковник французской гвардии, от имени семьи лично обратился к министру. Я могу сказать вам, что месье де Рюиссек рассказал о новых деталях дела. Выяснилось, что несчастный случай произошел, когда виконт чистил пистолет. Каждый может ошибиться.

Николя едва сдерживался. Бурдо с опаской смотрел на него, готовый удержать. Молодой человек подавил в себе желание заломить магистрату руки и засунуть его голову под крышку гроба, чтобы благодаря этому страшному тет-а-тету ему наконец открылась правда. Кортеж выстроился и, поклонившись, исчез в темноте, шаги постепенно стихли вдали. Низкий голос Семакгюса нарушил тишину:

— Долг судей вершить справедливый суд, дело их — отсрочивать его. Кое-кто знает свой долг и делает свое дело!

Николя промолчал. Бурдо заговорил вместо него.

— Если бы речь шла о буржуа, все законности были бы соблюдены. Когда же настанет день, когда закон будет един для всех — для сильных и слабых мира сего?

— Друзья, — произнес Николя, — мне жаль, что так случилось. Однако благодаря вам я узнал все, что хотел узнать.

— Вы же не собираетесь продолжать расследование? Вы рискуете угодить в пасть волка.

— Значит, я не такой мастер своего дела — я слишком упрям. Я еще не получил никаких новых инструкций от месье де Сартина, и это представление не свернет меня с пути. Я найду виновных в этом страшном преступлении.

— Бог вам в помощь! А вы, Бурдо, не оставляйте своего друга. Присматривайте за ним.

Они поднялись наверх. Семакгюс скромно предложил пойти куда-нибудь подкрепиться и забыть о неприятностях за бутылкой вина. Сансон покинул их первым, попрощался и растворился в ночи. Николя беспокоился за доктора, которому еще нужно было добираться до своего дома в Вожираре. Он рисковал столкнуться с ночным патрулем. Но он быстро понял, что доктор вовсе не спешит домой и желает еще немного поразвлечься в городе. Семакгюс пожелал ему спокойной ночи и посоветовал быть более осмотрительным, и затем также исчез в сумраке ночи.


Николя еще на какое-то время остался переговорить с Бурдо. Он подтвердил, что намерен довести расследование до конца, если только генерал-лейтенант полиции не прикажет ему остановиться. До тех пор он надеялся, что будет иметь полную свободу действий в этом деле, и если не собьется с верного пути, то достигнет цели. Как корабль, набравший скорость, он стремился вперед, и ничто не могло его остановить.

Инспектору нечего было на это возразить, и он заметил, что если факт убийства виконта уже доказан, то круг подозреваемых значительно расширялся, как и количество мотивов этого ужасного преступления. И наконец, еще не была разгадана загадка того, как тело оказалось в запертой комнате. Ко всему еще добавлялась тайна смерти графини.

Когда перед Николя оказывался столь запутанный узел, он не пытался действовать, как Александр, но стремился ухватиться за самую тонкую нить и начать его распутывать. Так он и поступит. Сначала он отправится на поиски в Итальянскую Комедию. Он будет держать нос по ветру и не упустит ни малейшей детали. В конце концов, порядок в театрах находился в ведении генерал-лейтенанта полиции. Он все разведает и поговорит с кем нужно. Этот билет появился рядом с телом графини де Рюиссек не случайно. Для такой пожилой и набожной женщины, приближенной старшей дочери короля, было в порядке вещей сопровождать принцессу в Оперу, но она не опустилась бы до итальянской пьески.

Наконец, Николя сообщил Бурдо о своих подозрениях в том, что тело виконта пытались утопить. Следовало разыскать сбежавшего кучера баварского посла. И наконец, пока он будет избегать встреч с Сартином — если же тому потребуется его разыскать, то он сделает это через своих шпионов. Так Николя выиграет время в случае, если расследование все-таки решили прекратить.

Что до Бурдо, ему была поручена особенно деликатная миссия во дворце Рюиссеков. Он вернется туда под невинным предлогом — снять печати с дверей комнаты виконта. Николя был уверен, что они уже были сняты самовольно, но это был лишь предлог, чтобы попасть во дворец. И он знал, что может поручить инспектору тайно провести обыск. Бурдо хорошо знал свое ремесло и умел противостоять трудностям, которые наверняка не замедлят перед ним возникнуть. Николя попросил инспектора составить полный список книг библиотеки виконта.


Он предложил Бурдо проводить его до дома. Тот отказался и посоветовал Николя скорее добраться домой самому и как следует отдохнуть. Он никогда не смешивал свою работу полицейского и семейную жизнь. И все же Николя помнил, как однажды, когда он оказался на улице, Бурдо сразу же предложил ему поселиться у него. Они попрощались. Каждый ушел в своем одиночестве, подумал Николя. У каждого были свои заботы и печали. У Сансона — кошмар его ремесла, у Семакгюса — его необузданная жажда удовольствий, у Бурдо — незаживающая рана из-за несправедливой смерти отца. Что до Николя, он не желал слишком много об этом думать.

Такие сладко-горькие размышления занимали его по дороге на улицу Монмартр. В особняке Ноблекура, кажется, все уже заснули, даже Кир. Только Катрине не спалось — она готовила кроличий паштет. Она предложила Николя поужинать, но события вечера слишком утомили его, и у него не было аппетита. Кухарка посоветовала ему никогда не разрезать кроличье мясо ножом. Следовало сделать надрез до кости и разорвать его, скручивая, чтобы не осталось осколков костей. Она тут же показала, как это делается, отделив голову кролика от тела.

Николя быстро прошел в свою комнату. Он был изнурен волнениями дня, но долго ворочался, прежде чем заснул.

V

КОМЕДИЯ ДЕЛЬ АРТЕ

Там обитель жеманства, веселья,

Чар прелестных и удивленья,

И лукавых проказов Амура

Удовольствий и сладких споров.

Вздохи, слезы и наслажденье —

Вот привычная свита его.

Реми Белло

Четверг, 25 октября 1761 года

Николя продирался через толпу бродяг. Он размахивал шпагой направо и налево и кричал, а нападавшие на него также отвечали ему криком. Они валились один на другого, раненые или убитые, а те, кому удавалось ускользнуть, бежали по узкой лестнице башни. Николя ощущал то же удовольствие, которое испытываешь, когда рубишь дерево, но вдруг он почувствовал, что соскользнул в какую-то бездонную пропасть и оказался на берегу пруда, поверхность которого странно и медленно колыхалась. На островке, поросшем водорослями, молодой человек в поношенном сюртуке и железной маске нес к костру вязанку хвороста. Старуха с кроличьей головой и разрубленным пополам телом тянула руки к Николя. Он побежал к воде, но как только вошел в пруд, снова упал и оказался на полу возле кровати.


Очнувшись, он понял, что уже давно наступило утро и лучи солнца пробиваются в его комнату через занавешенные окна. Часы показывали девять. Горячая вода в кувшине у дверей уже остыла. Николя решил умыться во дворе — воздух был еще теплым, если держаться на солнце.

Завершив туалет, Николя спустился в гостиную. Марион волновалась из-за его непривычного опоздания и принялась его распекать: как он может рисковать здоровьем, умываясь в холодной воде? Она подала ему горячий шоколад и булочки. Месье де Ноблекур с раннего утра ушел с Пуатвеном. Он должен был присутствовать при возвращении церковного имущества церкви Сент-Эсташ, в которой этот старый вольтерьянец занимал почетную должность старосты. Марион проворчала, что такие утренние выходы были ему уже не по возрасту, что все это закончится очередным приступом подагры.

Николя поинтересовался, где Катрин. Она ушла на рыбный рынок — там в баках с морской водой можно было найти самую лучшую свежую рыбу. К вечеру она пообещала хозяину приготовить ему морской язык по-вильруански. Она услышала от Марион новость о выздоровлении прокурора и решила порадовать его праздничным ужином. Кроме рыбы для рецепта требовались сыр пармезан, мидии и розовые креветки. Марион надеялась, что Николя успеет к ужину и его долю не придется отдавать псу, чтобы удержать в разумных пределах аппетит его хозяина. Марион надеялась на доброе сердце и аппетит Николя, чтобы не слишком искушать месье де Ноблекура.

Рассеянно слушая болтовню Марион, Николя перечитывал свои заметки в записной книжке. Он все еще был под впечатлением вчерашнего кошмара. Для Семакгюса голод был так же вреден для здоровья, как и обжорство. Он не мог заснуть не поев. Николя же думал о том, что сможет сдержать свое обещание и успеть на пир, устроенный Катрин, только если ему не помешает какая-нибудь неожиданность. Марион с удивлением заметила, что он не торопится, как обычно. Он сидел в задумчивости, смакуя паштет, который экономка достала из своих запасов специально для него.

Наконец насытившись, Николя отправился в библиотеку месье де Ноблекура. Собирательство было манией старого прокурора, особенно это касалось книг. В его библиотеке хранилось несколько настоящих сокровищ, которыми мог бы гордиться сам король, и Николя была дарована привилегия заходить туда в любое время.

Там было все, что ему нужно. Николя удобно устроился в глубоком кресле и углубился в чтение, по ходу делая заметки в своей записной книжке. С довольным видом он поставил книги на место, бережно закрыл на замок дверцу книжного шкафа с особенно ценными томами и положил ключ под статуэтку из саксонского фарфора, представлявшую собой музыканта, играющего на дудочке, и восторженно глядящую на него танцовщицу, одетую во все розовое. Наконец, в соответствии с указаниями хозяина дома, он задернул шторы, ведь яркий утренний солнечный свет был «губительным и смертоносным» для гравюр и переплетов. Это был один из капризов старого прокурора.

Пробило полдень, и у Николя еще оставалось время, чтобы добраться до Итальянской Комедии. Он часто захаживал в театр и точно знал, что нет необходимости приезжать туда к первому отделению, — он застанет лишь уборщиков и полотеров. Кроме того, актеры поздно ложились спать и столь же поздно вставали. Николя решил, что не стоит появляться в Итальянской Комедии раньше, чем через час.


Когда Николя вышел на улицу, он почувствовал, что свежий легкий ветер разогнал миазмы города. Он наполнял легкие ароматом осени и уносил с собой смердящую вонь от мусора и помоев, частицы которых оседали на засаленных нестираных штанах.

Николя помедлил, выбирая, какой дорогой идти, и, улыбнувшись и оглядевшись вокруг, отправился к тупику Сент-Эсташ. Эта темная, сырая улочка заканчивалась боковой дверью церкви, зажатой между домами. Николя уже знал из прошлого опыта, что на выходе из дома за ним удобнее всего начать слежку. Поэтому следовало принять меры, которые позволят пресечь эти попытки. Воронкообразный тупик был как нельзя кстати. Ступив в тишину и сумрак церкви, Николя ускорил шаг и скрылся в исповедальне, в затененной части часовни, откуда, с бешено колотящимся сердцем, стал наблюдать, не следует ли кто за ним. Он сам был мастером хитрых уловок и маскировки и никого не упускал из внимания, даже больных старух — самые невинные на вид могли оказаться шпионами. Иногда, убедившись в отсутствии слежки, он выходил через ту же боковую дверь, а не через главные ворота церкви.

Этим утром он не заметил ничего необычного: несколько сосредоточенных богомолок, безногий калека, опирающийся на кропильницу у входа, и органист, повторяющий мотив. Выйдя на улицу, Николя вновь окунулся в суету большого города.

С первого дня своего приезда в Париж Николя не переставал удивляться. Его до сих пор пугало беспорядочное уличное движение, грозящее опасностью жизни прохожих. Он заметил, что городская жизнь в точности воссоздавала взаимоотношения между людьми, стоявшими на разных ступенях социальной лестницы. Большие презрительным взглядом мерили малых с головы до ног, возницы богатых экипажей расчищали себе дорогу, размахивая хлыстом. И они не ограничивались лошадьми: часто доставалось и бедным экипажам, и даже несчастным попрошайкам, тянувшим руки к каретам. Если бы не ограничительные столбы, которые общественные власти расставили на перекрестках улиц и больших дорог, буржуа, женщины, старики и дети еще чаще погибали бы под колесами беспардонных возниц экипажей. Доведенный до отчаяния таким унижением, народ начинал терять терпение. Слышались крепкие словечки, местами возникали драки, но пока всем хватало хлеба, люди принимали все как должное. Если бы хлеб исчез из лавок — вот тогда всякого можно было ожидать.

Он прибавил шаг, завидев впереди перекресток улиц Моконсей и Нев-Сен-Франсуа, где находился флигель Бургундского отеля, пристанище Итальянской Комедии. Николя громко постучал в зарешеченное оконце и наконец увидел, как внутри замаячило какое-то бесформенное существо. В замочной скважине повернули ключ, дверь приоткрылась, решетка приподнялась, и хриплый сердитый голос повелел ему убираться прочь.

Николя самым вежливым образом представился и назвал свою должность. Существо захрипело и отступило назад, освобождая проход. Теперь Николя мог как следует его рассмотреть. Это был человек огромного роста, казалось, вросший в землю. Из длинного темно-синего сюртука, застегнутого под горло начищенными медными пуговицами, торчало выразительное лицо, чертами напоминавшее языческих богов. Пожелтевший парик частично скрывал лысую голову, на которую был небрежно повязан красный платок. Левая рука у него отсутствовала, и подвернутый пустой рукав был закреплен булавкой на груди сюртука. Кто это был — консьерж или какой-нибудь комический персонаж из театра? Существо смерило его взглядом и неповоротливо пропустило вперед. Стая кошек всех мастей, мяукая, устремилась за ним, некоторые забегали вперед и прошмыгивали между ногами. Хозяин снял с ноги башмак и с грохотом бросил его на пол. Кошачья братия мгновенно испарилась.

— Мерзкое отродье, — заговорил человек. — Но без них никак — кто еще будет охотиться на крыс и мышей? Не в обиду будет сказано, слишком ты молод для комиссара полиции. Комиссар нашего квартала уже весь седой. Во всяком случае, для того чтобы стрелять из пушек по кораблям ты точно не годишься, черт возьми!

Николя понял, что это не актер, а списанный на берег моряк. Театры часто нанимали бывших моряков, знавших науку завязывания морских узлов и умевших лазить по канату, для смены декораций и запуска машин. Так они избавляли их от печальной участи, уготованной ветеранам, списанным на берег.

— Добро пожаловать на мой камбуз! Могу предложить тебе стаканчик, а взамен ты расскажешь мне, каким ветром тебя сюда занесло.

Он остановился и обернулся.

— Ты не похож на шефа полиции нашего квартала. Тот вечно в форменном сюртуке. Такой верзила, и седой, как свеча.

Они прошли через мрачный коридор, освещенный масляной лампой. Человек толкнул дверь; Николя уловил запах табака и водки. В комнате стояли стол, два стула, соломенный тюфяк и фаянсовая печка, на которой дымилась кастрюля. На полу лежал тканый коврик, идеально чистый, и придавал комнате хоть какой-то уют. Окошко в стене, на высоте человеческого роста, выходило во двор; вокруг него собрались кошки и отчаянно царапались в оконное стекло, не дающее им пробраться в комнату. У окна на деревянной панели в ряд висело около дюжины ключей. Человек помешал содержимое кастрюли и разложил его в две миски, поставил их на навощенный стол, вытащил из-под тюфяка две оловянные кружки и бутылку. Когда он открыл ее, комната наполнилась тяжелым ароматом рома.

— Ты окажешь мне честь, разделив трапезу в моей кают-компании, а во время обеда расскажешь, что тебя сюда привело. Все как есть, на духу.

— Согласен, — ответил Николя.

Он с опаской глядел на угощение, но понимал, что приняв столь щедрое предложение и разделив еду, он упростит себе задачу и сможет действовать напрямик. Он был приятно удивлен большому куску соленой свинины, плававшему в фасолевом супе. Ром, возможно, был не лучшим выбором вина для их пиршества, но после вечеров, проведенных в компании доктора Семакгюса, еще одного моряка на службе Его Величества, Николя постепенно оценил этот простой и мужественный напиток.

— Мои обязанности распространяются на весь город, — объявил он.

Человек выдернул волосок из бороды, в изумлении глядя на столь молодого человека, облеченного такой огромной властью. Несомненно, он напомнил ему о молодых господах, едва вышедших из коллежа и в звании лейтенанта исполнявших обязанности капитана корабля. В сравнении с ними Николя казался взрослым и достойным уважения.

— Очень сытная штука, и соли в самый раз. В море у нас на обед чаще были сухие галеты да бульон с червяками. Но я слишком много болтаю, а говорить должен ты.

Николя положил на стол золотую монету. Его собеседник просиял. Его рука потянулась за монетой, но на полпути остановилась.

— Я уверен, что вы сумеете ее достойно потратить — на табак или этот отличный ром, — сказал Николя.

Монета исчезла без слов. Вместо слов благодарности послышалось дружелюбное бурчание. Николя этого было достаточно.

— А теперь — мой вопрос. Ко мне попал билет в Итальянскую Комедию. Есть ли способ выяснить его происхождение? На нем нет никаких особых пометок — ни даты, ни даже номера. Может, это билет в ложу, или на дневное представление? Я уверен, что вы человек сведущий, и ничто не ускользнет от вашего зоркого глаза.

Николя закусил губу; это выражение нечаянно сорвалось с его языка. Старый моряк был не только одноруким, но и одноглазым — бельмо полностью скрывало его левый глаз.

— От грота до марса — здесь все мои владения!

— Вот билет.

Человек взял дымящуюся свечу и поднес билет к своему единственному глазу.

— Вот-так-так, здесь не обошлось без маленькой жеманницы!

— Маленькой жеманницы?

— Бишельер. Мадемуазель Бишельер. Во всяком случае, так ее называют в театре. Она с самой ранней юности обучилась ремеслу потаскухи. Лакомый кусочек — такой аппетитный, но и прожорливый. Она глотает с потрохами всех, у кого водится золото. Она обирает всех богачей — и стариков, и сопливых мальчишек. Она занимает позицию, прочищает орудия и заряжает их, досылает снаряд, возвращается к батарее и стреляет. Она никогда не отступает, и, если жертва сопротивляется, она снова идет в атаку и открывает сплошной огонь.

— Вы, похоже, служили канониром?

— И горжусь этим, месье. Я потерял руку в бою у Минорки, в пятьдесят шестом, на шестидесятипушечном фрегате, под командой месье де ля Галиссоньера.

— Давайте вернемся к билету.

— Обычно часть бесплатных билетов получают актеры, которые раздают их на свое усмотрение. Небольшое количество не сделает кассы…

— Но откуда вы знаете, что этот билет отдали мадемуазель Бишельер?

— А ты сообразительный малый! Видишь этот номер? Он указывает на количество представлений. И если она постоянно меняет ухажеров, то не рискнет пригласить кого-то дважды. Иначе не избежать скандала.

— Неужели?

— Ты и представить себе не можешь! Она поворачивает через фордевинд, нападает на жертву и рубит мачты! Мы здесь прозвали ее Кровавой Мэри.

— Вот как? И кто же ее жертва на этот раз?

— Ох! Уже все кончено, бедняга получил свое. Представляешь, в аккурат после представления в прошлый четверг. В тот вечер еще загорелась часть декорации. С ней всегда так: или шпангоут разломит от страсти, или якорь свернет в сторону от гнева. Пока не выпотрошит этого франта, она от него не отцепится, как корабельная кошка в полнолуние.

— Может, вы знаете имя этого, как вы говорите, франта?

— Как то, что меня зовут Часовщик.

— Странное прозвище.

— Так у меня часы в голове. Я беру на заметку все опоздания. Слежу, чтобы все вступали в свое время.

— Итак, он вам знаком.

— Молодой человек, бледноват немного, и слишком напудрен. Плечи кажутся широкими только из-за эполетов.

— Он офицер?

— А как же! Да не простой — французской гвардии! Из тех, что разгуливают по Парижу и носу не кажут на линию фронта! Их поле боя — балы в Опере. Имени его я не знаю. Мог бы спросить, когда он проходил мимо моего камбуза, но ему было не до меня. Вроде бы он виконт.

— Он был сильно к ней привязан?

— Как моллюск к скале! Он думал, что его и вправду любят, а в прошлый четверг она дала ему отставку.

— Она уже присмотрела кого-то нового?

— Возможно. Я видел, как один малый навещал ее несколько раз.

— Вы могли бы его узнать?

— Нет конечно: он старался не обращать на себя внимание, был как тень, почти сливался со стенами. Однажды я попытался его остановить, но он сказал, что принес мадемуазель письмо.

— Что-нибудь еще?

— Я заметил желтоватую прядь волос, торчащую из-под парика.

Николя поднялся.

— Огромное спасибо. Все, что вы мне рассказали, будет весьма полезно.

— Рад стараться, парень. Приходи сюда, когда захочешь. Мой дом всегда открыт. Если нужно будет меня разыскать, спроси Пельвена или Часовщика.

— И еще одно: в который час мадемуазель Бишельер приезжает в театр?

Пельвен на секунду задумался.

— Сейчас два часа дня. Она еще у себя и появится здесь не раньше, чем часа через четыре. Но если вы хотите с ней встретиться, она живет в очаровательной квартирке в доме на углу улицы Ришелье и бульвара Монмартр.


Выйдя на улицу, Николя вдохнул свежий воздух, ударивший ему в лицо. Его поиски неожиданно приняли новый оборот. Исходя из описания мадемуазель Бишельер, ему следовало проявить осторожность. Что она скажет о своей связи с Лионелем де Рюиссеком? Почему она его оставила? Связаны ли эти события с убийством молодого офицера и его матери? В этом сюжете, где смешались два мира — театр и королевский двор, — было слишком много неизвестных.

Николя надолго задумался и неожиданно для себя оказался в суете бульваров. Листья деревьев, высаженных в три и четыре ряда, уже лежали на земле, листопад закончился с наступлением ночных заморозков. По центральной части бульвара следовали друг за другом легкой рысью экипажи и всадники. И здесь и там зазывалы балаганчиков и уличные артисты выступали перед толпой зевак. Женщины в ярких платьях прохаживались медленным шагом. Их лица были чересчур ярко накрашены. Николя всегда поражался еще ощутимой смеси городского и почти деревенского. Здесь соседствовали места народных забав и внушительные особняки, принадлежавшие буржуа или знати.

Он легко отыскал дом актрисы. У входа его остановила неопрятная женщина, завернувшаяся в широкую кофту из кроличьего меха. Она восседала на мешке, набитом соломой, предлагая прохожим кукол-марионеток и галантерею, разложенную на лотке — гребни, иголки, булавки и игральные карты. Николя был знаком этот тип церберов. Он не желал, чтобы она раньше времени подняла тревогу и не стал раскрывать себя. Он знал, что смиренная учтивость, сдержанная улыбка и особенно несколько монет способны снискать ее расположение и рассеять недоверие. Таковы были правила парижского этикета. Привратница одарила его сальной улыбкой, обнажив гнилые зубы и обложенный язык, и бросила такой многозначительный взгляд, что Николя покраснел. «Эта Бишельер» была дома.

Поднявшись на верхний этаж, он постучал молотком в недавно покрытую лаком дверь. Перед ним почти сразу возникло лицо горничной, явно привыкшей принимать посетителей без лишних расспросов. Она все же бросила на него оценивающий взгляд и, похоже, осталась удовлетворена осмотром. Николя оставил в прихожей треуголку и плащ, и девушка проводила его в небольшую гостиную, в которой еще довольно сильно пахло краской. Квартира, похоже, была совсем недавно отремонтирована и обставлена. Николя припомнил разговоры о денежных проблемах виконта, связанных с его пристрастием к игре. Но не одни лишь фараон и бириби[76] расстроили дела молодого человека. Жадная до денег Бишельер явно сыграла здесь не последнюю роль. Вся эта показная роскошь была не лучшего вкуса и напомнила ту, которую Николя мог наблюдать в местах, где не скрывали своих фривольных желаний. Из гостиной они проследовали в спальню актрисы.

Ставни еще были закрыты, и только слабый огонь в камине отбрасывал тусклые блики на комнату, гнетущий вид которой сразу отметил Николя. Он не любил душных помещений; теснота и духота всегда пугали его.

Справа он различил в сумраке кровать с балдахином. Вершина этой конструкции была украшена белыми перьями. Плохо сочетающийся с бельем пастельных тонов, этот уродливый предмет мебели походил на какой-то фантастический катафалк. Слева ширма с цветочными узорами скрывала часть комнаты. Рядом Николя заметил наклонное зеркало на высоких ножках. В глубине комнаты, справа от окна, стоял турецкий диван. На нем в беспорядке были набросаны подушки, а прямо перед ним стоял пуф, на котором устроился серый кот, не сводивший зеленых глаз с Николя. Толстый ковер поглощал все звуки. Стены были оклеены обоями, разрисованными в шахматном порядке вазами и мартышками. На стенах висели несколько гравюр. Все это только усиливало гнетущее впечатление. Горничная с лицом землеройки вышла с гримасой, которая, несомненно, должна была считаться улыбкой. Наконец из-за ширмы раздался голос.

— По какому делу, месье, я имею удовольствие принять вас? Если вы с известием от поставщика, то встреча с ним назначена на пять.

Как раз в это время, подумал Николя, она будет в театре.

— Вовсе нет, мадемуазель. Мне нужно только, чтобы вы пролили свет на некоторые обстоятельства. О, всего лишь ответ на один небольшой вопрос… Позвольте представиться — Николя Ле Флош, комиссар полиции Шатле.

Последовала тишина, и Николя почувствовал, как его оглядывают с головы до ног.

— Вы слишком молоды для комиссара.

В ширме был небольшой глазок, чтобы видеть, оставаясь невидимым.

— Мадемуазель, вы сами — доказательство того, что достоинства…

— Ладно, ладно. Я не хотела вас обидеть. Но я близко знакома с одним из ваших коллег. Его участок как раз напротив Итальянской Комедии. Он обожает водевили и при случае угощает меня вином.

Эти слова были произнесены вполне безразличным тоном, но Николя прочел скрытое в них предупреждение: «У меня есть защитники, включая полицейских, готовых ради меня пожертвовать своей карьерой. Не знаю, что привело вас сюда, но будьте уверены: в случае необходимости я смогу себя защитить…»

— Мадемуазель, взгляните на этот листок бумаги, попавший ко мне, — что вы можете о нем сказать?

Ручка с розовыми ногтями отодвинула одну из створок ширмы. Представшее взору Николя зрелище было очаровательным. Мадемуазель Бишельер занималась своим туалетом. Она была причесана в детской манере — легкая масса ее светло-каштановых волос была перевязана лентой. Полотняная рубашка широко распахнулась на изящной груди, которая была видна даже через накинутый на плечи муслиновый пеньюар. Она смотрела на Николя, опустив одну ногу в фарфоровую чашу с водой. Другая нога, завернутая в полотенце, покоилась на табурете. Ее довольно маленькие глаза были глубокого синего цвета. Брови, выщипанные пинцетом, подчеркивали правильные черты лица и его безупречный овал. Маленькие ямочки на щеках оживляли открытое лицо. Рот, немного большой, но чувственный, скрывал маленькие идеальные зубы. Нос был чуть вздернутый, со слегка приплюснутым кончиком. Если бы не этот небольшой недостаток, ее черты были бы идеальны, но Николя был из тех, кто считал, что маленькое несовершенство делало женщину еще более соблазнительной. На туалетном столике лежали в беспорядке флаконы, щетки, гребни, ленты, коробочки с помадой и пуховки. Рядом с креслом в ящичке из дерева ценной породы лежала дюжина разноцветных бутылочек. Актриса изобразила смущение.

— Месье, я, возможно, кажусь вам бесцеремонной, что, разумеется, вас шокирует. Но не будете ли вы так любезны помочь мне вытереть ногу?

Николя бесстрашно приготовился к обороне. У него слегка заколотилось сердце. Он развернул полотенце, встал на колени и вытянул его перед молодой женщиной, думая о том, как должно быть смешно он выглядит в данный момент. Она приподняла ногу, вытаскивая ее из чаши. В этот момент полы ее рубашки немного распахнулись. Николя, краснея, сжал маленькую ножку, отметив, что она оказалась не слишком изящной. Он обтер полотенцем ногу и надел на нее розовую домашнюю туфлю. Вторая нога зашевелилась в нетерпении, спеша присоединиться к своей товарке. Николя встал и отступил на один шаг. Молодая женщина запахнула пеньюар и прилегла на диван, приглашая Николя занять место на пуфе. Кот слез с него, недовольно ворча и в конце концов устроился на кровати. Николя было очень неудобно на таком низком сиденье — согнувшись, с торчащими вверх коленями, к тому же фасоль и ром не вовремя напомнили ему о себе. И огонь от камина был слишком близко — Николя казалось, что его спина сейчас поджарится.

— Эта бумага, мадемуазель…

Она закинула вверх голову, как будто в раздражении, и принялась накручивать на палец колечки волос. Николя протянул ей билет. Она посмотрела на него, даже не взяв в руки.

— Я раздаю их своим друзьям, потому что располагаю некоторым количеством мест.

Николя отчаянно размышлял, сможет ли он что-нибудь выяснить, если воспользуется именем виконта. Несомненно, она еще не знала о его смерти. Он мог бы рискнуть…

— Боюсь вас огорчить, мадемуазель, но я в отчаянии. Я должен вам признаться…

Теперь настала ее очередь удивляться.

— Признаться? В чем же?

— Я получил этот билет от одного своего друга, виконта де Рюиссека. Он так описывал мне вашу красоту и грацию, что я использовал этот предлог и…

Вся эта небылица не выдерживала никакой критики. В случае, если она спросит его, почему билет стал предлогом, ему придется скорее придумывать ответ. Но он и предположить не мог, какую бурю вызовут его слова. Актриса подскочила, точно ужаленная, и сжала руками на груди свой пеньюар, как будто от удушья. Волосы ее растрепались, рубашка бесстыдно распахнулась, маленькое изящное существо превратилось в фурию. Она встала, уперев руки в боки, как базарная торговка, и стала извергать целый поток обвинений и проклятий.

— Как смеете вы говорить со мной об этом мерзком своднике? Свинья, я пожертвовала ради него своей честью, а он, пресытившись, оставил меня… Если бы я знала! Я бы засунула все его обещания обратно к нему в глотку! Конечно! Отдала ему свое сердце, свою верность и преданность, а он тут же переметнулся к другой!

Она остановилась на секунду и впилась зубами в свой кулак. Кот спрятался от бури под кроватью и отчаянно мяукал. Горничная сунула в комнату свой острый нос и тут же скрылась, несомненно, привычная к сценам хозяйки. Сбитый с толку Николя внимательно разглядывал стоявшую на круглом столике пустую кофейную чашку. След от губ отпечатался на ней справа от тонкой фарфоровой ручки.

— И знали бы вы к кому: к одной из версальских шлюх! Некой мадемуазель де Совте. О, я навела о ней справки! Никто точно не знает, откуда она взялась, говорят, что она красится, — выходит, эта мадемуазель страшнее смерти. Уверена, когда она выйдет замуж, станет еще страшней! Но зато она богата. А у него нет ни гроша, и он не может заплатить мои долги. Из-за него я окажусь в приюте в одной лишь холщовой рубашке. Ненавижу его! Ненавижу!

Она испустила крик и в слезах упала на диван. Николя одновременно радовался тому, что успел столько узнать во время этой краткой вспышки гнева, и был огорчен видеть мадемуазель Бишельер в таком состоянии.

Вскоре ее гнев утих, и понемногу она начала приходить в себя. Исключительно по велению сердца Николя подошел к ней, погладил по волосам и ласково заговорил. Актриса всхлипнула и уцепилась за его руку. Николя обнял ее полуобнаженное тело, и его аромат тут же вскружил ему голову. Она подняла к нему лицо, приоткрыла рот и притянула Николя к себе. Он не стал ей препятствовать. Турецкий диван едва не сломался под жаром их объятий. Кот, встревоженный шумом, злобно шипел. В тот момент, когда девушка ногтями впивалась в его спину, Николя вдруг услышал, как она дважды произнесла в пылу страсти другое имя…

Служанка вернулась очень быстро, принеся бутылку вина и два бокала. Ее появление сгладило неловкость, которая могла бы между ними возникнуть. Для Николя ситуация была очень деликатной, ему следовало вернуться к своим официальным обязанностям, даже если, как обычный человек, он поддался чарам Бишельер, к ее видимому удовольствию. Но можно ли, подумал он, доверяться глазам во всем, что касается женщин?

— Мадемуазель, мой вопрос может быть вам неприятен, но я должен его задать: когда вы в последний раз виделись с виконтом?

Бишельер бросила на него страдальческий взгляд, как будто недавно происшедшее должно было избавить ее от всяких расспросов.

— Ах, месье полицейский! Еще минуту назад вы не были так любопытны. Вы получили то, что хотели. Что означает этот допрос?

— Вы преувеличиваете, мадемуазель. Всего лишь несколько вопросов. Сознаюсь: я пришел сюда по долгу службы. Виконт де Рюиссек исчез.

Он догадывался, как она отнесется к этой полуправде. Сочувствие не было ее добродетелью, и она не стала бы горевать из-за смерти своего любовника: она не выказала ни тени беспокойства.

— Пусть катится к дьяволу, мне теперь все равно! Я виделась с ним в прошлый четверг и готова была разорвать его на куски, потому что выяснилось, что он обручен и обманул меня. Он сказал мне, что хочет договориться и все уладить. О, я знаю, что он задумал: при дворе он будет появляться со своей шлюхой, а во время простоев — кататься на моих простынях. Разумеется, без всякой платы!

Она вернулась к своему туалету и задвинула ширму. Николя больше не мог ее видеть. Он только слышал звук льющейся воды.

— А во вторник вечером?

— Что — во вторник вечером? Мне дать вам отчет обо всех днях недели?

— Нет, только об этом, — ответил Николя, наблюдая, как кот играет под кроватью со светлым мужским париком, рядом с которым валялся белый воротник.

— Во вторник вечером? В тот вечер у меня был выходной. Арлекин заболел, и я сидела дома и отдыхала.

Она не была похожа на человека, который может вот так отдыхать в одиночестве.

— Вы были одна?

— Месье, вы переходите все границы! Конечно, одна. Со мной был только Вьюрок, мой кот.

Услышав свое имя, кот вышел из укрытия и мерным шагом затрусил к своей хозяйке, выгнув хвост и не сводя глаз с Николя. Говорить больше было не о чем, и Николя откланялся. Бишельер ничего не ответила. Служанка церемонно проводила его и у дверей без тени смущения протянула руку. На секунду замешкавшись, Николя положил ей в ладонь монету. Решительно, в доме Бишельер скромность была не в цене.


Он вышел на улицу с сожалением, о том, что произошло. Как, говорил он себе, мог я в самом разгаре расследования, допрашивая свидетеля в деле об убийстве, не сдержаться и поступить так бездумно! Слабый внутренний голос выдвигал смягчающие обстоятельства: он этого не хотел, девушка была слишком красива и настойчива, и к тому же слыла доступной. К этому суду совести добавлялось еще неясное беспокойство. Шквал чувств, охвативших Николя, был настолько сильным, что он не предпринял никаких мер предосторожности. Он не вспомнил вовремя о советах своего друга доктора Семакгюса. Опытный старый распутник предостерегал его о том, какие опасности таились в свиданиях с комедиантками, хористками и другими женщинами легкого поведения для тех, кто забывал осторожность. Медик горячо настаивал на том, чтобы использовать кусок бараньей кишки длиною в палец, обыкновенно называемый презервативом, — для мужчины он был лучшей защитой от венерических болезней. И наконец, кто был этот Жиль, имя которого так неуместно возникло в апогее страсти?

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Николя отправился на площадь Победы[77]. Он знал о красоте этого места, но никогда еще у него не было случая полюбоваться им стоя возле украшавшего площадь памятника, находящегося в самом ее центре. Это была статуя Людовика XIV, Viro immortali[78], во всей красоте и блеске. Защищенный богиней молвы с распростертыми крыльями, монарх возвышался над рабами в цепях, попиравшими ногами земной шар. В руке король держал палицу, а на плечо его была наброшена львиная шкура Геракла. Как-то проезжая мимо в карете, месье де Сартин рассказал Николя забавный случай. Один придворный, маршал де ля Фейяд, в порыве угодничества приказал прорыть подземный коридор из крипты церкви Святых Отцов и устроить свой склеп прямо под статуей короля, чтобы его останки были рядом с королем навечно. Генерал-лейтенант полиции как-то заметил, что когда-то этот район имел дурную репутацию и воспоминания о тех непростых временах еще остались в названии улицы Вид-Гуссе[79].

Николя вернулся на улицу Монмартр, когда часы уже били шесть. Его обычно тихое пристанище было охвачено радостным волнением. Марион и Катрина суетились на кухне, посреди шума и благоухающих ароматов, возвещавших о скором ужине. Более всего чувствовался запах рыбы и пирогов. Это оживление развеяло все грустные мысли Николя.

Катрин носилась взад и вперед, то со столовым серебром, то с бутылками в руках. Все эти хлопоты были ради сервировки стола к ужину, который в этот вечер решили устроить в библиотеке. Николя попросил горячей воды и, всегда верный советам своего крестного в вопросах гигиены, тщательно вымылся, прежде чем переодеться. Когда он вошел в гостиную, его радостными прыжками встретил Кир и возгласы трех голосов.

— Вот, возвращение блудного сына! — произнес месье де Ноблекур стоя; он был в одном из своих великолепных париков периода Регентства. — Голод привел его к нам с улиц!

Николя покраснел от этой библейской аллюзии. Надо бы ему научиться с легкостью относиться к невинным удовольствиям, тем более что окружающим было неведомо, какие чувства они невольно пробудили в нем.

— Мой милый Николя, вы появились как нельзя кстати. Двое ваших друзей сегодня оказали нам честь поужинать вместе с нами.

Николя увидел улыбающихся, уже с бокалами в руках месье де Лаборда и доктора Семакгюса. До этого вечера они ни разу не встречались и познакомились только что. Компания приветствовала друг друга. Николя сел за стол. В камине весело потрескивали поленья. Николя почувствовал умиротворение и спокойствие в окружении друзей.

— Николя, — заговорил месье де Ноблекур, — мы собрались без посторонних, в тесном дружеском кругу. Расскажите нам во всех подробностях о вашем расследовании.


Молодой человек поведал о событиях с самого начала, с вечера в Опере — главным образом для Лаборда. Работая под началом месье де Сартина, Николя научился ясно и быстро излагать факты, ничего не преувеличивая и не упуская. Его отчеты генерал-лейтенанту всегда были образцом точности. Он продолжил рассказ, опустив несколько деталей, которые еще требовали проверки. Николя мог полностью доверять своим друзьям, и все же он никогда не делился абсолютно всем, даже с Бурдо. Он немного покраснел, когда его рассказ дошел до эпизода с красавицей Бишельер. Он вдруг подумал, что даже не знает ее имени, а также о том, что нужно будет выяснить, кто такой этот Жиль, так бесцеремонно вмешавшийся в их любовные утехи. Особенно поразился рассказу первый камердинер короля, который был свидетелем поспешного отъезда Николя из Оперы.

— Теперь я понимаю, почему вчера месье де Сен-Флорантен, оставив прочие дела, долго совещался с генерал-лейтенантом полиции. И результатом этой аудиенции стал приказ остановить расследование.

— Со вчерашнего дня, — продолжил Николя, — я долго размышлял над нашей загадкой. Ужасная смерть от расплавленного свинца… Свинец можно найти где угодно. Остается только разыскать тех, кто им пользуется в работе.

— Печатники, — произнес Лаборд.

— Верно, но также и оружейники, — добавил Семакгюс.

— Кровельщики, — сказал Николя.

— И гробовщики.

Месье де Ноблекур поднял вверх палец.

— Друзья мои, я вспомнил один вечер у герцога Сен-Симона. Он принимал довольно редко и скудно, из-за своей скупости, но всегда был безупречно вежлив! В тот вечер, лет тридцать назад, он устроил замечательный ужин. Я был там и прислушивался ко всем окружающим. Среди его гостей оказался бывший проездом в Париже герцог де Лирия, испанский посол в Москве… Надо сказать, что он был…

Тут должно было последовать долгое отступление, уводящее далеко в сторону от основной темы разговора.

— …он был сыном герцога Бервика, а тот в свою очередь сыном Якова II Стюарта. Я вижу, что Николя в нетерпении. Ах, молодость! Короче, герцог де Лирия рассказал герцогу де Сен-Симону о старом русском обычае — фальшивомонетчиков там казнили, заливая им в глотку расплавленный металл, и их тела разрывало на части! Несомненно, они использовали для этого свинец: он легко и быстро плавится. В любом случае, потребовалась трубка или воронка, чтобы заставить нашего несчастного виконта заглотить такую дьявольскую порцию свинца!

— Мне кажется, месье прокурор, — вмешался Лаборд, — что вы забыли еще пятую и шестую профессии, в которых используется свинец. Палач, и особенно — слесарь. На днях я наблюдал в Версале починку фонтана Нептуна. Слесари во время работы не жалели свинца.

— В итоге, — с иронией заметил Семакгюс, — подозреваемые найдены… Но какова была цель этой варварской расправы? Чем виконт заслужил подобный конец? Еще не так давно доносчикам вырывали языки…

Сотрапезники перебрали множество версий, но затем перешли к мадемуазель Бишельер. Если мадам де Рюиссек столкнули в колодец нарочно, что связывало ее и комедиантку? Их размышления были прерваны Марион, которая, ворча, пригласила их за стол. Когда они поднялись, Семакгюс взял Николя под локоть и шепнул ему на ухо:

— Я подозреваю, что ваша Бишельер, мой юный Селадон, во время допроса произвела на вас куда большее впечатление, чем вы пытаетесь нас убедить…

Вначале предполагавшийся тихий семейный ужин превратился в настоящий пир, несмотря на то что под строгим взглядом своей экономки старый прокурор воздержался от пирога с грибами. Он вознаградил себя морским языком по-вильруански, который Катрин благоговейно поставила на стол, но должен был устоять перед искушением в виде крепкого белого маконского вина. Едва он намекнул на желание его попробовать, как немедленно сдался под строгим взглядом своего цербера — было известно, что белое вино пагубно влияет на подагру. Хирургия, придворные новости и Шатле — эти темы более всего занимали сотрапезников. Война, слухи о переговорах с англичанами, дело иезуитов, все более и более опасных, слабое здоровье фаворитки, оправдывавшее слухи о новом увлечении короля — сочинительстве. Наконец, депеши из Москвы сообщали, что здоровье царицы Елизаветы Петровны все более и более ухудшается. Месье де Ноблекур припомнил странный случай, о котором ему сообщил один из его швейцарских корреспондентов.

— В Женеве наблюдали огненный шар, который взорвался в воздухе и растворился, и все свидетели этого события почувствовали, как задрожала земля, и услышали сильный шум. Когда яркий свет этого феномена погас, мои друзья погрузились в темноту.

— Философская сказка! — ответил Семакгюс. — Ваши кальвинисты — настоящие хвастуны… Они бы еще вообразили наступление ночи средь бела дня!

Месье де Ноблекур с задумчивым видом покачал головой:

— Иногда в слишком большой ясности кроется ошибка. Что касается нашего дела, я бы посоветовал месье комиссару не слишком верить своим глазам и попытаться понять, что может скрываться за видимым. Настоящее — дитя прошлого, и всегда нужно разобраться в прошлом участников драмы, узнать, кто они на самом деле, кем хотят казаться, что они о себе говорят и что хотят, чтобы о них думали.

На этих мудрых словах они расстались. Для только что начавшего выздоравливать Ноблекура вечер был очень утомительным. Николя вышел проводить своих друзей. Он был рад видеть, что Лаборд и Семакгюс уже подружились. Эти два человека, такие разные по своему происхождению, возрасту и положению, для Николя были одинаково дороги. Первый камердинер короля предложил доктору довезти его до Вожирара в своей карете. Он пропустил его вперед, а сам обернулся к Николя и прошептал ему на ухо:

— Мадам де Помпадур желает видеть вас завтра в своем замке в Шуази. Вас будут ждать в три часа пополудни. Удачи, мой друг.

Вот такой ошеломляющей новостью закончился день Николя.

VI

ДВА ДОМА

Когда фантазия берет верх, беда уму, которым она управляет.

Мариво

Пятница, 26 октября 1761 года

Ранним утром Николя вышел с улицы Монмартр. Вечер с друзьями развеял его угрызения совести. Мадемуазель Бишельер была для него средством удовлетворения мимолетного каприза, возможностью продемонстрировать власть полиции. Он убедил себя, что его уход вслед за остальными освободил его в каком-то смысле от порыва, которому он так необдуманно поддался. Он признавал, что получил некоторое удовольствие и представлял себе насмешки Семакгюса.

Но сейчас Николя волновало другое. Он уже не мог так долго откладывать встречу с месье де Сартином и догадывался, что скажет ему шеф. Примет ли он часть огня на себя, покрывая своего подчиненного, или же отстранится, как умел иногда это делать? В таком случае будет ли это означать прекращение расследования? Такая вероятность очень беспокоила Николя.

Еще одним поводом для беспокойства было приглашение фаворитки короля в ее дворец Шуази. Он едва мог в это поверить. Какой просьбы или приказа можно было от нее ждать? Конечно, совсем недавно он оказал ей неоценимую услугу, но зачем обращаться к нему, скромному служащему полиции, а не прямо к Сартину? Знал ли этот последний о ее приглашении? Если да, что он об этом думал?

Место встречи частично отвечало на вопросы. Маркиза располагала несколькими местами для встреч: апартаменты в Версале, дворец Эвре в Париже, замок Бельвю… Шуази был наиболее подходящим для тайной встречи благодаря своей относительной уединенности и устройству этого дворца, изобилующего множеством выходов и переходов. Николя немного успокаивало то, что послание было передано ему через Лаборда, доверенного лица короля. Значит, король был в курсе дела.


Месье де Сартин, казалось, был ни в хорошем, ни в плохом расположении духа. С шелковой повязкой на голове, он сидел за столом и писал, когда Николя, постучав в дверь, осторожно вошел. Слуга убирал посуду с чайного столика. Генерал-лейтенант сдержанно взглянул на своего гостя.

— Тамерлан, Аттила, Чингисхан — вот кто вы, месье! — начал он. — Там, где вы появляетесь, все живое гибнет, смерти множатся, семьи вымирают, и матери следуют за своими детьми в лодке Харона. Попробуйте объяснить мне одним словом этот феномен!

Ироничный тон не вязался с жестокостью его слов. Николя вздохнул и ответил в том же духе:

— Я в отчаянии, месье.

— Я очень рад, очень рад это слышать! Я также очень радуюсь перспективе объяснения с месье де Сен-Флорантеном по поводу беспорядков в нашей прекрасной столице. О том, как мы похищаем тело несчастного самоубийцы, или скорее жертвы несчастного случая, вопреки воле его отца, чтобы отдать его на растерзание коновалам и… утоляем их мерзкую жажду покопаться во внутренностях. Как это вынести, сударь? Как это объяснить? Как это оправдать? В каком свете вы меня выставляете? Лейтенант французской гвардии, сын крестного мадам Аделаиды… Как я и предполагал, отец бросился в атаку, и министр не выдержал его напора. Надо благодарить Бога или дьявола, что вы не успели провести вскрытие!

— В этом не было необходимости.

— Что значит — не было необходимости? Вся эта чехарда — просто так?

— Не совсем, месье. Наши коновалы успели осмотреть тело и сделать заключение.

— Ах так! В самом деле?! И что же выяснил наш господин мясник? Мне не терпится услышать…

— Он установил, месье, что виконт де Рюиссек был убит. Причина его смерти — расплавленный свинец, который залили ему в рот.

Сартин сорвал с головы повязку, обнаружив поредевшую шевелюру, в которой уже блестело множество седых волос.

— Тьфу! Сударь, какой ужас. Разумеется, это все меняет. Я верю вам на слово, теперь я уверен.

Он встал и прошелся по кабинету от стены к стене. Потом внезапно прервал свою маниакальную прогулку и снова сел на место.

— Да, именно так: обман доказан, Рюиссек видел тело сына и не может ошибиться. Это лицо все еще преследует меня! Итак, это не самоубийство… Но графиня? Вы же не собираетесь сообщить мне, что…

— Я снова в отчаянии, месье. Выводы комиссара квартала месье де Беркиньи, с которым вы знакомы, врача и мои собственные совпадают. Они исключают возможность несчастного случая и говорят о том, что бедняжке сначала сломали шею, а потом сбросили в колодец кармелитской церкви.

— Поразительно. Хуже не придумаешь. Видите ли вы связь между этими двумя преступлениями?

— В нынешнем состоянии расследования это сказать невозможно. Однако одна деталь меня беспокоит.

Николя вкратце рассказал историю о билете в Итальянскую Комедию и последовавшем расследовании.

— Это означает, месье, что вы просите у меня разрешение на продолжение расследования?

Молодой человек согласно кивнул:

— Я прошу вас позволить мне выяснить правду.

— Ваша правда — это шлюха, что вечно ускользает у вас из-под самого носа! А когда наконец удается ее ухватить, она больно бьет в ответ. И потом, Николя, как я могу позволить вам продолжать расследование, когда министр написал о том, что преступления не было?

Николя заметил, что Сартин снова стал называть его по имени.

— Значит, нужно закрыть на все глаза? Оставить преступление безнаказанным и…

— Не будьте ребенком, я этого не говорил. Кто более меня заботится о том, чтобы отличить правду от лжи? Но если вы настаиваете на проведении этого расследования, то продолжайте, на свой страх и риск. Моя помощь заканчивается там, где в игру вступают более влиятельные, чем я, персоны. Я понимаю, что вы не бросите охоту, и если я об этом говорю, то лишь затем, что меня волнует ваша безопасность.

— Ваши слова растрогали меня, месье, но вы же понимаете, я не могу сдаться.

— Это другое дело. Поторопитесь на свое свидание с мадам де Помпадур.

Он взглянул на часы, стоявшие на камине. Николя молчал.

— Месье де Лаборд обо всем мне рассказал, — продолжил Сартин. — Не пренебрегайте этой ценной и бескорыстной дружбой.

Он выдержал паузу и заговорил более тихо, словно сам с собой:

— Порой бывает так, что женщина скрывает свои сильные чувства, которые она испытывает к мужчине, в то время как он изображает то, чего не чувствует на самом деле. Да, будьте искренни и почтительны.

— Месье, я предоставлю вам отчет…

— Разумеется, месье комиссар.

Николя закусил губу. Лучше бы он ничего не говорил.

— А что обо всем этом думает месье де Ноблекур?

Николя заметил, что его шеф, вероятно, считал вполне естественным то, что он держит бывшего прокурора в курсе своего расследования.

— Он изъясняется афоризмами. По его мнению, нетрудно прослыть уважаемым человеком, ибо это не предполагает быть действительно достойным уважения. Он также советует мне покопаться в прошлом наших героев и настаивает на том, чтобы я был осторожнее.

— Я вижу, что наш друг все так же проницателен. Его последний совет хорош, да и другие вполне уместны. До свидания, месье, карета ждет вас. Не забывайте о деле баварского посла. Нужно как можно скорее разыскать этого пропавшего кучера!

Николя поклонился и решил не рассказывать тут же о своем предположении по поводу инцидента у Севрского моста — для этого еще будет время. Он уже подошел к двери, как вдруг снова услышал голос генерал-лейтенанта полиции. Он выдержал паузу и продолжил более тихим голосом, точно говорил сам с собой.

— Будьте благоразумны, Николя. И держитесь рядом с Бурдо. Вы нам очень нужны.

С этим добрым напутствием Николя вышел в прихожую. В зеркале над комодом он взглянул на отражение молодого человека, в изящном черном сюртуке, треуголкой подмышкой, хорошо сложенного и весьма самоуверенного. Взгляд серо-зеленых глаз под длинными ресницами был скорее любопытный, чем простосердечный. Красиво очерченный рот был сложен в едва уловимую улыбку, а убранные в хвост непослушные темные волосы оттеняли юное, несмотря на несколько уже появившихся мелких морщинок, лицо. Николя сбежал с лестницы, перепрыгивая через ступеньки. Месье де Сартин продумывал все до мелочей, когда считал это необходимым. Ничто не должно было задержать визит к фаворитке, и во дворе Николя уже ожидал экипаж.

Встреча с шефом полиции прошла куда лучше, чем предполагал Николя. Он боялся, что Сартин будет раздражен, недоверчив и раскритикует опасные инициативы своего подчиненного. В итоге Николя получил карт-бланш — «на свой страх и риск» конечно, но со скрытым участием, теплоту которого он чувствовал. Его испугала мысль, что на этом все могло и закончиться. Снова трупы, снова преступления, жертвы и виновные… Возможно убийство мадам де Рюиссек и предали бы гласности, но результат остался бы тем же: тело подняли бы и предали земле со всеми почестями. На самом деле так и случилось, и Николя единственный держал в руке тоненькую нить Ариадны, которая, возможно, поможет что-то обнаружить и разоблачить виновных.


Удобно устроившись в карете, Николя принялся наблюдать за прохожими, пытаясь понять выражение их лиц и представляя, о чем думает эта людская масса, называемая народом. Он пытался сохранить в памяти их манеру одеваться, облик и манеры. Когда-нибудь он сможет примерить их на других конкретных людей и установить таинственные связи с помощью интуиции. Его знание человеческой натуры стало значительно глубже благодаря расследованиям, этим живым архивам. Вид мрачной толпы у Бастилии прервал размышления Николя. Однажды он навещал там своего друга Семакгюса, бывшего в заключении. Николя снова почувствовал сырой холод старой крепости. Карета свернула направо и поехала вдоль Сены. Крепость исчезла из виду.

Незаметно город сменился окрестностями. Стараясь не отвлекаться на виды за окном, Николя попытался вспомнить все, что ему было известно о маркизе де Помпадур. Хорошо информированные домашние месье де Ноблекура кое-что ему рассказали. К их словам можно было прибавить полицейские отчеты и письма, вскрытые секретным отделением полиции. Памфлеты, пасквили и стихи, полные оскорблений и непристойностей, создавали яркую картину. Все говорили, что маркиза слаба и больна от постоянного волнения и страха. Король, никогда ее не жалевший, требовал ее присутствия на вечерах, поздних ужинах, представлениях и во время его бесконечных поездок, особенно в сезон охоты. Слишком обильная пища вредила ее слабому желудку. Семакгюс рассказывал, что в угоду своему любовнику она злоупотребляла возбуждающими средствами, которыми ее снабжали лекари-шарлатаны, и это не считая непомерного количества шоколада и пряностей.

Но, по общему мнению, более всего здоровье маркизы подтачивал страх «другой женщины», той, что сможет подобрать ключ к этому особенному человеку, чью скуку так нелегко было развеять. Она дошла до того, что сама подбирала себе соперниц — соблазнительных, но простодушных, — она могла не бояться, что кто-то из них сможет влиять на короля. В данный момент, несмотря на все предосторожности, ее волновала мадемуазель де Роман — она слыла умницей и интриганкой.

Месье де Лаборд, всегда предпочитавший отмалчиваться, все же согласился в узком кругу повторить слова одной из подруг фаворитки. Пытаясь ободрить маркизу, та сказала: «Он любит вашу лестницу. Он уже привык подниматься по ней и спускаться». К тому же в отношениях короля и маркизы больше не было страсти; ее сменили вялые дружеские ссоры.

К страху потерять короля добавлялся постоянный ужас повторения покушения Дамьена. Фаворитка не могла забыть, как ее чуть не изгнали из дворца в то время, когда здоровье короля было под угрозой, и как дофину и сторонникам королевской семьи удалось помешать ей видеться с королем во время его лечения. Что до народа, он считал маркизу одной из трех главных напастей, грозивших королевству — вместе с голодом и войной. Улицы открыто выражали свой гнев и грозились убить ее.

Николя не так давно уже представили маркизе, и она показалась ему простой и доброжелательной. Месье де Лаборд, видевший ее каждый день, разделял это мнение и, судя по его словам, маркиза не была ни транжирой, ни скупердяйкой, и ее траты, хотя и довольно значительные, находили достойное применение, в основном в области искусств. Было верно, что ее пансион и доходы были значительно выше той суммы, которая требовалась на содержание дома и страсть к меценатству. Говорили, что она получила от короля право подписывать от его имени казначейские векселя и не давать отчета об их использовании. Она владела многочисленными поместьями, от далекого Менара до ближайшего Бельвю, на полпути между Парижем и Версалем, выстроенного на земляной насыпи и возвышавшегося над Севрским мостом. Мадам де Помпадур везде предпочитала высокие позиции.

Карета двигалась вдоль реки. Вид из окна представлял собой приятный для взгляда ансамбль из кабачков и небольших ферм, изобилующих скотом, который выращивали специально для прокорма столицы и который обильно снабжал окрестные сады и огороды навозом. Фруктовые сады и оранжереи тянулись по обеим сторонам дороги. Эти виды безмятежной сельской жизни привели Николя в хорошее расположение духа. Размышляя по дороге, он хорошо подготовился к встрече, повода для которой он пока не знал, но которая, судя по всему, была вызвана исключительными обстоятельствами. Даже месье де Сартин, всегда щедрый на советы, был совершенно озадачен и предпочел промолчать.

У въезда в Шуази Николя попросил остановить карету перед маленьким нарядным кабачком: его соблазнил вид фасада, увитого виноградной лозой, на которой еще сохранились увядшие гроздья урожая этого года. Усевшись в натопленном зале, Николя попросил кувшин молодого вина — свежего, по вкусу напоминавшего только что выжатый виноградный сок. Он отрезал себе несколько кусочков ветчины от окорока, висевшего над камином, и отломил свежего хлеба. Напиток приятно удивил Николя. Он ожидал, что ему подадут обычный пикет[80], но прозрачное пионово-красное вино превосходило своей свежестью и ароматом дикую смородину. Николя вдруг подумал, улыбнувшись из-за неуместности этой мысли, что лучшим сравнением был бы аромат смородины, раздавленной на шубе из хорька. Он с самого детства хранил в памяти этот запах маленького хищника: у маркиза де Ранрея было пальто с воротником из хорька, и ничто не могло заглушить вонь от его шкурки. Собаки никак не могли его пропустить и всегда принимались лаять и цепляться зубами за полы пальто.

Неожиданно внимание Николя привлек молодой человек в форме королевского гвардейца, который сидел за соседним столом и наблюдал за ним, но под встречным взглядом тут же отвернулся. Николя удивился его присутствию здесь без всякой видимой причины: короля не было в Шуази, но, в конце концов, то, что полагалось королю, могло быть полезно и для его фаворитки.

В половине второго Николя снова пустился в путь и, не торопясь, подъехал ко дворцу. Экипаж остановился у великолепной серой решетки ворот, за которыми открывалась широкая аллея, с деревьями, посаженными в два ряда с каждой стороны. Николя заметил множество тропинок, ведущих к соседней деревне. Впереди возвышался дворец, также обрамленный с каждой стороны двумя рядами деревьев. Слева в огромном здании размещались комнаты для прислуги и конюшни. Николя направился к центральной части дворца, где на высоких ступенях его уже, похоже, ожидал человек с тросточкой в руке. Он приветствовал Николя со всеми почестями.

— Несомненно, я имею честь говорить с господином Николя Ле Флошем?

— Ваш покорный слуга, месье.

— Я — управляющий дворца. Моя хозяйка велела мне сопровождать вас. Она немного слаба и примет вас позднее.

Управляющий повел Николя к часовне. Там он мог полюбоваться статуей святой Клотильды работы Ван Лоо, напротив могилы святого Мартина. Затем они посетили парадные комнаты замка, главную галерею, украшенную зеркалами и картинами с батальными сценами битвы при Фонтенуа кисти Парроселя. Николя подумал, что маркиза выражала свою преданность королю даже в убранстве своего жилища. Столовая была украшена шестью видами королевских дворцов, а буфетная — сценами охоты. Война, архитектура и охота — любимые занятия короля — все были отражены в интерьерах дворца. Проводник Николя вывел его на улицу, чтобы полюбоваться видом с террасы — главной гордостью того места. Под ногами Николя неспешно текла Сена. Центр павильона, летом служившего столовой, находился на некотором возвышении. Их догнал запыхавшийся лакей: маркиза де Помпадур желала видеть месье Ле Флоша.


Его провели в серо-золотистый будуар. Шторы были опущены, и комната тонула в полумраке. Несколько поленьев догорали в камине из белого мрамора. Когда Николя вошел в комнату, ему навстречу выбежал маленький черный спаниель и, быстро, но тщательно обнюхав незнакомца, принялся скакать вокруг него. Эта игра отвлекла внимание Николя.

— Месье Ле Флош, — произнесла маркиза, — я рассчитываю на вашу преданность, и вижу, что Бебе со мной согласен!

Николя поклонился и подумал, что запах Кира на его штанах и чулках сыграл немалую роль в том доверии, которое выказал к нему Бебе. Он поднял глаза на маркизу. За несколько месяцев в ее облике произошли заметные перемены. Овал лица, конечно, остался прежним, но подбородок отяжелел. Искусно нанесенные румяна и пудра, несомненно, скрывали и другие следы времени. Живые, любопытные глаза с интересом рассматривали Николя. Кружевной платок, повязанный на голову, скрывал начинавшие седеть волосы. Накидка из белой тафты была наброшена поверх черной шелковой юбки с воланами. Длинные рукава скрывали руки, которые маркиза считала несовершенными. Николя спросил себя, не было ли это причиной того, что король боялся лишний раз взглянуть на руки дам, носивших кольца и тем привлекавших взгляд к той части тела, которая не могла восхищать его в маркизе. В целом маркиза показалась Николя немного грустной, чуть суровой, и вид ее подтверждал слухи о том, что она стала слишком религиозной, но потом он вспомнил, что весь двор носил траур по немецкому принцу.

— Известно ли вам, месье, что король спрашивал о вас, и не однажды?

Это был упрек и совет одновременно, а также желание подкупить собеседника лестью. Николя не дал себя провести. Он ничего не ответил на слова маркизы, лишь поклонился.

— Вы слишком скрытны. Не забывайте, что для короля вы — маркиз де Ранрей, и он расположен к вам, как ни к кому другому… Вы не жалеете о своем поступке?

Ее взгляд стал еще более пронизывающим. Николя учуял подвох: женщина, задавшая ему этот вопрос, была урожденной Пуассон.

— Маркиз де Ранрей, мой отец, всегда учил меня, что доблесть дается нам не от рождения. Все зависит от того, что мы сделали в жизни.

Маркиза подняла брови и улыбнулась, явно оценив его выпад.

— И все же, месье, послушайтесь моего совета. Вы охотник — поезжайте на охоту. Там вы встретите своего суверена.

Уже немного привыкший к обычаям двора, Николя все же удивился, как долго маркиза подходила к сути дела. Лаборд уже известил его о желании короля видеть его на охоте.

— Для вас это возможность доказать свою верность и лояльность, — продолжала маркиза.

Она знаком предложила Николя сесть в кресло.

— Месье де Сартин поручил вам расследование дела о… скажем, необъяснимой смерти виконта де Рюиссека. Мне известно о том, что случилось, а также о странных обстоятельствах смерти матери виконта. Я упросила месье де Сен-Флорантена и генерал-лейтенанта полиции избавить короля от подробностей этих смертей. Он лишь нашел бы удовольствие в их описании.

На секунду она задумалась. Николя вспомнил о болезненном любопытстве короля, когда он рассказывал тому о трупе, найденном в Монфоконе, с содранной кожей. Говорили, что король подтвердил свою странную репутацию и в выборе казни для Дамьена.

— Месье, что вы думаете об этих смертях?

— Мадам, я уверен, что мы имеем дело с двумя убийствами. Пока непонятно, какая между ними существует связь, но все же ничто не говорит нам и об обратном. Что до виконта де Рюиссека, обстоятельства его смерти — самые необычные. Я пытаюсь собрать информацию о жертвах и их прошлом, и вам должно быть хорошо известно, что эти преступления еще не признаны таковыми, что управление полиции всячески препятствует их расследованию и что я действую на свой страх и риск, и в одиночку.

— В любом случае, у вас есть моя защита.

— Она для меня бесконечно ценна, мадам.

Конечно, это были только слова. Власть фаворитки заканчивалась за дверьми ее будуара. Как только Николя покинет Шуази, куда лучшими защитниками для него станут острая шпага и Бурдо.

— Возможно, месье, решение остановить расследование было принято для того, чтобы не спугнуть дичь, на которую уже расставлены ловушки?

Конечно, такая возможность открывала другие перспективы. Значит, как часто бывало в таком случае — и Николя это было не в новинку, — месье де Сартин открыл ему лишь часть правды. Или же фаворитка получила привилегию сообщить ему обо всем. Дело решительно усложнялось. Его лагерь произвел рокировку, подумал Николя, как хороший игрок в шахматы. Маркиза же продолжала как ни в чем не бывало.

— Похоже, вы не удивлены. Вы уже все знали. Я должна рассказать вам о своих страхах… Меня крайне огорчают несчастья нашего государства. Королю угрожают, меня оскорбляют. Если бы я могла от всего этого спрятаться… В Менаре например…

Шум упавшего полена прервал мысли Николя. Менар, насколько он знал, был довольно аскетичным убежищем.

— Я устала и больна, — продолжала маркиза. — Вы, месье, однажды уже спасли меня. Взгляните же на эту бумагу, которую я нашла сегодня у дверей своих апартаментов. И это уже не в первый раз.

Она протянула ему листок с напечатанным текстом. Николя начал читать:


Королевской шлюхе. Непостижимый, но всегда справедливый в своих деяниях Господь из-за твоих грехов и распутства, перешедшего все пределы, наказал и унизил Францию, филистерам было позволено одержать над нами верх на суше и на море и заставить нас просить о позорном мире на унизительных для нас условиях. Перст Божий виден в этом бедствии. И Он еще покарает тебя.


Пока Николя читал, маркиза сидела, закрыв лицо руками. Собака прыгнула к ней на колени и тихо заскулила.

— Мадам, оставьте мне эту пачкотню. Я разыщу ее автора.

Маркиза подняла голову.

— Да, вы его найдете. Но это гидра, у которой вырастают все новые головы. Я предвижу дальнейшие угрозы. Король недооценивает семейство Рюиссек, а у меня есть причины его бояться. Они в заговоре с богомольцами, с иезуитами, со всеми, кто мечтает о моем изгнании. Больше я не могу вам сказать. Это дело необходимо расследовать. По правде говоря, я опасаюсь за жизнь короля. Взгляните на Португалию: газеты написали о казни иезуита Малагрида. Это один из виновных в покушении на португальского короля. Говорят, что он был знаком с Дамьеном, встретился с ним когда-то в Суассоне. Какая интрига!

— Но, мадам, множество людей вокруг короля и вокруг вас всегда начеку.

— Я знаю. Все генерал-лейтенанты полиции — мои друзья: Бертен, Берье, а теперь и Сартин. Но у них множество важных дел, как и у министра, месье де Сен-Флорантена. Господин маркиз, я полагаюсь на вас.

Николя подумал, что маркиза могла бы избавить его от этой новой лести, которая только усилила его смущение. Да, она могла на него рассчитывать, но он надеялся, что маркиза будет более откровенной. Она не раскрыла ему всех подробностей, которые знала. Жаль, что эти многочисленные недомолвки мешали нормальному ходу расследования. Маркиза протянула ему руку для поцелуя, и Николя она показалась такой же лихорадочно-жаркой, как и в день их первой встречи.

— Если вам будет угодно меня видеть, дайте знать месье де Лаборду.


Когда карета выехала на главную аллею, ей навстречу попался всадник, в котором Николя признал гвардейца из кабачка. Дорогу до Парижа комиссар провел в раздумьях. От встречи с мадам де Помпадур у него остался горький привкус. С одной стороны, он увидел несчастную женщину, напуганную угрозами королю, но Николя был не так наивен, чтобы не понимать, что здесь замешан еще и страх фаворитки за свою собственную судьбу. Речи маркизы были противоречивы и полны недомолвок и не оставляли сомнений по поводу истинного положения вещей.

Предположение о том, что остановка расследования была лишь маневром, уловкой, предназначенной для того, чтобы усыпить внимание врага, казалось Николя слишком хорошим, чтобы быть правдой. Это могла быть ловушка, призванная отвлечь его внимание. Если так, то ее усилия были напрасны, ибо с благословения месье де Сартина Николя намеревался довести дело до конца.

И оставался еще один, последний вопрос: были ли желания и распоряжения маркизы также желаниями короля?


У ворот Сент-Антуан Николя дал кучеру приказ ехать к Шатле, где он надеялся застать Бурдо. Надо ли рассказывать ему о встрече в Шуази? Следовало ли хранить ее в тайне? Николя долго над этим думал. Инспектор был хорошим советчиком, и Николя мог полностью на него положиться. Сартин советовал ему не распространяться об этой поездке. Но кучер наверняка молчать не будет, ведь ему не было дано никаких указаний. И как бы Николя ни пытался скрыть свой визит в Шуази, о нем все равно станет известно; его быстрый взлет приковал к нему множество взглядов.

Карета замедлила ход на улице Сент-Антуан из-за неразберихи на дороге, созданной перевернувшейся телегой и разбежавшимися в разные стороны лошадьми. Их напугало проходившее мимо стадо коров. На улице воцарился неописуемый бардак. Николя добрался до Шатле лишь к семи часам. Он застал Бурдо, безмятежно курившего свою глиняную трубку.

— Удачная охота, Николя?

Он закрыл створку бюро.

— Я был в Шуази. Хозяйка этих мест пожелала меня видеть.

Бурдо и бровью не повел. Только выпустил несколько колечек дыма подряд. Очевидно, он уже был в курсе дела.

— Разговор имел отношение к нашему расследованию?

— К нему самому!

Николя рассказал в подробностях о своей встрече с маркизой.

— Нам очень не поздоровится, — сказал Бурдо, — если, пользуясь столь влиятельной протекцией, мы не достигнем цели. К тому же маркизе сейчас не слишком везет. Чем выше поднимается Шуазель, тем меньше он влияет на маркизу. Добавьте к этому то, что министр в ссоре с Бертеном из-за финансовых дел. К тому же за нас еще протеже маркизы, ее зять, граф де Жюмийак — комендант Бастилии.

— У нас и есть поддержка, и нет. Все позволено в границах, пределы которых нам неизвестны. Мы не знаем, что разрешено, что полезно. Месье де Сартин сегодня утром не сказал мне ничего определенного. Задействовано слишком много интересов сильных мира сего, которые выше нашего разумения. За этим преступлением, вернее преступлениями, скрывается еще кое-что. Это мнение маркизы, и я скорее соглашусь с ним. Сейчас нам необходимо понять личность виконта. Нужно узнать все о его жизни, встретиться с его братом видамом[81], с его невестой, командирами, друзьями.

— И все это в полной секретности. Нелегкое дело.

— Тем более что если бы я принадлежал к этой семье, я не стал бы сомневаться по нашему поводу. Граф де Рюиссек не потеряет бдительность. И у нас больше нет никаких новых деталей, ни одной. Вам, Бурдо, кажется, не дали продолжить расследование в Гренеле?

— Меня не пустили даже во двор! В главном зале подготовили место для гробов. Погребальная служба должна пройти завтра в Театинской церкви. Затем тела повезут обратно к Рюиссекам, где в местной церкви их похоронят в фамильном склепе. Я смог разглядеть лишь свет факелов и широкие черные траурные ленты с гербами.

— Вы ни с кем не разговаривали?

— Попытался, но тут же нарвался на оскорбления. Какие надменные эти аристократы, как груба знать…

Он запнулся и смущенно взглянул на Николя. Это не прошло незамеченным. В глубине души Николя не мог разобраться с чувствами, которые внушало ему его происхождение, когда он отказался от своих привилегий. Перстень с печаткой был лишь знаком уважения и памяти о маркизе де Ранрее, но с не меньшим уважением он относился к канонику Ле Флошу, человеку из народа, более того — из крестьян.

— Бурдо, я думаю о том, что нам следует провести одну полицейскую операцию. Сейчас я расскажу вам все как есть… Нам нужно вернуться в Гренель и найти средство проникнуть в дом. Мне необходимо еще раз, более тщательно, обыскать комнату виконта. Это можно сделать ночью. Я подумал о том, что мы могли бы попросить помощи у Пикара, мажордома. Он честный человек, и именно он передал мне письмо графини, но я боюсь повредить ему. Несомненно, мы можем пробраться к флигелю сзади, но как попасть внутрь без шума и взлома?

— Через круглое окно.

— Какое круглое окно?

— Вспомните туалетную комнату. В ней есть высокое круглое окно с поворотной рамой. Во время нашего последнего визита я сломал ее механизм. Если этого никто не заметил, — а я надеюсь, что этого не случилось, со смерти виконта в комнату никто не заходил, — достаточно лишь толкнуть раму, чтобы открыть окно и проникнуть внутрь. Мы сможем добраться до окна с помощью приставной лестницы, которая наверняка найдется в парке.

— В каморке садовника. Бурдо, снимаю перед вами шляпу. Но зачем вы это сделали?

— Я что-то предчувствовал. Видя, как все оборачивается и сколько перед нами ставят препятствий, я засомневался, что нам сразу удастся что-то обнаружить, а вернуться туда еще раз будет почти невозможно. Нужно было обеспечить себе средство еще раз проникнуть в дом. Однако, Николя, не забывайте о последствиях. Если нас поймают, пощады не будет: нас наверняка отправят в тюрьму или во французские колонии, к ирокезам.

Николя расхохотался. Бурдо, конечно, был прав: в их предприятии была доля риска, и если их поймают, скандал будет таким, что судебное ведомство вряд ли сможет им помочь. И все же Николя был уверен, что важные детали, необходимые для разгадки этого дела, оставались в Гренеле. Теперь он жалел, что не уделил больше времени исследованию этого места в тот момент, когда они обнаружили «самоубийство» виконта.

— Браво, Бурдо! Узнаю ваше мастерство и обстоятельность. В остальном будем полагаться на нашу счастливую звезду. Конечно я не люблю пользоваться запрещенными приемами, но желание выяснить правду — превыше всего! Это дело государственной важности… Давайте составим план действий. Нам нужна карета и кучер. Вы, я и, возможно, Рабуин — в качестве разведчика и часового. Мы оставим карету на некотором расстоянии от дома, чтобы никого не вспугнуть. Теперь подумаем о том, как перебраться через стену.

— Мы могли бы проникнуть через ворота.

— Конечно, и у нас есть все необходимые инструменты. Но это исключено: двери могут заскрипеть или быть закрытыми на задвижку. Нужно найти лестницу. Главное — действовать быстро и без шума.

— Я думаю, — произнес Бурдо, явно радостный от перспективы будущей экспедиции, — что нам нужно не забыть треуголки.

Николя согласно кивнул. Это была их старая шутка, с того случая, когда инспектор спас жизнь Николя благодаря крошечному пистолету, сделанному им собственноручно и спрятанному за полями треуголки. Еще один такой же он позже презентовал своему шефу.

— Когда отправляемся? — спросил инспектор.

— У меня уже есть карета. Разыщите Рабуина, он должен быть где-то недалеко. А мне тем временем нужно срочно навестить «Коронованный дельфин».

Бурдо ухмыльнулся.

— Вы меня не поняли. По дороге из Шуази я подумал, что мог бы кое-что разузнать о мадемуазель Бишельер у нашей дорогой сводницы. Полетта ни в чем нам не отказывает, пока мы спасаем ее от работного дома. Я регулярно ее навещаю, и у нее совсем неплохая настойка. А для начала нашей вылазки идеальным будет время час пополуночи.

— Хорошая мысль. Полетте известно все, что касается любовных дел и карточной игры.

— А что до начала нашей вылазки, — заключил Николя, — час пополуночи кажется мне идеальным временем.

Итак, Николя оставил Бурдо готовиться к ночной экспедиции. Прежде чем уехать из Шатле, он написал краткий отчет месье де Сартину. Он передал бумагу отцу Мари: привратник должен был вручить конверт лично в руки генерал-лейтенанту полиции в том случае, если их десант в Гренель закончится плачевно. В противном случае отец Мари должен был вернуть конверт Николя на следующий день. Уладив все это, Николя вернулся к ожидавшей его карете.

Размышляя над отношениями, которые связывали его с содержательницей публичного дома, Николя начал философствовать по поводу того, что отличает полицейского от рядового гражданина. Теперь он выполнял свои обязанности без лишних угрызений совести. Однажды месье де Сартин дал ему прочитать слова Фонтенеля о месье д'Аржансоне, одном из великих предшественников генерал-лейтенанта. Николя отметил в нем одну фразу: «Не мириться с презренным занятием, если только его представительницы не могут оказаться полезными; совершать некоторые злоупотребления, оставаясь в рамках, предписанных необходимостью; оставлять без внимания то, что лучше оставить без внимания, чем наказать; через тайные каналы проникать в частную жизнь семейств и хранить их секреты до тех пор, пока не придет время ими воспользоваться; всюду поспевать, оставаясь незамеченным и стать вездесущим и почти неведомым шумной толпе духом города». Все эти предписания размывали границу между полицией и миром порока. Каждый понимал их выгоду.

Каждый раз, когда Николя стучал молотком в дверь «Коронованного дельфина», его охватывало странное чувство. Он чуть не погиб в этом доме и сам убил там человека. Лицо его до сих пор преследовало Николя во время бессонных ночей. А еще однажды он вновь устроил дуэль вслепую в гостиной Полетты с противником, маневры которого он предвидел.

Он услышал возглас удивления, и в раскрытых дверях показалось лицо негритянки, то ли веселое, то ли смущенное.

— Добрый вечер, — произнес Николя. — Может ли Полетта принять Николя Ле Флоша?

— Для вас, месье, она всегда у себя. Я вас провожу.


Она провела его до двери гостиной, украдкой прыснув со смеху. Для постоянной клиентуры время было еще слишком раннее, однако Николя услышал из-за двери обрывки разговоров. Николя остановился у дверей и прислушался. Говорили мужчина и женщина.

— Мое милое дитя, как ты очаровательна! Поцелуй меня, умоляю.

— С радостью!

— Ты возбудила меня, как пса, пока я прислуживал за столом, я не мог сдержаться.

— Да, я это заметила, поэтому и вышла из-за стола, чтобы разыскать тебя.

— Думаю, самое время начать.

— Хорошо, но если нас застанет твой хозяин?

— Какая разница, черт возьми! Я возьму тебя прямо сейчас, так велико мое желание!

Николя осторожно приоткрыл дверь. В большой гостиной с мебелью, обитой светло-желтым шелком, над маленькой сценой был поднят занавес. Рисованная декорация представляла собой будуар. Единственным реквизитом были кровать и два стула. Небрежно одетый молодой человек и полураздетая девушка подавали друг другу реплики. Полетта восседала всей своей массой в глубоком кресле. На ней было красное платье и черная мантилья, а на лице белил и румян было больше, чем на уличных актерах с ярмарки в саду Сен-Жермен. Она руководила этой сценкой, обмахиваясь веером.

— Ты, шалопай, покажи чуть больше страсти! Разве ты не чувствуешь, что стоишь на краю пропасти? Знаю, что это только репетиция, но мне нужно видеть твой пыл. А ты, негодяйка, веди себя небрежней и провоцируй. Сегодня вечером у нас соберется публика…

Николя кашлянул, чтобы сообщить о своем присутствии. Полетта вскрикнула. Актеры отступили назад и опустили занавес. Оправившись от неожиданности, сводница тяжело поднялась. Она крикнула в сторону занавеса:

— Не бойтесь, дети мои, это месье Николя.

— Я вижу, что вы не забросили драматическое искусство, — заговорил он. — Какое вдохновение! Какая страсть! Какое изящество! Мадемуазель Дюмениль, богиня Комеди Франсез, сегодня дает представление со своей свитой отважных вельмож?

Полетта расплылась в улыбке.

— Надо же как-то жить. Сегодня вечером я ожидаю лишь нескольких подвыпивших откупщиков, которые после ужина захотят поразвлечься и оживить угасший пыл, глядя на игру моих молодых актеров. Вот мы и репетируем. Сегодня в полночь у нас приватная вечеринка. Дети мои, отдохните.

— Поучительный спектакль.

— В некотором роде. Что ж, месье комиссар, вы не забываете свою старую подругу?

— Моя милая, вас забыть невозможно. И вашу настойку тоже.

— Пропустите стаканчик? — с радостью отозвалась Полетта. — Я только что получила свежую партию с островов.

Пока она наполняла стаканы ароматной жидкостью, Николя оглядел комнату. Тут сделали перестановку и перенесли на другое место ковры. Николя понял, что эта перемена была призвана скрыть пятна крови Моваля, впитавшиеся в паркет. Решительно, прошлое напоминало о себе.

— Как идут дела?

— Не жалуюсь. На наши услуги спрос велик. Мы обеспечиваем клиентов всеми удовольствиями, какие они пожелают, и без обмана.

— Есть ли новенькие?

— A как же. Мотыльки, уставшие от бедствий нашего времени, постоянно летят ко мне, на яркий свет городских огней.

— Полетта, вы знаете весь Париж. Бишельер, мадемуазель Бишельер из Итальянской Комедии — вам что-нибудь говорит это имя?

— Еще бы! Маленькая шлюшка, не простолюдинка, с красивыми глазами, зарабатывает на жизнь в итальянском театре. Я хотела заполучить ее к себе, но она предпочла другое место.

— Однако она играет инженю.

— Может, она и изображает их на сцене, но на самом деле она давно уже профессиональная шлюха. Да к тому же еще с претензиями… В наши дни в ремесле не осталось никаких правил.

И Полетта начала свой рассказ. Бишельер совсем юной девушкой приехала из своей деревни с труппой бродячих актеров. В Париже она бросила их и стала просить милостыню на улице. Она знала только это ремесло и еще умела танцевать. Она опустилась на самое дно, работала по ночам, прячась в тени бульваров, но без особой опасности — даря удовольствия робким и малодушным. А потом поставила дело на широкую ногу.

— На самом деле, — продолжала Полетта, — ее сутенер продавал ее по нескольку раз. И простофили попадались.

— Как так?

— Это похоже на магию. Капля волшебного бальзама. Например, «Озерная помада» или притирка «Вода превальских девственниц», а еще мешочек с голубиной кровью, положенный в правильном месте — и дело в шляпе. Наивный и простодушный вид придавал ей еще большую пикантность. Я таких уже встречала. Я как-то столкнулась с ней на улице Сент-Оноре — у нее губа не дура. Но подождите, она закончит свои дни в Бисетре[82], как и все ей подобные.

— А как дела с игрой? — спросил Николя. — По-прежнему процветает?

На лице сводницы отразилось смущение и недоверие. Николя в свое время прикрыл тайный игорный дом Полетты, который она добавила к прочим своим делам. Теперь, как Николя узнал через шпионов, его работа возобновилась. На это закрывали глаза, потому что Полетта всегда была готова помочь полиции по первому зову.

— У меня больше нет покровителя, приходится самой себя защищать.

— Скорее наоборот! Вы считаете, я настолько глуп, чтобы не знать, чем вы занимаетесь? Вы должны бы понимать, что меня этим не купишь.

Она засуетилась, как слизняк под каблуком.

— Вы знаете, месье Николя, что я полагаюсь на вашу дружбу. Полетта — благодарная женщина, она знает, чем вам обязана. Что вы хотите узнать?

— По поручению одного знатного семейства я должен проследить, чтобы кое-кто из наших благородных молодых людей не стал жертвой мошенников и профессиональных шулеров. Один из таких людей мне известен, может, и вы о нем знаете?

Маленькие глазки уставились на него без всякого выражения.

— Я не знаю по имени всех своих клиентов.

— Ну уж нет, Полетта! — резко оборвал ее Николя. — Вы слишком хитрая штучка, чтобы не осведомляться о том, что можно потом использовать.

— Говорите что хотите. У меня слишком пестрая клиентура.

— Рюиссек.

— Погодите, это имя мне знакомо… Да, красивый молодой человек. Мои девушки вечно из-за него дерутся. Какая жалость видеть, что он потерян для прекрасного пола.

— Что вы хотите сказать?

— Я о белом воротничке — молодой человек скоро примет сан священника. Конечно, это не имеет значения, но жаль видеть такого славного малого — напрасная работа.

Николя понял, что Полетта говорила о брате виконта. Ноблекур уже говорил ему о том, что младший Рюиссек по воле своего отца выбрал призвание, к которому не испытывал ничего, кроме неприязни. Он еще не успел принять обет, и теперь смерть брата давала ему возможность освободиться и направить свою жизнь по другому пути.

— Он никогда не приходит один, — добавила Полетта. — С ним всегда королевский гвардеец, некий… дю Платр… нет — де ля Шо[83]. Только на днях малыш-аббат проигрался в пух и прах, и его приятель одолжил ему кольцо, чтобы тот оставил его в заклад, а потом вернул долг. Кольцо у меня, чтобы через пару недель рассчитаться с кредитором. Вот видите, я ничего от вас не скрываю. Кольцо у меня, сейчас я вам покажу.

Полетта покопалась в юбках. Из небольшого мешочка, прикрепленного к поясу, она осторожно вынула кольцо и протянула его Николя. Он тут же обратил внимание на его необычный вид. Несомненно, эта вещь принадлежала знатной особе. Бриллиантовый цветок лилии в оправе из бирюзы. Судя по диаметру кольца, оно принадлежало женщине или мужчине с очень тонкими пальцами. Николя вернул кольцо.

— Мне нужно, чтобы вы подержали это кольцо у себя еще несколько дней, — сказал он. — Это может быть важно.

Николя озадачивала одна вещь. Ему неоднократно говорили, что игроком был виконт. Сначала — его слуга Ламбер, а потом его слова подтвердил и месье де Ноблекур.

Полетта нахмурилась.

— Не спешите, месье Николя. Я всегда говорила, что этот красавчик не принесет мне ничего хорошего. Большинство моих завсегдатаев больше не хотели с ним играть.

— С месье де ля Шо?

— Нет, с другим. Со смазливым аббатом, малышом Жилем. Он сдает левой рукой.

Николя содрогнулся. Жиль… Это имя слетело с губ Бишельер в самом разгаре их любовных утех.

— Он левша?

— Ну конечно! И это не к добру. Говорят, что левшам не везет в игре.

— Но не в тот раз.

Полетта не лезла в карман за ответом.

— Не было никакого риска, нужно было только восстановить равновесие. Мы все видели.

Она усмехнулась, затем заискивающе подмигнула Николя. Он терпеть не мог, когда она пыталась говорить с ним, как с равным себе, как будто они были сообщниками.

— Мадам, — сказал он, повысив голос, — речь идет о мошенничестве, это меняет дело. Вы обязаны рассказать все магистрату и немедленно отдать мне это кольцо. Не забывайте, что ваш игорный дом вне закона. Мы его терпим, и вы знаете почему. Но когда ваши волки начинают нападать на овец, это уже недопустимо. Если мы закроем глаза на это преступление и будем им кичиться, не будет никакого порядка. Вы скажете своему кредитору, что кто-то донес об этой сделке в полицию. Впрочем, я не настаиваю на таком объяснении, вы можете придумать свое.

— Но позвольте, — закричала Полетта, — это же воровство! Вы моей смерти хотите! Месье Николя, неужели вам нисколько не жаль своей верной подруги?

— Я надеюсь, что моя верная подруга вернется к своим прежним делам, если только не хочет попасть в места, не столь приятные, которых ей до сих пор удавалось избегать благодаря месье Николя. Пусть она об этом не забывает.


Николя вышел, оставив сводницу в горестных размышлениях. Его хорошее настроение улетучилось. Нужно было обдумать то, что он только что узнал. Он также досадовал на себя за то, что пришлось грубо обойтись с Полеттой. Понимая необходимость шантажа публичных домов, в которых располагались игровые притоны, Николя все же упрекал себя за то, что участвует в этом. Месье де Сартин часто повторял, что игра — это угроза обществу, что это бессмысленный круговорот денег, которые могли бы принести пользу государству.

Решительно, «Коронованный дельфин» не приносил ему ничего хорошего. Именно там он расстался с иллюзией того, что можно быть одновременно полицейским и честным человеком. Он не мог обманывать себя: ложь, принуждение, шантаж, манипуляции властью и законами — где был предел и где проходила граница между добром и злом? Доискаться до правды всегда было непросто. Иногда справедливости можно было добиться только средствами, которые в других обстоятельствах посчитались бы недостойными. Николя спросил себя, не объяснялся ли этим его отказ носить имя де Ранреев, и решил, что если бы он его принял, то ремесло полицейского было бы для него закрыто. В лучшем случае он стал бы военным, в худшем — придворным. Хорошо это было или плохо, но теперь он служил правде. По меньшей мере, подумал он.

VII

ГРЕНЕЛЬ

Так лучше ближе приютиться,

Забиться в гнездышко, да в нем не шевелиться[84].

Лафонтен

Николя и Бурдо ожидали назначенного часа для своего предприятия прямо за зданием суда Шатле, в небольшом игорном доме на улице Пье-де-Беф. Они были здесь частыми гостями: владелец заведения хорошо знал Бурдо — он тоже был родом из Шинона. Инспектор заметил, что не следует пускаться в опасное путешествие на пустой желудок. За ужином Николя рассказал Бурдо во всех подробностях о своем визите в «Коронованный дельфин» и о том, что смог там разузнать. Бурдо не меньше комиссара поразился известию об украденных драгоценностях. Расследование не переставало удивлять новыми, все более сбивающими с толку деталями.

Теперь в центре внимания оказался видам. Он был левша. Уже в третий раз Николя и Бурдо столкнулись с этой физиологической особенностью. Все говорило о том, что видам близко знаком с Бишельер, любовницей своего старшего брата. Вырисовывалась картина братоубийства, но Николя отказывался верить, что брат мог решиться на столь кощунственное преступление из подобного мотива. И все же… Нужно было как можно скорее встретиться с видамом, к которому, кажется, вели все нити, а также с общим другом обоих братьев — охранником Трюшем де ля Шо. А значит, расследование нужно перенести в Версаль, где к тому же, по слухам, жила мадемуазель де Совте, невеста виконта.

Что до Бурдо, завтра он отправится в церковь монахов-театинцев, где отслужат похоронную мессу по графине и ее сыну. Инспектор заметил, что не знает, как себя вести — как расследовать преступление, о котором официально не объявлено. Придется импровизировать.

Убедившись, что их никто не видит, Бурдо вытащил из кармана небольшую банку и передал ее Николя. Рассмотрев ее как следует, Николя увидел, что это потайной фонарь — в три раза меньше обычного размера. Бурдо рассказал, что он снова наведался к тому самому старому мастеру, который так ловко прикрепил к их треуголкам крошечные пистолеты. С такой штукой, заметил довольный своим приобретением инспектор, можно выходить на поиски, не обременяя руки тяжелым фонарем. Эту модель, снабженную петлей, можно было подвесить на любую одежду, что будет особенно полезно нынешней ночью: чтобы попасть в апартаменты виконта де Рюиссека, им придется забираться наверх и прыгать вниз, и фонарь в руках только помешал бы.


Около полуночи они отправились в путь. Рабуин опередил их и уже должен был быть на месте. Они благополучно миновали охрану у городской заставы и выехали на равнину Гренеля. Николя эти окраины снова показались мрачными и зловещими: за окном кареты в беспорядке сменяли друг друга полуразрушенные строения, снесенные дома, новые постройки и несколько старых ферм, дни которых были уже сочтены. В полной темноте карета неслась по дороге, обсаженной по краям деревьями. Поднялся ветер, он кружил в воздухе сухие листья и раскачивал ветви деревьев. Шум ветра заглушил приближение кареты для обитателей дворца де Рюиссеков.

В доме все было спокойно, и только в окне молельни, на первом этаже здания, мерцал слабый огонек. Они бесшумно прошли по дорожке, параллельной главному въезду во дворец, к двери, выходящей в парк. Легкий шорох возвестил о приближении Рабуина. Он подтвердил, что во дворце все спят. За весь вечер во владения никто не въезжал, за исключением священника в сопровождении монаха. Рабуин воспользовался темнотой, чтобы ощупать стену ограды, и обнаружил слева от ворот несколько выбоин, благодаря которым было легко перебраться на другую сторону. Нужно было только соблюдать осторожность, чтобы не пораниться кусками стекла, замешанными в штукатурку и предназначенными для устрашения воров. Наброшенный на стену кусок мешковины позволял перебраться через нее, не поранив рук. Добравшись до верха, нужно было просто спрыгнуть вниз, а для возвращения использовать приставную лестницу.

Николя в одиночку должен был попасть в дом через круглое окошко — дородный Бурдо не смог бы в него пролезть. Он повесил на груди крошечный фонарь и проверил, достаточно ли у него с собой спичек. И речи не могло быть о том, чтобы зажечь его на улице и тем самым выдать свое присутствие. Николя и Бурдо воспользовались тем, что большая галерея проходила через весь первый этаж главного здания. Вряд ли кто-то из обитателей дворца станет вглядываться в парк, погруженный во мрак безлунной ночи.

Николя хотел, чтобы Бурдо отпустил его на поиски в одиночку, но инспектор не желал об этом слышать. Его присутствие было необходимо: и для того, чтобы принести вместе с Николя лестницу и поддержать ее, чтобы не соскользнула, и для того, чтобы помочь в случае поспешного отступления. Все доводы были вполне разумны, но главный из них Бурдо не стал произносить вслух: прежде всего он опасался за жизнь юноши. Из дружбы к нему и из-за обещания Сартину Бурдо ни за что его не оставит. Он будет ждать Николя внизу, притаившись в тени, и спрячет лестницу. Рабуин вернулся к ограде и стал на караул.

Подъем на стену оказался довольно легким, но в отсутствие перчаток им не удалось избежать нескольких ссадин и царапин. Николя забросил мешок на стену и быстро взобрался наверх. Он осторожно присел на край стены, спрыгнул вниз и мягко приземлился на ковер из опавших листьев и рыхлой земли. Николя поднялся и отошел в сторону, за ним спрыгнул вниз Бурдо. Николя знаком показал ему следовать за ним вдоль стены.

Они беспрепятственно добрались до угла парка, где располагался домик садовника. Дверь была открыта, и, пропустив Бурдо и закрыв за ним дверь, Николя зажег маленький фонарь. В его тусклом свете они разглядели садовые инструменты и саженцы в горшках. Потом они заметили лестницу, прислоненную к перегородке. Они взяли ее и, потушив фонарь, вышли из домика и направились к левому крылу дома, где находились конюшни и апартаменты виконта. Николя почувствовал под ногами знакомую, мощенную камнем дорожку и уловил запах конюшни, как только они достигли ворот. Николя забыл, что между двумя створками рос ползучий розовый куст. Споткнувшись, Николя запутался в ветках и едва не упал и увлек за собой Бурдо. Конец лестницы ударился о стену. Долгое ржание и стук копыт проснувшейся лошади разорвали тишину. На мгновение Николя и Бурдо затаили дыхание, затем наступила тишина. К счастью, подумал Николя, во дворце де Рюиссеков не водилось собак, иначе они бы подняли шум! Он обогнул второй попавшийся на пути огромный розовый куст, росший прямо под окнами туалетной комнаты.

Николя и Бурдо на ощупь прислонили лестницу к стене. На всякий случай Николя снял сапоги, чтобы легче было подниматься наверх, а также чтобы избежать лишнего шума и следов. Он поднялся до второго этажа, вытянул руку, почувствовал под пальцами стекло круглого оконца и толкнул его вперед. Оконный проем был совсем небольшим, и Николя понял, что не сможет попасть внутрь дома — лестница заканчивалась слишком низко. Подумав секунду, он спустился вниз и объяснил положение Бурдо. Тот решил поднять лестницу повыше, подложив под нее камень из стены, довольно ветхой с левой стороны. Таким образом Николя мог бы дотянуться до окна и попасть в комнату.

Вторая попытка завершилась удачей; подтянувшись на руках, Николя удалось проскользнуть через оконную раму. Он ощутил под рукой поверхность туалетного столика. Флаконы, стоявшие на нем, раскатились в разные стороны — потом нужно будет поставить все на место. Главное было сделано: Николя оказался в комнате.

Он встал на шаткий столик, затем осторожно спустился на пол. Он дал себе несколько минут, чтобы успокоить биение сердца, затем снова зажег фонарь, огляделся и направился к двери, ведущей в спальню. Со времени его последнего визита в обстановке ничего не изменилось. Все вещи были на своих местах. Николя отметил только то, что лампа на письменном столе обрела свое надлежащее место. Он прошел через комнату и за кроватью толкнул замаскированную деревянными панелями дверь, ведущую в крошечную библиотеку.

Николя принялся составлять полный список ее содержимого, время от времени отмечая, что те же тома имелись и в библиотеке месье де Ноблекура. Выбор книг был гораздо более бессистемным, чем это можно было ожидать от молодого человека из хорошей семьи и к тому же офицера: руководства по фехтованию и верховой езде, военные мемуары, легкая и даже фривольная литература — и сочинения схоластов, Николя с интересом отметил, что большинство из них принадлежало перу иезуитов. Частота, с которой ему попадались тома теологического содержания или религиозной полемики, озадачила его. Пассажи, в которых доказывалась законность умерщвления монарха, были заложены или помечены карандашом. Николя содрогнулся от ужаса, открыв одну из этих книг и обнаружив в ней подчеркнутые строки, призывавшие к цареубийству. Это было сочинение 1599 года, написанное некоей Марианой из Общества Иисуса и озаглавленное «О короле и воспитании». Николя вспомнился один факт: эта книга была одним из вещественных доказательств в деле убийства Равайяком короля Генриха IV. Николя продолжил изучение библиотеки и наткнулся на книжку непристойного содержания, страницы которой неплотно прилегали друг к другу. Взяв ее в руки, он увидел, что переплет разорвали и потом снова склеили. С помощью перочинного ножа, который он всегда носил с собой, Николя осторожно разрезал бумажный переплет. Из него выскользнули два тонких листка бумаги. На одном была какая-то схема, на другом — текст, набранный такими мелкими буквами, что в тусклом свете фонаря и без лупы его совершенно невозможно было разобрать. Николя засунул бумаги на прежнее место и опустил книжку в карман сюртука.

Внезапно за дверями комнаты заскрипели половицы паркета. Николя поспешно вышел из библиотеки и прислушался. Кто-то шел по коридору. У Николя не оставалось времени скрыться. Он вспомнил об огромном шкафе у входа в комнату. Он открыл шкаф и скользнул внутрь, спрятавшись в просторной нижней секции, занятой сапогами. Снова послышался скрип половиц, затем шум прекратился. Ложная тревога? В снова воцарившейся тишине сердце Николя тревожно отбивало такт; удары сердца отдавались в голове, лишая слуха. Едва Николя, успокоившись, решился выйти из своего тайника, как вдруг опять послышался шум, на этот раз гораздо ближе. Источник его можно было определить безошибочно: кто-то пытался открыть дверь с помощью отмычки. Николя сам проделал это, прежде чем они обнаружили тело. Краткий щелчок возвестил о том, что попытка увенчалась успехом. Все ближе стал слышаться скрип половиц, перемежаемый долгими паузами. Через зазоры между створками шкафа Николя мог видеть только неровно мерцающий свет лампы. Кто-то зажег свечи. Николя затаил дыхание. Все его органы чувств были настороже, он следил, как будто видел, за движениями вошедшего. Он слышал, как незнакомец прошел мимо него и направился вправо, в сторону библиотеки. Николя услышал шарканье ног по паркету, затем шум в библиотеке, время от времени там что-то падало на пол. Сидя в полной темноте, он потерял счет времени, ожидание казалось ему бесконечным. Он устроился достаточно удобно, но боялся, что если будет долго находиться без движения, у него онемеют ноги или, что хуже, начнутся судороги, и эти неконтролируемые движения выдадут его, и он лицом к лицу столкнется с незнакомцем, присутствие которого в комнате было то ли вполне законным, то ли таким же непрошеным. Что тогда делать?

Шум от падающих предметов не прекращался: незнакомец одну за другой просматривал книги. Возможно, он искал то же, что Николя уже успел обнаружить и теперь прижимал к груди. Мгновение спустя он услышал, как незнакомец вышел из библиотеки. Он замедлил шаг, потом с силой ударил кулаком по двери шкафа и тихо выругался. Затем Николя показалось, что незнакомец снова прошелся по комнате. Свеча разгорелась ярче. Николя попытался разглядеть вошедшего через щель в шкафу, но она была слишком далеко, а малейшее движение могло выдать его присутствие. Незнакомец еще несколько минут оставался в комнате. Николя боялся, как бы ему не пришло в голову проверить туалетную комнату. Открытое окно и беспорядок на столике неминуемо вызвали бы у него подозрения. Затем Николя услышал шум осторожно закрывающейся двери и удаляющиеся шаги. Он обождал несколько секунд, зажег фонарь, толкнул створку шкафа и скользнул в комнату. В апартаментах виконта было пусто. В библиотеке царил беспорядок. Тома грудами валялись на полу, их переплеты были разодраны в клочья. Ни одна из книг не избежала печальной участи. Николя был раздираем противоречивыми чувствами: ужасом, который вызывало у него это зрелище, и удовольствием сознавать, что незнакомца постигла неудача.

Николя приготовился удалиться тем же путем, приведя в порядок несессер на туалетном столике. Его тревожило то, что он мог вылезти из окна лишь головой вперед и рисковал упасть, а падение с такой высоты — четыре или пять туазов — могло быть смертельным. Он принялся отчаянно размышлять. Наконец он решил просто открыть окно в соседней комнате и позвать Бурдо, чтобы он поднес к нему лестницу. В то же мгновение он услышал совсем близко от себя голос инспектора, и через мгновение его голова появилась в круглом оконце. Бурдо тоже подумал о трудностях, с которыми мог бы столкнуться Николя на обратном пути, и предложил свое решение. Николя вылез из окна головой вперед, схватился одной рукой за плечо Бурдо, подтянул ноги, высвободил туловище из рамы и под тяжестью собственного тела оказался на спине инспектора. Спуск был довольно рискованным. Под двойным весом каждая перекладина лестницы прогибалась и скрипела. Наконец они спустились на землю. Николя обул сапоги и замел следы возле розовых кустов. Прежде чем убрать лестницу на место, Николя и Бурдо захлопнули раму круглого окошка, чтобы ничто не могло выдать их вторжение, и когда обнаружится разгром в библиотеке, подозрение падет только на обитателей дворца де Рюиссеков.


Появился Рабуин, обеспокоенный их долгим отсутствием. Они вместе уселись в карету и направились к городу. Николя поведал о перипетиях своего визита и описал загадочное вторжение незнакомца. Бурдо согласился с его предположением, что это не мог быть кто-либо из семьи де Рюиссеков: графу не требовались такие меры предосторожности, чтобы войти в комнату собственного сына. Значит, следовало проверить, не навещал ли его в это время видам. У него могло быть несколько причин для визита в комнату брата. Однако Николя поразила одна деталь: половицы паркета скрипели под ногами незнакомца, но стука его каблуков не было слышно. Значит ли это, что он предпринял те же меры предосторожности, что и Николя?

— Бурдо, — заговорил он, — слуга виконта, этот Ламбер… В ночь допроса он совершенно внезапно появился у меня за спиной. На нем не было туфель, и он даже извинился, сказав, что выбежал из своей комнаты в спешке. Но я заметил, что платье его было в совершенном порядке — ливрея застегнута на все пуговицы, и даже галстук завязан узлом.

— И какой вы делаете из этого вывод?

— Такой, что сами того не желая, мы, возможно, восстановили события той трагической ночи. Мой друг, загадка комнаты, запертой изнутри, разгадана!

— Не понимаю, как можно было сделать это без ключа. Но вы мне все разъясните.

— Очевидное лишает нас зрения! Граф де Рюиссек убит при обстоятельствах, которые мы уже почти выяснили. По причинам, которые нам неизвестны, его убийцы — именно убийцы, потому что для такого убийства нужны сообщники — в карете привозят тело в Гренель. Они проходят через ворота парка, а карета ждет на дороге — в прошлый раз я заметил ее следы. Они берут лестницу, приставляют ее к стене…

— Вы рассказываете так, как будто сами там были!

— Я заметил вмятины от лестницы на земле, когда осматривал парк вечером, сразу после того как мы обнаружили труп виконта. Не забывайте о том, что тело было тяжелым, наполненным свинцом. Вспомните, как мы сейчас спускались!

— Конечно, но вы-то не были набиты свинцом! — улыбнулся Бурдо.

— Чтобы подтащить тело к окну, нужно было не меньше двух человек…

— Но, Николя, вы же говорили, что окна и ставни были заперты изнутри на задвижку. Как эти люди попали в дом? Ничего не складывается.

— Браво, Бурдо! Ваше замечание дало мне ключ к разгадке. Если все окна и двери были закрыты — и надежно закрыты — в тот момент, когда мы обнаружили труп, это значит, что кто-то закрыл их изнутри, так?

— Я все меньше и меньше вас понимаю.

— А чтобы их закрыть, нужно было сначала их открыть. Вот и доказательство! Ах, Бурдо, понимаете ли вы, что Ламбер — один из этих убийц… Все сходится. Вспомните показания мажордома. Он видит своего молодого хозяина, но на самом деле он лишь предполагает, что это виконт, ведь у старика плохое зрение. Молодой человек не говорит ему ни слова. И на это есть причина: если бы он заговорил, Пикар тут же услышал бы, что голос не тот. Почему, Бурдо? Почему?

— Потому что это был не виконт?

— Вот именно. Это был не виконт, а Ламбер. Ламбер, одетый в промокший плащ своего хозяина. Еще раз вспомните показания мажордома — они подтверждают мою версию. Ламбер поднимается наверх, открывает дверь комнаты, входит и запирает дверь на ключ. Он бросает плащ и шляпу на кровать. Эта деталь меня также поразила: знаете ли вы, что плохая примета класть шляпу на кровать, особенно изнанкой вверх?

— Ох уж эти суеверные бретонцы!

— Ну не такие, как шинонцы! Ламбер снимает сапоги — сапоги виконта. Он открывает окна и ставни и спускается по лестнице, чтобы помочь своему сообщнику поднять тело наверх. Он тащит его волоком по комнате — на паркете остались подозрительные следы. Потом он надевает на ноги виконта сапоги, пишет предсмертную записку и стреляет в труп. Сообщник сбегает через окно, Ламбер снова закрывает его и прячется.

— Это довольно рискованно! Почему бы ему не сбежать через коридор? И куда он прячется?

— Вы забываете о выстреле, поднявшем на ноги весь дом. У Ламбера нет времени скрыться. Ему приходится оставаться на месте и довериться удаче.

— Николя, это невозможно. Он бы неминуемо попался.

— А я? В тот момент, когда к комнате приблизился незнакомец, у меня душа ушла в пятки. И что же я сделал?

— Черт возьми! Шкаф?

— У меня богатый опыт обращения со шкафами. В детстве я играл в прятки с… но продолжим. В замке де Ранреев моим любимым укрытием был огромный шкаф, в котором поместился бы в полный рост драгунский офицер. Как и я в минуту опасности, Ламбер должен был укрыться в шкафу — одетым, но босиком, потому что сапоги, в которых он вошел, он надел на труп. Когда граф и Пикар вышли из комнаты, я остался там вместе с месье де Сартином, забившимся в кресло. Мы оба сидели спиной к двери и, следовательно, к шкафу, стоящему справа от входа. Комната была освещена тусклым, рассеянным светом свечи и масляной лампы. Ламбер возник у нас за спиной как по волшебству. Еще бы — ведь он прятался в шкафу! Вот почему мы не видели и не слышали, как он вошел. Прибавьте к этому, Бурдо, что несколько его ответов едва не повели нас по ложному пути. Да, и в самом деле все сходится.

— Какая дерзость! Невозможно вообразить себе подобное бесстыдство и хладнокровие! Я не предполагал подобный оборот!

— Но вы еще не все знаете. Я успел завладеть бумагами, спрятанными за переплетом одной из книг, и думаю, что их-то и искал наш незнакомец. Иначе к чему так издеваться над книгами?

Бурдо на секунду задумался.

— Николя, — заговорил он, — если ваша гипотеза верна, этим незнакомцем мог бы оказаться Ламбер. Кто же еще? Графа можно исключить: графиня, его жена, мертва. О видаме нам ничего не известно. Однако мне не дает покоя одна вещь: я могу понять, что граф де Рюиссек и его семья не желали скандала в связи со вскрытием. И напротив, я нахожу невероятным и странным то, что отец виконта, который не мог не заметить — ведь он видел труп, что его сын умер насильственной смертью, ничего не делает для того, чтобы наказать виновных.

— В этом и заключается загадка, Бурдо. За смертью виконта скрывается что-то другое. И мы забываем о том, что графиня де Рюиссек тоже была убита. Несомненно из-за того, что она знала какую-то тайну и хотела ее мне доверить. Нужно ухватиться за нить, и она приведет нас к чему-нибудь. Спасибо за помощь, Бурдо, теперь мне есть с чего начать.

— На этот раз Анхис спас Энея[85]!

— С той разницей, что вы, слава Богу, не паралитик, не слепец!


Они стремились как можно скорее добраться до Шатле и прочесть бумаги, найденные Николя. Им пришлось разбудить охрану и отца Мари, и вот наконец они оказались в своем кабинете. Бурдо разыскал лупу. Первая из бумаг оказалась рисунком с цифровыми обозначениями. Он состоял из маленьких квадратиков, расположенных в форме перевернутой буквы U. Вторая, написанная от руки, представляла собой текст, написанный микроскопическими буквами.

Николя, держа в руках лупу, вздрогнул, разобрав первые слова текста: «Королевской шлюхе…» Он не поверил своим глазам. Это был оригинал или копия памфлета, который мадам де Помпадур показала ему в Шуази. Как этот текст мог оказаться спрятанным за переплетом одной из книг библиотеки виконта де Рюиссека в Гренеле? Имело ли это отношение к сведениям, которыми фаворитка боялась с ним поделиться? Хотела ли она направить его по следу, который сама уже обнаружила?

Бурдо неожиданно вскрикнул. Изучив рисунок вдоль и поперек, он наконец понял, что тот собой представлял. Он протянул бумагу Николя.

— Я понял: это план — и не просто план. Это схема Версальского дворца, на ней обозначены все дворы, ворота, посты охраны и переходы между зданиями. Смотрите!

Инспектор ткнул пальцем в рисунок.

— Вот, глядите: там — Лувр, здесь — двор Принцев, а здесь — Министерское крыло. Вот этот длинный прямоугольник — Галерея Зеркал, а там — Лестница послов.

— Вы правы! А вторая бумага — кажется, оригинал мерзкого пасквиля, который мадам де Помпадур нашла в своих покоях! Все это меня очень беспокоит. Мы имеем дело с заговором, или с чем-то очень похожим на него.

— Я думаю, — произнес Бурдо, — нам следует тотчас доложить об этом генерал-лейтенанту полиции.

— Подождите до завтрашнего утра, вернее, уже сегодняшнего. А пока давайте-ка немного отдохнем. Завтра у нас будет нелегкий день. Я поеду провести расследование в Версале, а вы проследите за монастырем театинцев.

— В данных обстоятельствах я не хотел бы отпускать вас одного.

— Перестаньте, Бурдо, — при дворе со мной ничего не случится, будьте уверены.


Суббота, 27 октября 1761 года


Ранним утром, спустя несколько часов беспокойного сна, Николя выехал с улицы Монмартр. Ему хотелось застать генерал-лейтенанта полиции врасплох, за его утренним туалетом. Сартин по обыкновению просыпался около шести и любил продлить удовольствие спокойных утренних часов, не спеша завтракая, читая первые донесения и принимая посыльных.

Николя бежал со всех ног, но упустил шефа: когда он оказался на месте, карета уже выехала из дворца де Грамон. Секретарь сообщил Николя, что месье де Сартин отправился в Версаль, на встречу с месье де Сен-Флорантеном. Он переночует в королевской резиденции, посетит воскресную мессу, а затем получит аудиенцию у короля, как обычно по воскресеньям. Николя попросил экипаж: он решил немедленно ехать в Версаль, чтобы навести справки о видаме и мадемуазель де Совте. Оба наверняка должны были уже быть в Париже, чтобы присутствовать на погребальной службе по виконту и его матери в церкви монахов-театинцев. А Николя тем временем собирался разыскать в Версале Трюша де ля Шо и устроить ему допрос под каким-нибудь предлогом. Он пока не знал, под каким именно, ведь официально о расследовании объявлено не было. Николя решил действовать наудачу — часто желанный случай предоставлялся сам собой.


Две мысли не выходили из головы Николя, когда он проезжал через Севрский мост. Первая — о маркизе де Помпадур и замке Бельвю, балконы которого сияли в лучах восходящего солнца, вторая — о баварском после. Николя смотрел из окна фиакра на грязный, замусоренный берег Сены, где разыгралась та странная сцена, о которой ему рассказал посол. Николя не терпелось разыскать кучера и подробно расспросить его обо всем. Только бы удалось его найти.

Николя добрался до Версаля к началу дня и направил экипаж к парадному входу дворца. Он оглядел свой костюм: темно-серый сюртук, галстук и манжеты из тонкого кружева, туфли с серебряными пряжками, новая треуголка и шпага на боку. Он поставил фиакр рядом с каретой месье де Сартина и пошел по галерее замка, туда, где располагались кабинеты министров. Ему пришлось пробивать себе дорогу сквозь возбужденную и шумную толпу просителей, служащих и купцов, теснившихся на лестнице. Обменявшись несколькими словами с привратником, Николя удалось передать записку своему шефу. Он написал в нескольких интригующих выражениях о том, что ему необходимо срочно встретиться с ним и сообщить министру, месье де Сен-Флорантену, о деле чрезвычайной важности.

Николя достаточно хорошо знал Сартина, чтобы надеяться, что тот не станет медлить, ведь комиссар никогда не бил тревогу без веской причины. И в самом деле, ждать пришлось недолго. Вскоре перед ним появился лакей и повел его по лабиринту коридоров и лестниц. Лакей раскрыл перед ним одну из дверей, и Николя ступил в огромных размеров кабинет. За круглым столиком перед окном, выходящим на парк, сидели два человека и обедали. Николя узнал министра, он уже имел честь быть ему представленным, и Сартина. На каминной полке пробили час дня часы, украшенные скульптурой богини Победы, венчающей лавровым венком Людовика XIV. Николя низко поклонился.

— Вы уже знакомы с комиссаром Ле Флошем, — произнес Сартин.

Маленький круглый человечек в плотно обтягивавшем его камзоле бросил беглый взгляд на вошедшего, снова обернулся к Сартину и, откашлявшись, сказал:

— Да, я с ним знаком.

Глядя на этого стыдливого и робкого с виду человека, было трудно поверить, думал Николя, что он пользуется безграничным доверием короля и обладает огромной властью. Однако расположение монарха не добавило министру популярности среди народа, а некоторые члены королевской семьи относились к нему с презрением. Вот чем это объяснялось: министр был предан королю, а недостаток ума в глазах суверена, который не любил ни новых лиц, ни новых привычек, превращался в достоинство. Жена министра, оставленная им из-за любовницы, обрела покровительство королевы и стала ее любимой наперсницей. Такая двойная удача еще более укрепила влияние министра. И в самом деле, кто мог представить, что этот коротышка, тучный и неказистый на вид, рядом с которым Сартин казался паладином, распоряжался государственными делами и вершил суд от имени короля?

— Итак, Николя, я полагаю, что какое-то серьезное дело оправдывает ваше появление здесь?

Николя думал, что месье де Сен-Флорантену должны быть отлично известны все подробности дела. И он повел себя, как если бы это было так. В то же время он постарался показать дело таким образом, чтобы действия Сартина не противоречили высочайшим распоряжениям. Он ловко представил особые обстоятельства своей поездки в Гренель, по опыту зная, что сильные мира сего редко вдаются в подробности действий низших чинов полиции. И наконец, он представил обнаруженные в Гренеле бумаги, не скрывая, что одна из них была точь-в-точь таким же пасквилем, который маркиза де Помпадур нашла в Шуази.

— Хо-хо, — заметил Сен-Флорантен, — молодой человек пользуется доверием нашего друга!

Министр изучил бумаги. Он попросил Николя подать ему лупу со своего письменного стола. Николя невольно заметил, что этот предмет служил пресс-папье для стопки королевских указов, готовых к подписи. Месье де Сен-Флорантен углубился в изучение документов, затем передал их Сартину.

— Самый обыкновенный пасквиль, — заметил последний. — Каждый божий день мне попадается таких не меньше десятка. Но вот рисунок — любопытный.

Николя кашлянул, и министр с генерал-лейтенантом вопросительно взглянули на него.

— Позвольте мне, господа, выдвинуть одну гипотезу. По моему мнению, этот набросок — план дворца. Взгляните на цифру в маленьком квадрате, мне кажется, она соответствует тому месту, где мы сейчас с вами находимся.

Месье де Сен-Флорантен с задумчивым видом прищурился. Он вновь взял в руки документ и еще раз молча его изучил.

— Вот так-так! — произнес он. — А ведь ваш помощник прав, Сартин! И это крайне серьезно! Человек, составивший этот план, хорошо знаком с географией дворца, и более того — план содержит некие секретные сведения, заключенные в этих цифрах, разгадки к которым у нас нет. Вы согласны со мной, месье?

— Да, я тоже так думаю.

— Да-да, я считаю, что следует изменить ход этого дела. Послушайте меня, Сартин: по-прежнему сохраняйте все в секрете. Я не хочу волновать короля…

Николя услышал почти слово в слово опасения, которые выразила маркиза.

— Однако к моему величайшему сожалению и по причинам, которые вам известны, я желаю, чтобы наш комиссар умерил свою страсть к восстановлению справедливости. Обо мне говорят, как об осторожном человеке, стороннике порядка и согласия, но я во всем руководствуюсь здравым смыслом и не могу игнорировать то, что сейчас услышал. Я не отказываюсь от того, что уже сделано, но закрываю глаза и даю свое согласие на дальнейшее расследование и, так сказать, личные инициативы.

Он рассмеялся, но резко посерьезнел, словно огорченный тем, что дал волю чувствам, и властным тоном, которого Николя никак не мог в нем предположить, продолжил:

— Господину комиссару Ле Флошу будет оказана вся возможная помощь в проведении этого расследования. В особенности мы рассчитываем на него в получении доказательств насильственной смерти виконта и графини де Рюиссек. Он должен раскрыть причины этих убийств. Наконец, под вашим руководством, господин генерал-лейтенант, он постарается выяснить загадку этих бумаг и попытается объяснить, как они связаны с нашими преступлениями. Да-да, это важное и секретное задание.

Министр подошел к своему письменному столу, взял два подготовленных указа, подписал их, яростно посыпал пудрой и, помахав ими в воздухе, протянул Николя.

— И наконец, вот ваше оружие — вы уполномочены заполнить эти бумаги сами, чтобы они стали действительными!

Он снова опустился в кресло и перестал обращать внимание на Николя. Сартин сделал ему знак исчезнуть. Николя поклонился и вышел. Его немного оглушила толпа перед дворцом. С самого начала этого дела он чувствовал себя игрушкой, марионеткой приказов и контрприказов властей, которые никак не могли определиться с тем, чего они хотят. А после этой аудиенции с двумя высшими чиновниками полиции государства его еще больше удивила ирония ситуации. Итак, он вернется к расследованию, и более того, благодаря тому же вершителю власти, который когда-то прекратил его; множество влиятельных персон обдавали его жаром и холодом, но он наконец снова начнет расследование. Теперь, когда разрешение получено, он может выполнять свою работу, не слишком беспокоясь о последствиях.

Николя подумал, что теперь самое время разузнать все о мадемуазель де Совте, невесте виконта. Согласно сведениям, полученным от Бурдо, она жила на улице де Пари, той самой большой улице, на которую выходил дворец. В этой местности, пока еще довольно зеленой, стояли дворцы знати, дома буржуа — более скромные, казармы королевского полка и постоялые дворы, постепенно заполнявшие пустые пространства. Николя решил отправиться туда пешком, дав кучеру передышку и наказав ждать его около четырех часов, чтобы возвращаться в Париж.


По дороге Николя обдумывал план действий. По всей очевидности, девушка должна была быть в Париже, на похоронах своего жениха в театинской церкви. Вряд ли она вернется в Версаль раньше четырех-пяти часов пополудни. Значит, у Николя будет время расспросить прислугу и соседей. Его удивила скромность жилища мадемуазель де Совте; говорили, что у нее огромное состояние. У него перед глазами был всего лишь простой деревенский домик, что-то вроде охотничьей сторожки, с двумя пышными входами по бокам. Одноэтажное здание было обнесено зеленой изгородью. Вокруг дома все находилось в некотором запустении: трава на газоне была усыпана опавшей листвой, на нестриженых розовых кустах еще оставалось несколько цветков, потрепанных непогодой. Николя толкнул калитку и направился к дому. Дверь на террасу была открыта; он приблизился. Дверь вела в гостиную, обставленную в старинном стиле тяжелой и вычурной мебелью. Красная дамасская ткань, которой были обиты стены, выцвела и местами обветшала. Ковры были протерты до ниток. Как и снаружи, внутри дом казался заброшенным и печальным.

Николя уже приготовился войти, как вдруг почувствовал за спиной чье-то присутствие, и в тот же миг услышал резкий скрипучий голос:

— Что такое! Откуда вы, месье, и что вы собираетесь здесь делать?

Николя обернулся. Перед ним стояла женщина, сжимавшая в правой руке длинную трость. Из-под темной накидки неопределенного цвета, скрывавшей ее с головы до ног, едва виднелось бесформенное лиловое платье. Лицо женщины было скрыто под кисейным платком, накинутым поверх соломенной шляпы. Под ним едва угадывались темные очки, какие обычно носили люди, страдавшие от солнечного света. Что это за призрак? — спросил себя Николя при виде такого явления без пола и возраста. Несомненно, это должно быть гувернантка или какая-нибудь родственница мадемуазель де Совте. Он представился:

— Николя Ле Флош, комиссар полиции Шатле. Прошу меня простить, я искал мадемуазель де Совте, мне необходимо переговорить с ней по делу, которое ее касается.

— Я мадемуазель де Совте, — проскрипел голос.

Николя не смог скрыть своего удивления.

— Я думал, что вы в Париже, мадемуазель. Ваш жених… Примите мои искренние соболезнования.

Она стукнула тростью об землю.

— Довольно, месье. Вы столь дерзки, что не только вошли в мой дом, но и решились упомянуть о моих личных делах.

Николя почувствовал, как в нем нарастает раздражение.

— Где мы можем поговорить, мадемуазель? Так случилось, что я уполномочен допросить вас и хочу предостеречь…

— Допросить меня? Что значит допросить? И по какому поводу?

— Смерть виконта де Рюиссека.

— Он застрелил себя, когда чистил пистолет, месье. Это не повод для ваших требований.

Николя отметил, что ей хорошо известна официальная версия.

— Полиция заинтересовалась обстоятельствами его смерти. Я должен с вами поговорить. Мы можем войти в дом?

Она оттолкнула его и прошла вперед. Николя в нос ударил аромат ее духов. Комиссар последовал за ней. Она скрылась за большим сафьяновым креслом. Николя заметил, как руки в перчатках впились в спинку кресла.

— Итак, месье, давайте скорее с этим покончим. Я вас слушаю.

Николя решил сразу перейти к делу.

— Почему вас не было в театинской церкви?

— Месье, у меня болит голова и воспалились глаза. Я не могу выйти в свет, и кроме того, я почти не знакома с месье де Рюиссеком, мы виделись лишь однажды.

Только этого не хватало! — подумал Николя. Она над ним насмехается?

— Вы хотите, чтобы я поверил, что вы больше не встречались со своим женихом? Мне это кажется странным и маловероятным…

— Месье, вы вмешиваетесь в семейные дела. Наш предполагаемый союз был основан на соглашении, в котором наше знакомство играло малую роль. Еще раз говорю вам, что эта договоренность вас не касается.

— Хорошо, мадемуазель, я не стану выходить за рамки своих обязанностей. Где вы были в вечер, когда… произошел несчастный случай с вашим женихом?

— Здесь.

— Одна?

— Я живу одна.

— А ваши слуги?

— Несколько раз в месяц приходит садовник. И служанка, которая убирает в комнатах, — два раза в неделю.

— Почему вы живете столь уединенно?

— Я люблю одиночество. Я вольна распоряжаться собой и не желаю давать вам в этом отчет.

— А граф де Рюиссек — вы с ним знакомы?

— Не более чем с его сыном. Наши дела были улажены нотариусами.

— Вы знаете их имена?

— Это вас не касается.

— Как вам будет угодно. У вас есть семья?

— Я сирота.

— Но вы не всегда жили в Версале?

— Я родилась в Оше и приехала сюда два года назад, чтобы войти в наследство.

— От кого вы получили наследство?

— От семьи. Ну, довольно, месье, пора заканчивать наш разговор. Моя бедная голова этого не вынесет.

Она сделала странное движение, как будто хотела протянуть ему руку для поцелуя, но, осознав неуместность этого жеста, в последний момент сдержалась. Николя поклонился и вышел. Он чувствовал, что она не спускала с него глаз до тех пор, пока он не исчез за калиткой. Оставшись в одиночестве, она с силой захлопнула дверь террасы.


Николя никак не мог выбросить из головы образ этой странной персоны. Существо с неясными контурами и отвратительным голосом было как наваждение. Черты его лица едва возможно было различить за газовой вуалью и белилами. Темные очки делали этот образ еще более тревожным. «Ангел смерти с пустыми глазницами…» Невозможно было представить, что виконт де Рюиссек, благородный отпрыск знатного семейства, мог связать свою жизнь с таким пугалом. Теперь Николя лучше понимал, почему виконт отправился искать приключений в будуар скандальной актрисы, где — и он сам, увы, был этому свидетелем — его ожидали такие приятные минуты любовных свиданий. Это было просто безумие. Какое чудо или легкомысленное обещание заставило семью де Рюиссеков обручить своего старшего сына с этой визгливой гарпией? Может быть, деньги стали единственной причиной этого нелепого союза? Но ничто не говорило о том, что эта дама обладает большим состоянием, разве что в ней были безмерно развиты скрытность и скупость. В Геранде Николя доводилось встречать богатых землевладельцев, которые пытались преуменьшать свое имущество, к величайшему презрению своих соседей, среди которых бахвальство было правилом. Наверное, мадемуазель де Совте принадлежала как раз к такому типу.

В любом случае, было ясно, что смерть виконта оставила ее совершенно равнодушной. Николя никак не мог избавиться от впечатления, которое произвело на него это неопределенное существо, и особенно его резкий, пронзительный голос. Необходимо было найти объяснение тому, как ей удалось сблизиться с Рюиссеками. Месье де Ноблекур дал ему решительно хороший совет; Николя напишет интенданту Оша, чтобы больше узнать о прошлом этой дамы. Он шагал, углубившись в свои мысли, когда его отвлек нежный тонкий голосок:

— Эй, постойте! Вы нашли то, что искали? Могу ли я предложить вам свою помощь?

Маленькая старушка, нарядно одетая, с фарфорово-голубыми глазами под кружевным чепцом, стояла у двери дома по соседству с мадемуазель де Совте.

— В чем, мадам?

— Я видела, как вы говорили с нашей соседкой. Вы ее друг или кто-то из…

Она замялась.

— Кто-то из… полиции?

Николя всегда удивлялся проницательности людей из народа. Он решил ответить уклончиво.

— Нет, я с ней не знаком. Просто мне нужно было навести некоторые справки.

Она покраснела и спрятала руки под крахмальным фартуком.

— Ах так! По мне оно и лучше! Да-да-да, это так! Знаете, ее здесь не очень-то жалуют. Она ни с кем не разговаривает. И одета всегда в одно и то же. Какой ужас!

— У нее есть слуги?

— Ни одного, месье! Нас это беспокоит. Она никого не принимает. Ее не видно целыми днями. Много раз ее привозила домой какая-то карета, но мы не видели, как она из нее выходила!

Николя улыбнулся.

— Может, вы просто не заметили?

— Ох, полно! Знаю я, кто вы на самом деле, но, может, у вас есть причина держать это в секрете. И понимаю, что вы не хотите, чтоб я об этом говорила. Я совершенно в этом уверена, мы с мужем следили за ней по очереди — настолько мы были заинтригованы. Что она вам сказала?

Маленькое морщинистое личико обратилось к нему, полное страха и любопытства.

— Ничего, что могло бы вас заинтересовать или побеспокоить.

Старушка фыркнула, скорее всего не на его счет, но Николя уже раскланялся и быстрым шагом удалился. Случай помог ему получить свидетельства, на которые он даже не рассчитывал. И все, что он только что услышал, разожгло в нем желание узнать еще больше. Итак, у мадемуазель де Совте, вопреки ее собственным словам, новее не было слуг. Надеялась ли она так легко от него избавиться? Она узнает, как обманывать полицию! Невеста виконта де Рюиссека добавила еще больше непонятного к длинной череде загадок, накопившихся с начала этого расследования.

Николя снова оказался на огромной площади Оружия перед дворцом. Он уселся в свою карету, обдумывая, что же теперь делать. Он не знал, как разыскать Трюша де ля Шо. Пока он размышлял над этим вопросом, кучер передал ему небольшой конверт. Это была короткая записка от его друга Лаборда, который, несомненно, узнал от Сартина о его приезде и приказал найти его карету, чтобы передать это письмо. Лаборд просил Николя явиться к нему по срочному делу. Молодой солдат-гвардеец будет ждать его около пяти часов возле апартаментов камердинера и покажет дорогу. Этот неожиданный вызов рассеял сомнения Николя. Назначенный час был уже близко. Николя миновал решетчатую ограду и направился в Лувр, главный корпус дворца.

VIII

ОХОТА МАДАМ АДЕЛАИДЫ

Рожден я для забавы короля.

И день за днем охотники меня

По лесу гонят. И собачья свора

Без устали преследует меня.

Жак Дю Фуйу

В караульном помещении Николя заметил белокурого солдата-гвардейца, с наглым видом разглядывавшего прибывающих. Николя понял, что это и есть его проводник. Солдат тут же взял его под свою опеку и с проворством повел по лабиринту залов, коридоров и лестниц. Удастся ли ему когда-нибудь самостоятельно найти дорогу в этом дворце? В быстром темпе они поднялись на верх здания. Николя знал, что месье де Лаборд занимал небольшие апартаменты под самой крышей, благодаря особой милости короля. Солдат, как завсегдатай этих мест открыл дверь без стука и отошел в сторону, пропуская Николя. Его тут же расположила к себе безмятежная обстановка зала: в камине из красного мрамора потрескивали горящие поленья, на стенах, обитых светлыми панелями из мореного дуба, висели картины со сценами охоты и огромная карта Франции в раме. В библиотеке, разместившейся в объемистых шкафах по обе стороны двери, ровными рядами стояли книги карманного формата и придавали комнате еще больший уют. Месье де Лаборд, в халате с индийским узором, без галстука и парика, лениво растянулся на диване, обитом кремовой тканью с красными разводами, и был погружен в чтение каких-то бумаг. Он поднял глаза на Николя.

— О, наконец-то вы здесь, мой дорогой Николя! Спасибо, Гаспар, можете быть свободны, но не уходите далеко, вы можете нам понадобиться.

Молодой человек повернулся кругом и, отсалютовав с дерзким видом, удалился.

— Располагайтесь, мой друг. Вы отвлечете меня от грустных мыслей. Я только что разбирал извещения своих кредиторов.

Он указал Николя на стопку бумаг.

— Это, несомненно, одно из самых неприятных времяпрепровождений, — ответил Николя.

— И я так думаю, но хватит об этом. Николя, откройте мне один секрет. Что вас сюда привело? Я узнал от Сартина, что вы в Версале. И, кажется, сегодня утром вы завоевали доверие министра. Браво! Этого зверя не так легко задобрить! Вы стали уважаемым человеком.

— Как это?

— Черт возьми, вам выдали чистые указы за подписью короля!

— Я обещаю вам, мой друг, не использовать их против вас.

— Если того потребует король, не мешкайте и будете правы.

Николя в очередной раз поразился тому, как быстро месье де Лаборд узнавал все новости. Он разделял это свойство — вкус к тайнам — со своим державным хозяином.

— Значит, вы меня искали?

— Разумеется. Месье де Сартин просил уведомить вас о том, что мадам Аделаида приглашает вас на охоту в понедельник утром. Я больше ничего об этом не знаю, но, думаю, вам следует подготовиться.

Николя удивился.

— За что мне такая неожиданная честь?

Лаборд взмахнул в воздухе рукой, словно отгоняя муху.

— Не тревожьтесь. Это каприз принцессы, которая хочет что-то узнать у вас…

Он сделал паузу, взглянув на часы.

— Возможно за этим вызовом, то есть приглашением, что-то кроется. В понедельник вы сами все узнаете.

— Я ценю честь, выпавшую на мою долю, но совершенно не готов к ней. Что делать?

— А в этом, мой дорогой друг, я могу вам помочь. Я на два дня уезжаю из Версаля — у меня дела в Париже — и могу предложить вам это скромное пристанище. Вы окажете мне услугу, согласившись. Если меня будут спрашивать, окажите ответную услугу и известите меня по этому адресу.

Лаборд протянул ему заранее приготовленный листок бумаги. Николя заметил, что Лаборд был настолько уверен в его согласии, что позаботился о мельчайших деталях.

— Не знаю, могу ли я принять столь щедрое предложение…

— Ни слова больше. О вашей экипировке я также позабочусь. Вы знаете, что мадам Аделаида по распоряжению своего отца не охотится ни на оленей, ни на крупного зверя. Она довольствуется ланями и мелкой безобидной дичью. Для такой охоты не требуется специального снаряжения. Вам нужен лишь камзол, жилет и сапоги. Мы с вами почти одного размера. Мои слуги помогут вам подобрать костюм. Будьте спокойны!

Лаборд объяснил ему, что первые камердинеры короля распоряжаются всей внутренней охраной дворца и имеют многочисленный собственный штат прислуги: повара, дворецкого, лакея и кучера. Они также могут пользоваться королевской кухней с ее обильной едой и десертами.

— Мне нужно спешить, я сейчас же отбываю в Париж. Будьте как дома. Вам нужно еще что-нибудь?

— Я ищу одного из королевских гвардейцев. Где, как вы думаете, я могу его разыскать?

— В казарме, а лучше — завтра в галерее, пока король будет на мессе. Гаспар вам поможет, этот парень — настоящий проныра!

Уже у двери Лаборд обернулся:

— Да, вот еще что! Сбор на охоту — перед дворцом, со стороны парка. Ваше имя уже в списках. Назовите себя и садитесь в карету. Она отвезет вас к месту начала охоты, где вы получите лошадь.

Лаборд подбежал к камину и взял что-то с полки.

— Возьмите эту записку. Отдадите конюхам, они будут внимательнее к вам и сейчас, и в следующий раз. Это ведь они выбирают лошадей! Ни о чем не беспокойтесь, я предупредил своих слуг. Гаспар все время будет при вас. Он даст распоряжение вашему кучеру вернуться в понедельник. И наконец — моя библиотека в вашем распоряжении.

Он вышел из комнаты, но спустя недолгое время появился вновь — одетым и причесанным — и, дружески махнув рукой Николя, удалился.


В жизни Николя такие моменты выдавались нечасто. Он поверить не мог, что находится в королевском дворце. Никогда еще не доводилось ему жить в подобной роскоши, так не похожей на его скромную мансарду в Геранде или со вкусом обставленную комнату в доме месье де Ноблекура. Даже великолепие древних стен замка де Ранрея не могло сравниться с тем, что окружало Николя сейчас. Он пробежал глазами корешки томов библиотеки — книги в роскошных переплетах радовали глаз и были приятны на ощупь. Их темами были музыка, история, путешествия и любовные приключения.

Николя вдруг вспомнил о молодом солдате. Он открыл дверь, выходившую в коридор и увидел там сидевшего в ожидании на банкетке Гаспара. Хорошо знакомый с местными обычаями, Николя дал ему несколько монет, которые тот принял без благодарности, но с довольной гримасой. Николя сказал ему, что сегодня вечером не нуждается в его услугах, но на следующее утро просит проводить его в галерею, куда прибудет король и где он надеется разыскать Трюша де ля Шо.

Гаспар уверил его, что выполнит все в точности. Его спальня была невдалеке от апартаментов де Лаборда, и первый камердинер велел ему охранять Николя и всегда быть в его распоряжении. Николя спросил его о возможности разыскать королевского гвардейца.

— Это легко, месье, могу вас уверить. В последнее время его часто спрашивают.

— Вот как? И кто же искал его кроме меня?

— Его искали в понедельник или вторник… Нет, во вторник. Месье де Лаборд отбыл в Париж на целый день — он должен был быть в Опере. Около одиннадцати или двенадцати часов дня я был во дворе, и ко мне подошел незнакомец и попросил передать письмо Трюшу де ля Шо.

— Значит, вы его знаете?

— С виду, как и других.

— И вы доставили ему письмо?

— Нет, не ему. Когда я пришел в караульное помещение, его там не было. Но там был лейтенант французской гвардии, один из его друзей. Он услышал, как я спрашивал о нем, и вызвался передать ему письмо, как только его увидит.

— Это интересно. Хотите заработать несколько экю?

— Я к вашим услугам, месье.

Он протянул руку, и Николя щедро наполнил ее монетами.

— Человек, который передал вам письмо, — вы встречали его когда-нибудь раньше?

— Нет, это был какой-то слуга без ливреи.

— Можете мне его описать?

— По правде говоря, я не очень-то его разглядывал. Его лицо было закрыто шляпой.

— А лейтенант?

— Лейтенант как лейтенант, они все в одинаковой форме и не слишком жалуют солдат.

— Благодарю вас, Гаспар. Мы еще вернемся к этому разговору. Спокойной ночи.


Николя вернулся к себе и надолго погрузился в размышления. Итак, в день убийства виконта де Рюиссека незнакомец доставил письмо, адресованное Трюшу де ля Шо, — письмо, которое, по всей вероятности, попало в руки лейтенанту французской гвардии, и этот лейтенант мог оказаться виконтом. Было ли это событие как-то связано с преступлением?

Николя снова вышел в коридор и позвал Гаспара. Он тотчас же появился.

— Мой друг, вы должны мне во всем признаться. Письмо, которое вы несли Трюшу де ля Шо…

— Да, месье.

— Поймите меня правильно — речь идет об очень важном деле, и я должен знать…

Николя достал еще одну золотую монету.

— Вы его прочли?

Гаспар замялся в смущении. Всю его дерзость как рукой сняло.

— Ну, да. Оно не было запечатано, просто сложено. Но я не думал…

У него был жалкий вид, он стал похож на мальчишку, застигнутого врасплох в чужом яблоневом саду.

— Ваш проступок может оказаться полезным и заслужить прощение, — сказал Николя с улыбкой. — Что было в письме?

— Получателя этого письма просили уничтожить его при получении и немедленно отправиться к фонтану Аполлона. Я подумал, что речь идет о какой-то любовной интрижке.

— Хорошо. А что сделал лейтенант? Я уверен, что вы тайком проследили за ним, чтобы это узнать.

— Он сделал то же, что и я, — прочел письмо. И более того — он разорвал его на мелкие кусочки и спешно уехал.

Николя подбросил вверх золотую монету, и она была поймана на лету. Когда он вернулся в апартаменты де Лаборда, почтительный слуга уже накрыл для него столик, на котором Николя обнаружил мясной паштет, две куропатки и бутылку холодного шампанского, а также несколько сахарных пирожных. Он отдал должное этому угощению, а после, почитав около часа, прошел в спальню, где все уже было приготовлено ко сну, а постель согрета грелкой. Под впечатлением от всех этих роскошеств он мирно заснул, не размышляя ни о событиях прошедшего дня, ни о том, что готовили ему будущие дни.


Воскресенье, 28 октября 1761 года


Он проснулся очень поздно и, быстро завершив свой туалет в небольшой уборной, оснащение которой привело его в восторг, выпил на завтрак горячий шоколад, который с бесстрастным видом подал ему слуга. Час или два он провел за чтением, затем позвал Гаспара, который уже ожидал в коридоре. Трюш де ля Шо должен был стоять в карауле в большой галерее, и Николя воспользовался этим, чтобы понаблюдать за процессией короля, направлявшегося к мессе.

Его заворожило зрелище шумной толпы. В Галерее Зеркал и Военном зале вдоль окон выстроились слуги. От самого тронного зала они стояли, прижавшись к стенам, чтобы освободить проход через анфиладу. Гаспар подвел Николя близко к тому месту, откуда должен был торжественно появиться государь. Он оказался среди придворных и провинциальной знати, приехавшей поглазеть на короля. Зеркала галереи бесконечно множили толпу, она казалась необъятной. Увидев, что король уже вышел, Николя перестал озираться по сторонам. Этикет предписывал всем стоять, не двигаясь. Не позволялось кланяться, а голову следовало держать прямо. Таким образом короля видели все, и король видел каждого.

Когда монарх проходил рядом с Николя, потерянный взгляд его карих глаз вдруг оживился, и молодой человек подумал, что его, кажется, заметили и узнали. Он окончательно убедился в этом, когда процессия проследовала дальше, услышав, как вокруг него все принялись оживленно и с любопытством перешептываться. Это огорчило Николя: сегодня он не должен был привлекать к себе внимание. Он растворился в толпе, надеясь, что Гаспар сумеет его отыскать. И правда, солдат тут же появился рядом и потянул его за рукав и потащил, скользя сквозь толпу к Военному залу. Там, возле бюста римского императора из темного мрамора, он заметил гвардейца, в котором тотчас же узнал человека из кабачка в Шуази и с которым пересекся снова, уезжая после встречи с маркизой де Помпадур. Итак, человек, которого он искал, уже дважды возникал на его пути. Этому должно было быть какое-то объяснение. В первую очередь нельзя было даже намеком давать ему понять, что его узнали. Гвардеец не должен был ничего заподозрить.

Человек с полуулыбкой наблюдал за приближающимся к нему Николя. Бледное, невыразительное лицо, светлые волосы — да, несомненно, это был он, человек из Шуази. Николя подошел ближе.

— Месье, я имею честь говорить с господином Трюшем де ля Шо?

— К вашим услугам, месье. Месье?.. Но мне кажется, мы уже встречались, и не так давно — в Шуази?

Гвардеец сам раскрыл карты и повел игру, которой Николя от него не ожидал.

— Я — полицейский. Я хотел бы поговорить с вами о виконте де Рюиссеке. Вы с ним знакомы, я полагаю?

— Я знаю, что сегодня его тело предают земле после того ужасного несчастного случая. И если бы я не был на службе…

— Итак, вы с ним знакомы?

— Здесь все друг друга знают.

— А с его братом, видамом?

— Его я тоже знаю. Мы время от времени играем вместе.

— В «Коронованном дельфине»?

Гвардеец, кажется, впервые удивился такому уточнению.

— Вы сами отвечаете на свои вопросы.

— Он много проигрывает?

— Он играет как безумец и никогда не думает о проигрыше.

— А вы, как верный товарищ, помогаете ему заплатить долги?

— Случается.

— Например вы одолжили ему кольцо, чтобы оставить в залог.

— Это моя фамильная драгоценность.

— И вы так легко с ней расстались. Трудно поверить.

— Чего не сделаешь, чтобы помочь другу? Его всегда можно выкупить. А вы из тех полицейских, что шпионят по игорным домам?

Николя не поддался на провокацию.

— Где вы были в прошлый вторник, во второй половине дня?

— В Шуази. Во дворце Шуази.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Гвардеец насмешливо и дерзко взглянул на Николя.

— Спросите, сами знаете у кого. Она вам подтвердит.

Что Николя мог противопоставить этим словам, ставившим его на один уровень с его собеседником? И чего добивался Трюш де ля Шо, как не попытаться направить его по ложному следу и свалить свою вину на другого? Что общего было у фаворитки с персонажем такого сорта, оказавшимся в самом центре криминального расследования?

— Не понимаю ваш намек. Вы знакомы с графом де Рюиссеком?

— Вовсе нет. Я только знаю, что он — приближенный мадам Аделаиды. Если это все, месье, позвольте вас покинуть — служба. Я уже должен быть у выхода из часовни.

Он отдал честь и поспешил прочь быстрым шагом. Николя смотрел ему вслед. Этот разговор не оправдал его ожиданий. Он не привнес ничего нового и не давал надежды на будущее. Возникла даже дополнительная сложность — предположение о тайной связи между Трюшем и Помпадур. К тому же гвардеец, кажется, был весьма самоуверен. Был ли он непричастен к убийству, или защищен могущественным покровителем? И потом, в чем его можно было упрекнуть? Разве в том, что он оказался замешан в нескольких происшествиях по ходу расследования, не считая, очевидно, смерти графини де Рюиссек. Оставался еще незнакомец, назначивший Трюшу встречу, которой помешал лейтенант французской гвардии.

Его ждал Гаспар. Николя подумал, что стоит отпустить молодого человека. Это оказалось нелегко: солдат не желал уходить, он получил по этому поводу точные инструкции от месье де Лаборда. К тому же, щедро вознагражденный, он считал своим долгом доказать преданность. В конце концов Николя удалось улизнуть под предлогом того, что он хочет осмотреть сады и фонтаны и вернется в апартаменты первого камердинера довольно поздно. Он уже знал туда дорогу и мог дойти самостоятельно.


Оказавшись в парке, Николя раскрыл рот от изумления и восхищения. Его захватила величественная красота Версальского парка, он пересек водный партер, полюбовался каскадами, выстроенными в длинную прямую линию, и статуей Аполлона в самом центре водного бассейна. Николя хотел взглянуть на место, где произошла таинственная встреча. Что именно он искал, — он и сам не знал. Под полуденным солнцем легкий ветерок поднял едва заметную рябь на поверхности воды.

Николя решил пойти посмотреть на Большой канал, который начинался прямо за фонтаном Аполлона. Под взглядом охранника он прошел через Морские ворота и очень удивился, увидев около дюжины лодок, причаливших у берега Большого канала. Он продолжил свой путь. Николя шел вдоль канала, как вдруг его внимание привлекло волнение на воде, которое он вначале принял за движения гигантского карпа. Приблизившись, он увидел ребенка, барахтающегося в воде и в отчаянии протягивающего к нему руки. Малыш раскрывал рот, но не мог издать ни звука. Похоже, он уже выбился из сил. Николя мгновенно скинул с себя туфли и сюртук и бросился в воду. Он быстро подплыл к ребенку, схватил его, поднял его голову над водой и поплыл к берегу.

Уже на суше он смог разглядеть, кого же он спас. Это был хилый мальчишка, лет одиннадцати-двенадцати. От страха он вытаращил глаза, а рот его по-прежнему раскрывался, не издавая ни звука. Мальчишка схватил Николя за руку. Несколько минут спустя он наконец понял, что спас беднягу-глухонемого.

С помощью жестов у них получилось что-то вроде разговора. Мальчик ловил рыбу, подскользнулся и, не умея плавать, был унесен течением. В тот момент, когда его увидел Николя, он уже шел ко дну.

Николя нарисовал на гравиевой дорожке дом. Мальчик встал, взял его за руку и повел через заросли в дикой части Большого парка. Они долго шли через лес, пока не оказались у изгороди из колючего кустарника, за которой стоял длинный бревенчатый дом. Ребенок вдруг странно заволновался. Он толкнул Николя к лесу, еще раз схватил его за руку, улыбнулся и знаками попросил его уходить.

Николя очутился в лесу. Прошло несколько часов, уже стемнело. Найти обратную дорогу было непросто, но Николя вырос в деревне и умел ориентироваться в лесу. С помощью звезд он отыскал Большой канал и прошел через Морские ворота. У ворот стоял все тот же охранник. Николя решил его расспросить и выяснил, что в Большом парке стояло множество мастерских слесарей-водопроводчиков, и та, которую он видел, вероятнее всего принадлежала Жан-Мари Ле Потру, обосновавшемуся здесь меньше месяца назад со своим маленьким глухонемым помощником Жаком.

Вернувшись во дворец, Николя увидел Гаспара, который, в ожидании его, прохаживался по коридору. Николя прошел в апартаменты де Лаборда и, обсохнув и переодевшись, читал до самого ужина. А когда он зашел в спальню, то увидел на кресле приготовленный к завтрашнему дню костюм: камзол, галстук, жилет, треуголку и конечно пару охотничьих сапог. Николя попросил слугу разбудить его завтра пораньше.


Понедельник, 29 октября 1761 года


Слуга разбудил его на заре. Сбор был назначен на десять часов, кареты отъезжали на полчаса раньше. В назначенный час в дверях показалась худая физиономия Гаспара, на этот раз светившаяся приветливой улыбкой, — он уже считал Николя своим. Он возвестил, что пора отправляться в путь. У северного крыла выстроились кареты. Многочисленные повозки стояли в ожидании. Слуга прочел записку, которую передал ему Николя, и указал ему на экипаж. Его попутчик — не представившийся молодой человек — смерил Николя взглядом и отвернулся. Николя не стал огорчаться по этому поводу и погрузился в размышления о садах, затем о парках. Выехав за решетчатую ограду, кареты углубились в зеленые аллеи. Николя оказался в большом парке, в котором он уже побывал накануне. Пейзаж становился все более диким: поля, луга, рощи и леса. Через сорок пять минут процессия достигла назначенного места встречи. Гости вышли из карет, и Николя проследовал за своим соседом, чтобы снова предъявить записку конюхам. Он не забыл вложить в руку конюха монету, и тот, подмигнув, указал ему на высокого, серого в яблоках мерина. Николя решил, что это хороший знак. Животное решило испытать Николя, но, немного побрыкавшись, поняло, что имеет дело с опытным всадником, и подчинилось его воле. Для лошади без постоянного наездника у нее был довольно смирный характер, и Николя решил, что они быстро поладят. Он пришел в хорошее расположение духа. В нескольких шагах от себя Николя заметил молодую женщину в зеленом охотничьем костюме, говорившую громким голосом. Он узнал мадам Аделаиду — она слушала старого егеря. Тот указывал на олений помет, который обнаружил на листьях.

— Длинный, ровный и твердый, мадам. Это помет взрослого здорового самца.

— Вы его видели, Найяр?

— Искал его на рассвете. Загнал и оставил пастись. Голова высокая, красивая, уже скинул рога. Я загнал его с собакой до ближайшей отсюда просеки, а там он ушел в лес. Я сделал заломы[86].

Принцесса осталась довольна, и кавалькада пустилась вскачь, сопровождаемая лаем гончих. Николя полностью отдался бегу лошади. Всадник и лошадь почувствовали себя единым целым и радостно вдыхали свежий лесной воздух. Николя всегда любил галоп и минуты, когда он мог просто ехать, не думая ни о чем. Однако ему следовало умерить прыть, чтобы не обогнать охотников. Мадам Аделаида на своей лошади перешла на шаг и, казалось, не хотела торопиться, пока не появится зверь и стая гончих не начнет его гнать. Когда охотники выехали на длинную просеку, она вдруг оторвалась от общей группы и скрылась в лесной чаще. Неприветливый персонаж, сосед Николя по карете, приблизился к нему и жестом пригласил проследовать за принцессой. Николя в свою очередь въехал в лес и оказался посреди высохших, с бурой листвой, папоротников. Мадам Аделаида остановила лошадь. Николя приблизился, спрыгнул на землю, снял треуголку и поклонился. Принцесса смотрела на него дружески, но без улыбки.

— Мне говорили о вас много хорошего, месье.

Николя не знал, что ответить. Он принял скромный вид. Кто говорил о нем с принцессой? Король? Сартин? Лаборд? Возможно, все трое. Но, конечно, не Сен-Флорантен, которого дочери короля терпеть не могли.

— Говорят, что вы проницательный и скрытный.

— Я смиренный слуга Вашего Королевского Высочества.

Принцесса перешла к делу.

— У моих близких друзей беда, месье Ле Флош. Бедные Рюиссеки, несчастья их просто преследуют, вы же знаете…

Она на секунду задумалась. Николя даже показалось, что она молится. Но вскоре она отогнала пришедшую некстати мысль и продолжила:

— И еще… Вдобавок ко всему недавно я, к своей досаде, обнаружила, что из моих шкатулок кое-что пропало.

Николя осмелился перебить ее. Она с удивлением улыбнулась. Это была красивая молодая женщина, полная очарования.

— Драгоценности, мадам?

— Да, драгоценности. Много драгоценностей.

— Может ли Ваше Королевское Высочество распорядиться, чтобы кто-то из ваших доверенных лиц составил подробный список пропавших драгоценностей?

— Мои люди позаботятся об этом и доставят вам список.

— Могу ли я также с помощью кого-то из ваших приближенных задать несколько вопросов вашим домашним слугам?

— Разумеется, я полагалось на вас в этом деле.

Она снова улыбнулась ему.

— Я знала вашего отца. Вы на него похожи.

Совсем рядом послышался звук охотничьего рога.

Кто-то выкрикнул громким голосом:

— Гляди, пошел!

— Похоже, месье, что на оленя уже выпустили собак. Пора ехать. Доброй охоты!

Принцесса пришпорила лошадь, и та поднялась на дыбы и заржала. Николя надел треуголку, сел на лошадь и поскакал легким галопом. Он слышал звуки рога и крики охотников. Поднялась большая сумятица. Олень, кажется, пытался сбить погоню со следа. Слышались крики конюхов, науськивающих собак на зверя и направлявших охотников. В этой шумихе лошадь Николя разволновалась и понесла. Он не успел ее усмирить, и животное поскакало прочь от охотников. Оглушенный ветром, Николя не заметил, как к нему с обеих сторон приблизились два всадника. В тот момент, когда он почувствовал их присутствие, было уже поздно. Обернувшись, он увидел человека в черном плаще, который схватил его и сбросил на землю. Взбесившаяся лошадь скрылась в лесу. Николя ударился головой о пень, глаза его подернулись дымкой, и он потерял сознание.


Глухая боль пронзала его голову. Ему не хотелось ни есть ни пить. Ложе показалось ему жестким, а спальня — холодной. Он попробовал сбросить с себя покрывало и почувствовал на лице холод от пуговиц камзола. Он попытался понять, что произошло, и вспомнил нападение двух незнакомцев.

Куда он попал? Не считая мучительной головной боли, Николя был цел и невредим. Он попробовал потянуться и понял, что связан по рукам и ногам. Знакомый запах выдал место, в котором он оказался пленником. Гниль и плесень, потухшие свечи и ладан — это могло быть только святое место, церковь или монастырь. Ни луча света. Кромешная тьма. Николя содрогнулся. А вдруг его заперли в склепе или старой монастырской тюрьме и уже никогда не найдут? У него перехватило дыхание от ужаса.

Николя бесконечно угнетала одна мысль, пусть и не такая значительная в сравнении с положением, в котором он сейчас оказался: он забыл предупредить месье де Ноблекура о том, что останется в Версале на несколько дней. Он представлял, как сейчас волнуются его друзья. Эта неотступная мысль позволила ему ненадолго забыть о своем положении. Время шло.

Спустя несколько часов Николя услышал какой-то шум. Открылась дверь, и его ослепил свет фонаря. Когда он снова раскрыл глаза, то ничего не увидел: кто-то стоял у него за спиной и завязывал на глазах повязку. Его потащили, почти волоком, по направлению к выходу. Он почувствовал, как запахи затхлости и плесени постепенно отступают, и наконец он почувствовал на лице дуновение свежего ветра. Под ногами заскрипел гравий. Снова дверь, и, похоже, они снова вошли в то же здание, потому что их снова окружил запах церкви. Николя усадили на соломенный тюфяк, он почувствовал, как солома колет пальцы. С глаз его сняли повязку. Он с трудом разлепил глаза и по-прежнему ощущал боль в затылке.

Первое, что он увидел, — огромное распятие из черного дерева на белой стене. За столом сидел старик в сутане и внимательно смотрел на Николя, сложив руки. Постепенно он смог оглядеться. Комната была освещена светом единственной свечи, стоявшей в фаянсовой тарелке. Николя вгляделся в старого священника. Лицо святого отца показалось ему знакомым, хотя годы сильно изменили его со дня их последней встречи.

— Боже мой, отец! Да вы же отец Муйяр!

Какой странный поворот судьбы свел Николя с его бывшим преподавателем иезуитского коллежа в Ванне? Он был поражен случившейся с ним переменой: из любезного и приятного человека он превратился в старика с блуждающим взглядом. А ведь они не виделись всего несколько лет.

— Да, это я, сын мой. И я огорчен тем, что встретился с тобой в подобных обстоятельствах. Ты узнал меня, но я — я уже не тот, что прежде. Я ослеп и благодарю Бога за то, что избавил меня от зрелища бесчинств, которые ныне творятся повсюду.

Николя понял, почему выражение лица его учителя изменилось. В тусклом свете свечи его глаза казались почти белыми, а нижняя челюсть не переставая дрожала.

— Отец мой, вы знаете зачем меня похитили?

— Николя, Николя, чтобы добраться до истины, нужно преодолеть некоторые препятствия. Не важно, как ты очутился передо мной, я к этому отношения не имею. Преклоним колени и помолимся Господу.

Он встал на колени, придерживаясь за край стола.

— Я бы с удовольствием, но не могу, — произнес Николя. — Я связан, отец.

— Связан? О да, ты в плену своих заблуждений. Ты упорно не желаешь видеть верную дорогу, ясную дорогу, ту, которую я тебе указывал, от которой ты не должен был отступать.

— Отец, объясните мне, как я оказался здесь и зачем вы пришли? Где мы?

Священник продолжал молиться и ответил, лишь когда поднялся на ноги.

— Мы в доме Божьем. В доме тех, кого несправедливо обвиняют и преследуют, и кому — стыдись — ты обязан своей должностью.

— Что вы хотите сказать?

— Придворные нечестивцы послали тебя расследовать мнимые преступления. Они поручили тебе обвинить наше Общество Иисуса в том, чего мы не делали.

— Я просто исполняю свой долг и ищу торжества справедливости.

— У тебя лишь один долг: ты должен повиноваться Божьей благодати, которая присутствует во всем. И нет других законов, кроме Божьих заповедей. Ты должен отвергнуть господство тиранов и отречься от нечестивых коронованных властителей.

— Могу ли я заключить из ваших слов, что ваше общество оправдывает те жестокие преступления, которые я сейчас расследую?

— Все, что нам от тебя нужно, и я, бедный старик, получил приказание тебе об этом сообщить, — это отказаться от расследования, которое может повредить дому, который дал тебе все и которому ты обязан всем лучшим, что в тебе есть.

— Я — слуга короля.

— Король больше не наш господин, он предал лучших из своих подданных.

Николя понял, что споры ни к чему не приведут. Слабое здоровье старика и приказы, которые он получил, явно привели его ум в смятение и лишили того спокойствия и невозмутимости, которыми славился отец Муйяр, один из самых уважаемых преподавателей коллежа в Ванне во времена, когда Николя получал там свое образование. Он понял, что лучше схитрить.

— Отец, сейчас я с трудом могу вам поверить. Но я подумаю над вашими словами и решу, как должен поступить.

— Сын мой, это верные слова, узнаю тебя. «Тот, кто спасает свою жизнь, потеряет ее; а тот, кто отдаст ее за меня, спасется». Слушай слово Божье, не думай над ним. Мы не должны слишком заботиться о делах мирских; желая спастись сегодня, мы теряем себя для вечности. Благословляю тебя, сын мой.

Николя никогда даже представить себе не мог, что ему придется лукавить со своим старым учителем, но он знал, что за почтенным старцем скрываются другие заинтересованные персоны, не такие святые и щепетильные, — он не обманывался на их счет. Отец Муйяр на ощупь поискал свечу, которую он потушил, погрузив комнату во мрак. Николя услышал, как открылась дверь. Кто-то подошел к нему и снова завязал ему глаза. Послышался незнакомый голос:

— Он согласился?

— Он будет думать, но я уверен, что согласится.

Николя почувствовал отвращение к такому выражению старческой преданности. Незнакомец снова заговорил:

— В любом случае, это лишь первое предупреждение.

Его слова прозвучали как настоящая угроза. Николя снова, как мешок, перетащили в карету и быстро куда-то повезли. К этому времени он окончательно пришел в себя и попытался измерить расстояние, считая минуты. Час спустя карета остановилась, и его вытащили на улицу. Ему развязали руки и грубо толкнули в яму, заполненную опавшими листьями и гнилой водой. Николя услышал, как отъезжает карета. Он стянул с глаз повязку. На лес опустилась ночь. Николя попытался высвободить ноги. Через полчаса ему это удалось — благодаря перочинному ножу, чудесным образом оказавшемуся в кармане его камзола. На его часах, также чудом не пострадавших, было восемь часов вечера.

Должно быть его чем-то напоили, и он долгое время лежал без чувств, пока наконец к нему не вернулось сознание. Не важно, в каком месте его держали взаперти. Важно было то, что иезуиты похитили его совершенно в открытую и воспользовались бедным стариком, чтобы повлиять на него и шантажом заставить прекратить расследование дела, которое, как им казалось, угрожало их безопасности.

Хуже всего было то, что они без стеснения воспользовались удобным случаем — королевской охотой, чтобы напасть на него, магистрата. Немыслимое преступление! Неужели столь серьезные интересы были затронуты, чтобы они дошли до такого? Так или иначе, думал он, медленно пробираясь в темноте по краю дороги, между этим делом и Обществом Иисуса существовала какая-то связь. Было ли оно причастно к преступлениям или нет, но оно боялось итогов расследования и всеми силами пыталось его затормозить. Кажется, они надеялись на его верность Ордену. И правда, он никогда не присоединялся к многочисленному хору хулителей Ордена. Из благодарности за полученное образование и из уважения к старым учителям он никогда не отступал от этого правила.

Николя было отлично известно, что судьба Общества находится под угрозой. 2 августа король издал указ, предписывающий закрыть его через год. За ним последовали громкие аресты, иезуитов обвиняли в делах о банкротстве. В парламенте аббат Шовлен нарисовал ужасную картину Общества, представив его как двуглавую гидру, которая душит два мира. Он заявил, что Общество еще существует в королевстве лишь благодаря терпимости, но не на законных основаниях. В конце ноября епископы Франции должны были высказать свое мнение государю. Ходили слухи, что их мнения разделились. Все это оправдывало и объясняло страх иезуитов перед лицом неминуемого скандала, который окончательно перевесит чашу весов общественного мнения, и так уже настроенного против Общества, и повлияет на решение короля.


Николя наконец добрался до небольшой деревушки. Он постучался в дверь ближайшей хижины и спросил у изумленного крестьянина, где он находится. Выяснилось, что он не так далеко от Версаля, ровно посередине между Сатори и королевской резиденцией.

Николя спросил у крестьянина, можно ли ему где-то раздобыть экипаж, чтобы добраться до дворца. После долгих разговоров, сомнений и перешептываний, от которых Николя едва не потерял терпение, какой-то грузный фермер на двуколке довез его до места. Через час Николя стоял на площади Оружия.

Следуя распоряжению ждать его в понедельник вечером, кучер, вместе с заснувшим Гаспаром, уже был на месте. Обеспокоенный слухами о его исчезновении, солдат тоже приехал, чтобы доставить его в апартаменты Лаборда. После закрытия ворот и Лувра попасть во дворец было довольно затруднительно. Николя ограничился кратким объяснением, сказав, что он упал с лошади и заблудился в лесу.

Он поднялся в апартаменты Лаборда, чтобы сменить костюм и промыть рану на затылке. Он оставил своему другу письмо с благодарностями за прием, а также кратким отчетом событий дня. Гаспар проводил его до кареты. Они расстались добрыми друзьями, и молодой человек тысячу раз поклялся Николя, что он может рассчитывать на его помощь всегда, как только окажется в Версале.


Возвращение в Париж было горьким. Рана Николя ныла, и ему было очень грустно от мысли, что отца Муйяра использовали, чтобы оказать давление на его бывшего ученика. У него не останется других воспоминаний об этом дне — ни о знакомстве с королевской дочерью, ни о своей первой охоте — он будет вспоминать лишь скорбное лицо старика.

Когда он добрался наконец, очень поздно, до улицы Монмартр, в особняке еще не спали. Марион, Катрин и Пуатвен ждали в кабинете новостей, а их все не было и не было. Месье де Ноблекур мерил шагами комнату. Увидев Николя, он вскрикнул. Обгоняя своего верного пса, прокурор поспешил так быстро, как только позволяли его дряхлые ноги. Такой прием и тревожные расспросы вернули Николя былые силы, и он пустился в рассказ о своих приключениях при дворе. Но рассказ о самом невероятном событии он приберег для одного месье де Ноблекура.

IX

СОМНЕНИЯ

Необходимость избегая

к себе опасность привлекаем.

Шекспир

Вторник, 30 октября 1761 года


Николя проснулся ранним утром. Все его тело ломило от выдержанных накануне испытаний. Шишка, которая теперь красовалась на его затылке, давала знать о себе прострелами при каждом ударе сердца. Николя вспомнил похожие утра времен его юности на следующий день после бурно проведенных вечеров. Во время грубых игрищ тумаки сыпались направо и налево, и чаще всего вечер заканчивался грандиозной дракой, а после нее — всеобщим примирением и застольем, на котором сидр лился рекой.

Утренний туалет дался с трудом. Николя медленно спустился в буфетную, где в довольно жалком виде предстал перед Катриной. Она осмотрела шишку и решила взять лечение в свои руки. Она долгое время была маркитанткой: перевидала много сражений, маршей и драк подвыпивших солдат, ушибов, ран и синяков и приобрела немало практического опыта в лечении народными средствами вдобавок к тем знаниям, которые еще в юности получила в своем родном Эльзасе.

Она покопалась в глубине шкафа и вытащила из него тщательно завязанный и запечатанный глиняный кувшин. Это было, объяснила она, эффективное средство, которое она приберегала для особых случаев — сливовая настойка с травами. Одна знахарка из окрестностей Тюркхайма, которая была к тому же ее родной теткой, передала ей несколько кувшинов этого снадобья. Катрина уверила Николя, что оно обладает чудесным действием.

Несмотря на его протесты, Катрина заставила Николя раздеться, ворча на то, что он так стыдлив перед старой женщиной, повидавшей за свою жизнь и других мужчин, не менее привлекательных, во время войны, и ловко принялась растирать Николя своим эликсиром, до тех пор, пока у него не защипало кожу. Боль и жжение были такими, что ему показалось, что все мышцы его тела растворились под воздействием этого жестокого растирания. Чтобы лекарство лучше подействовало, Катрина налила Николя небольшой стаканчик: вначале напиток обжег ему горло огнем, но затем он тут же почувствовал его благотворный эффект. По телу разлилось тепло, дополняя внешнее воздействие снадобья.

Теперь ему следовало бы, сказала Катрина, укрыться стеганым одеялом и как следует выспаться. Николя упрекнул ее, что вчера вечером, сразу же после его приезда, она не подумала об этом лечении. Катрина возразила в ответ, что вчера, пока он в пылу своего приключения еще не чувствовал боли, лекарство не оказало бы такого воздействия, как сегодня утром. Сказав это, она позволила себе еще стаканчик — на всякий случай и бережно убрала кувшин на прежнее место. В доме все еще спали, утомленные ожиданием и волнениями прошлой ночи.


Выйдя на улицу Монмартр, Николя почувствовал что-то неладное. Он отнес это чувство на счет своего состояния и переживаний из-за произошедшего накануне нападения и похищения, однако решил не изменять обычным мерам предосторожности и незаметно скользнул в тупик Сент-Эсташ.

Войдя в церковь, Николя скрылся в полумраке капеллы и присел у алтаря в углу. Он услышал шаги и увидел человека в сером, который явно проследовал сюда за ним и, потеряв его из виду, побежал к главному входу. Сам Николя тоже мог бы выйти через него или через тот вход, в который вошел, а на улице быстро сесть в проходящую повозку, которые все время проезжали там в ожидании клиентов. Итак, за ним шла охота. И теперь Николя был уже дичью, а не охотником.

Когда Николя приехал в Шатле, Бурдо, уже узнавший от кучера о происшествии в Версале, рассказал ему, что Сартин задержался у короля во время своей еженедельной аудиенции и вернется в Париж лишь послезавтра, к обедне в День Всех Святых.

— Это очень кстати, — ответил Николя. — Тем более что я должен в любом случае вернуться в Версаль.

Он рассказал о своей аудиенции у господина де Сен-Флорантена и о том, что получил добро на продолжение расследования. Он описал Бурдо странную мадемуазель де Совте и рассказал о печальном итоге приглашения мадам Аделаиды, но умолчал о происшествии в тупике Сент-Эсташ, чтобы не волновать инспектора сверх меры.

— Несмотря на уважение к вашим чувствам, которые вы как бывший ученик питаете к святым отцам, — сказал Бурдо, — я должен вам сказать, что эти люди и в самом деле опасны. Я имею в виду аббата Шовлена. Эти священники не подчиняются никому кроме своего командира. Они едины, как пальцы на руке, в своем обете послушания. Но я недорого дам за их будущее. Все, о чем вы мне рассказали, — последние отчаянные атаки зверя. Вы знаете, что о них распевают на улицах? Хромоногий Лойола и горбатый Шовлен. Весь Париж поет эту песенку.

И он запел низким голосом:


Общество порока —

Создал тебя хромоногий,

А горбун опрокинул вверх дном.


Николя грустно улыбнулся.

— Я не поддамся на это, Бурдо. Вы знаете, что я всегда останусь верен своим учителям. Но среди них и вправду есть дурные пастыри, и особенно я бы хотел рассчитаться с теми, которые внушили отцу Муйяру совершить этот безрассудный поступок.

— В любом случае это доказывает, что у них сильная организация. Они привезли святого отца из Ванна специально для встречи с вами?

— Он не бретонец. Думаю, он закончит свои дни в одном из приютов Общества.

— Заметьте, что они были хорошо осведомлены. Не могу представить себе, что Сартин, Лаборд и мадам Аделаида приложили руку к этой ловушке.

— Это исключено. А вы, Бурдо, что нового узнали вы во время службы в Театинском монастыре?

— Прекрасная церемония, полная благоговения. Очень мало членов семьи. Еще меньше друзей. Граф де Рюиссек выглядел угнетенным. Но помимо всеобщего уныния, меня поразили три вещи. Primo, невеста виконта — мадемуазель де Совте, с которой вы знакомы, — отсутствовала на церемонии. Я не знаю, как она выглядит, но навел справки и выяснил, что это так. Secundo, видам был в церкви, весьма соблазнительный молодой человек и, представьте себе, левша! Мы знали об этом, но я еще раз смог в этом убедиться, когда увидел, как он окроплял гроб святой водой. Но это еще не все: Ламбер, слуга, также левша… Его тоже выдало кропило. И, наконец, tertio, видам не в ладах с семьей. Он не отправился вместе с графом в Рюиссек, на захоронение в семейном склепе своих матери и брата. Разве не удивительно это со стороны молодого человека, пусть даже либертина?

— Нам давно пора с ним поговорить. Мне совершенно необходимо допросить его.

— Верно. Нам есть что ему предъявить. После церемонии я тайно последовал за ним. Видам отправился привычной дорогой к своему дому на Лирондель, небольшой улочке, которая соединяет площадь моста Сен-Мишель с улицей Жиль-Кер. Но он оставался там недолго, и знаете ли вы, куда привел меня этот малый?

— Мой дорогой Бурдо, сегодня я слишком устал для ваших загадок!

— На угол бульваров и улицы Ришелье, к мадемуазель Бишельер. Там он пробыл две-три минуты, не больше. Затем снова уселся в фиакр и был таков. Обождав некоторое время и заплатив несколько монет уродине, которая служит там привратницей, я узнал от служанки, что хозяйки нет дома — она уехала в театр.

— В театр — в столь ранний час, все это очень странно…

— Я снова обратился к уродине привратнице, и она подтвердила мне, что молодой человек в белом воротничке часто приезжал «исповедовать» хорошенькую актрису. Она сказала это с мерзкой гримасой, полной намеков, на счет которых трудно было ошибиться.

— А вот это существенный пункт, Бурдо. Значит, видам был хорошо знаком с любовницей своего брата. Посмотрим, что он нам об этом скажет. Надеюсь, он будет более разговорчивым, чем его отец. Итак, необходимо составить план, выяснить, где находились все эти люди во время убийств, и сопоставить это с тем, что нам уже известно. В конце концов мы обнаружим слабое звено. У нас уже есть два левши. Мы почти наверняка знаем, что Ламбер сидел в шкафу и был соучастником убийства, по крайней мере, помог доставить тело своего хозяина в комнату. Он участвовал в инсценировке самоубийства. Не хватает второго соучастника. И им вполне мог бы оказаться видам.

— Как мы будем действовать, Николя? Я не хочу оставлять вас одного.

Николя в конце концов убедился, что было бы разумнее рассказать Бурдо всю правду.

— Я еще не сказал вам, что сегодня утром за мной следили. Моя старая уловка с тупиком Сент-Эсташ сработала отлично, но мне придется удвоить бдительность. Однако у нас слишком много дел, чтобы все время действовать вместе. Я мог бы воспользоваться переодеванием, чтобы сбить врага с толку. Пока что я хочу, чтобы вы занялись Бишельер, Ламбером, Трюшем и Совте. Откуда они взялись? Черт возьми, у нас же лучшая полиция в Европе! Разошлите курьеров к интендантам, пусть немедленно возвращаются с ответом. Самое позднее в конце этой недели мы должны знать все обо всех.

— Я забыл сказать вам, что мы арестовали кучера баварского посла.

— Надо бы с ним встретиться. Месье де Сартин еще напомнит мне об этом, пока министр не заявился к нам снова! Я еще не рассказал ему о своих догадках. Вот и представился случай их проверить.

— А вы с чего начнете?

— Мне жаль нагружать вас всей этой бумажной работой, но маленькие ручьи питают большие реки. Что до меня, я переоденусь и навещу одного из наших друзей-ювелиров на Понт-о-Шанж, чтобы разузнать у него о кольце, оставленном в залог Трюшем де ля Шо. После этого попробую прижать к стенке видама. Не забудьте: сегодня вечером мы ужинаем у Семакгюса, в Вожираре. Я переночую там, а на следующее утро отправлюсь в Версаль для разговора с мадам Аделаидой.


Через несколько минут грузный, пожилой буржуа, одной рукой опираясь на трость, а в другой держа кожаный саквояж, вышел из Шатле и сел в карету. Николя поговорил несколько минут с отцом Мари, но тот так и не признал его. Удостоверившись в успехе своего переодевания, Николя распорядился ехать к Понт-о-Шанж и остановился у магазинчика ювелира Кеглера, к которому генерал-лейтенант полиции часто обращался в делах о похищении драгоценностей. Его встретили с почтением, с каким обычно обращались в этом месте с богатыми покупателями.

Изменив голос, Николя попросил опытного ювелира осмотреть вещь, которую он хотел бы приобрести, но сомневался в ее происхождении. Он уточнил, что один из друзей порекомендовал ему это место и сказал, что здесь работу и клеймо мастера проверят со всей точностью.

Польщенный ювелир навел свою лупу на кольцо с цветком лилии, которое Николя конфисковал в «Коронованном дельфине». Осмотр был долгим и тщательным. Месье Кеглер покачал головой. Он посоветовал не покупать этот предмет, и более того — обратиться в полицию. Кольцо было старинной работы, сделано большим мастером; камни были замечательны своей прозрачностью и размером, но — ювелир понизил голос — тут было над чем задуматься, судя по всему, кольцо было из королевской сокровищницы и украдено у особы королевских кровей. Оставалось только одно: как можно скорее избавиться от этого предмета, передав его уполномоченным лицам, чтобы не быть обвиненным в сокрытии краденого, которое неизбежно последует. В данных обстоятельствах это будет преступление против короны. Николя откланялся и, заверив ювелира, что последует его совету и доставит куда следует, этот компрометирующий предмет.

Жилище видама находилось не так далеко от Понт-о-Шанж, но Николя приказал кучеру прежде доставить его в Итальянскую Комедию. Они сделали несколько поворотов, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Затем въехали в тупик и постояли там некоторое время. Уверившись, что за ними никого нет, Николя приказал ехать дальше. Он задернул занавески и принялся менять свой облик: выплюнул кусок пакли, которым был забит его рот, отклеил фальшивые брови, стер с лица белила, вытащил из-под рубашки шерстяные очески, с помощью которых он сделал себе брюшко, и снял парик буржуа, скрывавший его собственную прическу. Он сжал в руке трость — на вид вполне безобидную, но скрывавшую внутри шпагу из закаленной стали.


В Итальянской Комедии мойщики и полотеры заканчивали большую утреннюю уборку. Папаша Пельвен грозно возвышался над этим морем разливанным — он, кто когда-то так часто сам орудовал шваброй на мостиках кораблей, на которых служил. При виде Николя его грубоватое лицо засветилось. Он немедленно предложил отпраздновать новую встречу несколькими стаканчиками своего любимого напитка и даже разделить с Николя свой обед, ароматы которого уже витали в коридорах театра.

Николя спешил и к тому же еще хорошо помнил свое прошлое знакомство с моряцкой кухней, поэтому дружелюбным тоном, — чтобы портье не обиделся, но твердо отказался от приглашения. Тот спросил, что привело Николя в театр, и тут же ответил на все его расспросы.

Нет, разумеется, в субботу в течение всего дня и ноги Бишельер в театре не было, как, впрочем, и сегодня. Она пренебрегала своими обязанностями, и измученный директор бесконечно бранился и угрожал ей двойными штрафами за многочисленные отсутствия. Актриса не отличалась пунктуальностью, и ее бесконечные прогулы превращали спектакли в бардак: они были вынуждены поручать ее роли дублершам, часто плохо подготовленным и не по вкусу публике. Если бы не ее чары, которыми она заманивала в театр богатых щеголей, ее бы мигом выкинули на улицу, туда, откуда она пришла! Все равно от нее ни проку ни толку!

В ответ на следующий вопрос Пельвен подтвердил Николя, что какой-то священник заходил сюда в субботу пополудни и спрашивал о красотке. Весьма раздосадованный известием об ее отсутствии, он так настойчиво попытался прорваться внутрь, что пришлось хлопнуть решеткой перед самым его носом. Старый моряк добавил, что молодой человек был столь холоден и заносчив, что вряд ли смог бы смягчить суровый характер портье. Этот намек не услышал бы лишь глухой, и Николя тут же почувствовал себя обязанным поблагодарить портье за столь ценные и исчерпывающие сведения. Закончив с уверениями в своих дружеских чувствах, Николя спросил, сможет ли он выйти из здания со двора, распорядившись, чтобы карета ожидала его на Французской улице, перед кожевенным двором. Это место было очень оживленным, и там Николя мог остаться незамеченным. Пельвен провел его к небольшой двери, выходившей в коридор, соединяющий два дома. Николя, великий собиратель тайных парижских закоулков, запомнил этот маршрут.


Николя снова пересек Сену, чтобы направиться на улицу Лирондель. Он думал о том, как лучше ему начать разговор с видамом, и наконец решил, что лучше всего быть с ним предельно откровенным. Трюш де ля Шо невольно подсказал ему решение: он представится офицером полиции отдела азартных игр и расспросит молодого человека о его визитах в «Коронованный дельфин».

Успел ли кто-нибудь предупредить молодого человека о его визите? Маловероятно, учитывая скверные отношения между видамом и его отцом. Николя рассчитывал сыграть на этих семейных раздорах, чтобы загнать в угол и заставить говорить младшего сына, которого отныне, после смерти его старшего брата, ожидало совсем другое будущее.

Дом, в котором жил видам, был ничем не примечателен — он не казался ни слишком богатым, ни слишком бедным. Обычный дом на обычной улице в квартале буржуа. В доме не было портье, который мог бы преградить Николя дорогу, и он в четыре прыжка оказался на верхнем этаже. Он постучал в дверь в глубине ниши, и ему тут же открыл молодой человек, скорее удивленный, чем недовольный неожиданным визитом. В штанах и рубашке, без галстука и манжет, он стоял, подбоченившись, и надменно оглядывал Николя. Густые брови дугой затеняли глаза, губы скривились в недовольную гримасу. Волосы были небрежно завязаны в узел. Первое, вполне благоприятное впечатление от его внешности тут же сменялось другим, более тревожным. Николя отметил бледность лица под нарумяненными скулами и темные круги под глазами — все это говорило об усталости. Фиолетовые пятна еще более выдавали тот факт, что он уже долгое время не смыкал глаз.

— Месье де Рюиссек?

— Да, месье. С кем имею честь говорить?

— Я полицейский и должен немедленно с вами поговорить.

Лицо молодого человека тут же побагровело, затем побледнело. Видам посторонился и пригласил Николя войти. Его жилище представляло собой огромную комнату с низким потолком и довольно темную. Два полукруглых окна вровень с полом выходили на улицу. Обстановка была элегантной, без излишеств, и ничто в ней не говорило о духовном призвании ее обитателя. Это была гарсоньерка молодого человека, ведущего жизнь, полную удовольствий, а вовсе не занятого духовными размышлениями. Видам продолжал стоять посреди комнаты против света и не приглашал Николя сесть.

— Итак, месье, чем я могу вам помочь?

Николя решил сразу перейти к делу.

— Получали ли вы от месье де ля Шо некую вещь взаймы, или, вернее, в счет оплаты проигрыша в карточной игре?

Видам снова залился краской.

— Месье, это только мое и его личное дело.

— Известно ли вам, что в месте, где вы так часто бываете, карточные игры запрещены и, следовательно, вы преступаете закон?

Молодой человек с вызовом поднял голову.

— Я не единственный в Париже посещаю игорные дома и не понимаю, почему королевская полиция должна поднимать по этому поводу шум.

— Потому, месье, что прочие ваши товарищи не планируют посвятить себя Богу, и пример, который вы подаете…

— Я уже не собираюсь принимать духовный сан. Это все в прошлом.

— Вижу, что смерть брата открыла для вас новые перспективы!

— Довольно оскорбительное замечание с вашей стороны, месье.

— Но никто больше из ваших товарищей так не выиграл из-за смерти ближнего своего.

Видам сделал шаг вперед. Его левая рука инстинктивно потянулась к правому боку в поисках эфеса отсутствующей шпаги. Николя заметил это движение.

— Осторожнее, месье, я никому не позволю безнаказанно оскорблять себя.

— Отвечайте на мои вопросы, — холодно ответил Николя. — Прежде всего я буду с вами откровенен и прошу вас принять во внимание то, что стало мне известно. Я также занимаюсь расследованием убийства вашего брата, которое ваш отец, граф де Рюиссек, предпочел объявить самоубийством. И не только его, но также вашей матери.

Николя заметил, что видам готов разрыдаться.

— Моей матери?

— Да, вашей матери, жестоко задушенной и сброшенной в колодец кармелитского монастыря. Вашей матери, которая желала доверить мне какую-то страшную тайну и которая умерла из-за этой тайны. Кому-то понадобилось заставить ее замолчать. Вот что, месье, позволяет мне задавать вам все эти вопросы, мне, Николя Ле Флошу, комиссару полиции Шатле.

— Мне нечего больше сказать в ответ на ваши обвинения.

Николя заметил, что новость об убийстве матери, кажется, не удивила молодого человека.

— Это было бы слишком просто. Напротив, вам есть о чем мне рассказать. И прежде всего — знакомы ли вы с мадемуазель Бишельер?

— Я знаю, что это любовница моего брата.

— Я не об этом вас спросил. Знакомы ли вы с ней лично?

— Вовсе нет.

— Тогда что вы делали в ее доме вчера после полудня? Не отрицайте, вас там видели. Три достойных доверия свидетеля готовы поклясться в этом перед судом.

Николя показалось, что молодой человек сейчас расплачется. Он почти до крови закусил губу.

— Я не видел ее на погребальной службе по своему брату и поехал…

— Но с какой стати вы решили, что эту молодую женщину пропустят на поминальную службу по вашему брату и матери? Попробуйте найти более убедительное объяснение.

Видам умолк.

— И к тому же, — продолжил Николя, — свидетели утверждают, что неоднократно видели вас у дома вышеупомянутой мадемуазели. Не пытайтесь убедить меня, что вы с ней не знакомы. Не желаете ли все объяснить?

— Мне нечего сказать.

— Воля ваша. Продолжим. Можете ли вы рассказать мне, чем вы занимались в день смерти вашего брата?

— Я гулял в Версале.

— В Версале! Но Версаль очень велик. Где именно вы были? В парке? Во дворце? В городе? Вы были один? Или с компанией? В Версале живет много народу, и вы неминуемо должны были встретить кого-то из ваших знакомых.

Николя с трудом удавалось быть таким резким, но ему необходимо было как-то воздействовать на молодого человека.

— Нет, никого. Я хотел побыть один.

Николя покачал головой. Видам собрал на свою голову все подозрения. После подобных заявлений Николя просто не мог оставить его на свободе. Он отогнал от себя все оставшиеся сомнения по поводу возможной вины видама. Нужно было начинать действовать. На глазах у растерявшегося молодого человека Николя достал из кармана один из королевских указов о заточении без суда и следствия, выданных ему месье де Сен-Флорантеном, и, не колеблясь, вписал в него имя видама. Второй раз в жизни он должен был сопровождать арестованного в Бастилию. В первый раз это был доктор Семакгюс, но тогда Николя всеми силами пытался защитить его и освободить от всех подозрений. Тот случай, когда Николя должен был исполнить печальную обязанность препровождения своего друга в тюрьму, укрепил его характер.

— Месье, — произнес он, — по приказу короля я должен доставить вас в Бастилию, где у вас будет время подумать о неприятностях, которые ожидают вас, если вы по-прежнему будете отмалчиваться. Надеюсь, при следующей нашей встрече вы будете более словоохотливы.

Видам подошел к Николя и заглянул ему в глаза.

— Месье, умоляю вас выслушать меня. Я не виновен в этих преступлениях.

— Должен заметить, что если вы объявляете себя невиновным, это значит, что вы знаете о существовании преступления. Я мог бы использовать эти слова вам во вред. Но будьте уверены: никто более меня не желает, чтобы вы оказались невиновны. Но вы должны помочь мне приблизиться к истине. Я уверен, что это в вашей власти.

Николя думал, что это увещевание, произнесенное спокойным тоном, растопит лед и молодой человек наконец заговорит. Но его труды были напрасны. Видам едва не уступил, однако опомнился, встряхнул головой и начал одеваться.

— Я в вашем распоряжении, месье.

Николя взял его под руку. Он дрожал. Николя опечатал дверь жилища, в котором позднее собирался произвести обыск, затем они спустились по лестнице и направились к карете. Кучер получил приказ ехать к государственной тюрьме. В течение всего пути молодой человек не проронил ни слова, и Николя с уважением отнесся к его молчанию. Пока он не мог рассчитывать на большее. Несколько дней в одиночной камере, возможно, сломят его упрямство и заставят понять всю серьезность обвинений, которые легли на него из-за отказа все объяснить.

В Бастилии Николя исполнил все формальности по заключению арестанта под стражу. Он разыскал главного тюремного смотрителя и поручил ему молодого человека. С одной стороны, необходимо было хранить в строгом секрете его заточение, с другой — не допускать к нему посетителей без разрешения Николя. И наконец, и он особенно настаивал на этом пункте, он приказал не спускать с заключенного глаз, чтобы, по недосмотру конвоиров, он не совершил самоубийства. Николя еще хранил в памяти смерть старого солдата, повесившегося в Шатле на своем ремне. Он также оставил небольшую сумму денег, на которую попросил покупать заключенному еду.

Николя с облегчением вышел из старой крепости. Эта масса серых камней действовала на него угнетающе. Внутри нее лабиринт сырых и темных лестниц и галерей, скрип ключей в замочных скважинах и лязг задвижных окошек в дверях еще более усиливали его тоску. Шумное оживление на улице Сент-Антуан с ее толпой и каретами вернули Николя спокойствие.


Николя размышлял о последствиях ареста видама. Весьма возможно, что граф де Рюиссек вмешается и попытается освободить своего младшего сына с той же настойчивостью, с которой он заставил вернуть тело своего убитого старшего сына. Николя немного засомневался: видам был арестован из-за одних лишь предположений. Жандармерия закрыла на это глаза: соперничество в любви, неудовлетворенные амбиции и, возможно, что-то еще, более конкретное. То, что Ламбер, слуга виконта, был сообщником, можно было принять без затруднений. Николя сомневался и не переставал задавать себе вопросы лишь по поводу одного — как брат мог убить брата. Несомненно, такое случалось и раньше. Всего несколько месяцев назад в центре всеобщего внимания было подобное дело. Шевалье Обаред убил своего старшего брата выстрелом в голову из пистолета и, удовлетворив свою глубокую обиду, скрылся, поступив на службу в армию врага. Месье де Шуазель отправил римскому послу письмо с описанием убийцы, чтобы арестовать его.

Внезапно на Николя снизошло вдохновение. Чтобы разобраться в прошлом своих подозреваемых, он приказал кучеру везти его на улицу Сент-Оноре, ко дворцу де Ноайль, стоящему напротив якобитского монастыря — обители месье де Ноайля, старейшего маршала Франции. Именно там хранились архивы Суда чести, которые это выдающееся собрание составило для того, чтобы судить спорные дела. Под предводительством своего дуайена маршалы, в компетенции которых были дела и военных, и гражданских лиц, судили дела об оскорблениях, угрозах, рукоприкладстве, карточных долгах и вызовах на дуэль. Их знание личного состава военнослужащих было исчерпывающим. Секретарь этой организации, месье де ля Вернь, очень ценил Николя. Когда он работал под началом комиссара Лардена, то смог, благодаря привлечению своих шпионов и помощи информаторов среди скупщиков краденого, найти табакерку, украденную у маршала де Бель-Иля, военного министра, умершего в январе этого года. Тогда месье де ля Вернь предложил ему свою помощь и заверил, что окажет ему услугу, если представится случай.

Этот человек обладал самыми полными знаниями о карьерах всех французских генералов, и никто лучше него не мог просветить Николя по поводу графа де Рюиссека. Он без затруднений прошел к его кабинету. К счастью, месье де ля Вернь оказался на месте и тотчас же принял его. Это был небольшого роста, тщедушный человек, с бледным лицом без морщин и живым взглядом, но светлый парик не мог скрыть его почтенного возраста. Он принял Николя со всей теплотой.

— Месье Ле Флош! Какой сюрприз! Вернее господин комиссар — так ведь теперь нужно к вам обращаться? Чем я заслужил такое внимание к своей персоне?

— Месье, я прибыл к вам с просьбой помочь мне пролить свет на одно очень деликатное дело.

— Между нами не может быть излишне деликатных дел, и вы, конечно, можете рассчитывать на мою помощь — как друг и как протеже месье де Сартина.

Николя иногда задавал себе вопрос, хватит ли однажды ему только его собственных качеств, чтобы рассчитывать на чью-то помощь. Когда наконец он перестанет быть заложником собственного образа? Он досадовал на себя за это ребячество. Месье де ля Вернь не сказал ничего плохого, это была всего лишь простая учтивость. В обществе на каждого человека накладывали отпечаток его рождение или таланты, а также связи и покровители. Месье де ля Вернь принадлежал к обществу, в котором невозможно было не принимать во внимание эти соображения. Ну что же, придется ему подыграть…

— Наш министр, месье де Сен-Флорантен…

Секретарь поклонился.

— …поручил мне расследование весьма конфиденциального дела, связанного со старым генералом, графом де Рюиссеком, который…

— Недавно потерял жену и сына. Слухами земля полнится, мой дорогой. Надо сказать, что его не слишком любят.

— Вот именно. Не сделаете ли вы мне одолжение и не расскажете ли о его карьере? Говорят, что он оставил службу при весьма странных обстоятельствах.

Месье де ля Вернь махнул рукой в сторону папок, которые сплошь закрывали стены его кабинета.

— Мне нет необходимости справляться о нем в архивах. Я однажды слышал об этой истории. Вы знаете, что к нам стекается много информации. Иногда она может оказаться полезной в делах, которые мы судим. Ваш Рюиссек — бригадный генерал и бывший полковник драгун?

— Да, это именно он.

— Ну что же, мой дорогой, это случилось в 1757 году, в страшном году, когда наши войска под командованием принца де Субиза оккупировали Ганновер. На вашего генерала шли многочисленные жалобы. Говорили, что он в заговоре с поставщиками провианта и спекулянтами. Конечно это был не первый и не единственный случай. Военные пайки урезались, в муку подмешивали опилки. Хуже всего дело обстояло в больницах, там солдаты лежали в нечеловеческих условиях. Им подавали жидкий бульон из гнилого, протухшего мяса — для того чтобы сэкономить, если не извлечь прибыль. Что еще более серьезно — в течение нескольких месяцев казначей выдавал месье де Рюиссеку немалую сумму в серебре на содержание несуществующих солдат и лошадей. И это, к сожалению, было не в новинку. Генералу удалось избежать наказания.

— Ну и дела!

— Слушайте дальше. Один лейтенант осудил эти злоупотребления и даже хотел предать их огласке. Рюиссек тут же созвал военный трибунал. В то время враг был совсем близко. Лейтенанта осудили за трусость и немедленно повесили. Но у него остались друзья, и на этот раз недовольство возросло. Слухи об этом случае дошли до Версаля. Его Величество поставили в известность, но он промолчал. Тогда все поняли, что тут замешаны другие влиятельные персоны и король не пойдет против них. Граф тем временем оставил службу. Для меня всегда было загадкой, как ему удалось просочиться во дворец и стать приближенным дофина, нашего добродетельного принца, а его жене — в свиту королевы!

— Вы не помните имя того лейтенанта?

— Конечно нет, но я его найду и пришлю вам с посыльным. Но история еще не закончена. Говорят, что против месье де Рюиссека были собраны бесспорные улики. Время от времени на него поступали жалобы к министру обороны или в наше ведомство, в военный трибунал. Но все они были так невнятны, так разрозненны, что не было никакой возможности использовать их в работе. Одному из анонимных корреспондентов однажды все-таки удалось изложить по порядку это дело в своей жалобе. Какие у него были мотивы? Мы не знаем. Также говорят, что Рюиссек обладает некими уликами, компрометирующими самого принца Субиза. Что вы на это скажете? А когда мы говорим о Субизе…

Он понизил голос:

— …мы подразумеваем Пари-Дювернея, министра финансов. А говоря о Пари-Дювернее, мы подразумеваем Бертена, государственного казначея, соперника Шуазеля и друга…

— Некой дамы.

— Вы сами это сказали, не я! Отец этой персоны, месье Пуассон, служит у Пари-Дювернея.

— Это одновременно все объясняет и все запутывает.

Маленький человек всплеснул руками.

— С этим делом надо обращаться крайне осторожно, мой дорогой. Крайне осторожно. А Рюиссек — человек с тысячей лиц!

Он надулся, затем захихикал, довольный своей шуткой. Николя, озадаченный, вышел из секретариата. Разговор с месье де ля Вернем раскрыл для него множество путей. Все заставляло думать, что загадка окажется гораздо более сложной, чем Николя мог себе вообразить. Его утешало только то, что секретарь французской жандармерии проявил к нему дружеское участие, и Николя снова оценил пользу своих обширных знакомств в различных сферах и нужных связей.

Он решил зайти на улицу Монмартр, прежде чем отправляться в Вожирар. Николя заранее ощущал радость от давно запланированной встречи друзей. В особняке Ноблекура Катрин попросила его взять с собой пирог с грушами и марципанами, который она испекла для Авы, кухарки Семакгюса. Она нагрузила Николя подробными инструкциями и взяла с него слово, что он не забудет напомнить ее подруге разогреть пирог у открытой печи, прежде чем ставить его на стол, но не слишком долго, чтобы он не засох, и не забыть взять плошку взбитых сливок и щедро обмазать ими пирог сверху. Наконец, Катрин вспомнила, что хозяин дома желал повидаться с Николя перед его отъездом, всего на несколько минут. Кир уже показывал дорогу, неустанно перебегая от обители своего хозяина к подсобным помещениям дома. Когда Николя вошел в комнату, месье де Ноблекур, с цветущим здоровым видом, играл в шахматы, удобно устроившись в своем кресле, из которого мог следить за происходящим на улице. Он поднял глаза.

— О, Николя… Я играю сам с собой — левая рука против правой. Игра будет недолгой, я слишком хорошо себя знаю. Ничего интересного, просто борьба со скукой! Как бы вы пошли этим конем?

Николя имел привычку играть стремительно, более полагаясь на интуицию, чем на разум, а часто и на удачу. Это раздражало старого магистрата, он придерживался более неспешной и вдумчивой манеры игры.

— Я бы атаковал. Поставил бы под угрозу одновременно и слона, и одну из соседних к нему фигур. Сейчас эти две фигуры взяли его как в клещи и обеспечивают ему двойную защиту.

— Так… У меня остается ферзь. Вот почему я спросил вас, Николя. Два ферзя, по обеим сторонам.

— Вы говорите загадками, месье. Что вы хотите сказать?

— Я долго размышлял над тем, что с вами приключилось. Двор… Тайны и недоверие… Конец всяким высоким порывам… Великие учтивы, но суровы; это, впрочем, не исключает грубой лести, за которой можно скрыть ложь… Философствование добавляет к природной злобе равнодушную жестокость!

— Вы меня все более и более беспокоите. Вам пифия напророчествовала со своей треноги? Этот мрачный юмор… Эта горечь, которая совсем не в вашем духе. Вас снова беспокоит подагра? Я виню себя за то, что утомил вас своим расследованием, не должен я был этого делать.

Старый прокурор улыбнулся.

— Что вы, что вы! Я совершенно здоров, я чувствую себя великолепно! Но я волнуюсь, Николя. Как говорит мой старый друг де Ферней, обладающий довольно едким умом, «меня волнуете не вы, а тревога о вас в столь деликатных обстоятельствах». Что до подагры, этой изменницы, — она меня совершенно позабыла!

— Вот как?

— Вот так. Время не терпит, я все обдумывал добрую часть этой ночи.

— Да что вы!

— Да, ночь без боли для такого старика, как я, — это добрая ночь, когда ум его бодр и готов к размышлениям.

Николя вдруг подумал, что каждый человек одинок наедине с самим собой, и его старый друг очень часто скрывал от своих друзей страдания, свойственные его возрасту, за тем, что казалось кокетством, но на самом деле было чувством собственного достоинства. Одну лишь подагру невозможно было спрятать.

— А бессонница, проведенная с пользой, — это не потерянное, а обретенное время. Я размышлял о даме — о той, которая в Шуази, и о той, которая в Версале. А затем о вашем Трюше. Конечно о нем! Я видел, как ваша дама появлялась в этой истории то здесь, то там, но всегда на расстоянии и никогда не подвергала себя опасности. Что до этого маскарада с иезуитами, тут одно из двух: или он происходит от них самих, и это доказывает их безумие и растерянность, но необязательно их вину; либо он разыгран другими, и, значит, это гораздо серьезнее, тучи сгущаются, и вам грозит явная опасность. Меня удивляет, как вы смогли выбраться оттуда живым и невредимым.

— Как? Что вы хотите этим сказать?

— Не поймите меня неправильно. Ваш вынужденный отъезд, малоубедительный на взгляд вашего старого хозяина, не должен был никого обмануть. Понятно, что эти таинственные силы хотя и похитили вас, но не желали причинить вам вред. Выражаясь более ясно, это давление на вас мне кажется скорее признаком слабости. Впрочем, вы же не изменили направление своих поисков?

— Я продолжил идти своим путем. Сегодня утром я арестовал видама де Рюиссека. Павшие на него подозрения и отказ говорить показались мне достаточными, чтобы оправдать его арест и препровождение в Бастилию.

— Ну-ну, — задумчиво произнес Ноблекур, качая головой.

— Вы полагаете, что мне внушили совершить эти действия?

— Я ничего не полагаю. Скоро вы сами узнаете, устраивает ли или же нарушает планы ваших неведомых противников то, что вы сделали. Будем ли мы иметь удовольствие видеть вас за столом сегодня вечером?

— Увы, нет, я приглашен к Семакгюсу. Я зашел специально, чтобы предупредить вас об этом. Я переночую в Вожираре, а завтра на рассвете отправлюсь в Версаль, где я должен встретиться с одним из приближенных мадам Аделаиды.

— Еще раз повторяю вам, Николя, — будьте настороже. Двор полон опасностей. Решительно, я пойду этим слоном.


Николя оставил своего старого друга и побежал собрать в сумку все необходимое. Снова спустившись вниз, он осторожно положил в нее приготовленную Катриной еду. Еще с утра он распорядился, чтобы карета ожидала его у тупика Сент-Эсташ. Казалось, все было спокойно, но из предосторожности Николя вызвал Рабуина, чтобы тот наблюдал за местностью и помешал всякой попытке слежки.

В первый раз с начала этого расследования Николя позволил своим мыслям идти своим чередом. Даже резкие, тревожные слова месье де Ноблекура не смогли изменить его настроения. Не решаясь отнести их на счет возраста, он не придал им большого значения, даже если некоторые из них отозвались в нем эхом и заставили задуматься. Но Николя быстро развеялся, убаюканный стуком колес кареты, и задремал.

Когда Николя проснулся, они уже были за городскими воротами, и золотисто-розовое небо возвещало о конце дня на горизонте, который то здесь то там прорезали высокие силуэты ветряных мельниц. Тем временем начался дождь, и Николя из окна кареты наблюдал, как капли воды ударялись о землю и тонули в песке. Почву пересекли большие и малые потоки воды. Вскоре показался огромный дом Семакгюса за высокой стеной, выходящей на улицу, воротами и двумя симметричными флигелями по обе стороны основного здания. Он производил впечатление основательности и прочности, еще более усиленное отсутствием верхних этажей. Комнаты в центральной части здания были ярко освещены. В окне кабинета Николя узнал коренастый силуэт Бурдо и другой, более высокий, доктора; сняв сюртуки, они суетились вокруг стола. У входа Николя столкнулся с Авой, чернокожей служанкой Семакгюса. Заливаясь громким смехом, она бросилась ему на шею и горячим, гортанным голосом стала расспрашивать о своей подруге Катрине. Передав ей в руки сладкий пирог, Николя смог наконец освободиться и присоединиться к своим друзьям. Он подошел к кабинету. Два приятеля что-то обсуждали, смеясь.

— Доктор, — воскликнул Бурдо, — не нужно так толочь каштаны. Они должны быть приготовлены большими кусками, чтобы можно было почувствовать их вкус, разжевывая. Вот так!

— Вам следовало бы работать не в Шатле, а преподавать в университете! Дорезайте вашу порцию и помогите мне. И осторожнее, не пережарьте чеснок! Что до капусты…

Николя вмешался, подражая акценту Катрины:

— Конечно она толжна успеть развариться, поэтому первым делом бросьте ее в фоду! И не держите ее толго в кибятке, чтобы она осталась хрустящей!

Два приятеля обернулись к нему.

— Да это же Николя, вот кто нам поможет!

— Надеюсь, — вздохнул Бурдо, — что никто не голоден. Похоже, мы никогда не закончим!

Они расхохотались. Семакгюс разлил по бокалам вино. Николя справился о меню.

— У нас будут тушеные куропатки, свинина на вертеле и капустное фрикасе с кусочками сала и каштанами — я сам придумал этот рецепт, пальчики оближете. Мягкий вкус каштана хорошо сочетается с легкой горечью капусты и еще более подчеркивается специями — перцем и гвоздикой. Мозговая косточка, из которой мы сварим бульон, еще добавит мягкости нашему блюду. А Бурдо принес нам корзину бутылок шинона…

— Звучит многообещающе, — ответил Николя. — А я прибавлю к этому пирог с грушами и марципанами от моей доброй Катрины.

Ужин готовила и подавала на стол Ава. По такому случаю она переоделась в яркий бубу[87] из дамасского шелка, привезенного из ее родного Сент-Луиса. Стол, накрытый в рабочем кабинете Семакгюса, казался островком света и веселья посреди книг, скелетов, ископаемых останков, бутылок с лекарствами и тысячи диковин, привезенных доктором из своих дальних экспедиций. Николя редко видел Бурдо таким веселым, раскрасневшимся от выпитого вина. Он без остановки рассказывал непристойные анекдоты, к удовольствию врача, большого любителя сальных историй. Но своего апогея веселье достигло после того, как Семакгюс рассказал друзьям историю о кумпала фарси.

— Представьте себе — епископ пригласил нас на ужин, меня и губернатора. Ему очень не терпелось продемонстрировать нам таланты своей кухарки, особы эффектной и довольно почтенного возраста. Она собралась приготовить для нас кумпала.

— Это что за зверь? — спросил Бурдо.

— Представьте себе краба, который лазит по деревьям.

— Я думаю, это шинон ударил вам в голову! — воскликнул Бурдо.

— Ничего подобного. Кумпала забирается на кокосовые пальмы по ночам. Там-то ее и ловят. Потом, как улиток, ее следует подержать несколько дней, чтобы избавиться от ядовитых растений, которые она могла съесть. Потом ее обдают кипятком, заправляют местными травами и перцем, самым острым, какой только можно сыскать. Потом варят ее на огне, и получается блюдо, которое…

— …поднимает мужское достоинство! — рассмеялась Ава, показав свои прекрасные белые зубы.

— Она знает эту историю, — заметил Семакгюс.

— А потом? — спросил Николя, который ничего не понял.

— А потом, на следующее утро мы обнаружили нашего епископа в постели его престарелой служанки — это блюдо очень будоражит месье Жевра!

Ужин закончился поздно традиционным графинчиком старого рома. Бурдо вышел из-за стола, поддерживаемый с обеих сторон под руки своими друзьями, почти в забытье, но все же он попытался сказать несколько слов Николя. С потухшим взором, подняв вверх палец, он едва мог говорить:

— Николя…

— Да, мой друг?

— Я видел кучера. Кучера баварского посла.

— Отлично, друг мой.

— Он видел, как они хлопотали… Лицо… Лицо…

Он погрузился в сон, не закончив фразы. Вскоре весь дом огласился тройным храпом, а Ава еще долго суетилась в ночи, чтобы привести все в порядок.

X

ЛАБИРИНТ

О, как я заблуждался!

Всем нам плыть в лодке смерти.

И чем прекраснее этот мир,

Тем страшнее для нас мир иной.

Анри Рише

Среда, 31 октября 1761 года


Пробуждение оказалось тяжким, хотя благодаря вчерашней обильной трапезе и сильнодействующему лекарству Катрины ушибы и ломота в теле исчезли как по волшебству. И все же Николя довольствовался своим обычным шоколадом и остался глух к соблазнительным предложениям Бурдо и Семакгюса, которые считали, что нет ничего лучше на следующий день после обильного ужина и возлияния, чем стакан белого сухого вина. Карета была на месте, кучер выспался на сене в сарае, после того, как гостеприимная Ава до отвала накормила и напоила его.

Утро было свежим и ясным, и солнце освещало Николя всю дорогу до Версаля. Будет ли эта поездка такой же беспокойной, как предыдущая? Обнаружит ли он новые части головоломки, которые продвинут вперед его расследование? Он с запозданием вспомнил, что так и не спросил Бурдо, о чем же тот хотел рассказать ему накануне. Что именно он выяснил у кучера баварского посла?

Сейчас главным было добраться до апартаментов мадам Аделаиды и там найти человека, который сможет составить ему список украденных драгоценностей. Николя обычно отмечал в сильных мира сего полное презрение к деталям. Они давали вам задание или предписание, с которым вы оставались один на один: как вы будете его выполнять и откуда возьмете нужную информацию, их не касалось. Конечно, Николя всегда мог обратиться за помощью к месье де Лаборду, но ему было совестно каждый раз пользоваться его дружеским расположением. Может, смышленый молодой солдат, который, кажется, знал все и всех, окажет ему любезность и проводит к принцессе?


Когда впереди уже показался дворец, Николя вдруг вспомнил о доме мадемуазель де Совте и невольно встряхнулся. Внезапные визиты иногда вели к неожиданным открытиям. Николя остановил карету, вышел и с непринужденным видом, словно совершая беззаботную утреннюю прогулку, пошел в сторону дома. Он тут же был замечен старушкой, которая разговорилась с ним в прошлый раз, четыре дня назад. Николя не слишком доверял ее словам, но, похоже, она и вправду была очень наблюдательна. Он улыбнулся, подумав, что эта довольно невинная страсть никому не мешала. Маленькие голубые глазки с теплотой уставились на него.

— Что я вам говорила! Признайтесь, что интересующая вас дама… Но ее нет дома. Это точно, мы видели, как она уезжала — на этот раз видели!

Теперь Николя не пытался изобразить отсутствие интереса.

— А когда она уехала?

— Вчера днем, около двух часов.

— На прогулку?

— Она с тех пор не возвращалась.

— Вы в этом уверены?

Старушка взглянула на него с упреком.

— Вы считаете, мы так рассеянны, чтобы пропустить ее приезд?

— Я ничего такого не имел в виду, но в субботу вы сказали мне, что много раз не замечали ее отъезда.

Надувшись и хлопнув дверью калитки перед самым носом Николя, старушка вернулась в свой сад. Он понял, что лучшая возможность ему вряд ли представится. Калитка во двор дома мадемуазель де Совте была не заперта, только прикрыта. Он прошел через заброшенный садик. Большая застекленная дверь была закрыта изнутри на два засова. Николя направился к флигелю. Ему показалась, что источенная червями, трухлявая деревянная дверь поможет ему достичь своей цели. Он вытащил из кармана металлический инструмент, с которым ловко управлялся, и очень скоро замок поддался. Дверь со скрипом подалась вперед, после того, как он легко подтолкнул ее плечом, утягивая за собой толстый слой паутины — работу паука, который свалился прямо на голову Николя. Он брезгливо отряхнулся. Этим входом не пользовались уже очень долго.

Прихожая казалась заброшенной, терракотовая плитка на полу была разбита, и осколки ее звенели под ногами. Грязные стекла пропускали мутный дневной свет. Николя вышел в коридор. Остальная часть дома мало чем отличалась от прихожей. Он зашел в гостиную, где в прошлый раз допрашивал невесту виконта де Рюиссека. Мебель была довольно обшарпанной; в ее заплесневелых внутренностях копошилось великое множество паразитов. Николя вошел в спальню — она находилась в чуть лучшем состоянии. На кровати лежал тюфяк. На круглом столике стояли неубранные кофейник и чашка. Николя осмотрел их. В шкафу он обнаружил простыни из небеленого сукна, без вышивки, без монограмм. На вешалке висели два платья — в довольно плачевном состоянии, старомодные и выцветшие. В ящике комода лежали три парика разных цветов и отменного качества. Николя долго изучал их запах. Затем он перешел к обуви — трем парам туфель, размер которых чрезвычайно его заинтересовал. Он занес все детали в свою записную книжку. Осмотр дома дал ему все, что мог. Николя разложил вещи по местам, тщательно закрыл дверь и вернулся к карете. По дороге он снова увидел старушку — она ухмыльнулась и показала ему язык.


В конце концов все случилось так, как Николя и предполагал. Разыскивать Гаспара, главной обязанностью которого, похоже, было наблюдение за местными и новоприбывшими, пришлось недолго.

С помощью одного из своих сослуживцев молодой солдат мог попасть в апартаменты мадам Аделаиды, соседние с комнатами короля. Некоторое время Николя ожидал в приемной, отделанной мрамором, а затем солдат повел его по коридорам и привел в маленькую комнату с круглым окном, из которого были видны залы приемов. Человек без возраста, одетый во все черное, уже ожидал Николя. Он представился управителем принцессы и, казалось, совсем не был удивлен юному возрасту комиссара полиции. Мадам Аделаида, похоже, предупредила своего слугу о приезде Николя и наказала ему ответить на все вопросы комиссара об украденных драгоценностях. Слуга совсем не смотрел на него, и Николя догадался, что тот наблюдает за ним искоса, глядя на его отражение в зеркале.

— Месье, — заговорил он, — Ее Королевское Высочество обязали меня получить у вас сведения, необходимые для успешного завершения расследования дела, которое они мне доверили.

Ничего не ответив, слуга вытащил из кармана два сложенных листа бумаги, перевязанных светло-голубой ленточкой и протянул их Николя. Тот пробежал их глазами — это был список украденных драгоценностей. Все предметы были детально описаны, а рядом с каждым описанием было превосходное изображение драгоценности, сделанное гуашью. Николя тут же узнал кольцо с бирюзовой лилией. Управитель сидел со смущенным видом, сцепив руки. Николя почувствовал, что он желает сказать ему что-то еще, но не может решиться. Он попытался немного расшевелить слугу.

— Вы, несомненно, хотите добавить что-то еще? Я вижу, вас тяготит какая-то тайна.

Слуга растерянно посмотрел на него. Он несколько раз раскрывал рот, прежде чем начал говорить.

— Месье, я должен вам кое в чем признаться. Но поймите, что я не мог сделать этого раньше. Каким бы доверием ни пользовался я у принцессы, есть границы, через которые я никогда не решусь переступить. Всегда нужно знать свое место. Но в то же время мне кажется, что мне известна одна важная деталь, которая может оказать влияние на расследование, которое вы ведете, господин комиссар.

Николя сделал ему знак продолжать.

— Месье, у меня есть подозрения. Один человек, вхожий в дом принцессы, мог совершить это преступление

— О ком вы говорите, месье?

— Я сомневаюсь, стоит ли называть его имя. Но тайна останется с вами, и я уверен, что вы правильно ей распорядитесь. Я говорю об одном из королевских гвардейцев, неком Трюше де ля Шо. Наша добрая хозяйка всегда так чувствительна, она прониклась к нему добрыми чувствами, как к человеку без семьи и поддержки.

— Но что именно вызывает такое отношение к нему принцессы?

— Месье де ля Шо — бывший приверженец так называемой реформистской церкви. Недавно он сменил свое вероисповедание. А мадам благоволит к новообращенным. Вы знаете ее набожность. Она видит в каждом отречении от еретических религий перст Божий. Короче, этому человеку позволено появляться в апартаментах принцессы в любое время дня.

— И у вас возникли подозрения относительно этого господина?

— Я долго размышлял над тем, кто может быть виновен в этих похищениях. Посредством исключения я постепенно сократил их список. Этот человек — единственный, кто мог совершить кражу.

— И вы ни с кем не поделились своими догадками?

— Увы, да, месье! Я доверился месье графу де Рюиссеку, человеку чести и приближенному принцессы. Он уверил меня, что возьмет это дело в свои руки, не мешкая, и узнает, действительно ли гвардеец повинен в краже.

— А потом?

— Знаете, месье, странно, что он никогда со мной более об этом не говорил. А когда я решился напомнить ему об этом деле, он обошелся со мной грубо. Он лучше знает, что нужно делать! Пора прекратить беспокоить принцессу этим делом! Его нужно уладить без лишнего шума! Наконец, он сказал мне не обвинять понапрасну слуг Ее Королевского Высочества: мои подозрения были несправедливы, и месье де ля Шо не имеет никакого отношения к пропаже драгоценностей.

— Значит, дело, по-вашему, было улажено?

— Я бы мог так считать, если бы не заметил позднее какой-то тайный сговор между графом де Рюиссеком и Трюшем де ля Шо. С того времени между ними участились тайные встречи, частые и продолжительные разговоры, тогда как ранее они едва общались. Граф де Рюиссек, знатный вельможа, раньше даже взглядом не удостаивал гвардейца. По правде говоря, я подозревал, что они в заговоре. Я не решаюсь говорить ничего более по этому поводу, но у меня возникло такое впечатление.

— Месье, я вам бесконечно признателен за эти сведения. Не заметили ли вы еще что-нибудь необычное?

— А как же, месье. Много раз я видел глухонемого посыльного, который приносил или забирал записки у месье де Рюиссека. Я проследил за этим мальчиком и видел, как он дошел до Большого парка и исчез в нем.

Он помедлил.

— Я даже смог узнать имя одного из адресатов этих записок… Это был месье Трюш де ля Шо.

— Месье, я очень ценю вашу заинтересованность и точность наблюдений. Несомненно, они окажутся полезными, а может, даже решающими в расследовании этого дела. Успокойте принцессу. Я думаю, что очень скоро найду драгоценности.

Управитель поклонился Николя и, наконец, взглянул ему в глаза. Он избавился от того, что его так тяготило, и весьма любезно проводил Николя до мраморного зала, где, насвистывая, его ожидал Гаспар. Решительно, день оказался щедрым на открытия: призрачная мадемуазель де Совте, делающая вид, что ведет роскошную жизнь в обветшалом доме, и тайные связи между графом де Рюиссеком и Трюшем де ля Шо. Наконец, в случае, который Николя рассматривал как волю провидения или знак удачи, связь, существующую между Трюшем, Рюиссеком и другими таинственными персонажами, олицетворял собой маленький глухонемой, которого он спас, когда тот тонул в темных водах Большого канала.

Под вопросительным взглядом Гаспара Николя процедил сквозь зубы что-то бессвязное. Кольцо мадам Аделаиды, которое он чувствовал в своем жилетном кармане, рядом с часами, вернуло его к размышлениям. Что означало это вмешательство месье де Рюиссека? Очевидно, он направил Трюша де ля Шо по дурному пути. Николя имел возможность понять сущность гвардейца и утвердиться в мысли о его вине в этом деле. Он ни на секунду не сомневался в бесчестности Трюша. Итак? Как ему удалось убедить Рюиссека в своей невиновности? Вернее, как ему удалось уговорить графа замять преступление и прикрыться его авторитетом?

Перед глазами Николя возникло вдруг сморщенное хитрое лицо месье де Ноблекура с его «дамами по обеим сторонам». Он внезапно вспомнил продолжение их разговора: дама — это, конечно, была мадам де Помпадур. Все крутилось вокруг кольца, украденного у мадам Аделаиды. Фаворитка, как и граф, была знакома с Трюшем де ля Шо. Его присутствие в Шуази не было случайным. Николя все более и более в этом убеждался. Впрочем, гвардеец во время допроса и не скрывал, даже с некоторой наглостью, что был во дворце мадам де Помпадур в день убийства виконта де Рюиссека. Оставалось только при случае получить подтверждение этому у фаворитки. Итак, думал Николя, в этом беспорядочном нагромождении фактов не было ничего случайного, оставалось только выяснить, какие отношения связывают мадам де Помпадур и Трюша де ля Шо…

Гаспар терпеливо ожидал, когда Николя прервет свои размышления. Наконец, убедившись, что ничего не происходит, солдат спросил, может ли он быть чем-нибудь еще полезен. Николя ответил, что сейчас самым большим его желанием было бы встретиться с месье де Лабордом, чтобы передать ему прошение. Нет ничего проще, ответил солдат. Первый камердинер короля должен быть на службе на следующий день, а сегодня, в этот час, он наверняка в своих апартаментах — он слишком поздно лег спать, вернее — слишком рано. Это уточнение сопровождалось подмигиванием. Плут относился к своему хозяину без лишнего почтения, но это придавало ему шарм и было платой за верность.

Месье де Лаборд принял его очень сердечно. Он тут же отправился умываться, попросив Николя подождать его, и исчез вместе с Гаспаром. Он вернулся довольно скоро. Маркиза, пользуясь ясной погодой, только что вышла прогуляться в лабиринте парка. Там-то Николя и сможет с ней встретиться. Место это находилось неподалеку. Нужно было дойти до террасы дворца перед садами, пересечь Южный партер в направлении Оранжереи и свернуть направо.


Дойдя до лабиринта, Николя, никогда прежде здесь не бывавший, был поражен его странной красотой. Две статуи — Эзопа и Амура — смотрели со своих пьедесталов из самоцветов и светлой гальки. Огромный фонтан, установленный на решетчатом возвышении в форме купола на опорах, представлял собой воздушный танец несметного количества птиц. Их свинцовые фигуры были ярко раскрашены. Статуя великого герцога, стоящая посреди бассейна с водой, доминировала в пейзаже.

Лакей в ливрее слуг фаворитки уже ожидал Николя. Он с важным видом объяснил, что лабиринт, спланированный Ленотром, включал в себя тридцать девять фонтанов, изображающих животных, и был вдохновлен баснями Эзопа в переложении месье де Лафонтена. Лакей посоветовал Николя начать осмотр с «Петухов и Куропатки» и «Курицы с цыплятами»; после этого перед ним окажется один из входов в лабиринт. У центрального бассейна его будут ждать.

Дойдя до назначенного места, Николя увидел у воды неподвижно стоящую к нему спиной женщину. Тяжелые ткани придавали ей объем, но мода была такова, что приветствовала беспорядочное нагромождение тканей и складок. Николя, со своей стороны, считал, что в таких нарядах женские формы теряли часть своей привлекательности. Казалось, что женщины соревновались друг с другом в том, сколько ткани они могут соединить, чтобы изготовить платье. Каркас под платьем еще более увеличивал его в размерах. На секунду Николя засомневался, что перед ним маркиза де Помпадур. Женщина обернулась, заслышав шорох его шагов по гравию, и Николя узнал ее. Из-под зеленой атласной накидки виднелось платье бутылочного цвета, вышитое серебряными нитями с рисунком гусениц и отделанное бахромой «брови майского жука», которую фаворитка ввела в моду. Нашитые сверху цветы из шелка придавали всему ансамблю удивительную выразительность. Тонкая газовая вуаль спадала с капюшона и закрывала лицо маркизы.

— Я вижу, месье Ле Флош, что вы не замедлили последовать моему совету. Вы желали говорить со мной, и вот я здесь.

— Мадам, простите меня за этот неожиданный визит, я хотел его избежать, но обстоятельства расследования вынуждают меня обратиться к вам.

— Говорите же, месье…

— Похоже, я близок к разгадке, мадам. Решение уже на поверхности, но я еще должен увязать некоторые детали. Это похоже на географические карты, разрезанные на кусочки, которые дают детям — игра, требующая терпения.

Маркиза подняла вуаль. Ее взгляд был странно холодным, без тени благосклонности. Лицо ее было усталым.

— Какая бы трудность ни возникла, я не сомневаюсь в вашем успехе. Вы пользуетесь своим умом, вы уже показали это в других обстоятельствах, поэтому вы вселяете в меня спокойствие.

Эти слова остались без ответа. Николя вытащил из кармана кольцо мадам Аделаиды и протянул его маркизе. Она оглядела его, не притронувшись.

— Красивая вещица.

Николя ничего не ответил, и она продолжила.

— В чем тут дело? Вы предлагаете мне его купить? Я не ношу колец.

— Нет, мадам. Меня волнует один вопрос.

Она отогнула вуаль и с измученным видом сделала несколько шагов в сторону.

— Мадам, я настаиваю. Простите мне мою дерзость. Вы уже когда-нибудь видели это кольцо?

Казалось, она задумалась, едва заметно и с облегчением рассмеялась.

— Вы грубиян, месье Ле Флош! Как только вы нападаете на след, вряд ли приходится рассчитывать, что от вас что-то укроется.

— К вашим услугам, мадам, и к услугам Его Величества.

— Хорошо, не будем ничего скрывать. Я могу сказать вам, что знаю это кольцо. Оно из королевской сокровищницы. Король показывал его мне несколько лет назад, перед тем как подарить своей старшей дочери.

— И это все, мадам?

Она раздавила гравий каблучком под оборками платья.

— Что же еще, месье?

— Что еще вы знаете, мадам? Видели ли вы эту драгоценность с тех пор, как король вам ее показывал?

Она не смогла сдержать жест нетерпения.

— Вы меня утомили, месье Ле Флош. Вы хотите прочесть мои мысли?

— Нет, мадам, я пекусь о том, чтобы один бесчестный человек не скомпрометировал вас, к чему, впрочем, он уже приступил. Сейчас лишь я один вижу его насквозь, и больше никто ничего не знает.

— Скомпрометировать меня? Меня! Месье, вы забываетесь. О ком вы говорите?

— О человеке, с которым я столкнулся у входа во дворец Шуази. О человеке, который, по всей видимости, украл это кольцо у мадам Аделаиды. О человеке, который находится в заговоре с врагами короля и вашими врагами, мадам. И наконец, о человеке, который имеет наглость использовать ваше имя, чтобы обеспечить себе алиби в уголовном преступлении! Вот что, мадам, дает мне право на эти расспросы — забота о вашем благе и обязанность делать все, чтобы не терять чести.

Он, кажется, начал постепенно повышать тон, но в то же время в его словах была убедительная горячность, к которой маркиза не могла оставаться нечувствительной. В любом случае, после этого пассажа Николя уже некуда было деваться. Но маркиза решила сменить гнев на милость; изящным движением она взяла его за руку.

— Ну хорошо, вы правы. Давайте помиримся. Разве можно жаловаться на такого сыщика, как вы! Разумеется, вы не могли это пропустить.

— Мадам, это моя работа, и все, что я делаю, служит одной цели: я должен все знать, чтобы лучше защитить вас.

— Я понимаю. Я была не права, не поверив вам с самого начала. Итак, этот Трюш де ля Шо, который познакомился со мной на своей службе, однажды предложил мне купить у него драгоценную вещицу — то самое кольцо, которое вы мне показали. Я тут же узнала кольцо мадам Аделаиды и сразу же подумала о том, что могу получить от этого открытия. Вместе с тем я поняла, что он вхож к мадам. Он родился в семье протестантов, и позднее перешел в католическую веру. Принцесса, так глупо цепляющаяся за своих благочестивых святош, обожает неофитов. Я поставила ему условие: если он будет служить мне, я ничего никому не скажу.

— Мне жаль это слышать, мадам — есть большие подозрения, что он связан с вашими врагами. И по той же причине, что и вы, граф де Рюиссек держал его в руках. Он узнал, что Трюш стал виновником пропажи части драгоценностей из шкатулки принцессы. Я думаю, что зная о том, что гвардеец вхож в ваши покои, он сделал то же, что и вы. Он использовал это для своих темных, достойных осуждения интриг. Я готов утверждать, что пасквиль, который вы показали мне, был подброшен в ваши комнаты в Шуази Трюшем де ля Шо. Короче говоря, припертый к стенке, а также из соображений корысти, он выполняет роль двойного агента!

— Месье, вы снова меня убедили. Теперь я буду действовать так, как вы мне скажете.

— Если я осмелюсь, мадам…

— Осмелитесь, месье, осмелитесь! Я полагаюсь на ваш здравый смысл.

— Продолжайте вести ту же игру с месье де ля Шо. Ничего не меняйте в своем к нему отношении. Если у вас есть надежный слуга, прикажите ему не спускать глаз с гвардейца, когда он находится в ваших покоях. Не подавайте виду, пока мы полностью не раскроем это дело. Я думаю, что гвардеец в нем играет лишь второстепенную роль. Конечно, он жулик и вор, но — всего лишь статист.

— Вы меня успокоили, месье. Я буду следовать вашему совету. Прощайте.

Она улыбнулась, опустила вуаль, собрала тяжелые юбки и пошла по дорожке, которой Николя добрался до этого места. Он не желал, чтобы кто-то подумал, что он следует за маркизой, и двинулся в противоположную сторону. Он тут же потерялся в аллеях, много раз возвращаясь на одно и то же место, и наконец выбрался на площадку, которую украшала свинцовая статуя обезьяны. В конце концов он нашел выход. Николя подумал, что эта прогулка была очень похожа на его расследование. Он оказался на широкой, обсаженной с двух сторон грабами, аллее, в конце которой виднелся бассейн Вакха. Там он огляделся и повернул ко дворцу.

Он все еще был под впечатлением от встречи с мадам де Помпадур. Николя предчувствовал, что их отношения, если можно было так выразиться, никогда более не будут настолько искренни. Он припер маркизу к стенке, обличив одну из ее тайн, и, кроме того, практически заставил ее раскрыть ее собственную интригу в отношении дочери короля. На короткий миг она позволила себе отбросить свою привычную роль всемогущей властительницы. И если все, что узнал Николя, откроется, положение фаворитки при дворе станет довольно шатким и уязвимым.

Помимо этого Николя все еще колебался по поводу Трюша де ля Шо. Он был мелкой сошкой, беспечным и не отдающим себе отчета в том, что делает, но последствия его деяний были весьма серьезны.


Когда Николя вышел к центральной части садов, он вдруг вспомнил о маленьком глухонемом. Он сказал себе, что вряд ли ему представится лучший момент, чтобы убедиться, что мальчик, которого он спас, был тем самым, кто носил записки месье де Рюиссека.

День был ясным и теплым, и долгая прогулка в парке была ему в удовольствие. Вдали, возвышающиеся в голубоватой дымке плоскогорья Сатори, отливали золотом и пурпуром. Быстрым шагом Николя приблизился к воротам Флотилии у начала Большого канала. Там он спросил у охранника — не того, которого он видел в прошлый раз — показать ему дорогу к хижине водопроводчика Ле Потра. Она находилась прямо за густой чащей высоких деревьев. Мастерская располагалась в той части парка, которая еще находилась в его первоначальном состоянии. У Николя застучало сердце, когда прямо перед ним по просеке пронеслась самка кабана с семенящими за ней детенышами. Чуть дальше он заметил огромного лося, который заревел, подняв над собой столб пара в рассеянном свете лесной чащи.

Немного не дойдя до места, Николя услышал странный шум: редкие хлопки, а затем — долгий скрежет. Он пошел на звук и наткнулся на дверь бревенчатой хижины. Это она, незапертая, хлопала на ветру. Николя, проверив шпагу в ножнах, постучался. Не услышав ответа, он вошел.

Вначале он ничего не увидел. Крошечный дверной проем, выпиленный в толстой стене, почти не пропускал свет. Николя различил внутри кучу разнородных предметов. Довольно узкое строение оказалось на удивление длинным. Николя продолжил двигаться вперед, всякий раз вздрагивая, когда хлопанье и скрип двери отбивали такт его шагам. Снаружи послышалось лошадиное ржание; Николя насторожился. Теперь он уже стоял в полном мраке. К страху темноты добавилось еще одно ощущение: запах металла, который был очень хорошо ему знаком.

Николя сделал еще несколько шагов и почувствовал под ногами что-то вязкое. Он нагнулся и дотронулся рукой до подошвы. В ужасе он отдернул руку и со всех ног поспешил к выходу, чтобы проверить, верна ли его догадка. В свете, пробивающемся сквозь деревья, он увидел свою руку, перепачканную кровью. У него перехватило дыхание, и сердце забилось так сильно, что ему пришлось прислониться к стене. Какой кошмар ожидает его в этом логове?

На первый взгляд казалось, что в мастерской никого нет, но необходимо было в этом удостовериться. Николя постарался успокоиться, и слуга короля вновь одержал в нем верх. Ему необходимо было действовать в одиночку. Трагедия, несомненно, была как-то связана с его расследованием, но она развертывалась во владениях короля, в Большом парке. Если он позовет на помощь, все будет предано огласке. Поэтому Николя чувствовал, что необходимо держать все в секрете, чтобы избежать скандала.

Он огляделся, чтобы найти что-нибудь, из чего можно было соорудить факел. Ветка старой сосны, еще пропитанная смолой, показалась ему вполне подходящей. Николя обмотал ее сухим мхом, обмазанным смолой, высек искру огнивом и, подув, подпалил мох. Низкое синее пламя с желтыми языками горело как настоящий факел. Едкий запах смолы разлился в благоуханном осеннем воздухе.

Николя снова вошел в мастерскую и вначале различил лишь нагромождение поленьев и кусков свинца, наваленных в кучу. Факел трещал и больше дымил, чем светил. На верстаке, заваленном рабочими инструментами, Николя увидел свечу, закрепленную в наспех обработанном куске свинца. Он зажег ее и потушил факел о землю. Теперь его поле зрения расширилось. Он прошел вглубь мастерской и тут же нашел темную лужу крови, показавшуюся ему огромной. Вдруг он услышал приглушенный шум голосов. Оглядевшись, он увидел маленькую низкую дверь в глубине мастерской. Он приблизился, осторожно взялся за ручку и потянул дверь на себя. Узкий проход в несколько туазов длиной вел к еще одной двери: за нею-то и слышался разговор. Прижавшись ухом к двери, Николя стал напряженно вслушиваться в разговор.

— Скажете вы наконец, что все это значит?

Николя узнал голос графа де Рюиссека. Его слова прерывались какими-то странными хрипами. По какой непонятной причине он оказался здесь, в то время как он должен был сопровождать похоронную процессию своей жены и сына? Послышался другой голос:

— Я долго ждал этого момента. Наконец-то вы в моей власти. Сначала сын, затем — супруга, а теперь — муж и отец…

— Но о каком предательстве вы говорите? Разве у нас не общая цель?

Второй голос пробормотал что-то — Николя не смог разобрать его слов. Граф де Рюиссек громко вскрикнул. Николя собрался открыть вторую дверь, он уже взялся рукой за эфес шпаги, как вдруг кто-то сзади сильно ударил его по голове. Он без памяти рухнул на землю.


Послышался голос Бурдо, ясный и четкий, но Николя он показался очень далеким. Он пошевелил руками и вцепился пальцами в траву. Это ощущение и запах растительности тут же вернули его к реальности.

— Вот он и пришел в себя, доктор.

Николя открыл глаза и увидел склонившихся над ним с тревожным видом инспектора и Семакгюса.

— Крепкий парень, и он не первый раз получает по голове. И не последний, это наверняка. Прочная бретонская башка.

— В следующий раз он не будет столь опрометчив, — проворчал Бурдо.

Николя привстал. Слабые языки пламени танцевали у него перед глазами. Он ощупал свой затылок и почувствовал шишку размером с голубиное яйцо.

— От ваших слов я едва снова не лишился чувств, — заговорил он. — Как вы здесь оказались и что произошло?

Бурдо удовлетворенно покачал головой.

— Хвала Господу, он еще недоволен! Месье де Сартин, который беспокоится о вас больше, чем хочет это показать, приказал нам незаметно держаться подле вас. Мы проследовали за вами до этого места — доктор и я. Когда мы вошли в хижину, мы нашли вас без сознания в этом захламленном коридоре. До этого два всадника выехали отсюда. Мы переволновались, когда обнаружили тут лужу крови.

Он указал на свои запачканные сапоги.

— Хвала Господу, вы оказались живы и невредимы! Я попросил доктора помочь мне вытащить вас на улицу, а затем изучил местность. За дверью, возле которой вы лежали, я обнаружил тело графа де Рюиссека, убитого выстрелом из пистолета. В его руке была шпага, но вряд ли у него был шанс: холодное оружие против огнестрельного. Борьба, по всей видимости, началась еще в мастерской, и противник увлек графа в дальнюю комнату. Похоже, графу удалось ранить своего соперника: следы крови тянутся до места стоянки лошадей.

— А второй? — спросил Николя, размышляя об этих новых фактах.

— Тот, кто напал на вас?

— Здесь был еще один человек, не тот, что говорил с графом, я в этом уверен.

— Итак, их было трое: граф, его противник и тот, кто ударил вас по голове.

— Но есть кое-что похуже, — проговорил Бурдо.

Он сжимал в руках пачку бумаг.

— Я обнаружил в хижине старый сундук. В нем оказалось внушительное количество документов, которые оставили здесь только из-за необходимости немедленного бегства: новые планы дворца, еще более детальные, чем тот, что мы обнаружили в Гренеле, пасквили против короля и Помпадур, и проект манифеста, провозглашающего смерть «тирана Людовика XV».

— Итак, — произнес Николя, — это подтверждает наши подозрения о заговоре.


Три друга обыскали мастерскую до последнего уголка. Они действовали методично, исследуя каждый инструмент и каждый заваленный мусором угол. Множество воронок, на дне которых еще блестели следы расплавленного металла, не оставляли сомнений в том, что виконт де Рюиссек был умерщвлен в этом уединенном месте: его убийцы могли воспользоваться обычными инструментами водопроводчика. Но в существующих обстоятельствах это было лишь предположение. Что-то вроде кожаных носилок с металлическими кольцами, закрепленными по углам, напомнило Николя о грязных тюфяках, на которых подручные Сансона укладывали своих жертв во время допросов с пристрастием в Шатле. Конечно, это было лишь предположение, и Николя не должен был слишком доверять своему воображению, но тут было над чем подумать.

Доктор Семакгюс осмотрел тело графа де Рюиссека. Огнестрельное ранение в области сердца. Количество крови, вытекшее из раны, указывало на то, что пуля пробила главную артерию в месте присоединения ее к легкому или к сердцу. Оставалось только определить, кто начал борьбу — жертва или убийца — и почему. Николя, порывшись в карманах убитого, не обнаружил ничего примечательного.

Характер обнаруженных бумаг, подумал Николя, был сопоставим с содержанием казуистических книг о тирании в библиотеке виконта де Рюиссека. Они призывали к покушению на саму жизнь короля. Что мог делать в этом месте граф де Рюиссек? Несомненно, если он пренебрег похоронной церемонией и во весь опор помчался в Версаль? Кем он был — соучастником или жертвой? Или же мстителем? Была ли его смерть результатом сведения счетов между заговорщиками?

Отвечать на все эти вопросы было еще слишком рано. Пока что Николя собрал самые красноречивые документы и, последний раз бросив взгляд на тело графа, вышел из мастерской, попросив Бурдо и Семакгюса проследить за тем, чтобы никто не мог в нее проникнуть.


Николя добрался до дворца лишь к трем часам пополудни. Он тут же направился к Лестнице послов и потребовал аудиенции у месье де Сен-Флорантена. Его тут же приняли. Министр выслушал его, не перебивая, аккуратно затачивая серебряным перочинным ножиком свое перо. Николя, как обычно, говорил ясно и кратко, описывая все без прикрас и стараясь не выдвигать необоснованных предположений. Он осторожно предложил втайне перевезти тело графа де Рюиссека с помощью королевских солдат в Басс-Жеоль. Новость о смерти графа следовало держать в секрете. Впрочем, никто не будет искать человека, который, как все думали, следовал за катафалком. Если граф покинул процессию, он должен был как-то это объяснить своим людям. Поэтому его хватятся не сразу, его долгое отсутствие никого не обеспокоит, а значит, у них в запасе оставалось еще несколько дней.

Уладив вопрос с телом, Николя попросил у министра дать ему неделю, чтобы закончить уже начатые дела. Он был уверен, что сможет за этот срок докопаться до истины. И наконец, он позволил себе дать совет министру принять все меры по охране дворца и защите короля.

Месье де Сен-Флорантен прервал свое молчание, чтобы сдержанно дать согласие на предложения своего подчиненного. Он согласился с тем, что новый эпизод расследования до поры до времени следует держать в секрете. Это даст полиции время для необходимых действий, а комиссару Ле Флошу — возможность закончить свою работу. Этим вечером на аудиенции с месье де Сартином он расскажет ему о последних событиях и ходе расследования, которое ведет его подчиненный и делает это «весьма, весьма» удовлетворительно.

Кроме того, министр тотчас же напишет интендантам провинций, чтобы они начали поиски Ле Потра, и в описании укажет, что им следует искать человека с глухонемым мальчиком. Наконец, чтобы удвоить предосторожности, все мастерские водопроводчиков и прочих слуг, находящиеся в Большом парке, будут проверены. Следует переписать всех живущих там людей, сделать необходимые проверки и более не допускать по преступной небрежности самовольный захват земли, находящейся во владениях короля.

Месье де Сен-Флорантен добавил, что он желал бы после окончания расследования дела Рюиссека оставить Ле Флоша на некоторое время в Версале, чтобы тот проверил, насколько надежны здесь меры по защите короля, принцев крови и, — прибавил он, — министров. Он приказал Николя предоставить отчет, в котором он сделает свое заключение и на который можно будет полагаться во время принятия решений.

Что до особого дела Трюша де ля Шо, похоже, оно смутило министра — он довольно туманно высказался о необходимости принимать во внимание интересы персоны, которой, как хорошо было известно комиссару Ле Флошу, трудно противостоять. Николя согласился с этим, сказав, что убежден, что королевский гвардеец — человек лживый и легкомысленный, уверенный в том, что его преступление не подпадет под ранг преступлений против особ королевской крови.


Министр позвонил, чтобы вызвать одного из своих доверенных лиц. Он приказал ему перейти в полное распоряжение комиссара для выполнения всех его поручений относительно транспортировки тела. Человек предположил, что предпочтительнее будет не доверять это дело полицейским, на их молчание не всегда можно положиться. Месье де Сен-Флорантен прервал его, сел за стол и принялся что-то писать, так, как будто в комнате более никого не было. Николя вместе со своим помощником молча вышли из кабинета.

Собрать носильщиков, найти повозку и установить по плану Большого парка дорогу, ведущую прямо к мастерской водопроводчика, где можно было переждать незаметно — все это заняло некоторое время. Они снова встретились в назначенном месте, в сопровождении Бурдо и Семакгюса, и погрузили гроб с телом в повозку.

Повозка выехала из Сатори и направилась к парижской дороге. Николя следовал за ней в своей карете. Городские заставы закроются около девяти часом вечера. Николя отправил вперед гонца на лошади, чтобы тот предупредил об их приезде в Шатле. Гроб опустили в подвал Басс-Жеоль, расположенный за залом публичной демонстрации тел. Когда все формальности были улажены и Семакгюс покинул своих друзей, Бурдо предложил Николя подкрепиться в их любимом кабачке на улице Пье-де-Беф. Они могли бы добраться туда в карете, а потом разъехаться по домам. У Николя с самого утра ничего не было во рту, кроме его обычного утреннего шоколада, к тому же переживания дня только усилили его аппетит, и он с радостью согласился. Его утомила быстрая смена событий, охватила усталость от необходимости сохранять хладнокровие, и в висках пульсировала кровь. Ему следовало плотно поужинать, чтобы восстановить силы. Ведь сегодня ему сначала пришлось защищаться от нападок фаворитки, затем пережить шок от обнаруженного трупа и, наконец, провести полную нервного напряжения встречу с министром.

Но сейчас, сидя за старым расшатанным столом в кабачке, где было так спокойно и уютно, Николя в счастливом забытьи слушал, почти не разбирая слов, разговор между Бурдо и хозяином заведения. Этот знаток предложил ему взять угря под винным соусом, выловленного в Сене, и Бурдо, будучи на своей территории, решил его слегка поддразнить.

— Ты предлагаешь мне одно из этих морских чудищ, что кормят наших клиентов в Басс-Жеоль?

— Я не говорю, что они в рот не лезут, когда рядом есть что повкуснее. Но ты не принимаешь во внимание, и напрасно, что эти твари питаются плодами бука и рябины. Представляешь, какая диета!

— Расскажи мне лучше о прекрасных девах из Вены и Луары, часто купающихся в этих водах.

— Но Пьер, окуни и щуки с виду гораздо аппетитней, их не выбрасывают на корм собакам…

— Ладно, но твой угорь куда более неудобоварим.

— А мне он не по вкусу.

— И что же тебе по вкусу?

— Мясо этой рыбы и вправду жирновато. Почистив ее как следует и сняв кожицу, я добавляю специи и соль и тушу на медленном огне в соусе или вине. С соте из опят, собранных в Шавиле и бутылкой вина, того же, что я добавил в соус, вам не захочется ничего другого. И добавляю чуточку сливочного масла, оно улучшает вкус.

Два друга решили последовать разумным советам своего хозяина. Морское чудище, которое им подали в горячей глиняной чашке, было просто огромным. Его сочные твердые куски хрустели на зубах. Вначале они ели молча, но утолив первоначальный голод, разговорились, и Николя рассказал Бурдо все подробности своего визита в мастерскую водопроводчика.

— По всей видимости, — произнес Бурдо, — граф де Рюиссек решил избавиться от ненужного свидетеля и угодил в собственную ловушку.

— Это доказывает, что граф стал организатором убийства своего сына. Я не могу себе представить ничего подобного, не понимаю, какие разногласия могли между ними возникнуть. Вы же помните страшные обстоятельства смерти виконта?

— Но вы так же не могли себе представить, как брат мог убить своего старшего брата, несмотря на то, что такое происходило испокон веков, и наши судебные архивы изобилуют подобными примерами.

Николя задумался над замечанием инспектора.

— Кстати, Бурдо, накануне вы хотели мне что-то сказать, но ром слегка помешал вашему красноречию.

— Я не понимаю…

— Ну да, вы говорили о каком-то лице… Вы много раз повторили это слово.

Бурдо ударил себя по лбу.

— Боже мой, я совершенно позабыл! А ведь это важная деталь. Я говорил вам, что мы нашли кучера баварского посла. Вы были очень заняты, и я подумал, что хорошо было бы его допросить.

— Вы были правы. Итак?

— Он рассказал мне очень странную историю. Когда он подъезжал на карете к берегу Сены, к Севрскому мосту, чтобы промыть ногу одной из лошадей, он хорошо разглядел сцену, описанную лакеем. Два человека окунали в воду бесчувственное тело и утверждали, что их друг мертвецки пьян. Но вот чего не заметил лакей и что поразило нашего кучера — это лицо пьяницы. Он с содроганием вспоминал его, бедняга! И его описание соответствует по всем пунктам лицу виконта де Рюиссека. Он до сих пор дрожит при воспоминании об этих ввалившихся щеках! Для пьяницы это уж слишком. Свинец. И смерть, вот чье это дело.

— Знаете, о чем я вдруг подумал? Об одежде, пропахшей речной водой, об этом резком запахе — гнилой воды с наших берегов. Они хотели избавиться от тела, утопив его. С таким балластом он бы тут же ушел ко дну. Чем бы очень порадовал рыб, о которых вы только что говорили.

Бурдо тут же отодвинул тарелку с угрем.

— Никогда я не жаловал, — проворчал он, — рыбу, пойманную в больших городах.

— Но, — продолжил Николя, — нашим малым не дали закончить свое дело, и один из них, несомненно, был лакей Ламбер, придумал этот дьявольский план подбросить тело во дворец Рюиссеков. Он или его сообщник.

— Видам? — спросил Бурдо.

— Возможно, но есть и другие подозреваемые.

— В любом случае, это проясняет нам некоторые подробности и открывает новые перспективы. Я приказал спрятать кучера. Он — свидетель первостепенной важности, жаль только, что он не смог получше разглядеть тех двоих. Его не на шутку напугало лицо мнимого пьяницы.


Николя и Бурдо еще долго проговорили за бутылкой крепкого шинона, готовя план действий. Теперь Николя был спокоен. Еще не имея в руках все карты, он понимал, что сможет сдержать слово, данное месье де Сен-Флорантену, и представит ему виновных в недельный срок. Оставалось только дождаться вестей из провинций, сопоставить их и проверить, подождать, пока месье де ля Вернь найдет имя лейтенанта, ставшего жертвой графа де Рюиссека — эта деталь могла оказаться крайне важной — и, конечно, расставить вокруг главных героев этой трагедии сети шпионов и осведомителей.

XI

ПРИЗНАНИЯ

Если Справедливость изображают с повязкой на глазах, нужно, чтобы Разум был ее поводырем.

Вольтер

Среда, 14 ноября 1761 года


После Дня Всех Святых похолодало, и город окутал туман. Генерал-лейтенант полиции вошел через главные ворота Шатле, согревая руки в муфте. С помощью отца Мари он попытался высвободиться из тяжелой шубы. Он заворчал, раздраженный неловкими движениями привратника. Николя и Бурдо наблюдали за этой сценой. Инспектор прислонился к стене, как будто хотел остаться незамеченным. Что до Николя, он вдруг вспомнил, как много лет назад он впервые встретился здесь с месье де Сартином. Его всегда поражал контраст между старыми средневековыми стенами и роскошной обстановкой. В это хмурое серое утро комната была освещена дрожащими огнями множества свечей, вдобавок к свету пламени в огромном готическом камине. Месье де Сартин был чувствителен к холоду, поэтому было предписано постоянно отапливать большой зал, в котором магистрат появлялся лишь раз в неделю, по средам, для символического судебного заседания. Но очень часто эту обязанность выполнял кто-то другой. Сартин облокотился на спинку кресла, приподнял фалды сюртука и подставил спину под жар камина. Он задумался на секунду, затем знаком пригласил Николя начать разговор.

— Месье, сегодня я осмелился прийти сюда вместе с инспектором Бурдо для того, чтобы доложить вам о предположениях, которые я сделал относительно насильственной смерти троих членов семьи де Рюиссек. Прошу вас провести нашу встречу в полной секретности в вашем кабинете. Я прошу об этом в целях сохранения в тайне некоторых деталей дела, которые в данных обстоятельствах затрагивают интересы близких к трону особ.

— Смею надеяться, месье, — ответил Сартин с улыбкой, — что мы все же приподнимем сегодня завесу и узнаем имена виновных!

— Будьте уверены, месье, вы их узнаете. Я хотел бы вернуться к странным обстоятельствам начала этого дела. С первого момента вмешательство вышестоящих повело расследование по ложному пути. Не хочу сказать, что судебному ведомству препятствовали, его вынудили искать в определенном направлении. С момента нашего приезда во дворец де Рюиссеков, когда мы еще ничего не знали, все уже говорили о самоубийстве. Ярость месье де Рюиссека по отношению к вам, его высокомерие и недомолвки в ответ на мои вопросы могли, конечно, объясняться боязнью скандала, но я заметил нечто, что не мог себе объяснить. На пути моего расследования без особых причин воздвигали препятствия, улики оказывались спорными, и постоянно в ход расследования кто-то вмешивался.

Месье де Сартин застучал пальцами по спинке кресла.

— Все это так, Николя, но расскажите мне коротко и ясно, что натолкнуло вас на мысль о том, что мы имеем дело с убийством, ведь комната была заперта изнутри?

— Улик более чем достаточно. Состояние раны указывало на то, что выстрел был сделан post mortem. Затем — руки трупа. Вы не можете не знать, что на руке стреляющего из пистолета, особенно из тяжелого кавалерийского оружия, как в нашем случае, должны остаться следы пороха, часто он оседает и на лице. Руки и лицо виконта де Рюиссека были идеально чисты. И не забудьте о выражении ужаса на его лице.

— Разумеется, и я тому свидетель, — сказал Сартин, встряхнувшись, словно пытаясь избавиться от навязчивого образа.

— Были и другие непонятные детали, не ведущие ни к чему и лишь ставящие под сомнение любые догадки. Так, запах стоячей воды от одежды убитого, угольная пыль, налипшая на подошвы его сапог. Но определяющим оказалось другое — прощальное письмо, всего из двух слов, которые — заметьте — были написаны с заглавной буквы. Местоположение лампы на письменном столе, кресла, пера и чернильницы и даже поворот листа бумаги — все подтверждало мне, что человек, написавший эти несколько слов, был левшой.

— Но может быть, виконт де Рюиссек был левшой, вы же ничего о нем не знали.

— Совершенно верно, и я увидел, что выстрел был нанесен в шею с левой стороны. А для правши нанести себе такую рану было бы крайне затруднительно, если вообще возможно.

Месье де Сартин заволновался:

— Теперь я ничего не понимаю. Кто был левшой и кто — правшой?

— Послушайте дальше, — ответил Николя. — Правша может выпустить пулю в левую нижнюю часть собственной головы, только изогнувшись, к тому же он рискует промахнуться. Однако некоторое время спустя я обнаружил в туалетной комнате бритвенный прибор из серебра с перламутром. Осмотрев его, я понял, что он мог принадлежать только правше. Впоследствии я получил подтверждение: виконт де Рюиссек действительно был правшой. Однако когда первый неоспоримый факт был установлен, возник другой вопрос: был ли этот просчет убийцы случайным, или же он, предвидя расследование, хотел убедить нас, что убийца или тот, кто желал заставить нас поверить в версию самоубийства, — левша.

— К чему доказывать версию самоубийства, если так много деталей указывают на убийство?

— Так же, возможно, стоило обратить внимание на тот факт, что он не мог совершить самоубийство. Имеющий уши да услышит. Все это было только предисловие.

— Месье комиссар Ле Флош снова водит нас по лабиринту, повороты которого известны ему одному! — вздохнул Сартин.

— У меня были другие доказательства. Лакей в носках, заявивший, что он только что поднялся с постели, но его галстук был идеально завязан. И он не проявил никаких чувств, когда увидел труп. Вы это знаете, ведь вы были там, месье. Он делал все, и даже больше, чем необходимо, чтобы заставить нас поверить в версию самоубийства виконта. Он хватил через край, когда рассказывал о меланхолии своего хозяина. После вашего ухода я осмотрел библиотеку покойного, и меня заинтриговало ее содержимое. Шляпа убитого, вывернутая наизнанку и брошенная на кровать, также меня удивила — вы ведь знаете примету…

В тени послышался изумленный вздох Бурдо.

— Допрос Пикара, мажордома де Рюиссеков, подтвердил мои сомнения. Он почти ничего не видел и не мог точно знать, когда вернулся виконт. Он подтвердил мне, что лакей плохо влиял на своего господина. С другой стороны, я увидел в его поведении волнение и печаль человека, терзаемого сильным беспокойством. И наконец, в саду дворца я нашел следы и лестницу и с уверенностью смог объединить все эти факты.

— Но тогда вы еще не могли объяснить загадку запертой комнаты?

— Нет, месье. Разгадка осенила меня, когда мы с Бурдо тайно приехали в Гренель. Из страха быть обнаруженным нежданным гостем, я укрылся в шкафу, и это позволило мне понять, как все было на самом деле. Ламбер, лакей виконта, в одежде своего хозяина проходит перед полуослепшим мажордомом, поднимается наверх, закрывает за собой дверь и открывает окно своему сообщнику. Вдвоем они затаскивают тело виконта по приставной лестнице наверх, в комнату и имитируют картину самоубийства. Ламбер прячется в шкафу и выходит из него, когда мы уже находимся в комнате, в полутьме, и все наше внимание занято трупом. Игра была рискованной, но она стоила свеч.

— А граф де Рюиссек? Какое мнение о нем сложилось у вас после первого знакомства?

— Его реакция была не совсем та, что я ожидал. Мне показалось, что он слишком скоро согласился на вскрытие тела, как будто был уверен, что его не будет. Месье де Ноблекур позже раскрыл мне глаза на сложную натуру графа. Его прошлое, его известная всем преданность, его репутация, а также место при дворе, возле дофина и мадам Аделаиды, позволяли ему многое. Также я узнал от нашего друга о существовании младшего брата виконта: он готовился к постригу, однако вел жизнь, полную удовольствий, и не знал счета деньгам. Уезжая ночью из Гренеля, я получил через мажордома анонимное письмо, но все говорило о том, что оно написано мадам де Рюиссек. Она назначила мне встречу на следующий день в часовне Девы Марии, в кармелитском монастыре, чтобы «попросить совета».

— И там, как водится, ваш свидетель умирает. Сначала сын, потом мать и, наконец, отец.

— Тут не до шуток, месье. Не вызывающее сомнений убийство мадам де Рюиссек доказало существование в этом деле все того же левши. Настоящего левши или того, кто хотел им казаться. Это было подтверждено в присутствии свидетелей господином де Беркиньи, одним из ваших комиссаров, на первом осмотре тела. Я, как вы знаете, решил не объявлять об этом преступлении, которое могло сойти за несчастный случай. Сегодня, месье, я хочу, чтобы вы выслушали человека, у которого больше нет причин молчать. Это достойный ветеран войны. Я дал ему слово, что он не будет привлечен к суду. Мы можем только упрекнуть его за молчание, причина которого — преданность своим хозяевам. Бурдо, позовите сюда Пикара.

Бурдо открыл дверь кабинета генерал-лейтенанта и сделал знак привратнику, который пригласил старика войти. Он, казалось, постарел еще больше и опирался на палку. Николя пригласил его сесть.

— Месье Пикар, вы старый солдат и честный человек. Можете ли вы повторить то, в чем вы мне признались?

— Да, месье.

— Приезжал ли кто-либо еще в вечер трагедии во дворец де Рюиссеков до возвращения виконта?

— Конечно, месье, и я скрыл это от вас. Месье Жиль, то есть месье видам приехал, когда его родители уже уехали сопровождать мадам в Оперу. Он хотел поговорить с матерью и поднялся наверх, чтобы дождаться ее.

— Итак, возможно, что, приехав домой, она застала его в своих покоях? И увидел ли его граф, провожая мадам де Рюиссек в ее комнаты?

— Нет, месье. Граф не стал подниматься наверх, и потом, месье Жиль просил меня не говорить о его приезде. Он собирался спрятаться в том случае, если его отец поднимется в комнаты.

— Виделся ли он с графиней?

— Насколько мне известно, нет, месье. Пока мы были на первом этаже, взламывая дверь, ей стало плохо, и она добралась до своих покоев довольно поздно.

— Кто-нибудь мог подслушать разговор между матерью и сыном?

— Конечно, месье! У нас много двойных дверей, и одна из стен покоев мадам выходит в коридор, который ведет в комнаты прислуги.

— Почему вы скрыли, что видам находился во дворце?

— Я не посчитал это важным, и к тому же он попросил меня молчать. Он очень боялся гнева отца.

После ухода Пикара месье де Сартин начал свое обычное хождение по комнате и наконец остановился рядом с Николя.

— И что нам это дает? Вам неизвестно содержание разговора между матерью и сыном.

— Ошибаетесь, месье. Мы все знаем. Бурдо расскажет вам откуда. Ничто не может ускользнуть от обстоятельного расследования. Необходимо искать и слушать.

Инспектор вышел из тени. Казалось, он был раздираем противоречивыми чувствами: удовольствием от значимости своей роли и смущением.

— Месье, комиссар Ле Флош хотел сказать вам, что мы сделали подробный отчет о передвижениях каждого, кто находился в тот вечер в Гренеле. Ни мажордом Пикар, ни лакей виконта Ламбер не могли оказаться вблизи покоев графини и узнать, что там происходило. Но недавнее расследование, которое я провел во дворце де Рюиссеков после смерти графа, помогло нам найти человека, который слышал разговор.

— Deus ex machina![88] — воскликнул месье Сартин.

— Все очень просто, месье. Служанка графини оказалась в смежной комнате, когда начался разговор. Она не совсем понимала его смысл. Говорившие о чем-то горячо спорили. Графиня обвиняла видама в том, что он убил своего брата.

— Откуда это обвинение?

— Похоже, она поверила в то, что видам завидовал старшему брату, и, кроме того, он был его соперником в сердечных делах. Графиня не верила в самоубийство. Крики были ужасные. В конце концов видам убедил графиню в своей невиновности, намекнув на заговор, в который были вовлечены его отец и старший брат. Он умолял свою мать вмешаться и рассказать обо всем полиции. Вот зачем она написала комиссару.

— Эта служанка — имеет ли она какое-то отношение к нашему делу?

— Нет, не считая того, что в угоду Ламберу она простодушно рассказала ему во всех подробностях о разговоре своих хозяев.

— Как испорчены нынче слуги, — заметил Сартин.

Николя продолжал:

— Кто мог напасть на мадам де Рюиссек в кармелитском монастыре? Не ее муж — он был в Версале. Видам — маловероятно. Что делал в это время Ламбер, нам неизвестно, но только он и видам, теперь это ясно, знали об этой встрече и ее цели. Заметьте, что до сих пор интересующее нас дело могло бы остаться частной, семейной драмой. Но все переменилось; теперь уже приходится учитывать другие детали, особенно то, что власти настаивают на прекращении расследования.

Месье де Сартин откашлялся и еще быстрее заходил по комнате.

— Вы все же не предполагаете, что сын убил свою мать?

— В этом деле я ничего не исключал. В данный момент, месье, я спрашиваю себя: должен ли я пустить все на самотек? Или же я должен уцепиться за несколько имеющихся у меня доказательств и идти до конца? За убийством графини де Рюиссек кроется чья-то хитрая тактика. И меня неотступно преследовала одна вещь: то, каким чудовищным образом был убит виконт де Рюиссек. В Басс-Жеоле мы точно выяснили, что он задохнулся от влитого ему в горло расплавленного свинца. Почему такая ужасная смерть? Месье де Ноблекур напомнил мне по этому поводу, что подобным образом в России казнили фальшивомонетчиков. Это заставило меня задуматься. По-видимому, тут имела место казнь сообщника — в данном случае виконта, — и его смерть должна была стать примером для других и вселить в них страх. Я сосредоточил свои поиски на работниках, которые имеют дело со свинцом.

— Пример для других, — что вы хотите этим сказать?

— Для прочих заговорщиков, для прочих сообщников, существование которых стало казаться мне возможным по мере того как выяснялось, что это дело не просто ограничивается рамками семьи. Я задавался и другим вопросом: почему эта казнь такая необычная, такая трудная в исполнении, такая рискованная и на первый взгляд не имеющая особой необходимости? Благодаря вам, месье, я смог ответить на часть этих вопросов. Конечно, есть множество безумцев, которые, состоя в тайных обществах, казнят своих сообщников-предателей, но здесь мы имеем дело с чем-то другим. Объяснение всему, я бы сказал, практическое.

— Что значит — благодаря мне?

— Министр курфюрста Баварского, карета которого за мошенничество была конфискована у дверей Королевского совета, — вам это что-нибудь говорит, месье?

— Да, я могу вспомнить два настоятельных письма месье де Шуазеля и три тягостных разговора с этим несносным человеком, потерявшим голову от своих дипломатических привилегий!

— Два свидетеля показали, что в вечер смерти виконта недалеко от Севрского моста они видели двух людей, пытающихся столкнуть в воду тело. Один из свидетелей — кучер — был сильно напуган при виде лица человека, которого он вначале посчитал мертвецки пьяным. Итак, я полагаю, что двое убийц пытались избавиться от тела виконта, заполненного свинцом, но их предприятие не удалось, и они решили разыграть сцену самоубийства. Однако сделать это мог лишь тот, кому были отлично известны расположение комнат во дворце де Рюиссеков и привычки его обитателей.

— Все это очень сложно и совсем неубедительно.

— Убийцы не могли избавиться от тела в большом парке Версаля. На первой же охоте собаки учуяли бы труп. Они хотели утопить тело, полное свинца, в Сене. Но им не повезло. Вот почему одежда виконта была сырой и пахла тиной.

— Узнаю нашего Николя — у него на все готов ответ!

— Смерть графини де Рюиссек внесла в наше расследование еще одну важную деталь: билет в Итальянскую Комедию. Убийца несомненно хотел, чтобы я привлек свое внимание к мадемуазель Бишельер. Почему? Намеревался ли он перенести на нее подозрения? Нет. Скорее — на ее окружение. У актрисы была репутация ветреной женщины. Она была любовницей виконта, но поощряла и других воздыхателей. Она выказывала, вернее изображала, буйную ревность по отношению к мадемуазель де Совте, невесте своего любовника, но больше из корысти, чем из любви.

— Короче, в этом направлении вы никуда не продвинулись?

— Нет, но тут появился еще один неожиданный аспект дела. Некая дама, очень высокого положения, дама, обладающая очень значительным влиянием…

Сартин подошел ближе, пододвинул кресло и сел. Николя понизил голос.

— …вызвала меня к себе. Она изволила рассказать мне о своих страхах по поводу дела, о котором вам известно, и показала гнусный и оскорбительный пасквиль. Также она предостерегла меня по поводу интриг со стороны графа де Рюиссека. Эта встреча не дала мне никаких ощутимых результатов, однако в Шуази я столкнулся с человеком, о котором мне говорили как о друге виконта, неким Трюшем де ля Шо, версальским гвардейцем. Похоже, у него был доступ в замок известной нам дамы. Позже я расспросил о нем у нашей старой знакомой, Полетты, заведение которой сохраняет прежнюю репутацию несмотря на запрет азартных игр. Разговор оказался плодотворным: я узнал, что видам часто играл там по-крупному с Трюшем де ля Шо и что последний был левшой. Однажды, после внушительного проигрыша у своего компаньона гвардеец отдал в залог драгоценность, происхождение которой меня озадачило, а мое начальство, как я понимаю, еще больше. Тогда же Полетта поведала мне о фривольной натуре мадемуазель Бишельер. В тот же вечер наша тайная экспедиция в Гренель, которая дала нам ответ на вопрос о запертой комнате, позволила мне получить доступ к документам и пасквилям, подтверждавшим угрозу жизни короля. После чего, месье, министр дал мне карт-бланш на завершение этого дела.

— Похоже, вы думаете, что мы всегда готовы одобрять меры и способы ваших расследований. Я неоднократно упрекал министра в том, что он позволил вам действовать официально.

Николя подумал о том, как редко удавалось ему предсказать реакцию своего шефа на некоторые свои начинания.

— В Версале, — продолжил он, — я познакомился с невестой виконта. Странная особа, и еще более странная перспектива брака. Я заметил, что девушка была прекрасно осведомлена о происшедшем, она знала, что ее жених погиб, когда чистил пистолет. Кто ей об этом рассказал? Почему она отсутствовала на поминальной службе по виконту? Позже Бурдо заинтересовался нотариусами, которые составляли брачный контракт.

— Кабальный контракт, — отозвался Бурдо, — он даровал будущей супруге несказанные преимущества. Все это больше походило на шантаж, чем на договор двух семей. Рюиссеки оказывались в юридической западне. Сумма наследства в случае смерти мужа была явно завышена. Если бы виконт умер раньше своей супруги, или даже до дня свадьбы, невеста получила бы целое состояние! Договор уже был подписан.

— Моя поездка в Версаль, — сказал Николя, — также предоставила мне случай познакомиться с Трюшем де ля Шо. Этот предприимчивый шевалье пытался меня обмануть по поводу происхождения кольца, что он отдал в залог в «Коронованном дельфине». Он казался уверенным в своей непогрешимости и не скрывал, что пользуется протекцией дамы, о которой мы говорили ранее. Во всем расследовании случай играл немалую роль, и я узнал, что в день смерти виконта кто-то передал ему через посыльного записку, предназначенную Трюшу де ля Шо: он должен был встретиться с таинственным незнакомцем возле фонтана Аполлона. Однако письмо, отправленное гвардейцу, получил виконт де Рюиссек.

— Как вы это объясните? — спросил Сартин.

— Я полагаю, что виконт был знаком с автором записки и, заменив собою Трюша, он заподозрил интригу. На следующий день во время охоты мадам Аделаида сообщила мне о пропаже своих драгоценностей. Когда началась облава на зверя, меня ударили, сбросили с лошади, подняли и отвезли в неизвестное мне место, где я повстречался с одним из моих старых знакомых иезуитов, который попытался убедить меня прекратить расследование.

Месье де Сартин поднялся и прошел к своему столу, где принялся передвигать с места на место бумаги, что всегда означало замешательство или раздражение.

— Месье, — заговорил он, — я провел расследование по этому случаю. Он имеет самое отдаленное отношение к нашему делу. Мы переусердствовали. Мы подтолкнули старика к необдуманному поступку. Теперь мы понимаем, что рисковали интересами тех, кого мы призваны защищать. Но я могу поручиться, что виновные не имеют ничего общего с теми, кого вы, надеюсь скоро, представите мне.

Решительно, подумал Николя, это расследование не переставало удивлять… Он почувствовал себя учеником, столкнувшимся с некими таинственными силами.

— Расскажете ли вы нам наконец всю правду об этом деле?

— Необходимо понимать, что мы имеем дело не с одной интригой, но с множеством параллельных заговоров с разными целями. Все это осложняет дело, и у нас много главных действующих лиц, чьи действия влияют друг на друга. Да, месье, существовало несколько заговоров. Один из них частный — я назвал бы его «месть графу де Рюиссеку». Тайный заговор, который я назвал бы «политический сговор с целью убить короля», и, наконец, корыстный заговор, вернее небескорыстные действия некой высокопоставленной дамы, которая, для того чтобы сохранить свое положение и протекцию того, о ком вы знаете, манипулирует слабохарактерными людьми.

— И снова Ле Флош мелет вздор! — вскричал Сартин. — Рыцарские романы, которые, как вы однажды мне признались, очаровывали вас в детстве, до сих пор не идут у вас из головы! Я согласен с существованием заговора, но не мешайте все в одну кучу.

— Я ничего не мешаю, месье, — ответил Николя, немного разозлившись. — Граф де Рюиссек принадлежит к кругу дофина. Он ставит на будущее. Разумеется, наследник трона далек от этих интриг; они скрываются в его тени. В этих все еще загадочных обстоятельствах граф — участник заговора с целью истребления государя. Не забывайте, что он живет с ненавистью к королю, который когда-то помешал его карьере. Предположим также, что ему удалось убедить своего сына, лейтенанта королевских гвардейцев, оказать ему помощь в этом заговоре. И наконец, бывший протестант, по убеждениям или из амбиций он разделяет взгляды партии святош. Эта партия оберегает его от последствий собственных поступков, которые могли бы повредить его положению при дворе.

— И снова выдумки!

— Желаете ли вы, месье, выслушать видама Жиля де Рюиссека, которого я привез сюда из Бастилии?

Не обращая внимания на ответ Сартина, Бурдо ввел в комнату пленника. Он был крайне бледен, но весь его вид говорил о непобедимой решимости.

— Месье, — сказал Николя, — не соизволите ли пересказать господину генерал-лейтенанту полиции то, в чем вы признались мне сегодня утром?

— Разумеется, месье. У меня больше нет причин скрывать правду, ведь мой отец мертв.

— Почему до сегодняшнего дня вы отказывались говорить?

— Я не мог оправдать себя, не обвинив его. Меня обвинили в убийстве брата. И действительно, в день его смерти я попытался встретиться с матерью в Версале. Уже несколько месяцев Лионель казался погруженным в мрачные мысли. Наконец он рассказал мне по секрету о том, что его терзало. Наш отец вовлек его в заговор. Лионель был убежден, что это глупо, что он потеряет жизнь и честь, и наша семья никогда не сможет вернуть себе доброе имя. Мать одевалась для того, чтобы сопровождать мадам Аделаиду в парижскую Оперу и не смогла принять меня, но назначила встречу в тот же вечер в Гренеле, в своих покоях. Не знаю почему, но когда она приехала туда, то решила, что я виновен в смерти брата. В конце концов мне удалось ее в этом разубедить. Она решила спросить совета у полиции. У меня не было алиби, и я не знал, какую версию полиция считает основной. Ламбер намекнул мне, что полиция подозревает убийство. У меня не было причин остерегаться его, ведь я не знал, что он — один из заговорщиков. Брат никогда не говорил мне об этом.

— Какие отношения связывали вас с мадемуазель Бишельер, актрисой Итальянской Комедии?

— Она была любовницей моего брата. По совету Ламбера, уверившего меня, что она хорошая девушка и сделает все, чтобы мне угодить, я решил попросить ее подтвердить, что она была со мной в тот вечер. У нее была соответствующая репутация… Но она отказалась. Я больше не знал, что делать. Когда вы пришли арестовать меня, я не мог ничего рассказать. Мать была единственным моим свидетелем, но она была мертва.

— Я хочу задать вам последний вопрос. Были ли вы любовником мадемуазель Бишельер? Вас часто видели с ней на улице Ришелье.

— Тот, кто сказал это, солгал. Я был там всего один раз, и то по настоянию Ламбера.

Сартин вмешался:

— Что было целью заговора, в котором принимали участие ваши отец и брат? Вам это известно?

— Брат долгое время отказывался мне говорить. Они хотели убить короля, расчистить дорогу к трону для дофина и собрать вокруг него правительственный совет.

— Благодарю вас, месье. Мы решим, что с вами делать, принимая в расчет вашу искренность.

Бурдо препроводил видама в переднюю.

— Отлично, Николя. Давайте же завершим это дело.

— Я думаю, месье, что будет лучше всего, если главный герой нашей драмы сам раскроет вам все ее тайны. Сейчас перед вами предстанет пара, необычная и удивительная во всех отношениях.

По знаку Николя Бурдо открыл дверь кабинета магистрата и хлопнул в ладоши. В дверях возник полицейский, за ним следовала мадемуазель де Совте, со связанными руками, в платье цвета опавшей листвы и в темных очках. Затем двое других полицейских внесли и поставили на пол носилки, на которых лежал человек с бледным лицом, голова его покоилась на соломенной подушке. Его глаза блестели от жара, волосы были коротко острижены, и в таком виде он был похож то ли на каторжника, то ли на монаха. Николя не стал дожидаться вопроса Сартина:

— Несомненно, месье, вы узнаете Ламбера, лакея виконта де Рюиссека. Но я должен представить вам Ива де Лангремона, сына лейтенанта драгунов Жана де Лангремона, казненного когда-то за трусость в бою. Граф де Рюиссек успел, прежде чем упал, сраженный пулей, смертельно ранить его. Месье де Лангремон желает рассказать нам все, прежде чем предстанет перед Божьим судом. Я добавлю, что он был арестован в Версале в доме мадемуазель де Совте.

— А кто эта дама? — спросил генерал-лейтенант полиции.

— Позвольте представить вам мадемуазель Арманду де Совте, вернее…

Николя снял с нее очки и парик. Перед всеми появился своенравный облик мадемуазель Бишельер.

— Мадемуазель де Лангремон, в том обличье, в котором она была вчера на улице Ришелье.

— Что значит этот маскарад? — возмутился Сартин. — Вы хотите, чтобы я поверил, что ла Бишельер — сестра де Лангремона, то есть Ламбера, и что невеста виконта не существует вовсе?

— Да, это очень странная и темная история, месье. Господин де Ноблекур дал мне мудрый совет — покопаться в прошлом моих подозреваемых. И вот что я нашел. Много лет назад граф де Рюиссек дал приказ о казни одного из своих офицеров. Это была очевидная несправедливость. Годы спустя документов и свидетелей этого деяния практически не осталось. Кто их уничтожил? До сегодняшнего дня это тайна. Через несколько дней мне удалось узнать имя казненного лейтенанта — речь шла о де Лангремоне, уроженце провинции Ош. Отчеты интенданта провинции помогли мне разъяснить ситуацию. Я вспомнил о некоторых деталях. Разрозненные элементы моего расследования сложились в единую картину. Таинственная мадемуазель де Совте была родом из Оша. Затем мой неожиданный визит в Версаль раскрыл мне глаза. С одной стороны, туфли разных размеров, парики с разным ароматом и чашка кофе со следами, которые человек мог оставить на ней только если он держал ее в левой руке.

— Снова эта ваша навязчивая идея! — заметил Сартин.

— Случилось так, что я очень хорошо знал, как пахнут духи мадемуазель Бишельер и даже… размер ее ноги.

Николя покраснел. Бурдо вышел из тени и поспешил ему на помощь.

— У комиссара, месье, очень чуткое обоняние и дар запоминать запахи.

— В самом деле? А еще зоркий глаз, способный измерить размер женских ножек. Странно, странно!

Манера магистрата, с которой он вдруг начал передразнивать месье де Сен-Флорантена с его манией повторять слова, и едва заметный тик с трудом скрывали насмешку.

— Итак, — невозмутимо продолжал Николя, — два аромата были одинаковы…

— Объясните это в следующий раз, — оборвал его Сартин, казалось, устав от насмешек и с нетерпением ожидая продолжения рассказа Николя.

— Итак, месье. Мы имеем дело с коварным замыслом, в котором сыновняя любовь и неверное понимание высокой идеи сопровождаются дьявольской жаждой мести.

Внезапно раненый закашлялся и, превозмогая боль, заговорил. Немного вульгарная манера, которую часто использовал Ламбер, сменилась другой, естественной, и его благовоспитанный тон еще более усиливал тайну, окружавшую этого человека.

— До того как я предстану перед Богом, — начал он, — и подчинюсь Его воле, единственное, что для меня сейчас важно, это объяснить кому-то причины моих поступков. Комиссар Ле Флош только что произнес слова, которые меня взволновали — «сыновняя любовь». Именно ею вызваны все мои поступки, какими бы ужасными они ни казались обществу!

Это вступление истощило его. Ему не хватало воздуха, и он попробовал выпрямиться. Бурдо помог ему принять более удобное положение. В это время одеяло соскользнуло с носилок, и все увидели через полурасстегнутую рубашку окровавленную повязку на груди.

— Я родом из Оша, при рождении мне дали имя Ив де Лангремон. Мой отец, лейтенант в полку графа де Рюиссека, был казнен за трусость в бою… Трусость!

Сдерживаемые рыдания едва давали ему продолжать рассказ.

— Моя мать умерла от горя. Мне было двадцать пять. Я вел беспутную жизнь и бросал деньги на ветер. Вскоре мы оказались на улице. Моя сестра не смогла долго выдерживать наш новый образ жизни и сбежала с труппой комедиантов… Один только отец-иезуит, мой бывший учитель, попытался мне помочь. Он обладал беспокойным умом и был верен своим идеалам. В коллеже он презирал посредственностей, тех, как он говорил, кто слепо доверяется всему. Он приводил в замешательство своих коллег и учеников яростными вспышками гнева. Он отметил мое блестящее образование, поддержанное жизненным опытом, но я был подвержен бурным страстям, источником которых стало мое пылкое воображение; мною владели пустые идеи и несбыточные мечты. Средство борьбы с такими сомнительными добродетелями…

Он попросил воды. Сартин кивнул, и Николя протянул ему стакан.

— Я узнал от боевого товарища своего отца все подробности его казни. Он также передал мне пачку документов, доказывающих вину графа де Рюиссека. Некоторые из них я использовал, когда готовил письмо на имя военного министра, а также прошение к королю, чтобы восстановить справедливость и вернуть доброе имя отцу. Ничего не вышло. Мне даже угрожали и пытались заставить замолчать. Друг моего отца умер и оставил мне в наследство немалое состояние. Я решил использовать это, чтобы отомстить своими собственными силами. Мой старый учитель был исключен из Ордена решением церковного суда. Магистрат издал постановление о его аресте. Он и вправду проповедовал разрушительные идеи, пытался законно обосновать убийство короля, что выходило за рамки всех законов. Клеман, Равальяк[89] и Дамьен были его кумирами. Его излишнее рвение угрожало репутации Ордена. Прежде чем бежать за границу, он успел убедить меня, что наш суверен виноват во всех несчастьях моей семьи. И к ненависти, которую я питал к убийце своего отца, прибавилась ненависть к тому, во имя кого казнили безвинных.

Ему становилось все труднее дышать. Месье де Сартин подошел ближе.

— Месье, а теперь расскажите нам, как вы запустили в действие адскую машину, поглотившую такое количество людей.

— Я решил ехать в Париж, чтобы найти свою сестру и приблизиться к семейству де Рюиссеков. Увы, — он попытался обернуться к мадемуазель Бишельер, — наши несчастья вывели ее на путь, с которого она не пожелала сойти, несмотря на все мои упреки. В этом смысле она ни в чем мне не уступала. Она лишь согласилась помочь мне в деле восстановления справедливости. Здесь я должен официально заявить, что ей ничего не было известно о моих планах, и она была лишь послушным орудием в моей игре, последствий которой она не могла оценить.

— Мы это узнаем, месье, — ответил Сартин.

— Для меня не составило затруднений попасть в дом де Рюиссеков. Получив от меня хорошее вознаграждение, лакей виконта ушел со своего места. Я тут же его заменил. Еще проще было втереться в доверие к молодому человеку и его брату, я использовал страсть последнего к игре и тайно ссужал ему деньги. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что сам граф также жаждет мести. Он принадлежал к кругу недовольных и набожных и с легкостью мог быть вовлечен в любой заговор. Я завоевал его доверие и втайне стал его правой рукой. Я вошел в тайное общество, которое готовило дворцовый переворот. Таким образом я выстроил две интриги, одну — с целью личной мести, другую — чтобы наказать короля за его несправедливость. Я не хотел упускать такой случай. Необходимо было заманить графа в ловушку, из которой он не сможет выбраться. Он стал участником заговора. Я имел влияние на его сыновей. Я хитроумно использовал некоторые документы, чтобы вынудить графа согласиться на брак его сына с моей сестрой — мадемуазель де Совте, — он так и не узнал, кто она на самом деле.

— Но вы и сами появлялись под видом мадемуазель де Совте, — заметил Николя. — Я нашел в Версале, в ее доме, женские туфли большого размера и светлый парик, а также ваши следы на левой стороне чашки. Все это меня убедило, не говоря о найденных под кроватью брыжах, которые вы, несомненно, использовали, изображая видама.

— Действительно, я мог действовать под разными обличьями, играя самых разных людей. Готовя свою месть, я познакомился с одним каторжником, уже отбывшим свой срок и скитающимся по дорогам со своим глухонемым сыном. Когда-то он был слесарем. Его мастерство помогло мне проникнуть в Версаль, чтобы лучше подготовиться к делу.

Николя не мог удержаться от чувства жалости к этому человеку, но вовремя вспомнил что «дело» его было длинной вереницей убийств, одно страшнее другого, и планами убить короля.

— Все мне благоволило, — продолжал Лангремон. — Рюиссеки были у меня в руках. Граф стал участником одной секретной организации, главарь которой общался с ним через моего посредника, который скрывался в каморке слесаря. Затем случилось так, что граф де Рюиссек, убедившись в предательстве одного из заговорщиков, Трюша де ля Шо, потребовал казнить его как предателя и из-за угрозы, которую он представлял для нашего дела. Я так и не узнал, как и почему виконт де Рюиссек оказался на его месте.

Месье де Сартин обернулся к Николя.

— Вы, конечно, сможете пролить свет на это обстоятельство?

— Да, месье. Виконт де Рюиссек получил записку, предназначенную Трюшу де ля Шо. Когда Ламбер увидел, что на встречу у фонтана Аполлона вместо гвардейца пришел виконт, он, несомненно, решил, что Провидение послало ему сына его врага, чтобы он мог осуществить свою месть, и, что самое ужасное, граф де Рюиссек сам отдал приказ убить человека, который придет на встречу. Итак, отец подписал смертный приговор собственному сыну!

— Как вы можете быть так уверены в этом?

— Во время обыска в Гренеле мы нашли в вещах Ламбера тщательно спрятанную записку, которую посыльный доставил виконту де Рюиссеку. Ее содержание вполне безобидно: «Будьте в полдень у фонтана Аполлона». Примечательно то, что она написана рукой графа де Рюиссека.

— Довольно странно и неразумно хранить записку такого компрометирующего содержания.

Ламбер подал голос. Он заговорил тверже, как будто рассказ о мести укрепил его:

— Напротив, это было доказательство вины графа де Рюиссека в смерти его сына. Она также могла служить мне защитой или средством шантажа. Но есть одна важная деталь, которая вам неизвестна, господа. Я не знал, что передо мной виконт де Рюиссек. Человек, которого мы ждали, должен был прийти на встречу в маске, из соображений безопасности. И лишь после… казни… я увидел, что это был сын моего врага. Но я призываю Бога в свидетели, моя ненависть к этой семье была слишком велика, и даже знай я, что передо мной виконт, я бы не остановился.

— Теперь легко говорить, — оборвал его Сартин. — Но мне еще неизвестно, почему граф хотел избавиться от Трюша де ля Шо.

— О! Причин было множество, — ответил Николя. — Трюш де ля Шо украл драгоценности мадам Аделаиды. Граф шантажировал его и угрожал разоблачить в том случае, если он не будет подчиняться его приказам.

— Каким именно?

— Ему поручили шпионить за дамой, о которой мы говорили. Его служба давала ему возможность быть возле нее и, когда представится случай, оставить в ее покоях гнусные пасквили против нее и короля, которые распространяли заговорщики. Также более чем возможно то, что граф почуял, что у его подчиненного свои виды на эту знатную даму. Трюш заботился только о своей выгоде и брал добро там, где его находил. Он попытался отдать в залог кольцо мадам Аделаиды на глазах у нашей дамы, она узнала его, и, попав в собственную ловушку, нашему гвардейцу пришлось поступить к ней на службу: информировать ее об интригах окружения дофина и дочерей короля, притязаний которых она боялась. Убедившись в том, что Трюш ведет двойную игру, граф де Рюиссек решил уничтожить его, посчитав опасным, и дал распоряжения о казни. Хочу добавить, что он также рад был избавиться от человека, дурно влиявшего на обоих его сыновей.

— А второе убийство — графини де Рюиссек?

Ламбер закрыл глаза при упоминании об этой смерти.

— Это моя вина. Я проник в кармелитский монастырь до приезда комиссара Ле Флоша, подкрался к ней и столкнул в колодец. Я узнал от служанки графини об этой встрече и любой ценой должен был не допустить ее.

На несколько мгновений он скорчился от приступа кашля.

— Всего этого не случилось бы, если бы нас не заметили у Севрского моста в тот момент, когда мы пытались утопить тело виконта в Сене. Именно тогда мне пришла в голову мысль о том, чтобы представить перед взором отца тело убитого сына, чтобы он понял, что стал орудием судьбы. Смерть сына уравновешивала смерть моего отца, убитый сын мстил за казненного отца. Более ничто не могло меня остановить. Граф узнал мое настоящее имя прежде, чем умер, и последнее, что он видел — лицо сына своей жертвы. Его род наказан.

Он выпрямился, громко вскрикнул, из горла его хлынула кровь. Он упал без сознания. Сестра хотела броситься к его телу, но полицейский удержал ее. Бурдо распорядился, чтобы носилки вынесли из комнаты. Мадемуазель Бишельер препроводили в ее камеру.

Месье де Сартин не двигаясь смотрел на огонь, понемногу затухающий в камине.

— Он долго не протянет. Возможно, это лучше для всех. Что до его сестры, она закончит свои дни в монастырской тюрьме. Или в другом соответствующем заведении, ведь монастырские тюрьмы упразднены. В лучшем случае — в дальнем монастыре, в худшем — в одной из крепостей. У меня к вам три вопроса, Николя. Первый: как вы узнали, что виконт был убит в каморке слесаря в парке? У нас есть признание убийцы, но все же?

Николя раскрыл свою записную книжку и вытащил из нее шелковый платок, сложенный вчетверо, в котором Сартин, подойдя ближе, увидел крошки черного гравия.

— Вот, месье, что я собрал с подметок сапог виконта: уголь. А где можно найти уголь, как не в кузнице или мастерской, где плавят металл? Я обнаружил такие же крошки в мастерской Ле Потра, водопроводчика большого парка.

— Второй вопрос: зачем эти темные очки?

— У моего опекуна, каноника Ле Флоша было предубеждение против людей с разными глазами. Я его не разделяю, но все же всегда отмечаю эту черту, с тех пор, как в первый день моего приезда в Париж бродяга с разными глазами украл у меня часы. Ламберу нужно было прятать глаза, чтобы остаться неузнанным. Когда он переодевался в мадемуазель де Совте, он надевал эти темные очки. А когда его сестра играла ее роль, она также их использовала.

— И последний вопрос, Николя: у вас есть надежда арестовать этого Ле Потра?

— Вчера курьер от интенданта Шампани сообщил мне, что недалеко от Прованса было найдено его тело, разодранное волками на куски. До этого он успел пристроить своего глухонемого сына в один из городских монастырей.

— Человек — любопытное животное. Вы отлично справились с этим нелегким расследованием. Остаются только драгоценности мадам Аделаиды. Вы сможете их отыскать?

— Я не теряю надежды, месье. У нас уже есть кольцо.

— А Трюш де ля Шо?

— За его преступление не вешают, и потом он находится под защитой нашей знатной дамы, но интуиция подсказывает мне, что этот человек скоро падет жертвой своих собственных интриг.

XII

ТРЮШ ДЕ ЛЯ ШО

Сильные мира подвержены волнениям…

Этьен Жодель

Воскресенье, 6 января 1762 года


Ритуал подготовки к парадному ужину был неизменным. Николя вот уже два месяца жил при дворе: месье де Сен-Флорантен не отпускал молодого комиссара полиции из Версаля, к великому неудовольствию генерал-лейтенанта. Он должен был обеспечить безопасность во дворце и подготовить докладную записку министру, которому всюду мерещилось, что жизни суверена грозит опасность. Развязка дела Рюиссека еще более укрепила его страхи, и он уже не доверял никому, кроме Николя. На все это время комиссар устроился у месье де Лаборда, в небольшой комнатке под крышей, рядом с апартаментами первого камердинера.

Наступило первое воскресенье года. Три раза в неделю король, несмотря на свою нелюбовь к появлению на публике, следуя традиции, заведенной Людовиком XIV, устраивал парадный ужин, на котором присутствовала вся королевская семья. Если бы это было возможно, Людовик XV, скорее, предпочел бы скромный ужин в своих апартаментах, в компании приближенных и маркизы де Помпадур, но он должен был исполнять обязанности короля.

Николя, который теперь принимал участие во всех королевских церемониях, стоял у дверей первого зала ожидания перед королевскими апартаментами, в которых был накрыт стол в форме подковы. На концах стола сидели король и королева, придворные располагались по окружности. Лаборд шепотом пересказал Николя на ухо все детали протокола. Слуги уже вынесли из кухни первое горячее блюдо и шествовали длинной процессией, во главе которой шли два охранника с карабинами на плечах. Далее следовали распорядитель обеденного зала с канделябром в руке, дворецкий со своим жезлом, раздатчик хлеба, главный проверяющий, секретарь и еще дюжина чиновников, каждый из которых нес блюдо, и, наконец, еще два охранника завершали процессию. Дворецкий склонился над подносом с надушенными салфетками. Затем каждый из чиновников попробовал мясо, чтобы убедиться, что оно не отравлено. А пока на столе короля изящно расставляли первую перемену блюд — супы и закуски. По окончании всего церемониала королю приходилось есть уже остывшее мясо.

Звуки шагов, бряцанье оружия и ропот толпы, собравшейся в передней, возвестили о приближении королевской свиты. Сначала появился распорядитель, за ним — король в окружении пажей, а вслед — капитан гвардейцев. Король занял свое место за столом в тот момент, когда в зал вошла королева. Им протянули салфетки, чтобы омыть руки. Остальные члены королевской семьи — дофин и принцессы — сели на свои места. Теперь Николя наблюдал за толпой, которая держалась на расстоянии и следила за ходом ужина. Знатные особы, расположившиеся за королевским троном, стремились приблизиться к королю. Они напрягали слух, в ожидании слов, которые произнесут августейшие губы.

Через мгновение король нарушил тишину и спросил у дофина, только что прибывшего из Парижа, о новостях в городе. Тот рассказал об опасениях, царивших в Европе и уже добравшихся до столицы, по поводу здоровья русской царицы. Все замерли в ожидании вестей из Санкт-Петербурга. Зима и трудности, которые снег и мороз создавали для гонцов, были причиной неуверенности и множества слухов. Никто уже больше не знал, чему верить. Дофин рассказал, что врачи Елизаветы говорили о жаре и приступах, что была опасность апоплексического удара. Медицинские подробности привлекли внимание короля, и он обратился к своему врачу за разъяснениями некоторых деталей. Дофин прибавил также, что по сведениям из некоторых источников, в России безутешны все, кроме простого народа — грубого, варварского и лишенного чувствительности. Все происходило при этом восточном королевском дворе в атмосфере таинственности, и страх перед будущим наследником престола был сильнее любви к нынешней правительнице. Это необдуманное замечание опечалило короля, и он погрузился в долгое молчание, несмотря на попытки королевы возобновить течение разговора.

Пока со стола убирали посуду и вносили горячее блюдо, в передней послышался ропот голосов. Вначале это был лишь шум, звук торопливых шагов, оброненных на пол ружей, и отдельные выкрики. Отделенный от этого шума толпой, Николя тщетно пытался понять причину волнения. Неожиданно сквозь толпу придворных пробился гвардейский офицер. Он подошел к капитану королевской гвардии и что-то сообщил ему вполголоса.

Шум снаружи стал вдвое громче. Офицеры и приближенные короля непонимающе переглядывались. Монарх оставался невозмутим, лишь отчасти его поведение выдавало недовольство по поводу нарушения церемониала. Но новость уже разошлась по собранию. Все вокруг говорили, не понижая голоса. Николя услышал рядом с собой слова «ужасное преступление» и увидел, что месье де Сен-Флорантен, сидевший рядом с Сартином, посмотрел на него с видом испуганным и вопросительным. Но как только капитан гвардейцев просветил его, немой диалог прекратился. Многочисленные помощники чиновников, казалось, уже были в курсе происшедшего, и попытались придать своим лицам выражение, соответствующее событию, о котором только что узнали. В раздражении от окружившего его глухого ропота, король закусил губу и вопросительно взглянул на своих приближенных. Наконец он выразил свое неудовольствие:

— Откуда весь этот шум и гам? В чем его причина?

Ни один из присутствующих не решился ему ответить, но лица говорили сами за себя.

— Что это такое, наконец? Почему все изменились в лице? Откуда это уныние? Кто-то покушался на мою жизнь?

Среди приближенных короля послышались несколько голосов. Все вместе они звучали невнятно, и слова были столь уклончивы и сбивчивы, что вместо того, чтобы успокоить короля, они еще более его встревожили.

— Что такое я сделал? — воскликнул он, порывисто встав из-за стола и бросив салфетку на пол. — Что я сделал, чтобы приобрести себе столько врагов?

Ропот, наполненный страхом и растерянностью, пробежал по залу. Королевская свита поспешно выстроилась, и король вышел из зала и направился в свои комнаты. Лаборд увлек месье де Сен-Флорантена, Сартина и Николя вслед за процессией. Король через мгновение обернулся, заметил своего министра и с угрожающим видом указал на него пальцем.

— Что, собственно говоря, произошло? Не обманывайте меня, говорите все как есть.

— Сир, Ваше Королевское Величество могут быть спокойны, это дело у нас в руках, и ничто не указывает даже на малейшую опасность.

Прозвучало опрометчиво сказанное слово, и король его тут же услышал.

— Так мне грозила опасность! Месье, объясните все немедленно!

— Сир, вот что произошло. На одного из ваших гвардейцев, Трюша де ля Шо, только что было совершено нападение на одной из лестниц, ведущих в ваши покои. Два злодея обратились в бегство, а ваш охранник опасно ранен.

Король покачнулся и оперся на руку капитана гвардейцев. Он побледнел, и Николя заметил, что лоб короля обильно покрылся испариной, а по лицу пошли фиолетовые пятна.

— Месье де Сен-Флорантен, позаботьтесь о моем бедном охраннике. Если он выживет, я щедро компенсирую его усердие.

Свита перестроилась и король вышел из зала. Месье де Сен-Флорантен снова собрал своих людей, исключая Лаборда, который последовал за своим хозяином. Они прошли в кабинет министра, где все вопрошающе взглянули на Николя, единственного, кто был знаком с Трюшем де ля Шо. Посыпались вопросы. Можно ли полагаться на человека, которого все считали ненадежным? Бесчестный человек, игрок, вор и двойной агент — мог ли он так внезапно оказаться героем и защитником трона? Николя считал, что невозможно сказать это наверняка, не узнав прежде всех деталей покушения, жертвой которого стал гвардеец. Пришли первые донесения, неполные и маловразумительные. В раздражении и под гневным взглядом министра, месье де Сартин приказал Николя лично во всем разобраться. Гвардейца отнесли в нижнее помещение дворца, рядом с кухней. Он лежал на тюфяке, брошенном на пол, в галерее, слабо освещенной факелами. Знакомый Николя солдат доложил ему первые сведения о покушении.

— Месье Трюш де ля Шо был охранником во дворце. Между девятью и десятью часами, пока шел парадный ужин, он оставил свой пост в зале гвардейцев, чтобы купить табаку.

— Откуда он вышел?

— Из зала гвардейцев он попал в Лувр. Пройдя через галерею Принцев, он спустился в длинный коридор, по соседству с кабинетами главного контролера министерства финансов, который заканчивается почти напротив главного входа. Этот коридор плохо освещен, там-то гвардейца и нашли, лежащим без сознания.

— Кто его обнаружил?

— Один слуга. Он нашел его, истекающим кровью, со сломанной шпагой, и тут же позвал на помощь. Кажется, мы предупредили месье де Сен-Флорантена и начальника жандармерии дворца, его помощника, который первым осмотрел место преступления и составил протокол в присутствии двух королевских гвардейцев.

Николя подумал, что начальнику жандармерии следовало бы поторопиться со своим докладом министру.

— Значит, пострадавший пришел в сознание?

— О, конечно да, и очень скоро. Он поговорил с гвардейцами и рассказал им о том, что произошло.

— Можете ли вы слово в слово пересказать мне, что он говорил?

— Насколько смогу. Я появился почти сразу и все слышал. Слабым, прерывающимся голосом, уже на грани смерти, он рассказал, что на него только что напали. Судя по его словам, «королю грозила опасность. Два злодея, напавшие на меня, покушались на его жизнь! Один был в сутане, второй — в зеленом сюртуке. Они попросили меня провести их к месту парадного ужина короля и предложили значительное вознаграждение».

Солдат сверился со своими записями.

— Он продолжил: «Я не клюнул на эту наживку, и отказался их впустить. Тогда они нанесли мне несколько ударов ножом. Они прокричали, что их цель — освободить народ от гнета и дать новые силы почти уничтоженной вере».

Эти фразы странным эхом отозвались в мыслях Николя. Текст пасквиля, найденного в покоях мадам де Помпадур, выражал ту же философию. Правда, все эти памфлеты были более или менее похожи.

— И это все?

— Больше он ничего не сказал. Мы подняли и отнесли его сюда.

Только что появился врач, которого позвали, чтобы осмотреть и перевязать раны. Это был высокий сухощавый человек с тонкими руками и удивительно длинными пальцами. Под взглядом Николя, наблюдавшим за этой сценой, он склонился над Трюшем де ля Шо и расстегнул его одежды, чтобы осмотреть раны. Гвардеец пошевелился, вскрикнув и жалобно застонав. Врач порылся в своем саквояже и достал обеззараживающее средство и корпию. Привычный к виду крови, он держался уверенно и действовал очень свободно.

— Месье, — сказал он с упреком, — вы подняли шум из-за пустяка. Вы кричите так, как будто серьезно пострадали, но я вижу, что это всего лишь царапины.

Выяснив должность Николя и причину, по которой он находился здесь, врач призвал его в свидетели. Он считал, что имеет дело с хитроумной уловкой, и не желал быть замешанным в это дело, если случится что-то серьезное.

— Посмотрите, господин комиссар, что вы скажете о жилете и сюртуке этого раненого? Ради всего святого, на него никто не нападал.

Он наклонился и расправил сюртук Трюша де ля Шо. Гвардеец глухо застонал.

— Вы думаете, месье, что здесь имеет место попытка симуляции?

— И я могу это доказать! Эту рану он мог нанести себе только собственноручно. Смотрите, порезы на сюртуке и жилете не совпадают с царапинами, которые мы видим на его теле!

Припертый к стенке гвардеец растерялся. Он был похож на зверя, пойманного в капкан, и оглядывался по сторонам, в поисках пути к бегству. В конце концов, он нервно вскрикнул и зарыдал как ребенок. Николя приблизился к нему.

— Я думаю, что лучше всего для вас будет рассказать нам правду.

Трюш вгляделся в него и вспомнил. Он схватил комиссара за руку, как спасителя.

— Месье, помогите мне. Я расскажу вам всю правду. Я не хотел никому навредить. Между девятью и десятью часами я спустился по одной из этих лестниц, сломал свою шпагу и сделал эти порезы на сюртуке и жилете. Я разрезал их в нескольких местах, а потом сам нанес себе удары ножом.

Николя удивила искренность человека, так легко признающегося в преступлении, за которое ему грозила смертная казнь.

— И вас никто не заметил?

— Я загасил факелы, чтобы не выдать свои приготовления.

Отныне гвардеец казался спокойным, как будто смирился с тем, что его уличили во лжи.

— А потом?

— Потом я снова надел жилет и сюртук, лег на пол и жалобным голосом стал звать на помощь.

— Но зачем вы это сделали?

— Месье, надо же на что-то жить… Я надеялся любой ценой получить королевскую пенсию.

Николя передал гвардейца в руки магистратов. Он поспешил отчитаться перед месье де Сен-Флорантеном, который поручил ему проследить за этим делом. Уже ближе к ночи он встретился с месье де Лабордом, который оставался невдалеке от королевских покоев. Он готовился к беспокойной ночи. То, что один из нападавших был одет в сутану, заставляло думать, что он принадлежал к иезуитам, и следовало поспешить с указом о роспуске этого ордена. Николя рассказал своему другу об итогах расследования. Теперь иезуиты могли спать спокойно: они не были замешаны в эту неудавшуюся сцену покушения, инсценированную бесталанным лжецом. Зато фаворитка, подумал Николя, несомненно лишится сна, узнав о таком серьезном деле, в котором, хотела она того или нет, был замешан один из ее тайных слуг.


На следующий день в столице узнали о преступлении. Жители были охвачены кто страхом, кто презрением, но расследование продолжалось, и все полностью убедились в том, что гвардеец оказался настоящим прохвостом. На допросах выяснилось, что он задумал свой преступный план еще в октябре прошлого года. Также узнали о том, что он заточил у версальского точильщика нож — орудие, которым нанес себе поверхностные раны. Наиболее информированные шептались о том, что этот неприметный лгун вращался в кругах, близких к мадам Аделаиде, благодаря ее бездумной и неосторожной слабости к обращенным в истинную веру протестантам. Но ни разу Николя не услышал о возможной связи между Трюшем де ля Шо и мадам де Помпадур. Эта часть дела была окутана непроницаемой оболочкой тайны.

Десятого января Трюш де ля Шо был заключен в Бастилию, а затем на время судебного процесса переведен в государственную тюрьму Шатле. На самом деле процесс должен был вести главный судья в Версале, где и было совершено преступление, но в Бастилии решили перевести это дело в ранг обычных. Не было ни допросов свидетелей, ни очных ставок. Суд воспользовался прецедентами: в 1629 году по похожему делу был колесован солдат; во времена Генриха III еще одного такого же осужденного обезглавили. Трюш не воспользовался своими дворянскими грамотами, которые позволяли перенести его дело в другой трибунал. Парламент указом от 1 февраля 1762 года приговорил «вывезти его на телеге в одной рубашке, с петлей на шее и факелом в руках, с дощечками, подвешенными спереди и сзади с надписью „Распространитель клеветы против короля и государственный изменник“, провезти в таком виде по нескольким кварталам Парижа, заставить публично покаяться перед собором Парижской Богоматери, Лувром и на Гревской площади и по окончании этого предварительного наказания колесовать».

За день до казни Николя получил устную инструкцию от месье де Сен-Флорантена встретиться с Трюшем де ля Шо в парижской тюрьме Консьержери, где он находился в ожидании казни. Николя немного удивило это приказание без объяснений. Он поспешил в Париж. Его работа в Версале была окончена, и пора было браться за составление отчета по безопасности короля во дворце. После недавних событий этот документ, призванный указать на досадные пробелы во владениях короля, приобретал необычайную важность.

Приехав в Консьержери, Николя представился, и понял, что его визита здесь ожидали. Вместе с тюремным смотрителем он проследовал под звон связки огромных ключей через мрачный ряд камер. Они остановились у одной из тяжелых деревянных дверей, обитых железом и снабженных окошком. Смотритель открыл несколько замков, и они вошли в камеру.

Вначале Николя ничего не мог разглядеть: тусклый свет пробивался в камеру через крошечное зарешеченное оконце. Николя попросил смотрителя принести факел. Тот почесал за ухом: это не было предписано, и он не получал таких указаний. Николя рассеял его сомнения с помощью монеты. Служитель закрепил свой факел в кольце в стене и удалился, заперев дверь. Теперь Николя смог, наконец, разглядеть камеру. Слева от него на койке с соломенной подстилкой виднелась фигура человека, ноги которого внизу были скованы тяжелой цепью, концы которой крепились к стене. На руках его тоже были цепи, потоньше и не такие тесные, позволявшие пленнику двигать руками. Николя помолчал. Он не знал, спит ли человек, лежащий на койке. Приблизившись к нему, Николя поразился перемене, которая произошла во внешности гвардейца. Он был без парика, и редкие волосы прилипли к голове, лицо посерело, щеки впали. За несколько недель он постарел на много лет. В его чертах читалась глубокая тоска. Рот его был приоткрыт, и отвисшая нижняя челюсть дрожала. Гвардеец открыл глаза и увидел Николя. Он склонил голову, с подобием улыбки, и попытался подняться, но Николя пришлось помочь ему, поддержав под руки.

— Итак, месье, вас ко мне пропустили! Несмотря ни на что.

— Не понимаю, кто мог мне помешать: вы забываете о моих полномочиях.

— Я понял. Мы одни?

Он бросил беспокойный взгляд на дверь камеры.

— Вы сами видите, что да. Дверь заперта, и окошко тоже. Нас никто не услышит, если вы этого опасаетесь.

Казалось, гвардеец успокоился.

— Месье Ле Флош, я вам доверяю. Я чувствую, что вы не считаете меня таким уж виновным. У вас была возможность арестовать меня еще до этих событий — до моего преступления. Вас что-то удержало, вы сделали скидку на обстоятельства… Вот почему я попросил встречи с вами.

— Месье, не заблуждайтесь, я вовсе не слагаю с вас вины. Ваше преступление серьезно, но я думаю, оно было скорее необдуманным, чем намеренным. Что до остального, я готов вас выслушать, если только ваши речи не будут касаться моих служебных обязанностей.

— Мы можем заключить сделку?

— У вас нет права ставить мне условия, и я не уполномочен с вами торговаться.

— Месье, не отказывайте мне так сразу. Сделайте милость, выслушайте человека, которому осталось жить всего несколько дней, а может — несколько часов, и проявите к нему немного сочувствия.

— Говорите, месье. Но я ничего вам не обещаю.

— Прежде всего я хочу доказать вам искренность своих намерений. Я думаю, вы все еще продолжаете искать драгоценности мадам Аделаиды?

Трюш увидел, что попал в самую точку. Николя заволновался и тут же упрекнул себя в этом.

— Возможно, месье.

— Я тоже об этом думаю. Принцесса всегда была добра ко мне. И моему бесчестному поступку по отношению к ней нет оправдания. Месье Ле Флош, вы должны пойти в казарму королевских гвардейцев. Отбейте кусок штукатурки под деревянной перекладиной за моей кроватью — там вы найдете остальные украденные мною драгоценности, все, кроме кольца с лилией, которое уже у вас. Теперь вы выслушаете меня, месье?

— Конечно, но я ничего не могу вам обещать.

— Не так это важно, в конце концов, мне уже нечего терять! Согласитесь ли вы отнести записку от меня к маркизе де Помпадур и передать ей лично в руки?

Он понизил голос, произнося это имя. Николя не подал виду. Что означала эта просьба? Была ли это последняя воля Трюша, милость, о которой он просил? Зная об отношениях, которые связывали фаворитку и осужденного, Николя спрашивал себя, что велит ему долг. Он не чувствовал страха, но совесть его была чиста и не могла ему позволить согласиться на то, что заведет его слишком далеко. С другой стороны, мог ли он отказать Трюшу де ля Шо, который скоро будет предан суду и умрет ужасной и позорной смертью, в последней просьбе? Он не мог найти ответ. Он также подумал, что сидел сейчас в этой камере не по собственной воле, а по приказу месье де Сен-Флорантена. Николя подумал об отношениях между министром и маркизой. Возможно ли, что все эти власть имущие отправили его накануне исполнения приговора как своего посланника к осужденному? Чем он рисковал? Он понимал, что потом будет мучиться угрызениями совести из-за того, что отказал человеку, который скоро покинет этот мир.

— Ладно, месье. Что будем делать?

— У меня здесь нет права писать. Есть ли у вас с собой все необходимое?

Николя порылся в кармане сюртука. Там было обычное его содержимое: черная записная книжка, графитный карандаш, перочинный нож, мелочь, носовой платок, табакерка и кусок сургуча.

— Страница из записной книжки и этот карандаш годятся?

— Да, подойдут.

Николя аккуратно вырвал листок из книжки, разгладил его и вместе с карандашом протянул пленнику. Тот прижал листок к стене и, послюнявив кончик карандаша, принялся что-то писать очень мелким почерком. Николя отметил, что Трюш не остановился ни на мгновение, и это значило, что он заранее долго обдумывал то, что хочет передать. Он написал около двадцати строк убористым почерком, затем аккуратно сложил листок, словно хотел его спрятать. Он смущенно взглянул на Николя.

— Месье Ле Флош, не поймите мою просьбу неправильно: я просто хочу вас защитить. Для вас будет лучше ничего не знать о содержании этого письма. Я знаю, что вы уважаете мои чувства, но не уверен, что адресат этого письма столь же доверяет вам. Знаете ли вы, как можно запечатать это письмо?

— Нет ничего проще. У меня есть кусок сургуча для опечатывания комнат. Я отломлю от него кусочек, вы запечатаете письмо и поставите на нем свой знак.

Трюш облегченно вздохнул, как будто с груди его упал тяжкий груз. Николя подумал, что, попав в беду, он обрел определенное достоинство. Посредственность и даже некоторая грубость уступили место страданию, но казалось, что он успокоился, обретя уверенность в своей судьбе. Время свидания вышло. Николя спрятал записку в карман сюртука. Собравшись уходить, он в последний раз обратился к пленнику:

— Почему я?

— Потому что вы — честный человек.

Николя постучал в дверь. В замочной скважине повернулся ключ. Смотритель вошел в камеру и забрал свой факел. Посетитель обернулся и поклонился в сторону пленника, силуэт которого уже утонул в тени.


Николя боялся, как бы не возникло какое-нибудь препятствие, которое помешает ему встретиться с маркизой де Помпадур; тут он ничего не сможет сделать. Как только он сообщил о своем желании месье де Сартину, от которого ничего не скрывал, все препятствия были устранены, и достигнуть желаемого оказалось значительно легче. Генерал-лейтенант полиции сразу же обратился с просьбой к министру, и тут же отправил Николя во дворец Бельвю, где в это время находилась фаворитка. Можно было быть уверенным, что он встретит ее там в самом скором времени. Сартин порекомендовал ему выбрать лучших лошадей из конюшни на улице Нев-дез-Огюстен и во весь опор скакать в Севр. Николя, теперь уже достаточно осведомленный о привычках сильных мира сего, предположил, что за этой спешкой и дарованной ему помощью кроются мотивы, смысл которых пока оставался для него в тени.

Как только Николя прибыл в Бельвю, его провели в апартаменты маркизы, В бело-золотом будуаре, слишком жарко натопленном огнем в камине, маркиза ожидала его, сидя в глубоком кресле. Она тонула в волнах серой и черной ткани. Николя вспомнил, что двор носит траур по царице Елизавете Петровне, на прошлой неделе скончавшейся в Санкт-Петербурге. Когда он подошел, маркиза вяло протянула ему руку, но тут же отдернула ее из-за сильного приступа кашля. Николя подождал, пока он пройдет.

— Месье, я должна выразить вам свое восхищение по поводу дела, которое вы так блестяще завершили. Вы еще раз заслужили право на нашу признательность. Месье де Сен-Флорантен рассказал нам все в подробностях.

Николя ничего не ответил и поклонился, отметив это «мы». Он спросил себя, включала ли эта величественная формулировка также и короля…

— Мне сказали, вы желали меня видеть?

— Да, мадам. Дело в том, что месье Трюш де ля Шо, королевский гвардеец, только что осужденный за преступление второй степени против короля, изъявил желание встретиться со мной. Во время нашей беседы он передал мне письмо, адресованное вам. Я не решился отказать в услуге человеку, часы которого сочтены.

Она с горячностью покачала головой.

— Не странно ли это, месье, что верный слуга короля соглашается стать посредником столь подозрительной личности?

В глубине души Николя думал, что гвардеец куда большим был обязан маркизе. Но ему следовало быть осмотрительным. Он видел, что фаворитка очень легко обернула ситуацию в свою пользу. Тогда он решил идти напролом.

— Были времена, мадам, когда вы находили его для себя весьма полезным.

— Это уж слишком, месье. Я вам не позволю…

Он прервал ее.

— Я также думаю, что в ваших интересах, и, возможно, в интересах Его Величества, принять адресованную вам записку, в которой обвиняемый, может быть, пожелал сообщить вам полезные сведения.

Она улыбнулась и забарабанила пальцами по ручке кресла.

— Состязание с вами, месье Ле Флош — истинное удовольствие!

— Всегда к вашим услугам, мадам.

Он протянул ей записку. Маркиза внимательно оглядела ее, не открывая.

— Вы знаете ее содержание, месье Ле Флош?

— Никоим образом, мадам. Я помог месье де ля Шо обеспечить сохранение его тайны.

— Я это вижу.

Она сорвала печать и погрузилась в чтение. Затем проворным жестом бросила листок в огонь, где он в мгновение исчез.

— Месье Ле Флош, благодарю вас за все. Вы верный слуга короля.

Она протянула ему руку и попрощалась. Николя, в свою очередь, поклонился и вышел. Когда Николя галопом скакал по берегу Сены, в голове его пронеслась мысль о том, что, возможно, он больше никогда не увидится с фавориткой. Между ними было так много невысказанного, того, что легло на них тяжким грузом, и уже никогда не позволит сохранить в их возможных будущих встречах былую легкость и открытость.


Вторник, 5 февраля 1762 года


Николя со своей чашкой горячего шоколада сидел напротив месье де Ноблекура, который, водрузив на нос очки, читал газету. Кир лежал у него на коленях и все время пытался просунуть морду между газетой и внимательным взглядом своего хозяина

— Что вы читаете? — спросил Николя.

— Мой дорогой, это «Газетт де Франс». Это новинка — она выходит с 1 января, по понедельникам и пятницам.

— И какова ее цель?

— Во-первых, удовлетворить любопытство публики по поводу событий и открытий всякого рода, а во-вторых, составить свод мемуаров и деталей, которые послужат Истории. Во всяком случае, так они заявляют в своем проспекте.

— И какие у нас новости?

— Есть одна, которая особенно вас заинтересует. Ваш Трюш де ля Шо получил весьма странную привилегию. Ему смягчили наказание, и вместо того, чтобы колесовать, его всего лишь, так сказать, повесили…

Николя подскочил на месте.

— Помните, я по большому секрету рассказал вам о своей последней встрече с гвардейцем? Я продолжаю быть уверенным в том, что у него с мадам де Помпадур был общий секрет. Возможно, она попросила о снисхождении к нему. О, конечно же не напрямик!..

Он не мог продолжать. Уже много дней его не прекращало преследовать ужасное подозрение. По зрелом размышлении Николя задался вопросом об истинной роли фаворитки во всем этом деле. Его поразила манера, в которой гвардеец немедленно признался в своем преступлении. Все происходило так, как будто он был уверен в том, что никакого наказания не последует, и преступление сойдет ему с рук. Или, может быть, совершив его, Трюш лелеял надежду получить прощение с помощью этой могущественной особы. Вероятно, записка, которую передал Николя, растрогала фаворитку, и гвардеец получил поблажку, если только можно считать привилегией повешение в сравнении с колесованием.

Невольным посредником какой последней сделки стал Николя? Трюш де ля Шо, конечно, знал, что не сможет сохранить себе жизнь, но он мог поторговаться по поводу условий казни[90]. В сущности, это было ужасным предположением, но маркиза де Помпадур могла приказать ему разыграть покушение на короля. Движимая ненавистью к иезуитам, руководимая ревностью к юным любовницам короля и искренне взволнованная реальной опасностью, угрожающей жизни ее любовника, она могла решиться бросить подозрение на Общество. Конечно, это было лишь предположение. Николя попробовал избавиться от этих ужасных мыслей и обратил свое внимание к словам месье де Ноблекура.

— Конечно, он много знал, а пытки заставляют говорить даже самых стойких. Возможно, это и есть причина смягчения наказания. В любом случае, дело Рюиссека и эта смехотворная попытка покушения не исправят ситуацию с иезуитами. Они проиграли, и даже если выяснилось, что они невинны в этом деле, на них будут продолжать клеветать.

— Многие упреки в их отношении несправедливы.

— Я с вами согласен. В их учении гораздо больше здравого смысла, чем у всех этих янсенистов, которые вот уже сорок лет морочат нам голову. Знаете, Николя, иезуиты в конце концов будут изгнаны. Их учение будет истреблено. А ведь все мы — их ученики! Так мы докатимся до прусского короля!

— Что вы имеете в виду?

— Вспомните великого предка нашего нынешнего короля. Он отменил Нантский эдикт. К чему это привело? Умнейшие и полезнейшие сыны реформистской церкви были изгнаны из страны, большей частью в Пруссию. Вот увидите, с иезуитами произойдет то же самое! Они уйдут в северные земли и вырастят поколение наших противников.

— Кто займет их место во Франции?

— Это вопрос, но я боюсь, что его нужно ставить по-другому… Николя, вы же были вчера в Версале, расскажите мне об этой поездке.

— Месье де Сартин отправил меня к мадам Аделаиде, чтобы я собственноручно вернул ей драгоценности, которые обнаружил в казарме королевских гвардейцев.

— Этот поступок делает честь генерал-лейтенанту, я не ожидал от него такого! А что принцесса?

— Мадам была очень любезна. Она пригласила меня на охоту.

— Черт возьми! Вы стали светским человеком. Постарайтесь на этот раз остаться в седле! — улыбнулся он.


Николя смотрел на улицу Монмартр, постепенно заполнявшуюся людской толпой. До него доносился шум голосов прохожих и проезжающих карет. Он подумал о том, что у каждого из этих людей своя судьба. Скоро он позабудет о героях этого зловещего дела, даже если печальный силуэт Трюша де ля Шо в тюремной камере еще долгое время будет возникать в его памяти. Скоро карнавальные маски снова приведут в движение древнюю столицу. Николя ждали новые дела. Он допил свой шоколад. На дне чашки, как и в жизни, смешались сладость и горечь.


София, июль 1997 — февраль 1999

БЛАГОДАРНОСТИ

В первую очередь я выражаю признательность Сандрин Оше, проявившей осведомленность, внимание и терпение в подготовке этой книги. Также хочу поблагодарить Моник Констан, главного хранителя Государственного архива, за ее постоянную помощь в поиске архивных документов интересовавшей меня эпохи. Еще раз хочу выразить признательность Морису Руассу за внимательную вычитку рукописи и полезные замечания. И, наконец, благодарю своего издателя за доверие, проявленное к моей второй книге.

Кэндис Робб

Аптекарская роза

Пролог

Брат Вульфстан заглянул в глаза пациенту, чтобы оценить его состояние. После приема снадобья больной лишь ослабел еще больше, и монастырский лекарь испугался, что потеряет пилигрима. Расстроенный, он присел за рабочий столик, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Странник этот, бледный, с ввалившимися щеками, появился в аббатстве Святой Марии несколько дней назад. Уволенный со службы у Черного Принца[91] из-за ран и частых приступов лихорадки, он решился на паломничество в Йорк, с каждым часом все явственнее осознавая свою смертность, — недуги способствовали этому лучше любой проповеди. В результате переправы через бурный Ла-Манш и долгого путешествия верхом у него вновь открылись раны. Вульфстану удалось остановить кровотечение с помощью барвинка, но новый приступ лихорадки застал его врасплох. Лекарю нечасто приходилось сталкиваться с солдатскими недугами за время его жизни в тишине монастыря. Он покидал монастырские покои лишь затем, чтобы дойти до близлежащей аптекарской лавки Николаса Уилтона или до Йоркского собора.

В течение двух дней, не отвлекаясь даже на ночной сон, Вульфстан смешивал снадобья, ставил компрессы и молился. В конце концов измотанный трудами и тревогой, он подумал о Николасе Уилтоне. Паника помешала Вульфстану вспомнить об аптекаре раньше — как-то раз Николас приготовил чудесное лекарство для архиепископского гостя, когда подобная болезнь чуть не свела того в могилу. Кто-кто, а уж Николас-то должен знать, что делать. Вульфстан трижды произнес благодарственный молебен и воспрянул духом. Господь показал ему путь.

Лекарь велел своему помощнику, послушнику Генри, смачивать губы пилигрима и дать ему мятный отвар, если больной очнется и захочет пить. Затем Вульфстан торопливо прошел в другой конец здания, чтобы попросить у аббата позволения отправиться в город. По дороге он стряхнул с рясы следы порошков и частички сушеных трав. Аббат Кампиан был особенно требователен к внешнему виду монахов, убежденный, что опрятный вид свидетельствует о порядке в мыслях. Вульфстан знал, что аббат вряд ли станет возражать против его выхода в город, но он находил успокоение в соблюдении правил точно так же, как Кампиан — в опрятности. Лекарь верил, что послушание и старание помогут ему заручиться местом в божественном хоре. И тогда он навечно обретет покой в руках Господа. Лучшей судьбы он не мог представить. А соблюдение правил показывало ему дорогу к этой благодати.

Заручившись разрешением аббата, Вульфстан шагнул в декабрьский день. Вот так незадача. Оказывается, выпал снег. Весь ноябрь и начало декабря он ждал первого снега, и надо же такому случиться, что снег выпал именно сейчас, когда у него срочное дело. Будь он суеверным крестьянином, то заподозрил бы, что сегодня судьба не благоволит ему. Но он подбодрил себя мыслью, что раз Бог помогал ему преодолевать небольшие неприятности в течение всей жизни, то и теперь не оставит своего верного сына.

Лекарь набросил капюшон и, выйдя из ворот аббатства на продуваемую ветром улицу полного суеты Йорка, невольно заторопился, моргая и отфыркиваясь. Городской шум вывел Вульфстана из сосредоточенности. У старика вдруг закололо в боку, сильно застучало сердце. Он перепугался собственной немощи, поняв, что ведет себя глупо: он слишком стар, чтобы мчаться сломя голову, особенно по скользким булыжникам. Держась за бок, он остановился на перекрестке, чтобы пропустить повозку. Снег повалил гуще, огромные пушистые снежинки неприятно жалили, прежде чем растаять на его пылающих щеках. «Сначала перегрев, а потом охлаждение. Ты просто идиот, Вульфстан». Он свернул на Дейвигейт, стараясь идти потише, но до лавки Уилтона оставалось рукой подать, и близость цели, как и страх потерять больного, подхлестнули лекаря. Заторопившись, он снова перешел на быстрый шаг.

Вульфстан почти сразу привязался к пилигриму. Это был спокойный, любезный рыцарь, пустившийся в странствия только из желания молиться и размышлять в поисках примирения с Богом. В душе он носил давнишнюю печаль, любовь к даме, принадлежавшей другому. По его словам, она была самой красивой и доброй из всех женщин, но ей выпало страдание в этой жизни — брак со стариком, не способным подарить ей радость.

— Как по-вашему, друг мой, что она подумала бы обо мне теперь? — спрашивал он Вульфстана, и глаза его каждый раз подергивались дымкой. — Впрочем, ее уже нет.

Пилигрим ежедневно заглядывал к лекарю, чтобы поменять повязки. Во время этих визитов он обнаружил аптекарский огород, даже зимой согревающий душу своей красотой.

— Она находила утешение в подобном саду.

Пилигрим нередко заходил понаблюдать за тем, как Вульфстан трудится на грядках. Соблюдая монастырское правило говорить только в случае необходимости, странствующий рыцарь почти все время молчал, но при этом не упускал возможности помочь лекарю: подносил инструменты, выполнял мелкие поручения. Старому монаху нравился немногословный помощник, и он был благодарен ему, хотя понимал, что принимать его помощь греховно.

Поэтому Вульфстан очень расстроился, когда однажды пилигрим упал без чувств в часовне. В ту ночь странник совершал бдение в память о своей возлюбленной. Незадолго до литургии его нашел на холодном каменном полу брат Себастьян. Оставалось только благодарить Бога за ночную службу, иначе рыцарь пролежал бы там до самого рассвета и смертельно простудился.

Но и без того пилигрим был очень болен. Вульфстан торопился и к тому времени, когда распахнул дверь лавки, уже задыхался и, согнувшись пополам, держался за бок. Тусклый свет и собственная слабость не позволили старому монаху в первый момент разглядеть, есть ли кто за прилавком.

— Да хранит вас Бог, — с трудом проговорил он. Ответа не последовало. — Николас! Люси!

Звякнула шторка из бусин, закрывавшая проход на кухню, и кто-то вошел в лавку.

— Брат Вульфстан! — Люси Уилтон подняла крышку прилавка и взяла Вульфстана за руку. — У вас ужасный вид. — От нее пахло морозным воздухом. — И руки как лед.

Монах осторожно выпрямился.

— Вы были в саду. — Он сам удивился нетвердости своего голоса и одышке. Значит, не рассчитал силы.

— Мы хотели укрыть розы соломой до снега. — Люси Уилтон поднесла к его лицу спиртовую лампу, и он заморгал от света. — Пойдемте на кухню, к огню. У вас горят щеки. В другой раз если будете так торопиться, то сердце может не выдержать.

Вульфстан последовал за хозяйкой на кухню, где, поблагодарив, уселся на скамью перед очагом. Переведя дух, он улыбнулся миссис Уилтон, согревавшей его душу красотой, мягкостью нрава и учтивостью. За такую дочь было бы не стыдно, даже появись она при королевском дворе, монах в этом не сомневался. Сэр Роберт просто старый болван.

Люси протянула ему чашку подогретого вина.

— Итак, что привело вас в такую погоду? К чему эта спешка?

Он рассказал о причине своего визита.

— Это тиф. Выхаживаете воина?

— Бывшего воина. Судя по его седой бороде и печали во взгляде, дни доблести для него давно в прошлом. — Вульфстан перевел взгляд с ее доброго лица, полного участия, на дверь, выходившую в сад. — Не хотелось бы отрывать Николаса от работы. Может быть, ты сама знаешь подходящую смесь?

— Николас пока не доверяет мне решать такие вопросы.

— Боюсь показаться надоедливым, но этот человек очень болен.

— Отдохните здесь, а я пока приведу мужа.

Люси помогала мужу управляться в лавке, что само по себе было вполне обычным делом. Жены, как правило, изучали ремесло мужей, работая бок о бок с ними. Но ученичество Люси было официально закреплено бумагами — Николас таким образом обеспечил ей будущее. Старше жены на шестнадцать лет и не отличаясь крепким здоровьем, он очень тревожился о том, какая судьба ее ждет после его ухода из жизни.

Вообще-то, взглянув на ее прекрасное лицо, любой человек сделал бы резонный вывод, что она повторно выйдет замуж и, возможно, найдет себе лучшую партию, более подходящую ей по положению. Ведь Люси была дочерью сэра Роберта Д'Арби, владельца поместья Фрейторп Хадден; она могла бы выйти за какого-нибудь не слишком знатного лорда. Если бы только ее мать не умерла, когда Люси была совсем маленькой, так бы и случилось. Но со смертью прекрасной Амели сэр Роберт перестал интересоваться судьбой своего единственного ребенка. Он отослал девочку в монастырь, где Николас ее и увидел, после чего поклялся освободить красавицу для жизни, более подходящей ее характеру. Вульфстан симпатизировал Николасу Уилтону за все, что тот сделал для Люси. В конце концов, аптечная лавка послужит лучшим наследством, чем имущество, которое она могла бы получить, став вдовой лорда. Лавка обеспечивала ей независимость.

Вошел Николас, потирая руки и встряхивая волосами.

— Снег в этом году припозднился, зато теперь валит вовсю!

Его худое лицо раскраснелось от холода, светлые глаза сияли. Аптекарский огород был его страстью.

— Вы закончили с розами? — поинтересовался Вульфстан. У них был общий интерес — садоводство. И обоих отличали глубокие знания целебных трав.

— Почти. — Николас уселся, вздохнув от приятной усталости. — Люси говорит, у вас какой-то пилигрим слег от тифа.

— Именно так. Он очень плох, Николас, страшно слаб и постоянно дрожит.

— Когда с ним случился прошлый приступ?

— Пять месяцев назад.

Последовали еще вопросы, аптекарь хмурился и кивал.

— Когда он только появился, голова у него была ясная?

— Абсолютно ясная. Пока я занимался его ранами, он иногда расспрашивал о жителях Йорка. Во время французской кампании ему как-то пришлось сражаться рядом с сэром Робертом.

Люси вскинула взгляд, но не изменилась в лице. Она не питала к своему отцу почти никаких добрых чувств.

— И вот что странно, — продолжал Вульфстан. — Он был в недоумении, когда я сказал, что вы, Николас, заняли место своего отца, став хозяином лавки. Он настаивал, что вас нет в живых.

— Вот как? — прошептал Николас.

Люси перекрестилась.

Позже Вульфстан припомнил, что именно с этой секунды Николас переменился. Аптекарь начал задавать вопросы, которые, по мнению монаха, не имели особого значения для диагноза: Николаса интересовало, как зовут пилигрима, как он выглядит, какого он возраста и зачем пришел в аббатство Святой Марии; наконец, навещает ли его кто-нибудь.

Вульфстан был краток в своих ответах. Пилигрим пожелал остаться безымянным; о своем доме или семье ни разу не упоминал; седовласый, высокий, с воинской выправкой, даже в болезни. Никто его не навещал, хотя он знал кое-кого из поместья Фрейторп Хадден. И, видимо, был знаком с Николасом.

— Но ведь это все не имеет особого значения?

Монах нервничал из-за того, что аптекарь теряет драгоценное время.

Люси Уилтон тронула мужа за руку, и он дернулся, словно прикосновение обожгло его.

— Брат Вульфстан должен торопиться к своему больному, — сказала она, встревоженно глядя на мужа.

Николас поднялся и принялся расхаживать по кухне. Неприятная пауза затянулась, и Вульфстан начал опасаться, что аптекарь просто не знает, какое посоветовать лекарство, но потом Уилтон повернулся и как-то странно вздохнул.

— Моей обычной микстурой здесь не обойтись. Ступайте к своему больному, брат Вульфстан. Я приду чуть позже, еще до сумерек, и принесу лекарство. — Вид у него был смущенный, он избегал смотреть Вульфстану в глаза.

Монах испытал разочарование. Опять отсрочка.

— Выходит, это не такой простой случай? Из-за ранения?

— С тифом всегда непросто справиться.

Вульфстан перекрестился.

Люси ласково опустила ладонь ему на плечо.

— Неужели все так серьезно, Николас?

— Не могу сказать, — резко ответил тот. Но потом, видимо, осознал это, наклонился и нежно поцеловал жену в лоб. — Тебе здесь незачем оставаться, Люси. — На этот раз он заговорил мягко. — И нет причин для беспокойства. Если поторопишься, то успеешь укрыть последний куст.

— А я хотела поучиться, посмотреть, как ты приготовишь лекарство.

Николас взял ее за руку.

— Я позже тебе все подробно расскажу, любовь моя. Но снег не будет ждать. — Во взгляде Уилтона были нежность, забота и непонятная грусть.

Больше не споря, Люси набросила накидку и вышла в сад.

Вульфстан вздохнул.

— Она сокровище, — сказал Николас.

— Бог обоих вас благословил любовью, — согласился монах.

Николас уставился в пол и промолчал. Вульфстану показалось, будто приятель избегает смотреть ему в глаза. Возможно, в этой семье не все было так уж благополучно.

— Так вы приготовите лекарство?

Николас вздохнул, возвращаясь от своих размышлений к делу, и кивнул.

— Займусь немедленно. А вы поскорее возвращайтесь к больному. Обязательно напоите его мятным отваром, чтобы он хорошенько пропотел.

— Я дал Генри подробные наставления, — запротестовал Вульфстан, но, заметив странное раздражение Николаса, поспешил уйти.

На обратном пути холод ощущался особенно остро. Уилтон был прав: первый снегопад отыгрался за опоздание.

* * *

В сумерках, когда Вульфстан клевал носом у постели больного, кто-то разбудил его, потрепав по плечу. Николас Уилтон, наконец-то. Но с аптекарем творилось что-то неладное. Вульфстан потер лицо и пристально вгляделся в его лицо — оно было бледным, а в расширенных глазах застыл ужас.

— Вы неважно выглядите, Николас. Наверное, было бы лучше прислать с кем-нибудь лекарство.

Больной застонал. Веки его подрагивали. Николас отвел Вульфстана в сторону.

— Он выглядит хуже, чем я ожидал, — прошептал аптекарь.

«Ну да, — подумал Вульфстан, — это все объясняет».

— Вы должны немедленно дать ему лекарство, — продолжал Николас. — Торопитесь. Одна драхма[92] на кружку кипятка. Я посижу с ним.

Вульфстан бросился к очагу.

Видимо, пилигрим очнулся: Вульфстан услышал, как он вскрикнул, потом прозвучал голос Николаса, бормотавший что-то успокаивающее. Больной снова закричал. Монаха это не удивило: бедный рыцарь горел в лихорадке и бред был неизбежен.

Монах проверил воду, с нетерпением ожидая, когда же она вскипит. Пилигрим всхлипывал. Наконец вода закипела, Вульфстан тщательно отмерил лекарство, произнес над ним молитву, хорошенько размешал и поспешил к больному.

К его удивлению, Николаса и след простыл. Он оставил пилигрима одного.

— Как странно, ушел и не сказал ни слова, — пробормотал Вульфстан.

— Убийца, — с трудом выговорил пилигрим. — Отравитель. — Лицо его горело и было влажным от пота.

— Успокойтесь, друг мой, — сказал Вульфстан. — Вам вредно волноваться.

Пилигрим с трудом дышал. Он метался по подушке, и глаза его лихорадочно блестели.

Вульфстан попытался его успокоить, нашептывая ласковые слова.

— Это все болезнь, друг мой. Дьявольские видения, призванные сломить вашу волю. Не обращайте на них внимания.

Наконец взгляд больного прояснился.

— Он явился мне в кошмаре?

— Ну конечно. Здесь нет никаких убийц. — Вульфстан поднес чашку к побелевшим губам больного. — А теперь выпейте. Вам нужно как следует отдохнуть. Вы заснете, а сон — лучшее лекарство.

Больной испуганно взглянул на чашку, потом перевел взгляд на Вульфстана.

— Вы сами это приготовили?

— Собственноручно, друг мой. Выпейте же.

Пилигрим так и сделал.

— Значит, он все-таки мертв. Я действительно его убил, — прошептал он.

Эта ужасная мысль, видимо, его успокоила, и вскоре он погрузился в сон. Но когда прошла последняя служба дня, он начал стонать, проснулся весь в поту и пожаловался на боли в руках и ногах. Наверное, Вульфстан ошибся с диагнозом, решив, что это тиф. Но ведь прежде таких симптомов у больного не наблюдалось. Вульфстан попытался снять боль с помощью компрессов с ведьминым орешником, но улучшения не наступило.

Тогда лекарь позвал Генри. Вместе они приготовили примочки и наложили на руки и ноги пилигрима. Ничего не помогало. Вульфстан вконец растерялся. Он сделал все, что мог, никто бы не придрался. Только Господу было известно, как глубоко он переживал из-за страданий пилигрима. Он уже подумывал, не послать ли за мастером Сорианом, врачевавшим монахов, если им случалось заболеть, но вспомнил, что тот почти не помог, когда пилигрим слег с очередным приступом, да и час был поздний, так что Вульфстан опасался получить отказ. Сориан мог просто сказать, что на все воля Божья. С этим никто и не спорил, и старый лекарь не хотел вытаскивать из постели Сориана посреди ночи, чтобы еще раз услышать из его уст эту истину. К тому же Божья воля не всегда доступна пониманию обыкновенного смертного.

Пилигрим с трудом дышал, хватая воздух ртом. Генри принес еще подушек, чтобы подложить под спину больному.

Это была долгая ночь. Ветер проникал во все щели, завывал у двери, очаг дымил, и глаза у лекаря слезились. Когда Вульфстан склонился к пилигриму, чтобы промокнуть ему лоб, больной вцепился монаху в рясу и, притянув его к себе, прошептал:

— Он отравил меня. Выходит, я не убил его. Я не отомстил за нее.

Сказав это, он закатил глаза и без чувств повалился на подушки.

— Это болезнь сжигает вас, мой друг, — громко проговорил Вульфстан на тот случай, если пилигрим его слышит. — Без лекарства вам было бы гораздо хуже.

Больной не шевельнулся.

Как жаль, что странник ошибочно принял за убийцу того, кто пришел, чтобы спасти его. Убийцу, с которым, как думал рыцарь, он разделался. Неужели именно поэтому он был так уверен, что Николас Уилтон мертв? Неужели когда-то в прошлом он пытался его убить? Пресвятая Дева, неудивительно, что Николас встревожился. Но чем дольше Вульфстан следил за страданиями пилигрима, тем больше он убеждал себя, что все это бред больного. Лекарь никак не мог представить себе, чтобы такой тихий человек мог напасть на Николаса Уилтона.

Старый монах не сводил глаз с больного и, видя, что обморок все длится и длится, совсем пал духом. Пилигрим дышал неглубоко, время от времени с шумом втягивая воздух, словно никак не мог вдохнуть в полную силу. Вульфстан посадил его чуть повыше и начал молиться. Вернулся с последней мессы Генри и опустился на колени рядом с лекарем.

Но, несмотря на все их заботы, к утру больной перестал дышать окончательно.

Убитый горем, Вульфстан удалился в часовню, чтобы помолиться за упокой души усопшего.

* * *

Генри потревожил Вульфстана, который клевал носом над молитвенником. Оказалось, что с лекарем желает поговорить Поттер Дигби, судебный пристав архидиакона Ансельма.

Вульфстан не представлял, что могло понадобиться Дигби. Судебный пристав исполнял отвратительную обязанность — расследовал слухи о грешниках, нарушивших епархиальный закон, и тех, кого считал виновными, тащил в церковный суд, где с них взимался штраф. Платой за это были комиссионные, а также — ненависть горожан, которые знали, что пристав так и ждет, как бы подловить их на супружеской неверности: брак считался священным, а неверность чаще всего приносила Дигби доход. У мирян редко водились большие деньги, чтобы оплачивать свои грехи. Многие поговаривали, что только благодаря нечестивому бдению пристава каменотесы и стекольщики без устали трудились, поддерживая в должном состоянии собор. Вульфстан находил прискорбным, что красивейший собор связан молвой с такой жадностью. По правде говоря, он терпеть не мог Поттера Дигби, хотя и понимал, что это великий грех. Следуя за Генри в монастырские покои, лекарь ломал голову, что могло привести к нему этого человека.

Оказалось, Поттер Дигби явился по частному делу. Накануне ночью он обнаружил Николаса Уилтона, лежащего без сознания возле ворот аббатства, и, окликнув проезжавшего мимо возницу, доставил его домой. Аптекарь был в таком состоянии, что не узнал собственной жены. Дигби выразил уверенность, что миссис Уилтон будет рада, если брат Вульфстан навестит ее.

— Николас? Как странно. — Вульфстан вспомнил о вчерашнем внезапном уходе аптекаря. — Вчера он действительно вел себя как-то странно. Но прошу меня простить. Я провел на ногах всю ночь, потерял больного, который был мне другом. Я не могу сейчас никуда идти. Все равно от меня мало толку.

— Уилтон очень плох. Его жена напугана. — Дигби пожал плечами. — Тогда, возможно, мастер Сориан…

— Сориан? Он ничем не утешит миссис Уилтон. — Вульфстан взмахнул рукой. Он дрожал от слабости и долгого поста, но все равно не мог отдать нежную Люси Уилтон на попечение жестокосердного врача.

— Тогда кого вы предложите, брат Вульфстан?

Лекарь вздохнул.

— Придется мне просить разрешения у аббата.

И снова Вульфстан храбро ринулся в снегопад, его старые кости ломило от холода, но он не обращал внимания. Нельзя же было оставить Люси Уилтон одну в такое время.

Напрасно он беспокоился. В дверях кухни его встретила Бесс Мерчет, владелица таверны Йорка, что располагалась за углом от аптекарской лавки Уилтона. Вульфстан испытал облегчение, увидев в дверном проеме грузную фигуру этой умудренной жизнью женщины. Она была особа разумная, хоть от нее частенько попахивало винным перегаром, и к тому же хорошая приятельница Люси.

— Она будет рада видеть вас, брат Вульфстан. — Бесс проворно впустила его и сунула в руки чашку с чем-то горячим. — Выпейте и отдышитесь. А я пока взгляну, как там дела наверху. — Она исчезла на лестнице.

Вульфстан вдохнул запах смеси бренди и трав и решил, что питье пойдет ему на пользу. И действительно, вскоре сердце его успокоилось, боль потери притупилась.

Наверху ему было достаточно бросить один только взгляд на Николаса, чтобы понять: возможно, вскоре он лишится еще одного друга.

— Милосердная Мадонна, что с вами случилось?

Вульфстан опустился на колени рядом с кроватью Николаса, взял руки больного, безвольно лежавшие на одеяле, и попытался растереть, чтобы согреть их. Николас, глядя в пустоту, зашевелил губами, но не произнес ни звука.

— Он такой всю ночь. — Люси сидела с другой стороны кровати, промокая мужу слезы. Тени под ее глазами свидетельствовали, что ночь ей выпала такая же ужасная, как и Вульфстану. — Он ушел вчера вечером таким, каким вы его видели, с ясной головой, вполне здоровым, чтобы работать в саду на холоде. А вернулся калекой, лишенным речи. Его терзает какой-то страх, о котором я ничего не знаю и потому не могу помочь. — Она прикусила губу. Сейчас не время было плакать.

Сердце Вульфстана переполнялось жалостью к ней. Он сам горевал по ушедшему другу. Насколько же сейчас ей тяжелее видеть собственного мужа в таком состоянии. Он просто обязан найти способ помочь. Лекарь осторожно опустил руки Николаса и укрыл их одеялом, потом поманил Люси от кровати.

— Расскажи все, что знаешь.

Поведала она очень мало, только то, что Дигби помог Николасу добраться домой. У мужа, видимо, отказала правая нога. Правая рука тоже висела, как плеть. И он не говорил ни слова, из горла вырывалось лишь глухое мычание. Женщина сжала руки и с отчаянием взглянула на лекаря, надеясь услышать хоть что-то в утешение.

Но Вульфстан мало чем мог ее успокоить.

— Похоже на паралич. Временный или постоянный — только время покажет. Все в руках Господа. Возможно, если бы я знал, что вызвало приступ, то сказал бы определеннее. — Он вспомнил, с каким пристрастием Николас расспрашивал его о пилигриме и как странно повел себя позже, стоило ему взглянуть на больного. — Он был взволнован, когда покинул лазарет. Возможно, в темноте он упал. Такой паралич бывает от удара головой или спиной. Причиной мог быть и внезапный испуг.

— Испуг. — Люси бросила взгляд на мужа, потом отвернулась и произнесла тихо, чтобы слышал только Вульфстан: — Неужели дело в пилигриме? — В ее голосе чувствовалось напряжение.

Вульфстан припомнил обвинения умирающего. Но доказательств у него не было. А теперь, когда странник мертв, он не видел причин понапрасну пугать Люси.

— Наверняка вид больного расстроил Николаса. Он сам признался, что не ожидал увидеть пилигрима в таком плохом состоянии. Но подобное потрясение не могло вызвать паралич. — Лекарь посмотрел на склоненную голову Люси. — Что такое, дитя мое? Чего ты опасаешься?

— Сегодня утром к нам заходил архидиакон Ансельм.

— Ансельм? Пришел прямо сюда?

— Они с мужем не разговаривали много лет. Все началось еще до того, как мы поженились. Странно, что он решил зайти именно сегодня. Пришел очень рано, до первого посетителя, сказал, что уже прослышал о случившемся с Николасом. Выразил беспокойство. Как ни посмотри, обычный визит друга. После стольких-то лет. Он ведь не пришел, даже когда умер наш Мартин.

Их единственный ребенок умер от чумы, так и не научившись ходить.

Что-то в этом рассказе насторожило Вульфстана. Ведь вчера вечером архидиакон зашел и к нему. Тогда он не придал визиту большого значения. Архидиакону предстояло отужинать с аббатом Кампианом. Еще до трапезы он заглянул в лазарет, поинтересовавшись, изменилось ли что-нибудь там с тех пор, как он в последний раз обращался за помощью. В свое время Ансельм учился в школе при аббатстве Святой Марии. Накануне вечером, за ужином, он интересовался здоровьем брата Вульфстана, рассказывал послушнику Генри, как некогда боялся лекаря, отличавшегося в молодые годы статью силача. Ансельм расспрашивал и о пилигриме, единственном пациенте. Вульфстану показалось, что эти вопросы задавались просто из вежливости.

Лекарь усадил Люси на сундук у маленького окна.

— Расскажи поподробнее о приходе архидиакона.

— Он спросил у меня, насколько серьезно болен Николас. Я ответила, что не знаю и могу рассказать не больше того, что рассказал ему пристав. Архидиакон, видимо, удивился и спросил, почему я решила, будто он разговаривал с приставом. Тогда я рассказала о том, как Дигби нашел Николаса. Это ему не понравилось. «У лазарета в аббатстве? А что там делал Николас?» Он говорил словно о вражеском лагере, куда Дигби не следовало бы соваться.

— О моем лазарете? — удивленно вздернул брови Вульфстан.

— Архидиакон растревожил меня вопросами. Я сказала, что Николас относил больному лекарство. «Воину?» — спросил он. Я подтвердила, что тому самому, кто назвался пилигримом. Архидиакон и без того был бледен, но тут в лице его не осталось ни кровинки. Он даже схватился рукой за прилавок, чтобы не упасть. Я задала прямой вопрос о его подозрениях, но он предпочел уклониться от ответа, поинтересовавшись, в свою очередь, что же случилось в аббатстве. Я, конечно, ничего не знала и, более того, догадывалась, что архидиакон осведомлен лучше меня. Тогда я попросила его рассказать, кто такой этот пилигрим. Ведь он наверняка знал это. Но архидиакон заморгал и отвел глаза. «Я пока не видел этого пилигрима, миссис Уилтон» — вот и весь ответ. Примерно к такой полуправде прибегали сестры в монастыре, стараясь защитить нас от окружающего мира. Я продолжала настаивать. Тогда он выпрямился и заявил, что придет позже. «Кто он такой?» — не унималась я. «Я еще вернусь», — снова повторил он и заспешил прочь.

Люси, нахмурившись, выглянула в окно.

— Проклятый священник. Он ведь знает, кто этот человек. Почему же не скажет? Думаю, и муж заболел из-за этого воина. — Она обратила гневный взгляд на Вульфстана. — Кто этот пилигрим, брат Вульфстан?

— Моя дорогая Люси, Бог свидетель, не знаю.

— Я хочу с ним поговорить.

Вульфстан покачал головой.

— Он умер.

Она была потрясена.

— Умер? Когда?

— Прошлой ночью. Кем бы он ни был, теперь он не может нам помочь.

Люси перекрестилась. О недавно усопших обычно не отзывались плохо, это приносило несчастье.

— Да покоится он с миром.

— Аминь, — прошептал Вульфстан и потупился, слезы жгли ему глаза. Он чувствовал такую усталость, что уже не мог себя сдерживать.

Заметив смятение лекаря, Люси взяла его за руку.

— Мне жаль, что вы потеряли своего больного.

— Не просто больного. Это был друг. — Голос Вульфстана дрогнул. Лекарь утер глаза и глубоко вздохнул. — Прости. Боюсь, сегодня от меня мало толку.

Она нежно поцеловала его в лоб. Легкое прикосновение губ, всего лишь ласковый жест, но он окончательно сразил монаха. Вульфстан закрыл лицо руками и разрыдался. Люси обняла его и привлекла к себе.

Позже, когда лекарь подкрепился чашкой подогретого вина, он рассказал о своей дружбе с пилигримом и о душевной грусти воина.

— Судя по вашему рассказу, это был добрый человек. Я благодарна, что вы пришли, несмотря на свое горе. Кстати, откуда вы узнали?

— От Дигби. Он специально посетил меня, чтобы рассказать о вашей беде.

— Как все странно, брат Вульфстан: и готовность Дигби помочь, и визит архидиакона. А знаете, если бы я поняла, какая связь существует между архидиаконом Ансельмом и пилигримом, а также между архидиаконом и Николасом, то, скорее всего, разобралась бы в том, что случилось.

Вульфстан промолчал. Давным-давно он дал Николасу слово, что ничего не расскажет Люси о прошлом, и теперь не собирался это слово нарушать. Но ему не давало покоя, что Николас заболел именно теперь, когда находился в аббатстве Святой Марии, где одновременно сошлись Ансельм и его пристав. Лекарь не считал это обычным совпадением.

* * *

Создавая зло в образе Евы, Бог использовал ребро Адама. Он взял от мужчины все самое дурное и сотворил женщину. Так просто, ясно написано, и все же редко кто из мужчин внемлет этому предупреждению. Всех остальных губит собственная слепота.

Ансельм, архидиакон Йорка, стоял коленопреклоненный на холодных, сырых камнях, пытаясь отогнать горестные мысли и помолиться за своего дражайшего друга. Но мысли все время возвращались к Николасу. Добрый Николас, его погубила любовь к женщине, сейчас он так мучительно страдает, что вряд ли протянет долго. Наверное, это даже к лучшему.

Ансельм заерзал: холод пробирал его до самых костей, тупая боль поднималась от колен выше. Но он готов был терпеть во имя спасения друга. Ради Николаса он вынесет любое страдание. Он и так переживал за него почти всю свою зрелую жизнь. Но нисколько об этом не жалеет. Его молитвы за Николаса шли из самого сердца.

Николас не виноват в своих несчастьях. Не он выбрал тропу греха. Это был выбор его отца, того самого человека, который забрал его из школы при аббатстве и сделал своим подмастерьем в аптечной лавке, по соседству с таверной, так близко от центра города со всей его скверной. Именно отец Николаса заставил его присматриваться к женщинам, выбирать подругу, которая выносит ему сына, чтобы тот продолжил семейное дело. Николас, послушный сын, отвернулся от Ансельма, а потом встретил на своем пути женщину такую порочную, что она заманила в свою ловушку трех мужчин одновременно и всех троих ввергла за собой в пучину греха. А ее дочь завершила начатое, поймав в свои сети Николаса и тем самым поставив ужасную точку в родовом проклятии.

Отец Николаса умер с горечью в сердце, видя, что сын остался холост, но при этом обременен жуткой тайной, способной разрушить все, что Уилтон-старший создал непосильным трудом за целую жизнь. Такова цена за грех. Но Николаса еще можно спасти. Красивого, благородного, любящего Николаса.

Ансельм склонил голову и обратил к Богу молитву о прощении.

* * *

Несколько недель спустя, уже после Крещения, брат Вульфстан сидел в лазарете возле жаровни и удрученно разглядывал собственную руку. Сначала в ней ощущалось покалывание, а потом она вообще онемела. И все из-за какой-то ничтожной щепотки снадобья. Если бы он добавил ее в мазь, то можно было бы распрощаться с этим светом. Неудивительно, что, проглотив лекарство, погиб его друг, а теперь еще и сэр Освальд Фицуильям. Да простит его Господь, но он даже не заметил, когда успел так состариться и выжить из ума. Вот оно доказательство, что он уже никуда не годится. Ни при каких обстоятельствах лекарь не должен применять лекарство, приготовленное чужими руками, предварительно не испробовав его. Больной умер, а Вульфстану даже в голову не пришло хотя бы тогда проверить снадобье, он просто поставил склянку на полку, словно предназначал ядовитое зелье для следующей жертвы. Да смилуется над ним Господь, но только собственная нерадивость Вульфстана погубила его друга, благородного пилигрима. А теперь еще и сэра Освальда Фицуильяма, подопечного самого архиепископа. Дева Мария и все святые, что же ему теперь делать?

Что все это значило? Николаса Уилтона уважают во всем графстве. Как он мог совершить такую ошибку? Вульфстан уставился на свою руку, и тут на него снизошло озарение. Наверное, Николас, когда смешивал лекарства, уже чувствовал себя плохо. Некоторые порошки очень трудно отличить друг от друга. Если уже тогда аптекарь был болен, разве он не мог перепутать аконит[93] с молотым фиалковым корнем?

Каждый раз, отмеряя лекарство, Вульфстан молил Господа, чтобы тот своей дланью направил его. Любое снадобье очень легко может превратиться в отраву. И все же в тот день Николас не выказывал никаких признаков болезни. Правда, когда он вошел в дом, цвет лица у него был несколько неровный, но он всегда отличался слабой конституцией, и несколько часов, проведенных в саду во время первых серьезных заморозков, не могли не сказаться. Вел он себя, однако, странновато. Этого отрицать нельзя. Но, Господи, нельзя же только поэтому подозревать человека. После многих лет доверия.

Одно было ясно: Вульфстан обязан вернуть неиспользованное до конца лекарство Люси Уилтон и поговорить с ней. Она должна понаблюдать за Николасом, когда он достаточно окрепнет и вернется в лавку. Аптекаря нельзя допускать до приготовления лекарств, пока не станет ясно, что он полностью в здравом уме и твердой памяти.

Вульфстан так разволновался к тому времени, когда добрался до аптеки, что ему почудилось, будто Люси Уилтон, как только увидела сверток в его руке, сразу догадалась о его содержимом. Но разве такое возможно? И первые ее слова развеяли подозрение.

— Подарок Николасу? Какое-нибудь новое снадобье, которое, возможно, подбодрит его?

— Если бы так, Люси, дитя мое.

Она нахмурилась, услышав, каким тоном он это произнес, и, проведя гостя в кухню, жестом указала на стул возле окна.

Вульфстан сильно продрог, но теперь, в теплом помещении, с него покатил пот в три ручья. Он промокнул лицо. Люси протянула ему кружку.

— Бесс Мерчет принесла немного эля, который варит Том. Похоже, он вам больше нужен, чем мне.

— Да пребудет с тобой Господь. — Лекарь с удовольствием принял кружку и сделал несколько больших глотков.

— А теперь, друг мой, расскажите, что случилось. Говорила Люси спокойно, но во взгляде ее читалась настороженность. Когда монах брал кружку, то отметил, что руки у женщины холодные. Хотя, конечно, это он встревожил ее, явившись непрошеным, да еще с таким серьезным видом.

— Прости меня. Я только что отошел от смертного одра. Сэр Освальд Фицуильям, подопечный архиепископа. Боюсь, меня сочтут виновным.

— Вас, брат Вульфстан?

Он отставил кружку и взял в руки сверток.

— Видишь ли, я дал ему это лекарство, но больному стало хуже, и вскоре все было кончено. Тогда я тщательно исследовал снадобье. Дитя мое, даже самая крохотная доза этого лекарства смертельна для человека.

Люси, не сводя взгляда со свертка, тихо спросила:

— И вы принесли его мне для проверки? В надежде, что ошиблись?

Вульфстан покачал головой.

— Ошибки нет, Люси.

Она взглянула на него своими чистыми голубыми глазами.

— Тогда зачем вы его принесли?

— Это то самое лекарство от тифа, которое приготовил по моей просьбе Николас в тот день, когда он заболел.

Сначала монах подумал, будто она не расслышала, потому что оставалась совершенно неподвижной. Потом Люси выдохнула:

— Милосердная Мадонна! Вы уверены?

Глаза ее расширились, она с замиранием сердца ждала его ответа.

— Я это знаю так же точно, как то, что вы обязаны снабжать ярлычком каждый пузырек в аптеке, — ответил Вульфстан.

— Я даже не думала, что у вас осталось то лекарство.

— Пилигрим умер тем же вечером, когда я дал ему лекарство в первый раз. Николас принес порцию на несколько дней. Мне казалось, будет грехом не сохранить лекарство для других больных.

— Но если вы знали…

— До сегодняшнего дня не знал. Мне даже в голову не пришло проверять его.

Люси, задумавшись, закусила губу.

— Я не знаю лекарства от тифа. Что за яд?

— Аконит.

— И вы уверены, что в том лекарстве, которое вы сейчас держите в руках, аконита столько, что можно убить человека?

— У меня до сих пор не прошло онемение в руке, а ведь я подержал лишь маленькую щепотку.

Люси поежилась, словно от холода.

— У обоих больных ныли конечности?

Вульфстан кивнул.

— У обоих наблюдалось затрудненное дыхание?

Снова последовал кивок, и Люси уронила голову на грудь.

— Прости, что усугубляю твое горе, дитя мое. Я бы ни за что не стал тебе этого рассказывать, но подумал, что ты должна знать, чтобы отныне присматривать за Николасом. Ты не должна позволять ему работать в лавке до тех пор, пока он полностью не восстановит силы, как телесные, так и душевные.

Женщина кивнула, не поднимая взгляда. Вульфстан наклонился, чтобы взять поставленную на пол кружку. Хозяйская кошка, растянувшаяся у огня, подошла к монаху и потерлась о его руку. Мелисенди была прелестной серо-белой полосатой кошечкой с необычно длинными ушками. Вульфстан почесал ей лобик, и Мелисенди замурлыкала.

— Наверное, он был уже болен, когда готовил лекарство, — сказала Люси.

Вульфстан поднял кружку с элем. Кошка прыгнула ему на колени и покружила немного, устраиваясь поудобнее.

— И я так думаю. Он сам не понимал, что в тот день ему не следовало бы полагаться на себя.

Когда Люси взглянула на монаха, ее глаза блестели от слез.

— Неужели это от холода? Зачем я позволила ему работать в саду!

Вульфстан почувствовал себя ужасно. Вот чего он совсем не хотел — так это обвинять Люси Уилтон в недомыслии. Она и без того настрадалась, взвалив столько на себя.

— Люси, дитя мое, разве ты могла удержать его от работы в саду? Перестань себя обвинять.

— Как же иначе? Он ведь угасает на глазах.

— Не оставляй надежды. Господь заберет твоего мужа, только если придет время.

— Но даже если он выздоровеет… — Люси дотронулась до своих щек, словно удивившись, почему они мокрые, потом промокнула слезы тряпкой, которой только недавно протерла руки после того, как налила эль. — Бедный Николас. Он будет сломлен, если после выздоровления обнаружит, что все, ради чего работал всю жизнь, полностью разрушено.

— С какой стати оно должно быть разрушено?

Люси пристально посмотрела на старого монаха своими прелестными глазами. В них стояли слезы.

— Две смерти. Согласно гражданскому кодексу, мы больше не имеем права практиковать. Гильдия не пойдет против закона. Не могу представить, чтобы гильдмейстер Торп счел возможным предоставить Николасу второй шанс. Мы погибли, брат Вульфстан.

Монах гладил кошку и молился про себя, чтобы Бог подсказал ему, как поступить. Он сознавал, что обязан предотвратить такую беду.

Люси несколько раз прошлась от очага к двери, потом остановилась на полпути перед полками с лекарствами и принялась рассеянно переставлять склянки.

— Ужасно, — сказал Вульфстан, обращаясь больше к кошке, чем к Люси.

Но хозяйка, видимо, очнулась от этих слов и, быстро подойдя к монаху, уселась рядом с ним. Взяв его за руку, она заговорила:

— Мой дорогой друг, простите меня. До сих пор я думала только о том, что это значит для Николаса и для меня, но вы тоже рискуете потерять дело всей своей жизни.

— Я? Потеряю дело моей жизни?

— Я имею в виду ваш лазарет.

— Мой… Каким образом я его потеряю?

— Когда аббат Кампиан узнает, что вы дали больному непроверенное лекарство…

Всемилостивый Бог, неужели аббат освободит его от работы? Конечно, он может это сделать. У него есть все основания. С возрастом лекарь потерял осторожность.

— Если только мы не спасем самих себя, — тихо произнесла Люси.

— Каким образом?

— Сохранив все в тайне.

— Мы никому не скажем?

— Ни единой душе. — Она взглянула на свои руки, затем снова подняла глаза на Вульфстана. — Разве это будет такой уж грех? Я, со своей стороны, не позволю Николасу готовить лекарства до тех пор, пока мы с вами оба не решим, что он полностью восстановил рассудок. Я также не сомневаюсь, что впредь вы никогда больше не станете давать больным лекарства, предварительно их не проверив.

Она смотрела на Вульфстана своими ясными глазами. Теперь уже сухими. Взгляд ее был спокоен и разумен.

Эти глаза помогли Вульфстану воспрянуть духом.

— Так далеко я не загадывал. Но, конечно же, ты права насчет последствий. Для всех нас троих. — Он допил эль до конца.

— Значит, это будет нашей тайной?

Да поможет ему Бог, но Вульфстан не желал принести в этот дом еще большую печаль. И свой лазарет он тоже не хотел терять. Старик кивнул.

— Да, пусть это будет нашей тайной.

Люси сжала его руку.

— Но когда Николас поправится… — начал Вульфстан.

— Я глаз с него не спущу. — Люси отпустила его руку и наклонилась, чтобы подобрать с полу сверток. — По закону мне следует это сжечь.

Вульфстан кивнул.

— Правильно сделаешь. Я бы и сам так поступил, но…

Люси покачала головой.

— Нет, это моя обязанность. — Она наклонилась и чмокнула старика в щеку. — Благодарю вас, брат Вульфстан. Вы наше спасение.

Монаху не хотелось верить, что в словах этой милой женщины могло таиться какое-то зло. Господь показал ему дорогу.

* * *

Когда Вульфстан ушел, Люси принялась метаться от стены к стене, обхватив себя руками. Взгляд ее остановился на кувшине с элем. Несколько глотков могли бы ее подкрепить. Но день еще только начинался. Должны прийти покупатели. Нужно вести себя разумно. Теперь все зависело только от нее.

1

ОДНОГЛАЗЫЙ ШПИОН

Мастер Роглио с превеликим старанием складывал свои астрологические таблицы и убирал инструменты, с помощью которых только что осмотрел глаз. Оуэн заметил, как подрагивают руки доктора, как напряжены его плечи, словно он набрал в легкие воздух и не хочет выдыхать, как он избегает смотреть на него. Мастер Роглио явно чего-то боялся. Оуэн бросил взгляд на герцога Ланкастера, который, нахохлившись, сидел в углу. Совсем уже старик, он до сих пор слыл вторым человеком в стране после короля Эдуарда. Сердить его не решился бы никто.

Разумнее было бы отложить расспросы, но Оуэн дожидался этой минуты три месяца, и терпение его иссякло.

— Плоть зажила, а глаз по-прежнему не видит. Никаких изменений, да, доктор?

Роглио скользнул взглядом по герцогу, который заинтересованно подался вперед. Лекарь красноречиво пожал плечами.

— Господь все еще может сотворить чудо.

— Зато ты не можешь, — прорычал Ланкастер.

Роглио встретился с его суровым взглядом.

— Не могу, милорд.

Ему удалось выдержать взгляд, не моргнув.

* * *

Плоть зажила, но глаз остался слепым. Один глаз. Бог создал человека с двумя глазами не просто так, а с какой-то целью. И лишил Оуэна одного из них тоже, наверное, с какой-то целью.

Два глаза Оуэну были в самый раз. Лучший стрелок из лука на службе у Ланкастера, он обучал других и в результате дослужился до капитана. Великое достижение для простого валлийца. Ни один зверь не уходил от его стрелы. Ни один человек. Но он взял себе за правило убивать только для пропитания или по приказу своего сеньора. И все во славу Господа.

Христианское милосердие лишило Оуэна всего этого. Менестрель со своей подружкой. Бретонцы. Еще более свободолюбивые, чем валлийцы, как тогда подумал Оуэн. У них не было причин шпионить в пользу французов. Девица, не стесняясь, флиртовала со всеми подряд. Солдаты решили, что хорошо с ней позабавятся. Но менестрель был обречен. Никто не находил его пение забавным. Только Оуэн понимал бретонские песни, да и то с трудом. Язык, на котором пел этот человек, был какой-то варварской смесью корнуэльского с французским. Солдаты теряли терпение. У них чесались руки добить бродячего горлодера — вот это была бы забава. Оуэн вступился за него. И освободил.

Спустя две ночи менестрель проник в лагерь и перерезал глотки самым ценным пленникам, за которых французская знать отвалила бы немалый куш. Оуэн, разъяренный, поймал его и попытался вразумить: «Неблагодарный ублюдок. К тебе же проявили милосердие». Подружка бретонца незаметно подкралась сзади. Оуэн успел обернуться, и удар, нацеленный в шею, пришелся в левый глаз. Взревев, капитан стрелков всадил меч ей в брюхо, вынул его, а потом, повернувшись, не увидел бродягу, оказавшегося слева, так что тот полоснул ножом ему по плечу. Собрав остатки сил, чтобы удержать тяжелый меч одной рукой, Оуэн прорубил плечо бродяги до самой шеи. Убедившись, что бретонец со своей подругой лежат в лужах собственной крови, Оуэн повалился на землю, не в силах больше выносить адскую боль. Это был его последний воинский подвиг.

А что теперь?

Всему придется учиться заново. До этой минуты он не очень беспокоился, считая свою частичную слепоту временной, быстро проходящим неудобством, как все прежние раны. Натыкаясь на незамеченное препятствие, он тут же забывал об этом, убежденный, что несет незначительное наказание за свои многочисленные грехи. Получает очередной урок смирения. Этот урок оказался нелегким. Знакомые предметы выглядели как чужие. Мир вдруг стал казаться перекошенным. Когда он моргал, то и мир подмигивал ему в ответ.

Оуэн узнал цену двум глазам. Когда у тебя два глаза, соринка, попавшая в один, не ведет к слепоте. Теперь же она делает его беспомощным, как новорожденного младенца.

Полная темнота. Он знал, что это возможно. Смерть тоже возможна.

Все изменилось.

* * *

Старый герцог доказывал Оуэну, что, потеряв глаз, тот не стал для него бесполезен — стрелок из лука все равно прицеливается, зажмурив один глаз. А раненое плечо следовало разрабатывать, тогда и прежняя сила вернется. Но Оуэн считал свою слепоту результатом собственного ошибочного суждения, а рану в плече — неизбежным результатом слепоты. Одноглазый человек уязвим. Он мог подвергнуть опасности и тех, с кем сражался бок о бок.

Ланкастер оставил его в покое на какое-то время, но потом преподнес сюрприз.

— Ты прирожденный имитатор, Оуэн Арчер. У меня на службе ты приобрел манеры рыцаря. Говор у тебя грубоват, но у всех лордов приграничных земель силен местный акцент. И вообще твоя свобода ценнее роскоши. Ты никому не принадлежишь, тебе не нужно защищать фамильную честь или добиваться власти с помощью тайных заговоров. Поэтому я тебе доверяю. Подучишься немного — и я смогу использовать тебя в качестве моих глаз и ушей. Что скажешь?

Оуэн повернул голову, словно птица, и внимательно посмотрел на хозяина здоровым глазом. Ланкастер был человеком со своеобразным чувством юмора, и, поскольку говорил он всегда ровным, лишенным эмоций голосом, порой бывало непросто понять, подсмеивается он или говорит серьезно. Но сейчас, судя по взгляду старого герцога, он не шутил.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим шпионом? Ланкастер усмехнулся.

— Еще одно достоинство. Сразу брать быка за рога.

— Одноглазый шпион будет таким же бесполезным, как и одноглазый лучник, милорд. — Лучше он это скажет, чем кто-то другой.

— Не говоря уже о том, как сильно ты выделяешься из толпы со своей повязкой на глазу и зловещим шрамом. — Герцог затрясся от смеха, от души веселясь. — Твоя броская внешность станет твоим прикрытием.

— Интересный ход мысли, — заметил Оуэн.

Старик откинул голову и захохотал во все горло.

— Сказано со светской деликатностью. Превосходно. — Внезапно Ланкастер стал серьезным. — Мой зять зовет меня великим тактиком. Так оно и есть, Оуэн Арчер. Власть не удержать только тем, что угождаешь королю и сражаешься в битвах. Мне нужны надежные агенты. Ты был бесценен в качестве командира лучников, но можешь принести еще больше пользы став моими ушами и глазами. Правда, тебе придется изучить игроков и ситуацию, приобрести навык чтения не только писем, но и мыслей. Готов ко всему этому?

Шпион работает в одиночку. Совершив промах, Оуэн никого не подведет, кроме себя. Это ему понравилось.

— Да, милорд. С радостью.

Бог милосерден в своих помыслах. Оуэн провел ночь в часовне за благодарственными молитвами. Вполне возможно, он еще принесет пользу.

* * *

Спустя два года Оуэн стоял позади Вестминстерского аббатства в похоронной свите старого герцога. Господь приподнял Оуэна, чтобы вновь сбросить вниз. Бывший лучник не мог надеяться, что герцог успел устроить его будущее. Если бы право наследования перешло к родному сыну Ланкастера, возможно, беспокоиться было бы не о чем. Но у старого герцога были только дочери. Новый герцог Ланкастерский, Джон Гонт, был мужем Бланш, дочери герцога, а еще он был сыном короля Эдуарда, что само по себе делало его всесильным лордом. Вряд ли он сочтет нужным прибегать к услугам одноглазого шпиона-валлийца. Последние несколько дней Оуэн много размышлял о своей дальнейшей жизни. За время службы у герцога он скопил немного денег. И сейчас не придумал ничего лучшего, как отправиться в Италию. Тамошние правители любили интриговать. Наверняка он кому-нибудь пригодится.

Он упражнялся в стрельбе по мишени до тех пор, пока перед здоровым глазом все не расплывалось, а руки и плечи не начинали подрагивать. Стрелял он по-прежнему метко, в общем-то не хуже, чем в прошлом. Но левая сторона была уязвима. Он тренировался в умении резко выпрямляться из наклона и укреплял мышцы шеи, чтобы молниеносно оборачиваться.

А потом за ним в Кенилуорт прислал Джон Торсби, лорд-канцлер Англии и архиепископ Йоркский. Торсби прибыл в Лондон с каким-то делом к королю, и Оуэну предстояло к нему присоединиться.

* * *

Оуэн принял протянутый кубок и пригубил вино. Лучшего ему отведывать не приходилось даже за столом старого герцога. Лорд-канцлер и архиепископ Йоркский принимал его как знатного господина, а Оуэн меж тем не представлял, зачем он здесь.

Джон Торсби откинулся на спинку стула, с удовольствием потягивая вино. Рядом потрескивал огонь в камине, согревая личные покои. В бликах пламени гобелены дарили теплые цвета ярких красок.

Одноглазый Оуэн не имел возможности рассмотреть гобелены скрытно, ему нужно было обязательно повертеть головой в ту и другую сторону, особенно влево. Оставалось одно: не делать ничего украдкой. Похвали человека, похвалив его вещи. Бывший стрелок повернул голову, пытаясь охватить одним глазом всю комнату. Охота на вепря начиналась слева от двери, продолжалась по всей комнате и заканчивалась пиром в большом зале, где победителю вручалась голова зверя. Сюжет был собран из отдельных гобеленов, сотканных специально для этого помещения, ибо размер их подходил идеально.

— Изумительные гобелены. Думаю, это норманнская работа. Мелкое плетение, насыщенный зеленый цвет… Да, наверняка норманны.

Джон Торсби улыбнулся.

— Я вижу, вы не все свое время в Нормандии провели на поле брани.

— Как и вы за столом переговоров.

Оуэн усмехнулся. Он считал, что не должен робеть от оказанной чести — разделить бокал вина с самим лорд-канцлером в его личных покоях.

— Вы смелый валлиец, Оуэн Арчер. И легко приспосабливаетесь к обстановке. Когда старый герцог попросил меня взять вас к себе на службу, я решил, что у него от боли помутился рассудок. Последние дни его были очень тяжелыми, вы, наверное, знаете.

Оуэн кивнул. Ланкастер умирал в муках. Мастер Роглио рассказывал, что плоть старого герцога пожирала саму себя изнутри, так что под конец он мог глотать только воду, которая покидала его тело кровавым потоком. Оуэна тронуло, что, несмотря на такие страдания, его господин вспомнил о нем.

— Он научил вас слушать, наблюдать и запоминать. — Торсби внимательно разглядывал Оуэна поверх бокала. — Я прав?

— Да, милорд.

— Такое большое доверие могло вскружить голову обычному лучнику. — Торсби не сводил неподвижного взгляда со своего гостя.

Архиепископ держался непринужденно. Оуэн решил, что скрытничать сейчас ни к чему.

— Когда я потерял один глаз, я решил, что мне конец. Доверие моего лорда подняло меня из отчаяния. Он подарил мне смысл существования, когда я уже думал, что никуда не гожусь. Я просто обязан ему жизнью.

— Ему — да, — кивнул Торсби, — а вот мне вы ничем не обязаны. Я просто раздумываю о возможности выполнить последнюю просьбу старого друга.

— Вы могли бы проигнорировать ее, о чем знал бы только Бог.

Торсби удивленно приподнял брови, и на его губах заиграла усмешка.

— Вы считаете, что архиепископ Йоркский может обмануть человека на смертном одре?

— Если решит, что так будет лучше для души, о которой он заботится.

Торсби отставил бокал и наклонился вперед, положив руки на колени. На его пальце сияло кольцо архиепископа, на канцлерской цепи играли отблески пламени.

— Ваши слова меня радуют, Оуэн Арчер. Я склонен думать, что могу вам доверять.

— Как архиепископ или как лорд-канцлер?

— И то и другое. Дело касается Йорка. И двух рыцарей, безвременно умерших в аббатстве Святой Марии. Знаете такое аббатство?

Оуэн отрицательно покачал головой.

— Хорошо. Мне нужен человек, который сможет судить объективно. Наводите справки, записывайте факты, а потом докладывайте мне. — Архиепископ подлил себе вина и жестом пригласил Оуэна последовать его примеру. — Обойдемся сегодня без слуг. Я пожелал, чтобы в этот вечер здесь не было ничьих других ушей, кроме наших.

Оуэн наполнил свой бокал и откинулся на стуле, готовясь выслушать историю.

— Должен сказать, новый герцог Ланкастер заинтересован в вас. Вы могли бы преуспеть на службе у Гонта, и о будущем не пришлось бы беспокоиться — не то что со мной. Моя должность выборная, а он сын короля и герцог Ланкастер пожизненно. Я говорю это вам потому, что у вас, возможно, будет повод с ним побеседовать. Второй рыцарь, замешанный в этом деле, был одним из людей Гонта.

Оуэн призадумался. Гонт был опасный человек, известный своим коварством. Бывший лучник отлично представлял, какого сорта поручения Гонт мог ему давать. Служба этому господину стала бы почетной, но не очень честной. Во всяком случае для Оуэна. Не для того Бог возродил его из пепла, чтобы он теперь обделывал темные делишки.

— Я польщен, что двое таких всесильных вельмож предлагают мне службу, и я благодарен вам за то, что вы даете мне возможность выбора. Предпочитаю служить архиепископу и лорд-канцлеру. Служба у вас мне больше по душе.

Торсби склонил голову набок.

— Как вижу, в вас нет честолюбия. Но в те круги, где вы сейчас вращаетесь, вас привел каприз судьбы. Будьте осторожны. — Взгляд его был серьезен, почти тревожен.

Слепой глаз Оуэна вдруг закололи сотни иголок, раскаленных и острых. Он давно привык считать эти приступы своего рода предупреждением, дурным предзнаменованием.

— Я всегда осторожен, милорд, и знаю свое место.

— Не сомневаюсь, Оуэн Арчер, что это так.

Торсби поднялся, поправил кочергой поленья в камине и вернулся на место.

Оуэн отставил бокал с вином. Он хотел, чтобы голова оставалась ясной.

Торсби тоже отодвинул бокал.

— Головоломка начинается следующим образом. Сэр Джеффри Монтейн, покинув свиту Черного Принца, совершает паломничество в Йорк, чтобы искупить какой-то прошлый грех. Мы не знаем, какой именно, ибо на службе у принца Монтейн вел себя безукоризненно. Вероятно, что-то из его далекого прошлого. Прежде чем поступить на службу к принцу, он сражался под знаменами сэра Роберта Д'Арби из Фрейторп Хадден, поместья, расположенного неподалеку от Йорка. То, что Монтейн выбрал аббатство Святой Марии для совершения паломничества, предполагает, что его грех связан со службой у Д'Арби. Итак. Он появляется в Йорке незадолго до Рождества, а через несколько недель заболевает тифом — видно, путешествие на север подорвало его силы, открылась старая рана и вернулась болезнь, которую он перенес во Франции. Все это со слов лекаря аббатства, брата Вульфстана. А через три дня Монтейн умирает.

Торсби смолк.

Оуэн не увидел в этой истории ничего странного.

— Тиф часто смертелен.

— Согласен. Насколько я знаю, после ранения вы помогали военному лекарю. Часто доводилось выхаживать тифозных больных?

— Часто.

— Мастер Уэрдингтон хвалил вас за сострадание.

— Да я сам переболел всего за год до этого и понимал, как страдают больные.

Архиепископ кивнул.

— Кончина Монтейна осталась бы незамеченной, если бы за один только месяц в аббатстве не случилась еще одна смерть. Сэр Освальд Фицуильям из Линкольна, значимое лицо в аббатстве, искал там уединения, дабы замаливать грехи — какие именно, легко могли догадаться все те, кто его знал. Вскоре после Святок он простудился, болезнь все усиливалась. Он сильно потел, жаловался на боли в руках и ногах, иногда терял сознание, бредил. Через несколько дней он умер. Почти такая же смерть, как у Монтейна.

— Почти такая же? Но его случай совсем не похож на тиф.

— Перед кончиной Монтейн страдал точно так же.

— А не мог лекарь отравить обоих?

— Сомневаюсь. Преступление было бы слишком очевидным. — Торсби снова отпил из бокала.

— Прошу прощения, ваша светлость, но какое вы имеете ко всему этому отношение?

Архиепископ вздохнул.

— Фицуильям состоял под моей опекой до достижения совершеннолетия. К своему стыду, опекуном я оказался никудышным, он вырос эгоистом и пройдохой. Я использовал все свое влияние, чтобы определить его на службу к Гонту. Друзей мне это не прибавило. Я предполагал, что моего ставленника отравили. И хотя не стану притворяться, будто скорблю по нему, я должен знать имя убийцы.

— А что скажете о Монтейне?

— Ну, насколько я могу судить, богобоязненный человек, у которого не было врагов. Возможно, эти две смерти никак не связаны. — Архиепископ откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. — Хотя я думаю обратное. Слишком уж одинаково оба умирали. — Он взглянул на Оуэна. — Может быть, его отравили по ошибке? — Торсби пожал плечами. — Или просто ему лучше, чем Фицуильяму, удалось скрыть свою тайну? — Он улыбнулся. — Есть еще одна интересная деталь. Монтейн не раскрыл своего имени в аббатстве. Назвался пилигримом, скромно и просто. Или хитро?

Интересная загадка. Оуэна радовала перспектива.

— Какие вы успели навести справки?

— Задал несколько вопросов, при этом выяснился один факт: аббат Кампиан считает, что оба умерли естественной смертью. Вернее сказать, надеется, что это так. Он опасается, что мы безосновательно обвиним его лекаря, брата Вульфстана. К тому же архидиакон Йорка уверяет меня, что, появись во всем этом деле хотя бы один намек на злой умысел, его пристав был бы в курсе. Я перепоручаю расследование вам, Оуэн Арчер. Начните с самого начала, невзирая на лица.

— В каком качестве мне следует появиться в Йорке?

— Думаю, будет лучше максимально придерживаться правды. Представьтесь воином, потерявшим вкус к сражениям и убийствам и пожелавшим начать жизнь заново. Вы ищете работу в городе, а пока перебиваетесь небольшими средствами, оставленными вам покойным хозяином. Мой секретарь, Йоханнес, несомненно, что-нибудь придумает перед вашим отъездом. Разумеется, вам будут предоставлены необходимые средства. Как прибудете на место, сразу отправляйтесь к Йоханнесу, и вообще, как только что-нибудь понадобится — обращайтесь к нему. При обычных обстоятельствах всем этим занимался бы тамошний архидиакон. Но я бы предпочел, чтобы сейчас он не знал о цели вашего визита.

— Вы его подозреваете?

Торсби улыбнулся.

— На этом этапе я подозреваю всех и каждого.

— Всех, кроме Йоханнеса.

Торсби кивнул.

— А когда я выполню поручение, что потом?

— Увидим.

Оуэн ушел, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, отпала необходимость возвращаться в Италию. Ему поручили решить интересную задачу. Но вызов скорее был сделан его уму, нежели физической форме. Предстояло выуживать улики, подлавливать людей на лжи. В подобных делах у него еще не было опыта, и это немного его беспокоило. Но больше он тревожился из-за того, что придется разыгрывать из себя человека, потерявшего вкус к убийству.

Неужели архиепископ считал, что так будет правдоподобнее? Правдой тут и не пахло. Дайте ему справедливое дело — и он снова отправится убивать. Он вовсе не растратил свою отвагу. Неужели архиепископ счел его трусом? Лицо Оуэна сразу вспыхнуло. Нет, конечно. Архиепископ ни за что бы не нанял труса. Нужно гнать эту мысль прочь. Сомнения только помешают славно потрудиться. А он просто обязан преуспеть, ведь в случае удачи он обеспечит себе будущее в Англии. Бог пока не оставил его.

2

ВХОД В ЛАБИРИНТ

На следующее утро Оуэн отправился обратно в Кенилуорт. Гонт приехал в замок на Рождество и намеревался остаться там со своей свитой, пока не просохнут дороги, чтобы прошли доверху груженные домашней утварью повозки. Оуэн надеялся, что кто-то из его прежних товарищей по оружию, оставшихся на службе у Гонта, знал Фицуильяма. Он не был в этом уверен, так как, став шпионом, отдалился от старых друзей из желания поскорее забыть о прошлом.

Он приехал в замок ближе к вечеру, когда его товарищи отдыхали после нелегкого дня, посвященного муштре молодых рекрутов. Бертольд, сменивший его на посту капитана лучников, тепло приветствовал бывшего соратника. С ним были Лиф, Гаспар и Нед. Все пятеро вместе сражались во Франции. Именно Бертольд и Лиф обнаружили Оуэна, когда тот истекал кровью и бредил от боли рядом с трупами менестреля и его подружки.

Четверо лучников сидели вокруг дымящей жаровни в комнатушке Бертольда, маленькой, зато отдельной (одна из привилегий капитана отряда), и с удовольствием отдавали должное небольшой фляге с элем.

— Капитанское звание ничуть тебя не изменило.

Оуэн дернул Бертольда за косматый хвост черных волос, перевязанный грязным кожаным ремешком. Вылезшие пряди непокорными локонами вились вокруг изрезанного шрамами лица.

— Нет смысла важничать, если обучаешь лучников, — ответил Бертольд. — Аристократов среди них нет.

— Верно подмечено, — кивнул Оуэн.

Нед поднял кружку, салютуя Оуэну.

— Ты никогда не сойдешь за аристократа с этой повязкой на лице.

— Да, зато дамам она нравится.

Рассмеявшись, Гаспар подвинулся, освобождая место на скамье рядом с собой. Ему-то хорошо было известно, какую слабость питают женщины к шрамам. Высокий, красивый, широкоплечий, он соблазнил не одну красотку, попросив поцеловать его шрам от вражеского ножа, проходивший от уха до рта. После этого он интересовался, не захочет ли красавица увидеть, где продолжается шрам на его груди.

— С дамами, которые сидят за господскими столами, у тебя почти нет шансов. Этим особам подавай титул.

— За титулованных они выходят замуж. А я ни слова не говорю о замужестве.

Компания расхохоталась.

— Значит, не соскучился по солдатской жизни? — поинтересовался Гаспар.

Вопрос больно ударил Оуэна, но он предпочел сделать вид, что пропустил его мимо ушей.

— Как новое пополнение?

— Опять слабаки, — прорычал Бертольд.

Лиф, здоровый детина с севера, хмуро уставился на тростинку, из которой пытался вырезать дудочку. Оуэн взглянул на большие, толстые пальцы Лифа и подивился, как ловко он справляется с тонкой работой.

— Когда ты командовал, тебе быстрее удавалось обтесать новичков. Теперь же некому рассказывать валлийские байки, чтобы вдохновить молокососов. — Лиф не сводил глаз с работы, но Оуэн разглядел скрытую за рыжей бородой улыбку.

Бертольд передал агенту архиепископа кружку.

— Похоже, тебе нужно подкрепиться.

Оуэн, терзаемый жаждой, принял её с благодарностью и осушил залпом под громкие одобрительные крики друзей.

— Хоть говорить ты стал чудно, но пьешь по-прежнему, как один из нас. Надеюсь, ты принес хорошую новость? — поинтересовался Бертольд, став серьезнее. — Было бы здорово, если бы ты снял с меня это ярмо. Я никогда не стремился стать командиром.

— Прости, старина, мне предстоит отправиться на север. Перед дорогой захотелось повидаться со старыми приятелями.

Лиф продул тростинку, поднес ее к огню, прищурившись, заглянул внутрь, потом придвинулся поближе к Оуэну и, понизив голос, спросил:

— Так что понадобилось Гонту на севере? Неужто шотландцы?

— Поручение не от него, — ответил Оуэн. — Я работаю на лорд-канцлера и архиепископа Йоркского.

— Торсби? — удивился Гаспар.

— Ну да.

Бертольд в изумлении покачал головой.

— Странный народ эти церковники. Как получилось, что ты работаешь на него?

— Его светлости меня рекомендовал старый герцог.

Нед задумчиво на него посмотрел.

— С глазом не лучше?

Оуэн покачал головой.

— И вряд ли когда будет лучше.

— Все равно ты мог бы остаться капитаном лучников, — быстро вставил Бертольд.

— Насчет этого я не передумал. И не передумаю.

Бертольд лишь пожал плечами.

— А еще у меня есть новость для старых дружков сэра Освальда Фицуильяма, — продолжал Оуэн. — Случайно, не знаете таких?

Бертольд нахмурился.

— Новость насчет Фицуильяма?

— Да.

— Во что теперь вляпался ублюдок? — прорычал Лиф.

— Он умер.

Нед подался вперед.

— Неужели? И кого нам благодарить за это?

— Не могу сказать. Тиф — извечная солдатская болезнь. Сильный приступ свалил его в аббатстве Святой Марии в Йорке.

— Тьфу. — Лиф сплюнул в тростник, устилавший пол. — И когда это он побывал хотя бы поблизости от солдатского лагеря, интересно знать?

— Значит, он никогда не воевал?

Нед рассмеялся.

— Зависит от того, что ты имеешь в виду. В свое время ему не раз приходилось сражаться врукопашную из-за того, что он совал нос куда не следует.

— Шпионил, что ли?

Компания притихла.

— Да я не обижусь. Сам не очень жаловал шпионов, когда был одним из вас.

Бертольд хлопнул его по колену.

— Ты всегда останешься одним из нас.

Оуэн протянул свою кружку.

— Тогда налей мне еще.

Беседа продолжалась, а ее участники постепенно хмелели.

— Значит, Фицуильям мертв? — снова спросил недоверчивый Нед.

— Так я слышал.

Лиф снова сплюнул в тростник.

— Туда ему и дорога.

— У тебя с ним личные счеты?

— Да плевал я на него! Кто он такой, чтобы я вообще думал о нем!

Нед пнул Лифа в ногу.

— Все еще переживаешь из-за красотки Элис?

— Очень надо переживать из-за этой шлюхи. Мне еще повезло, что я от нее отделался. Как-нибудь ночью она меня обязательно прирезала бы. С нее станется.

Гаспар доверительно придвинулся к Оуэну.

— Видишь ли, одно время он собирался на ней жениться. Пока не почуял, что в ее кровати спит не он один, а еще тот сукин сын.

Лиф с ревом вскочил, собираясь размозжить голову Гаспара кулаком, но Бертольд успел толкнуть его обратно на скамью.

— Глупая девчонка. С Лифом ей было бы гораздо лучше.

— Так что, на ней женился Фицуильям?

— С какой стати? — хмыкнул Бертольд. — Он ведь подопечный твоего нового хозяина. Впрочем, ты сам это знаешь. С какой стати ему было жениться на такой, как Элис, обычной судомойке?

— А-а.

— Знавал я подлецов и почище. — Гаспар пожал плечами. — Но откуда ты его знаешь, капитан? Он ведь появился здесь после того, как ты ушел в верха.

— Я услышал о нем, сидя за столом у Торсби. Его светлость так и сказал, что это был его ставленник.

— А что он делал в аббатстве? — поинтересовался Лиф.

— Поговаривают, будто он совершил паломничество в Йорк.

— Да, — подтвердил Гаспар. — Он ушел еще до Святок. Мы тогда жили в «Савойе».

— Так давно? А пришел он в Йорк гораздо позже.

Нед покачал головой.

— Только такой глупец, как он, мог отправиться на север посреди зимы.

— Ага, — подхватил Бертольд. — Герцогиня назвала лорда Марча безумцем за то, что тот поехал тем же маршрутом за своей женой.

— Вот здесь, возможно, и зарыта собака, — высказал догадку Нед. — Фицуильям отлично знал супругу лорда Марча. Он отправляется на север, чтобы повидаться с ней, а за ним гонится муж. Ты уверен, что его доконал именно тиф?

— Так, по крайней мере, я слышал. Но мне ничего не известно об этой даме. Он должен был встретиться с ней в дороге?

Нед пожал плечами.

— Кто знает? Лорд Марч владеет участком земли к югу от Йорка. На Святках герцогиня назначила его супругу, леди Джоселин, одной из своих фрейлин. Вот муж и помчался на север, чтобы немедленно ее привезти, хотя герцогиня сказала, что жестоко заставлять молодую жену отправляться в дорогу в такой холод и что она могла бы приехать к Пасхе. Но этот жадный ублюдок все равно поехал. Видите ли, жалованье фрейлине начинают платить, только когда она прибывает на место. Ему до смерти не хотелось терять денежки, пока она будет мести хвостом на севере до самой Пасхи.

Гаспар хмыкнул.

— Именно мести хвостом. Точная формулировка, судя по тому, что я о ней слышал.

У Оуэна затеплилась надежда. Если окажется, что все и впрямь так просто, что Фицуильям отправился на север, встретился с этой леди Джоселин и заработал серьезную рану от ревнивца-мужа, тогда его расследованию конец и не придется провести февраль на северных дорогах.

— Значит, эта самая леди Джоселин находится сейчас в Кенилуорте?

— Точно, — ответил Гаспар. — Ты увидишь ее сегодня вечером за господским столом среди других фрейлин. А поблизости обязательно будет крутиться лорд Марч.

* * *

Леди Джоселин уставилась в небо скучающим взором, пока ее компаньонка продолжала болтать о погоде. Эта милашка больше пришлась по вкусу Оуэну, чем любовница Фицуильяма. У леди Джоселин была очаровательная детская мордашка — кругленькая, с ямочками и розовым ротиком, — но глаза недобрые. Пока он подходил к ней, она оценивающе его разглядывала, прикидывая, чем он может быть ей полезен. Крошечные губки растянулись в улыбке.

— Миледи Джоселин. — Он отвесил ей поклон.

Она прижала ладошку к груди, почти полностью видной в вырезе модного платья, и на мгновение отвела глаза, но тут же снова принялась рассматривать его с внимательностью хищника.

— Вы гость герцога?

— Я служил старому герцогу, а сюда заехал забрать свои вещи. Теперь я нахожусь на службе у лорд-канцлера.

В ее глазах вспыхнула маленькая искорка. Значит, он вхож во влиятельные круги.

— Ваше имя, сэр?

— Оуэн Арчер, миледи.

— Вы хотели со мной поговорить?

— У меня к вам поручение от… — Оуэн взглянул на компаньонку миледи, а потом снова на Джоселин, — одного вашего старого знакомого.

Дама слегка раскраснелась.

— К сожалению, мои обязанности занимают почти все время. Я слежу за гардеробом миледи, прогуливаю ее собачку в розарии. На это уходит почти все утро до полудня.

— Значит, благодаря этим делам я имею счастье лицезреть очаровательный цвет вашего лица. Что ж, возможно, мне повезет встретить вас во время одной из прогулок. Я тоже часто прогуливаюсь, чтобы побыть наедине со своими мыслями. — Оуэн отвесил поклон обеим дамам и удалился.

Бертольд зашел к нему, когда он собирался пройтись перед сном.

— Пропусти с нами кружечку.

Оуэн покачал головой. Он предвидел, что все напьются до бесчувствия, вспоминая былые дни, и едва сумеют расползтись по своим койкам. На следующее утро он проснется от дьявольского стука в голове, и во рту будет сухо, как в пустыне. Он не желал разговаривать с леди Джоселин в таком состоянии.

— Не могу я больше бражничать, друг мой. Я должен обязательно пройтись перед сном, чтобы спокойно провести ночь.

— Тогда один дружеский совет. Поосторожнее с леди Джоселин. Лорд Марч честолюбив. Он отойдет в сторону, если его дама станет заигрывать с кем-нибудь из всесильных, но только не со слугой, пусть даже тот и ведет себя как лорд.

Бертольд забросил верную наживку. Когда Оуэн оказался за столом рядом с другом, то поклялся про себя выудить из Бертольда то, что нужно, и успеть убраться, прежде чем прошлое нахлынет на него огромной пивной волной. Голова уже и так трещала от выпитого ранее.

— Я бы сказал, что на твой вкус эта дамочка чересчур круглолица и глуповата, — заметил Бертольд.

— А где же лорд Марч, которого следует опасаться?

Бертольд кивнул в сторону стола, стоявшего по левую руку от хозяйского.

— Вон тот лысый и губастый.

Лорд Марч находился в центре внимания всех сотрапезников. Он перегнулся через стол и вопил, раскрасневшись, на какого-то глупо ухмылявшегося лорда. Это был высокий тощий человек, одетый по последней моде: широченные рукава, обтягивающие рейтузы, не скрывавшие, что спор не только поглотил его, но и возбудил.

— Похоже, еще тот тип.

— Сейчас он в фаворе у нужных людей, поэтому лично я не стал бы переходить ему дорогу.

— Гонт покровительствует ему?

— Этот хитрюга знает, с кем водиться.

— Я буду осторожен.

* * *

Утреннее солнце приятно грело Оуэну лицо, хотя воздух был прохладен и резкий ветер продувал насквозь. На ветру шрам на лице горел и кожу стягивало, а необходимость щуриться на ярком солнце только все усугубляла. Агенту архиепископа хотелось вернуться на соломенный тюфяк в комнату Бертольда и отсыпаться весь день, но у него было дело, не терпевшее отлагательства. Проходя вдоль огородных грядок, Оуэн почувствовал на себе чей-то взгляд, но поблизости маячил лишь старый слуга, ровнявший тропинку граблями. Несколько раз бывший стрелок останавливался, чтобы отломать отросток и понюхать знакомую травку. Он любил острые, пряные ароматы. В детстве мать поила его зимой отваром из смеси розмарина и шалфея, чтобы согреть кровь. Напиток она готовила в деревянной миске, которая спустя год еще пахла душистыми травами.

Давненько он это не вспоминал. Странно, что какой-то запах мог родить ощущение, будто стоит только протянуть руку, как он дотронется до материнского лица, почувствует под пальцами гладкую, мягкую кожу. Он не видел мать лет десять или больше. Наверное, она совсем поседела и выглядит старой и усталой. Но он был уверен, что мать все еще жива. Он бы знал, если бы она умерла, если бы ее сильный дух покинул этот мир. Или не знал бы? Лучше об этом не думать.

Тропинки в розарии были шире, чем на огороде, и обложены речным камнем. Здесь погожими весенними днями любила прогуливаться герцогиня со своими фрейлинами. Тропинки переплетались между собой, сходясь возле каменной чаши, теперь пустовавшей, если не считать нескольких сухих листьев, скользивших кругами по дну. Клумбы с коричневыми побегами, которые нальются соками и расцветут летом, сейчас были прикрыты соломой. В воздухе стоял запах гниения, приводящий в уныние. Оуэн поспешил дальше.

Живая изгородь из остролиста смотрелась куда приятнее розария, темно-зеленые листья глянцевито поблескивали и топорщились, напоминая воинов в ожидании битвы. А что же тогда ярко-красные ягоды — капли крови? Воины стояли по стойке «смирно» после побоища в надежде, что лорд заметит их многочисленные раны и позволит уйти, чтобы сесть на корабль? Оуэн отогнал от себя эту мысль. Какое мрачное настроение навеял на него этот уснувший зимний сад! Или виновата вчерашняя попойка?

Проходя под аркой из остролиста, он снова почувствовал спиной чей-то взгляд. И опять, обернувшись, никого не увидел. Далеко впереди на тропинке между подстриженными фруктовыми деревьями прогуливалась леди Джоселин. Она вела на поводке изнеженную собачку, которая, смешно ковыляя, мела животом землю. С первого взгляда было ясно, что собака предпочла бы прогуливаться гораздо медленнее, чем позволяла ей дама, которой через каждые несколько шагов приходилось дергать изукрашенный каменьями поводок. Леди Джоселин направлялась к лабиринту. Оуэн заторопился, не желая потерять ее из виду. Он побывал в лабиринте только один раз, но успел убедиться, что в нем разумнее всего прогуливаться в сопровождении того, кто хорошо знает маршрут. Его приближение насторожило собачку, песик навострил уши и залился лаем, разрывая лапами землю. Леди Джоселин бросила взгляд назад, слегка махнула рукой, заметив Оуэна, а затем, непонятно почему, подхватила тявкающую собачонку и торопливо скрылась в лабиринте.

Оуэн замер как громом пораженный. Неужели она по какой-то причине раздумала беседовать с ним? Может быть, он что-то не понял? Или это она не поняла? Шрам дергал, холод пробирал до костей, делая неподвижное стояние неприятным. Он опять подумал, что лучше бы ему все-таки отоспаться после вчерашнего. Но неужели он так просто сдастся? Что, если подойти к входу в лабиринт и позвать леди по имени? Если дама не откликнется, он развернется и пойдет досыпать дальше.

Когда он приблизился к лабиринту, пес снова затявкал, удаляясь куда-то в глубину. Леди Джоселин вовсе не ждала его у входа. Он было повернул обратно. Какой смысл звать ее? Вряд ли она услышит его голос из-за собачьего лая. Придется расспросить ее как-нибудь в другой раз.

Оуэн прошел мимо тисовых часовых и столкнулся лицом к лицу с разъяренным лордом Марчем. Тот казался гораздо крупнее и величественнее в накидке, подбитой мехом, и меховом головном уборе.

— Вы что, преследуете леди Марч? — гневно спросил он зычным голосом, разлетевшимся по всему саду.

— Преследую? Я вовсе не собирался этого делать, лорд Марч, но, увидев, как она тянет на поводке маленького зверька, подумал, что мог бы предложить ей помощь.

Сердитая физиономия придвинулась еще ближе. Оуэну не понравился ее цвет. Чересчур багровый — значит, о самообладании уже речь не идет.

— И вы собрались последовать за молодой женщиной в глухой лабиринт, когда она осталась без присмотра?

Оуэн чуть не рассмеялся. Вряд ли этот пес позволил бы какие-то забавы. Но сдержавшись, он начал подыскивать успокоительный аргумент. Именно в такие минуты он проклинал себя за то, что отказался от первоначального плана и не нанялся на службу к какому-нибудь итальянскому вельможе. Тогда ему не пришлось бы вести словесную дуэль. Возможно, лорд Марч стремился его унизить. Оуэн отвесил легкий поклон.

— Прошу простить меня. Теперь я понимаю, в каком свете вам предстал мой поступок. Я вовсе не собирался каким-либо образом оскорбить добродетель леди Джоселин.

Лорд Марч побагровел еще сильнее. Глазки-бусинки оказались на столь близком расстоянии от лица Оуэна, что он разглядел красные прожилки — свидетельство вчерашней попойки.

— Вчера вечером за столом вы разговаривали с ней.

Боже мой, началось. Он мог бы выпутаться, сказав правду, если бы дело не касалось умершего любовника леди Джоселин. Оуэн лихорадочно соображал на ходу.

— Вчера вечером. Да. Честно говоря, я хотел извиниться перед ней. Видите ли, мои приятели подначили меня заговорить первым с прелестной новой фрейлиной. Они предварительно накачали меня пивом и послали действовать, солгав, что она не замужем. Дама тут же просветила меня на сей счет. Сегодня утром я почувствовал себя глупцом.

— Значит, вы задумали пофлиртовать с миледи, вот как?

В лицо Оуэна въехал кулак. Агент едва мог поверить в случившееся. Неужто лорд Марч явился сюда, чтобы затеять драку? Удар был скользящий, по челюсти, но теперь лорд, видимо, нацелился в повязку на глазу. Оуэн перехватил занесенную руку и ткнул лорда Марча кулаком в подбородок. Это отбросило противника назад и дало Оуэну возможность пощупать челюсть и убедиться, что если синяк и появится, то его скроет борода. Ему не улыбалась перспектива отправиться в дорогу со следами недавней потасовки. С синяками и повязкой на глазу можно было попрощаться со всякой надеждой на хорошее обслуживание в тавернах. Лорд Марч собрался продолжить драку. Тогда Оуэн схватил руки противника и сам пришел в смущение от того, с какой легкостью ему удалось сдержать лорда.

— Я не желаю продолжать, милорд. Уверяю, у вас нет причин драться со мной. Я никоим образом не запятнал ваше имя.

Глазки-бусинки горели презрительным огнем. Что за проклятое невезение. Оуэн надеялся разузнать среди этих людей о Фицуильяме все, что могло удовлетворить любопытство Торсби, и не ехать при этом на север. Теперь же придется немедленно отправиться в дорогу. Он и без того достаточно оскорбил лорда Марча, продемонстрировав свою силу, так что тому остается только одно — нанять людей и расправиться с наглецом. Или по меньшей мере сделать его калекой.

— Я слышал, вы человек Торсби, — заявил лорд Марч. — Возвращайтесь в Лондон и держитесь подальше от моей жены, иначе я разорву вас на части.

Оуэн ловко отпустил руки лорда и, отступив на несколько шагов, поклонился. Он попытался еще раз что-то объяснить, но это вызвало яростный вой у в конец обезумевшего ревнивца.

И что теперь? Если повернуться и уйти прочь, то этот смехотворный рыцарь может напасть на него сзади. Лорду Марчу, видимо, теперь все равно, откуда нападать — спереди или сзади. Но оставаться на месте — тоже не лучший выход. А пятиться всю дорогу до розария совсем неразумно.

Оуэн только зря ломал себе голову. Лорд Марч первым предпринял следующий шаг, набросившись на агента с ножом. К тому же он удачно прицелился, в самое уязвимое место. В левое плечо.

— Проклятье! — вскричал Оуэн, ногой выбил нож из руки Марча и нанес удар ниже пояса со всей яростью к этому сумасшедшему ублюдку: из-за него вновь открылась рана, а ведь было предпринято столько стараний, чтобы ее залечить.

Когда лорд Марч согнулся пополам от боли, Оуэн нанес следующий удар, в челюсть. Лорд упал на спину прямо на тропу, изо рта у него полилась кровь. Скорее всего, он просто прикусил язык.

Оуэн зашвырнул нож в тисовую ограду и быстро направился прочь, изо всех сил сжимая раненое плечо, чтобы остановить кровотечение.

3

ДАМА И РАЗБОЙНИК

Когда Оуэн добрался до оружейной комнаты, он с трудом сбросил накидку и кожаный жилет и не без удовольствия убедился, что рана пустяковая, гораздо незначительнее, чем он себе вообразил. Такая быстро затянется. Зашедший к нему Гаспар помог промыть и перевязать рану, а затем налил стакан вина.

— За непопранную честь.

— Ему досталось больше, чем мне, будь уверен. Глупо было связываться со мной. Он слабак.

— Мы предупреждали тебя, чтобы ты держался подальше от прелестной Джоселин. Этот человек сходит от нее с ума. Поговаривают, будто Гонт нарочно пригласил его жену в дом, чтобы лорд Марч занимался своим делом, а то он вечно сбегал на север, проверял, как она там.

— Честно говоря, мне она не кажется столь лакомым кусочком, чтобы вызвать такую страсть.

— Рад это слышать, капитан. А то я было подумал, что, потеряв один глаз, ты лишился своего знаменитого чутья насчет дамочек.

Оуэн выплеснул остатки вина в лицо Гаспару и со смехом направился в комнату Бертольда, где достал мазь для смягчения шрама. Густо смазав рубец, он прилег на тюфяк и, должно быть, задремал, ибо очнулся, когда его голову кто-то нежно приподнял и опустил на колени, затянутые шелком.

Розовые губы леди Джоселин скорбно сжались, а затем растянулись в улыбке. Взгляд был не таким холодным, как еще недавно.

— Капитан Арчер, как я рада, что вы очнулись. Куда он вас ранил?

Дама, несомненно, следила за модой: декольте ее платья было опасно глубоким, и Оуэн видел, как с каждым вздохом вздымается пышная грудь. Леди Джоселин явно волновалась. Внезапно он ясно представил всю эту семейную игру. Она затеяла интригу, Марч спас ее, она чмокнула его и, подоткнув одеяльце, направилась тихонечко к раненой наживке. Пропади все пропадом! Оуэну захотелось в эту самую минуту оказаться где угодно, лишь бы не здесь, в комнате Бертольда (когда точно известно, что хозяин не вернется), наедине с этой женщиной, которая наверняка выпустит коготки, убедившись, что он вовсе не пленен ее чарами. Но все пойдет прахом, если он не расспросит ее о Фицуильяме.

— Рана у меня не серьезная, хотя не поручусь, что ваш муж тоже пострадал не сильно.

— Несколько дней ему будет трудно есть, но потом все пройдет.

— Не знаю, почему он так оскорбился; впрочем, я не смог объяснить ему, почему желаю поговорить с вами наедине, и это лишь испортило дело.

— Да, об одном старом друге…

— Сэре Освальде Фицуильяме.

— Оззи? — Она прижала ладошку к белоснежной груди. — У вас есть от него известия?

— Скорее о нем, миледи. Фицуильям мертв. — Глаза дамы расширились. Оуэн сел и взял леди за руки. — Простите, что огорошил вас такой новостью, но я не мог придумать, как сообщить об этом помягче.

— Оззи. — Она покачала головой. — Но мы ведь виделись всего… Кто его убил?

И снова предположение, что Фицуильяма убили, что юношу настиг один из его многочисленных врагов. Оуэн уже начал терять веру в то, что ему удастся когда-нибудь размотать спутанный клубок и найти убийцу.

— Вы начали говорить, что виделись с ним. Когда это было в последний раз? На Рождество? Или он заехал к вам по пути в Йорк?

Она отвела взгляд.

— Он был давним другом.

— Другом семьи? Возможно, лорд Марч поручил ему доставить вам письмо?

— Именно так. А вы что подумали?

— В таком случае, я мог бы обойтись без синяка и раны, рассказав вашему мужу о Фицуильяме?

Она подняла на него перепуганный взгляд.

— О нет. Я вам весьма признательна, что вы ничего не сказали мужу. Это… — Она зажала рот пухленьким кулачком, глаза ее сверкали в тусклом свете, проникавшем из высокого окна. — Весьма признательна. — Она протянула к нему руки.

— Леди Джоселин, я бы предпочел другую компенсацию.

Она убрала руки, словно обожглась, и покорно взглянула на него.

— Мне нужна правда. Фицуильям приезжал повидаться с вами на Рождество. О чем он рассказывал? Какие грехи собирался отмаливать в аббатстве Святой Марии?

Дама молчала.

— Я знаю, что вы были любовниками.

Она охнула и собралась встать, но он положил ей руки на плечи и дал ясно понять, что намерен удержать ее на месте. Грудь ее вздымалась. Его отчасти забавляло, что он теряет попусту такую идеальную возможность предаться удовольствию. Но все это дело вызывало у него такое отвращение, что хотелось покончить с ним как можно быстрее.

— Я не причиню вам зла, леди Джоселин. Мне просто нужно выяснить, что затеял Фицуильям незадолго до смерти. С кем он мог встретиться в Йорке? Расскажите мне все, что знаете, и я беспрепятственно отпущу вас.

— А если не расскажу? — кокетливо поинтересовалась она, по-прежнему принимая происходящее за игру, флирт.

Он предположил, что для нее вся жизнь — это беспрерывный флирт. Он не любил таких женщин. Пустых. Глупых. Ни на что не годных.

— Я бы предпочел обойтись без угроз, прекрасная леди.

Он понял по ее раскрасневшемуся личику, что прав: она воспринимает всю эту ситуацию как приключение и будет разочарована, если он отошлет ее прочь, хотя бы не поцеловав. А еще он понимал, что разочаровывать эту женщину будет неразумно, поэтому наклонился и запечатлел легкий поцелуй на розовых губках.

— Вы прелестны, но я не хочу вас компрометировать.

Она скромно опустила голову.

— Капитан Арчер.

— Все восторги Фицуильяма по вашему поводу не отражают и толики правды.

Ее смех удивил его.

— Восторги? Фицуильяма? Вы никудышный лжец, хотя и очаровательный. Просто очаровательный.

А она не так глупа.

— Я…

— Очевидно, Оззи подставился под чей-то нож, а его опекун, этот стервятник, послал вас выяснить, кто осмелился пролить кровь Торсби, хоть и сильно разбавленную кровью простолюдина.

Оуэн почувствовал себя полным идиотом. Не зря его с первой минуты насторожил этот холодный взгляд.

— Вы правы во всем, миледи. Я лишился дара речи от такой проницательности.

— Я расскажу вам, что знаю, но только с одним условием.

— Каким?

— Вы уедете завтра же и не будете больше расспрашивать никого другого.

— И как вы заставите меня сдержать слово?

— Мой муж может сделать так, что вы серьезно пострадаете.

— Ясно. Вы приметесь кричать о насилии, а он натравит на меня своих костоломов.

— Именно так.

Как он мог настолько ошибиться на ее счет? Вот тебе и глупенькая, вот тебе и пустышка. Лучше бы ей оказаться дурой.

— Почему вас так это заботит?

— Я не должна допустить ни малейшего скандала теперь, когда принята в свиту герцогини Ланкастер. Для меня честь находиться в этом доме. Для Джейми… лорда Марча это очень важно.

— Но если вы исполните угрозу, то поднимется скандал.

— Я буду потерпевшей стороной, капитан Арчер. Вполне заурядная история — на женщину набросился солдат. Мне поверят.

— Только не лорд-канцлер.

— Уверена, Джон Торсби выбрал вас не благодаря вашей добродетели. С чего бы ему сомневаться, если я заявлю, что вы решили воспользоваться случаем, когда я заглянула в вашу комнату, чтобы узнать, не нужен ли вам лекарь?

— Глупый поступок.

Она пожала плечами.

— Люди считают меня глупой. Я не возражаю. Меня это устраивает. Дает возможность иногда удивлять.

— В этом вы правы. Что ж, я ничего не выиграю скандалом, поэтому можете на мой счет не беспокоиться.

Дама разгладила юбку.

— Я забеременела. Джейми пришел в ярость. После двух лет брака беременность случилась в самый неподходящий момент. Герцогиня наверняка настаивала бы, чтобы я осталась на севере. Выплачивать жалованье мне начали бы только после родов. Джейми отправился к Оззи, сказал ему, что это, скорее всего, его ребенок. Оззи приехал на север и отвел меня к повитухе, которая за плату избавила меня от необходимости прибегать к ее услугам в ближайшем будущем.

— Это был ребенок Фицуильяма?

— Точно не знаю.

— Чем лорд Марч пригрозил ему?

Леди Джоселин оскорбилась.

— Ему не пришлось прибегать к угрозам. Оззи любил меня и сделал бы для меня все, что угодно. Он поверил, что это его ребенок, и, если я не пожелала выносить плод, он был готов помочь мне избавиться от него.

— Разве лорду Марчу не нужен наследник?

— У нас еще будет время для рождения наследников. А пока он хочет упрочить свое положение в свите нового герцога.

— А вы стремитесь упрочить свое положение при герцогине.

— Разумеется. Они идут рука об руку.

— Разумеется. А кто была эта повитуха?

— Магда Дигби, Женщина с Реки. Жуткое создание. Живет на окраине Йорка, на берегу реки, в вонючей лачуге. Но со мной она хорошо обошлась. Как видите, мне ее вмешательство не повредило.

— А что насчет паломничества Фицуильяма в Йорк?

Она сморщила носик.

— Он затеял неудачную интрижку со здешней судомойкой. Герцогиня узнала об этом и отослала его замаливать грехи.

— Что случилось с судомойкой?

— Ее выдали замуж за одного из слуг.

— А зовут ее Элис?

— Так вы знаете о ней?

— Один из моих… Один из лучников Бертольда собирался на ней жениться, но потом Фицуильям встал между ними.

— При случае я упомяну об этом герцогине… после вашего отъезда. Желаете еще что-нибудь узнать?

— У него были враги в Йорке?

Она коротко рассмеялась.

— У такого, как Оззи, везде найдутся враги.

4

СЕВЕРНЫЙ КРАЙ

Добираться из Кенилуорта до Йорка было так же неприятно, как пересекать Ла-Манш. Оуэн подумал о пилигримах, скончавшихся в аббатстве, и ему в голову пришло, что легче всего объяснить их смерть трудной дорогой в зимнее время в этот забытый Богом край. Днем в ушах завывал влажный северный ветер, обжигавший лицо и продувавший насквозь даже самую теплую одежду. Ночью к дьявольскому голосу ветра добавлялись голодные крики волков. Путешествовать было бы гораздо приятнее с отрядом солдат или хотя бы в компании друзей — Бертольда, Лифа, Неда и Гаспара. Но как только у него возникала эта мысль, он тут же гнал ее прочь. Ратные дни остались для него в прошлом. Он должен забыть о той жизни.

Оуэн прибыл в Йорк усталый, замерзший и заранее настроенный возненавидеть этот город. Он вошел с юга, через заставу Миклгейт, перешел по мосту через реку Уз, источавшую стойкий запах рыбных лавок и общественных туалетов, пересек Королевскую площадь и направился в собор, чтобы для начала представиться секретарю архиепископа. Город представлял собой нагромождение узких улочек, затемненных нависающими вторыми этажами и пропахших отбросами, совсем как Лондон и Кале. Оуэн удивился, где нашлось столько глупцов, которые согласились жить в этом убогом городишке, открытом северному ветру.

Но собор произвел на него сильное впечатление. Когда закончится строительство, это будет грандиозное сооружение. Оуэн отошел назад и задрал голову, представив себе, как две квадратные башни фасада увенчаются высокими шпилями. По крайней мере, йоркширцы знали, как воздать хвалу Господу за то, что он помогает им продержаться длинными зимами.

Церковный служитель с суровым лицом довел Оуэна до самой приемной архиепископа, после того как все попытки объясниться на словах не увенчались успехом. Ни тот ни другой не понимали произношение собеседника. Когда Оуэн входил в приемную, мимо него проскользнула какая-то странная личность: маленький жилистый человечек с оливковой кожей, редкими волосенками и хитрыми водянистыми глазками под нависшими веками. Запах рыбы еще долго оставался в дверях, хотя человечка и след простыл. Оуэн никак не ожидал встретить подобного типа в покоях архиепископа.

Йоханнес, секретарь архиепископа, оказался, к удовольствию Оуэна, приятного вида молодым человеком с хорошими манерами.

— Его светлость будет рад узнать, что вы добрались благополучно. Шотландцы — настоящее бедствие зимой для путешественников в этих краях.

— В дороге я встретил лишь несколько таких же, как я, глупцов, если не считать грабителей, шнырявших по лесу.

Юноша слегка улыбнулся.

— Ваш акцент может насторожить местных жителей, они считают всех непривычно говорящих шотландскими разбойниками. Теперь понятно, почему каноник Гутрум не отходил от вас ни на шаг.

— Его светлость забыл предупредить меня об этом. Теперь я буду стараться сгладить свою речь.

Йоханнес выложил на стол два документа. На одном стояла печать архиепископа. Печать на втором документе Оуэн не узнал, и именно этот листок пододвинул к нему церковный служитель.

— Это рекомендательное письмо по поводу вас для аббата, составленное мастером Роглио. Здешний лекарь восхищается Роглио. Может быть, это послание поможет развязать ему язык.

— Значит, вам известна цель моего визита?

Йоханнес коротко кивнул.

— Я вам не завидую. Вы убедитесь, что выудить какие-то сведения из йоркширцев — нелегкая задача.

— А второй документ? — сменил тему Оуэн.

— Это рекомендательное письмо к мастеру торговой гильдии Камдену Торпу. Я завтра же его отошлю. Возможно, для вас найдется место в аптеке Уилтона, что находится недалеко от площади Святой Елены. Рядом с собором и аббатством.

— Должность в аптеке?

— Для маскировки. Аптекарь слег на Святках. Прикован к постели параличом. Его светлость подумал, что вы могли бы помочь миссис Уилтон. Ваш опыт работы у армейского лекаря позволяет вам претендовать на такую должность.

Перспектива Оуэну понравилась.

— Как я узнаю о решении гильдмейстера?

— Я пришлю вам ответ на дом.

Оуэн встрепенулся.

— Кстати о доме. Я давно ни о чем другом не могу думать. Где-нибудь найдется для меня горячая еда и теплая постель?

Йоханнес слегка смутился.

— К сожалению, не могу сказать ничего определенного. Его светлость считает неразумным устроить вас здесь даже на первую ночь. Нельзя, чтобы вас связывали с могущественными людьми. Я бы предложил вам обратиться к Бесс Мерчет, в таверну Йорка. Она находится рядом с аптекой Уилтона. Если у Бесс не окажется свободных мест, доверьтесь ей, и она поможет вам найти ночлег в доме, где вы сможете отдохнуть, выпустив из рук оружие.

— Дружелюбный городок.

— Чужаков нигде не жалуют. Ну и, конечно, тех, чья речь кажется непривычной.

— После ваших слов я не очень-то стремлюсь познакомиться с населением Йорка.

— Самоуверенность тоже плохой помощник.

— Я заметил, что отсюда вышел какой-то странный тип.

Секретарь задумался, припоминая, кто был его последним визитером.

— А, это был Поттер Дигби, судебный пристав архидиакона Ансельма.

Совпадение позабавило Оуэна. Должность судебного пристава как раз подходила такому хорьку. Поттер Дигби действительно внешне напоминал этого шустрого маленького хищника.

— Похоже, он был рожден для такого занятия.

Йоханнес замаскировал смех кашлем.

— Насколько я понял, мне также следует обеспечить вас дополнительными средствами.

Оуэн понял намек и откланялся, больше не пытаясь посплетничать. Но, направившись к двери, остановился, вспомнив, что уже слышал это имя — Дигби. Неужели совпадение?

— Как мне разыскать повитуху по прозвищу Женщина с Реки? — Он специально не назвал имя.

Йоханнес удивился.

— Какое у вас к ней дело? Неужели ваша подруга попала в беду?

Оуэн покачал головой.

— К ней обращался Фицуильям незадолго до своего приезда в аббатство.

— Ясно. — Йоханнес кивнул. — На задворках аббатства вы найдете тропинку, которая ведет к реке. Я бы посоветовал идти туда только в дневное время.

— Вот как?

— Там небезопасно. Можно поскользнуться.

— Вы имеете в виду крутую тропку или местных обитателей?

Йоханнес позволил себе улыбнуться.

— И то и другое.

— Хорошо, я буду внимателен. Так как мне найти эту женщину?

— Ее лачуга стоит на скале посреди отмели. Когда река выходит из берегов, она оказывается на собственном острове.

— А имя у нее есть?

— Магда Дигби. Мать судебного пристава.

— Как интересно.

— Да, занятная семейка.

Когда Оуэн выходил, какое-то движение слева заставило его остановиться и задержать дыхание. Он развернулся, готовый к нападению, и увидел здоровым глазом, как за угол завернул человек. В воздухе запахло рыбой. Оуэн усмехнулся. Видимо, он разжег любопытство хорька.

* * *

Таверна Йорка приносила неплохой доход Бесс Мерчет и ее мужу Тому. Клиентура улучшилась с тех пор, как восемь лет назад Бесс, став женой хозяина, взяла все в свои руки. Она вывела всех паразитов, как людских, так и прочих, отмывала все и чинила, пока таверна не засияла чистотой, приобретя респектабельный вид. Том сразу оценил усилия жены и передал ей бразды правления. Таверна, где несколько комнат сдавалось внаем, процветала.

Незнакомец вошел как раз в ту минуту, когда Бесс подмешивала последнюю порцию приправ в жаркое, приготовленное для посетителей.

«Ну вот, — подумала она, увидев в дверях чужака, не решавшегося переступить порог, — этому парню есть что порассказать, готова биться об заклад». Высокий, широкоплечий, с военной выправкой. Кожаные штаны и жилет, крепкие сапоги, тяжелый плащ, накинутый на одно плечо. Такой пришел не за тем, чтобы клянчить, хотя кожаный лоскут на левом глазу и шрам через всю щеку, возможно, не позволяют ему теперь вернуться в армию. Ей приглянулись и темные локоны, и золотая серьга в ухе. В новом посетителе было как будто что-то дьявольское.

— Ну что, чужестранец, войдешь или хочешь выпустить на площадь все тепло?

Он рассмеялся и прикрыл за собой дверь.

— Это вы будете хозяйка Мерчет?

Западный говорок. Не в его пользу, но сильная воля и сообразительность могут это компенсировать.

— Я Бесс Мерчет, владелица здешнего заведения. Чем могу служить?

Она вытерла пухлые руки о фартук и поправила ленту чепца.

— Мне нужна комната. В соборе мне посоветовали обратиться вначале сюда. Мол, лучшего жилья в Йорке не найдется.

Бесс склонила голову набок.

— А что у тебя за дело в соборе?

— Дело у меня одно — найти работу, прежде чем закончатся деньги. Но не бойтесь, добрая женщина, у меня припрятана кругленькая сумма, так что хватит заплатить вам за лучшую комнату. Сам архиепископ за это поручится. Именно он передал мне наследство от моего покойного хозяина.

Добрая женщина, как же. Как будто хозяйку таверны интересует только платежеспособность посетителя. Хотя он упомянул архиепископа. Что ж, посмотрим.

— Какого рода работа тебе нужна? С виду не похоже, что ты привычен к плугу или торговле.

— И здесь вы правы. Я был солдатом, пока не лишился глаза. — Он дотронулся до повязки. — Ну что, найдется у вас комната?

— Не так быстро. Бесс Мерчет никогда не торопится, принимая решение. — Видно было, что ответ его удивил. Наверняка привык к покорным женщинам. Но это из-за воинской службы. А в целом он производил впечатление приличного человека. — Кому ты служил?

— Покойному герцогу Ланкастеру.

— А-а, тому самому, кого сменил выскочка Гонт? — Такому действительно есть о чем порассказать. Ей это понравилось: в таверне появится больше посетителей. — А скажи-ка, герцогиня Бланш действительно такая красотка, как поется в балладах?

— О да. Во всем королевстве не найдется более изысканной и утонченной дамы.

— А почему архиепископ не найдет тебе работы?

Он подарил ей одну из своих самых ослепительных улыбок.

— Обещаю, что смогу заплатить за жилье и стол.

Неужто он решил вскружить ей голову своей улыбкой? Бесс нахмурилась. Больно прыткий.

— Не хочешь отвечать на вопрос? Он перестал улыбаться.

— Я довольно долго пробыл марионеткой в руках великих. Всегда завидовал тем, кто вроде вас может строить планы, знать, что ждет впереди.

Бесс фыркнула. Можно подумать, люди способны управлять своими жизнями.

— В той степени, в какой это удается обычному человеку, — добавил он.

А он более проницателен, чем она думала. Хороший признак.

— Так какую работу ты можешь выполнять?

— Я силен и умею обращаться с растениями. Меня бы устроило быть садовником. А еще я немного разбираюсь в лекарствах. После ранения некоторое время помогал армейскому врачу.

Бесс напряглась. Она не верила в совпадения. Не простая случайность привела этого валлийца к ее дверям, когда именно такой человек нужен ее соседям. Кто рассказал ему о бедах Люси?

— По твоим словам выходит, что ты подойдешь в помощники аптекарю.

— Я хотел переговорить с кем-нибудь из гильдмейстеров.

— А ты разве еще ни с кем не говорил?

— Я подумал, что сначала лучше найти жилье.

Предусмотрительный тип.

— Как тебя звать, валлиец?

Он удивленно взглянул на нее, и его лицо медленно расплылось в искренней улыбке.

— А у вас острый слух.

— Твой говор для меня никакая не загадка.

— Меня предупреждали, что местные могут принять меня за шотландца.

— Только не Бесс Мерчет.

Оуэн стянул перчатку и дружелюбно протянул руку.

— Меня зовут Оуэн Арчер.

Бесс пожала ему руку — теплую, сухую, твердую. Крепкое рукопожатие. Такое и должно быть у лучника.

— Так как насчет комнаты?

Бесс вздохнула. Здравомыслие подсказывало, что этот человек может принести беду, но рукопожатие ее переубедило. К тому же чужак действительно выглядел усталым. Женщина кивнула, приняв решение.

— Есть у меня комната. — Она повела его по лестнице.

Довольно просторное помещение, широкое окно, два тюфяка. Есть даже сундук, чтобы сложить вещи, и несколько крючков на стене, где можно развесить промокшую верхнюю одежду. Бесс отошла в сторону, давая гостю возможность осмотреться.

Он обвел взглядом предложенное жилище и замер на пороге.

— А комната в том конце коридора — на одного?

Эта дуреха Кит, должно быть, оставила дверь открытой, закончив прибираться.

— Да, но она не сдается.

— Я заплачу за нее больше обычной цены.

Ну вот, опять он о деньгах. Бесс покачала головой.

— Все это не возместит убытка. Я берегу ее для постоянного клиента. И если сдаю, то только на время. Куда я тебя дену, когда он вернется в следующий понедельник?

— Тогда я заплачу двойную цену за эту комнату, только не подселяйте ко мне никого.

Бесс нахмурилась. Ей не нравилось, когда швырялись деньгами. Кроме того, нечего зря пустовать одной постели.

— Отдельная комната — довольно редкое удобство, Оуэн Арчер. Откуда такое стремление жить в одиночку?

Он промолчал. Она разглядела на его лице тень смущения, и это ее заинтриговало.

— Неужто ищешь норку, где бы спрятаться?

— Нет.

Она ждала, подбоченясь. Внизу по улице прогрохотала повозка. По коридору пробежала кошка.

Оуэн улыбнулся.

— Из вас получился бы отличный следователь.

Бесс ждала.

— Все просто. У меня остался один глаз, а за плечами годы воинской выучки. Представьте, что кто-то подкрадывается ко мне слева.

Он резко развернулся. Бесс прижалась спиной к стене, а чужак сделал выпад воображаемым мечом.

— Милосердная Мадонна. — Бесс перекрестилась.

Он отступил, убрав в ножны невидимый меч.

— Я сам себе не доверяю, если меня внезапно разбудить.

— Мне не нужны тут никакие неприятности, — предупредила женщина.

— А я не собираюсь намеренно доставлять вам неприятности. — Голос его звучал ровно.

Бесс разгладила передник и тряхнула головой, подавив улыбку. Эх, будь она лет на десять помоложе и чуть высокороднее…

— В задней половине дома наверху есть небольшая комнатушка. Я держу ее на тот случай, если приедут родственники. Обставлена просто. Окошко выходит в сад Уилтона.

Аптекарский огород. Превосходно.

— Мне бы не хотелось стеснять вашу семью.

Бесс расслышала в голосе Оуэна скорее вежливость, нежели искренность. Ему хотелось поселиться в той комнате, а ее семейство могло катиться к черту. Что ж, в этом ничего плохого нет. Мысль о дополнительной выручке пришлась ей по душе. Ее мужу, Тому, нужна новая пара сапог, а она должна купить осла для повозки — Флик совсем состарился.

— Не волнуйся насчет моих детей. Они редко нас навещают. А выросли они на ферме — мой второй муж, Питер, упокой Господь его душу, держал ферму возле Скарборо. Так что они привыкли обходиться малым. Давай покажу тебе комнату.

Она извинилась за скрипучую лестницу, которая вела на третий этаж. Они с Томом уже давно не обращали на это внимание, но лучник, возможно, привык к лучшему.

— В детстве я ночевал в загоне с козами, — заверил он хозяйку.

— Ну, здесь тебе не придется этого делать.

Она толкнула низенькую дверцу. Оуэн наклонился, переступая через порог, а оказавшись в комнате, выпрямился и поднял руки над головой. Пальцы достали до потолка. Он подошел к окну, распахнул его, высунулся на секунду, а потом обернулся с улыбкой.

— Мне это подойдет, хозяйка Мерчет.

Ей нравилось, как в его устах звучало ее имя. Она назвала цену, слегка превышавшую ту, что она брала за комнату на двоих.

— Более чем скромно. Я сегодня же заплачу вам вперед за две недели.

Бесс перечислила ему правила, заведенные в доме, и оставила устраиваться. Ей предстояло отнести жаркое Люси. Она решила пока не рассказывать подруге про нового постояльца. Нужно еще выяснить, что это за птица.

* * *

Обессилев, Люси задремала, уронив голову на конторские книги. Бедняжка ни разу спокойно не поспала с тех пор, как заболел муж. Даже сейчас ее сон то и дело прерывало бормотание Николаса. Все равно хорошо, что он разбудил ее. Нельзя было засыпать. Она ведь закрыла лавку, чтобы пообедать и еще раз просмотреть счета. Дела шли неплохо. За время болезни Николаса аптека не потеряла ни одного клиента. Судя по книгам, доход не уменьшился.

В расходном реестре тоже все в порядке. Николас всегда тщательно записывал отпущенные лекарства, чтобы разумнее использовать огород. Ему все еще приходилось приобретать на стороне некоторые коренья, а также кое-какие минералы и драгоценные камни — размолотый жемчуг и изумруд были весьма популярны среди богатых клиентов, — но большинство используемых растений можно было найти в собственном огороде.

Люси с превеликим трудом распределила смертельную дозу аконита, прибавив в записях щепотку к одному лекарству, щепотку к другому, и так за целую неделю. Книги не должны были вызвать подозрения.

Интересно, сколько она еще продержится в таком ритме. Женщина потерла шею и медленно выпрямилась, чувствуя, как ноет каждая косточка. Слишком много всего навалилось — и лавка, и дом, и сад. Она уже обращалась к гильдмейстеру с просьбой разрешить ей взять ученика. Она сама считалась ученицей, а потому понимала, что вряд ли он согласится. Он был слишком вежлив, чтобы прямо сказать ей это в лицо, но Люси сама знала порядок. Зато он искренне похвалил ее работу. С тех пор как Николас слег, она не отказала в помощи ни одному покупателю.

Но за это Люси расплачивалась усталостью, которая сказывалась все больше и больше. Бесс, добрая душа, опекала ее, взяв на себя заботу о еде. Этим утром хозяйка таверны уволокла к себе целый ворох одежды, требующей починки. Дай ей волю, так она бы весь дом выскребла. Люси давно сдалась в борьбе с пылью — тонкий ее слой теперь лежал во всех помещениях, наверху и внизу. Но только не в лавке. Там царила безукоризненная чистота. В лавке миссис Уилтон не забывала ни о чем. Николас ею гордился, да она и сама собой гордилась. Одно дело считаться учеником, и совсем другое — отвечать за семейное дело. Она с удовольствием работала, и все же испытывала при этом опасения. Каждую минуту каждого дня, с каждой отмеренной крупицей она сознавала доверие, которым ее наделили жители Йорка. В ее руках была их жизнь и смерть. Один просчет, одна неверно отмеренная доза — и лекарство могло стать смертельным. Люси проверяла все по два и даже по три раза, полностью концентрируя внимание на том, чем занималась.

Но продолжать работать с таким усердием не удалось бы без сна. Она обязательно должна поспать. И ей нужно было заручиться чьей-то помощью. Если не ученика, то, по крайней мере, служанки.

— Люси, ты что, спишь за столом?

Она дернулась и поморщилась от боли в спине. Хорошо хоть Николас пришел в себя, узнает ее. Речь его была затруднена, словно язык ворочался с трудом, но говорил он разборчиво. А когда он смотрел на нее своими светлыми глазами, то уже видел перед собой жену, а не какого-то призрака, как в те первые ужасные ночи.

Придя в себя, Николас поинтересовался, выздоровел ли пилигрим. Пришлось сказать, что лекарство не помогло. Тогда аптекарь, перекрестившись, бессильно уронил голову на грудь. Люси про себя взмолилась, чтобы ей никогда не пришлось открыть ему всю правду.

5

АПТЕКАРСКАЯ РОЗА

Оставшись один в комнате, Оуэн сел на табурет под окном и сорвал повязку с глаза, чтобы помассировать шрам. Тереть пришлось сильно: кожу стянуло от долгой дороги по холоду, и глаз время от времени пронзала острая боль. Все пять дней пути пришлось терпеть ледяной дождь и снег. Только глупцы отправляются на север в середине февраля. Он поискал в котомке мазь, которую обычно наносил на шрам. Снадобья осталось ровно на день. Вот и нашлась причина, чтобы заглянуть в аптекарскую лавку.

Он не торопясь вытряхнул из дорожного мешка чистую рубаху и рейтузы, стянул с ног сапоги, поморщившись от неприятного запаха. В дороге он весь провонял. Нужно будет узнать, где здесь бани.

Убедившись, что в окнах противоположного дома никого нет, как и в саду, он высунулся из окна и внимательно осмотрел аптекарские посадки. Аккуратные грядки необычной формы. Много разнообразных растений. Вполне может сойти за монастырский садик. За изгородью из остролиста выглядывало какое-то строение — должно быть, теплица. Видна была только задняя часть дома: дверь, ведущая в сад, одно окошко на первом этаже, два — на втором. Скромное, но удобное жилище.

Внизу Бесс Мерчет во все горло проорала какой-то приказ. Оуэн улыбнулся. Эта женщина могла ему пригодиться. Она ему нравилась. Сметливая, решительная, миловидная для матери взрослых детей — ярко-рыжие волосы, округлая, но не расплывшаяся фигура и вдобавок хорошее чувство юмора. Такая ничего из виду не упустит. Ей известны все мало-мальски важные слухи и сплетни.

Он натянул сапоги, нацепил повязку на глаз и спустился вниз, захватив баночку для мази и кошель.

— Ты, наверное, проголодался, — поприветствовала его Бесс и кивком указала на место за большим столом. — Кит! Поднос с хлебом и порцию жаркого. И кружку свежего эля.

Через черный ход вошел мужчина с бочонком в руках. При виде Оуэна он кивнул и произнес:

— Том Мерчет. А вы, должно быть, сэр Арчер.

Муж Бесс был моложе ее на несколько лет, плотного сложения, с добрыми глазами.

— Точно. Зовите меня Оуэн, если вы не против. Наверное, я поживу какое-то время в вашем доме.

Том поставил на пол бочонок и наполнил кружку элем, после чего вручил ее Оуэну и отошел назад, сложив руки.

— Ну-ка попробуйте и скажите, подают ли лучший эль в Лондоне.

Оуэн сделал добрый глоток, после чего, отставив кружку с громким стуком, кивнул и заулыбался.

— Слышал я похвалы элю, что подают в таверне Йорка, но ни одна из них не отдала ему должное, — сказал он, ничуть не покривив душой.

Том ушел довольный. Тут подоспела еда — ее принесла молодая женщина. Следом за служанкой появилась Бесс.

— Ступай теперь, Кит, перекуси на кухне.

Девушка с радостью поспешила выполнить распоряжение.

Пока Оуэн смаковал жаркое, Бесс все время крутилась рядом: передвигала скамейки, смахивала невидимую паутину. Покончив с едой, Оуэн допил остатки эля и поднялся из-за стола.

— Ты быстро приобрел друга, так высоко отозвавшись об эле, — сказала Бесс.

— Я не скуплюсь на похвалу, если она заслужена. Ни в одной из гостиниц, где я бывал, так вкусно не кормили. Это жаркое достойно украшать стол вельможи. Лучникам, даже капитанам лучников нечасто доводится отведывать такое угощение.

— Приправы и кое-какие овощи с огорода Уилтона. Николас всегда щедро делится со мной.

— Аптекарь?

— Да. Его лавка за углом, на Дейвигейт.

— Хорошая аптека?

Бесс фыркнула.

— Лучшая на севере.

От Оуэна не ускользнуло, что она не сказала «в королевстве». Значит, в ее словах нет преувеличения. Она не стала утверждать, будто и в Лондоне нет лучшего заведения.

— Мне нужна мазь для глаза.

На лице Бесс зажглась лукавая улыбка.

— Там тебе помогут.

— Почему вы улыбаетесь?

Бесс пожала плечами.

— Просто так. У меня в голове сразу с десяток мыслей.

Заметив, как хитро поблескивают ее глаза, Оуэн почувствовал себя не в своей тарелке. Впредь придется быть поосторожней.

— Давайте я сейчас заплачу вам за две недели вперед, а потом пойду осматривать город.

* * *

Бесс сунула деньги в карман фартука и усмехнулась про себя. Люси полезно пообщаться с этим симпатичным чужестранцем. Пусть заведет интрижку, пока ее стареющий больной муж прикован к постели. Приключение согреет ей кровь, придаст силы на будущее. Бесс не сомневалась, что Люси Уилтон приглянется Оуэну Арчеру. Светловолосая, стройная, с хорошей осанкой, ясными голубыми глазами и завораживающей улыбкой — которая, впрочем, очень редко появлялась на ее лице в последнее время.

Оуэн напомнил трактирщице ее первого мужа, Уилла, падкого на девушек клерка из Скарборо. Бесс поймала Уилла в свои сети благодаря ярко-рыжим локонам и бойкому язычку. Именно Уилл научил ее читать и писать. Умница Уилл. Красавец Уилл.

Бесс знала, каково это — выхаживать умирающего мужа и со страхом смотреть в будущее. Она сама похоронила двух мужей, любимых мужей. Отцов ее детей. У бедняжки Люси нет даже такого утешения, как дети.

Оуэн Арчер может оказаться как раз тем мужчиной, который приободрит Люси. Одна только мысль не давала Бесс покоя — уж очень вовремя появился этот незнакомец, как раз тогда, когда Уилтонам не обойтись без его услуг.

Оуэн не собирался заводить с аптекарем долгий разговор, он хотел только познакомиться с ним и составить первое впечатление. Дверь в лавку была слегка приоткрыта.

За прилавком стояла женщина, отмеряя в кисет порошок для покупателя, который расхаживал по аптеке, жалуясь на непогоду. Покупатель был хорошо одет, а его грубоватый говор выдавал в нем жителя северных графств. Скорее всего, какой-нибудь торговец. Видимо, он совсем не огорчился, что его обслуживает не аптекарь, а молодая женщина, которую Оуэн принял за дочь хозяина.

Женщина подняла взгляд на Оуэна. Потом снова посмотрела на него, на сей раз с каким-то беспокойством. Оуэну было жаль, что он встревожил эту миловидную особу с тонкими чертами лица и ясными глазами. Он прекрасно понимал, откуда эта тревога. Входит незнакомец, весь в шрамах, в пропыленной одежде. Недалеко и до беды. Возможно, она права. Он подождал, пока покупатель не ушел, и только тогда приблизился к прилавку. Женщина внимательно рассмотрела его, задержав взгляд на шраме, пересекавшем скулу.

— А хозяин есть?

Женщина насторожилась.

— Сейчас нет. Чем могу быть полезна?

Как глупо. Он ведь знал, что аптекарь прикован к постели. Да, неудачное начало разговора.

— У вас найдется мазь из посконника и окопника? Шрам стягивается и ноет от холодного ветра.

Она перегнулась через прилавок и дотронулась до его скулы. Он заулыбался.

— Какое нежное прикосновение.

Она отдернула руку, словно обожглась.

— Я понимаю, это трудно, но вам придется смириться с мыслью, что я и есть аптекарь.

Глаза ее сверкали, а от тона веяло холодом. Что за дерзкая девчонка, надо же — назвалась аптекарем.

— Прошу прощения. Просто ваше прикосновение привело меня в замешательство.

— Сладкие речи…

— Я ведь уже попросил прощения. Она кивнула.

— Лучше всего смягчает кожу мед с календулой. Спросите у любой придворной дамы.

— Смягчает. Да. Именно это мне и нужно. Но еще то, что ослабляет жжение. Я имею в виду шрам. — Он улыбнулся.

Она осталась серьезной и чуть напряженной. Ее голубые глаза излучали холодный блеск.

Тогда он перестал улыбаться и закашлялся.

— Еще раз прошу прощения.

— Я могу кое-что добавить для охлаждения кожи. — Она склонила голову набок, по-прежнему пристально глядя на него. — Вы как-то странно говорите. Вы ведь не с севера.

— Моя родина — Уэльс. А шрам я заработал на службе у короля.

— Солдат?

Он видел, что ей это не понравилось. Да, разговор как-то не клеился.

— Теперь уже нет. Я понял свою ошибку и свернул с того пути. — Он подарил ей самую обезоруживающую улыбку, на какую был способен.

— Вы везунчик.

Не похоже, чтобы ему удалось очаровать ее.

— Это служит мне оправданием, если я неловко обращаюсь с женщинами. — В частности, Йоркскими женщинами.

Она улыбнулась довольно вежливо и отошла от прилавка, чтобы приготовить мазь. Оуэн наблюдал за ней, отмечая ее плавные движения, грациозные и уверенные. Волосы женщины были убраны под белый платок, так что взгляду открывалась длинная, стройная шея. Он пожалел, что не может любоваться ею двумя глазами.

Она напряженно обернулась.

— У меня что, рога выросли?

Он покраснел, только сейчас поняв, что неприлично уставился на аптекаршу. Но ведь она не могла не заметить восхищения в его взгляде. На этот раз Оуэн не стал извиняться, ведь он не сделал ничего, что могло бы ее оскорбить. Но на всякий случай решил сменить тему.

— Я заметил выход в сад. — Он показал на дверь. — Вы держите пчел?

— Пчел?

— Чтобы иметь мед для мази.

— У нас нет ульев. Я хотела бы завести пчел, но нет времени ухаживать за ними. Муж болен. Мед мы берем в аббатстве Святой Марии. А вы садовник?

Ее муж? Неужели перед ним миссис Уилтон? Не может быть.

— Я был садовником в другой жизни.

Она удивилась. Какие все-таки у нее ясные голубые глаза. Они глядят прямо в душу.

— Когда я был мальчишкой в Уэльсе.

— Да, далеко вы забрались от дома.

— Действительно далеко. — Ему определенно нравились эти глаза.

Она прокашлялась и кивнула на баночку, зажатую в его руке.

— Ах да. — Он отдал ей склянку.

Она зачерпнула специальной ложечкой мазь. Ровно одну порцию.

— У вас верный глаз.

— Пять лет выучки у мужа, — с тихой гордостью ответила она.

Ну вот опять.

— Вы, должно быть, миссис Уилтон.

Она кивнула. Какое разочарование. Замужем, к тому же за человеком, к которому он надеялся устроиться на работу. Он протянул ей руку.

— Оуэн Арчер. Решил задержаться в Йорке на какое-то время, поэтому теперь мы будем соседями.

Она замешкалась в нерешительности, но потом пожала ему руку. Рукопожатие было твердым и теплым.

— Мы рады, что вы будете нашим покупателем, мастер Арчер. А у Мерчетов вам будет хорошо.

— Вы сказали, что ваш муж болен…

Она сразу замкнулась и протянула ему склянку с мазью.

— Будьте поосторожнее, лекарство довольно сильное.

Он пожалел о заданном вопросе.

— Постараюсь.

Над входной дверью звякнул колокольчик. Прекрасная миссис Уилтон глянула за плечо Оуэна на порог, и в ее лице не осталось ни кровинки. Агент обернулся, чтобы посмотреть, чей приход так ее огорчил. Судебный пристав, Поттер Дигби. Видимо, Оуэн обзавелся второй тенью.

Миссис Уилтон не шевелилась. Оуэн взял в руки склянку с мазью.

— Ту мазь, что у меня была, я применял дважды в день. С этим лекарством поступать так же?

Она перевела на него взгляд голубых глаз. Постепенно щеки у нее снова порозовели.

— Дважды в день? Должно быть, этот шрам вас сильно беспокоит. Когда вы были ранены?

— Три года тому назад.

Пристав подошел к прилавку и остановился слева от Оуэна. С уязвимой стороны. Подлый негодяй. Оуэн постарался взять себя в руки. Он неторопливо оперся правым локтем о прилавок и развернулся, чтобы взглянуть на Дигби.

Пристав кивнул Оуэну, после чего обратился к хозяйке:

— Зашел узнать о здоровье мастера Уилтона. С Божьей помощью ему лучше?

— Он идет на поправку, мастер Дигби. Спасибо, что беспокоитесь.

Оуэн отметил про себя, что, хотя он ее и раздражал, она говорила с ним менее холодно, чем с этим приставом. Даст Бог, ей никогда не придет в голову обратиться к нему таким тоном.

Но Дигби, видимо, ничего не замечал.

— Я помяну мастера Уилтона в своих молитвах.

— Мы очень вам признательны.

Ничего подобного. По крайней мере, она не была ему признательна, это ясно.

— Да пребудет с вами Господь. — Пристав слегка поклонился и выскользнул из двери.

Загадка. Не многих обрадовал бы визит судебного пристава, но реакция миссис Уилтон — не просто неприязнь. Видимо, у нее с Дигби старые счеты. Оуэн решил подумать об этом на досуге.

Миссис Уилтон вцепилась в край прилавка так, что побелели костяшки пальцев. Она закрыла глаза, а когда открыла, то как будто удивилась, что по-прежнему видит перед собой Оуэна. А тот проклинал себя за то, что притащил за собою в лавку эту тень.

— Неприятный тип, — заметил он.

— Говорят, он хорошо справляется со своей работой.

— А с чего вдруг от пристава несет рыбой?

— Из-за матери. Она живет у реки.

— Ах, да. Повитуха, кажется.

Миссис Уилтон напряглась.

— Вы здесь совсем недавно, но знаете о ней?

Будь проклят его язык.

— Я уже встречался с приставом. Мне сказали, что он сын Женщины с Реки.

Миссис Уилтон кивнула.

— И все-таки, откуда такой стойкий запах рыбы? Не может же он жить вместе с матерью. Ему по должности положено иметь жилье неподалеку от монастыря.

— Да, он живет в городе, но так как он не женат, то мать чинит и стирает его одежду. — Миссис Уилтон обернулась и бросила взгляд на занавес из бусин в дверном проеме. — Я должна проверить, как там мастер Уилтон.

— Конечно. Спасибо за мазь, миссис Уилтон. — Оуэн выложил на прилавок шиллинг. — Этого хватит?

— На это можно купить шесть склянок, мастер Арчер. Довольно будет и двух пенни.

Он отдал ей мелкие монетки.

— Надеюсь, вашему мужу в самом деле с каждым днем становится лучше.

Она слабо улыбнулась.

Была в миссис Уилтон какая-то печаль, которая его интриговала.

На улице Оуэн остановился на секунду у калитки, ведущей на задворки дома, к огороду. Если улыбнется удача, он целые дни будет проводить рядом с красавицей миссис Уилтон. Придется в разговоре с гильдмейстером пустить в ход все свое обаяние, чтобы добиться этого.

Оуэн вернулся в таверну, собираясь расспросить, где находятся бани. Он предполагал, что ему как никогда понадобится как следует помыться после визита к Магде Дигби.

* * *

Оставшись одна в лавке, Люси пыталась побороть страхи, грозившие отвлечь ее от дела. Ведь в ее руках находилась человеческая жизнь. Нельзя допустить, чтобы снотворное для Элис Бейкер оказалось слишком сильным. Нужно сохранять ясную голову. Но зачем все-таки приходил Дигби? Неужели он что-то пронюхал? Судебный пристав вполне способен их уничтожить. Разве архидиакон Ансельм допустит это? Нет, он слишком любит Николаса. А Поттер Дигби чересчур большой подхалим, чтобы противоречить архидиакону. Во всяком случае, она молилась, чтобы так оно и было. Какая гнусность, что она благодарна судьбе за противоестественную любовь, которую архидиакон испытывает к ее мужу.

Довольно об этом. Брат Вульфстан ничего бы не выиграл, рассказав о случившемся кому-нибудь, кроме нее. Судебный пристав ни о чем не знает. Как и архидиакон. Люси заставила себя переключить мысли со своих бед, закончила готовить лекарства и написала этикетку. Отставляя в сторону пузырек, она случайно задела горшочек с медом, который так и остался на прилавке после того, как она смешивала для незнакомца мазь. Ставя горшочек на прежнее место на верхнюю полку, Люси вспомнила странное покалывание на коже в тот момент, когда она потянулась за лекарством и почувствовала на себе взгляд черного глаза. Казалось, этот взгляд прожигал насквозь плотную ткань ее шерстяного платья. Еще ни разу в жизни ей не доводилось так остро сознавать, что она женщина. Слава Богу, что хотя бы другой глаз у этого человека закрыт.

Люси раскраснелась, устыдившись собственных мыслей. Милостивая Мадонна и все святые, она ведь замужняя женщина. А этот Оуэн Арчер оскорбил ее — обращался с ней как с глупой девчонкой, не имевшей права находиться за аптекарским прилавком. Николас никогда так не вел себя с ней.

* * *

Йоханнес оказался прав насчет скользкой тропы. Решив немного выждать и понаблюдать за другими, Оуэн видел, как несколько человек поскользнулись и скатились вниз с крутого берега, начинавшегося за водонапорной башней аббатства. В конце концов он был вознагражден за свое ожидание. Какой-то женщине с младенцем на руках удалось благополучно спуститься по тропке, не сразу заметной глазу. Тропинка петляла меж валунов и низкорослого кустарника, чуть поодаль от башни. Этот путь был длиннее, чем первый, по скользкой тропе, но Оуэн решил не рисковать, ведь теперь он был не тот, что раньше. Ему вовсе не улыбалась перспектива скатиться кубарем со склона. Он внимательно проследил за тем, как шла женщина, и постарался в точности повторить ее маршрут. Одноглазому волей-неволей приходилось двигаться медленнее. Он все время держал голову несколько набок, окидывая тропку взглядом. Наконец он спустился к реке. Илистое русло местами замерзло по краям, кое-где оставалось топким. Оуэн понял, почему люди шли здесь не поднимая головы, глядя себе под ноги. Никто не хотел провалиться в ледяную грязь — и без того было холодно. Оуэн почувствовал, как речная сырость проникла сквозь всю его кожаную амуницию и новые сапоги. Понятно, почему местные жители не желали селиться у реки.

Он поискал глазами домик на возвышении, но увидел лишь скопище топляка, веток и тины. Рядом со стенами аббатства образовался затор, медленно размываемый рекой. А потом вдруг взгляд его наткнулся на странное сооружение с перевернутой лодкой вместо крыши, так что резное морское чудовище на носу смотрело под странным углом. На пороге дома сидела женщина, закутанная в разноцветные грязные лохмотья, и обстругивала то, что по виду напоминало корень мандрагоры. Должно быть, это и была мать пристава.

Держа сюда путь, Оуэн намеревался поговорить с ней, но, увидев в ее руках нож, призадумался. Он совсем было решил повернуть обратно и прийти в какой-нибудь другой день, придумав хороший предлог, но упустил момент — женщина подняла глаза и пригвоздила его острым взглядом.

— Повитуха Дигби? — спросил Оуэн, снимая шапку.

— Она самая, — кивнула старуха и рассмеялась каким-то странным лающим смехом. Видимо, сказывалась речная сырость. — Так меня называют только те, кто нуждается в моих услугах. Тебе тоже понадобилась моя помощь, Птичий Глаз?

Оуэн на секунду растерялся, оттого что она так бесцеремонно указала на его недуг. Впрочем, где в подобных местах учиться вежливости?

— Да, я действительно пришел просить об услуге.

— Потерял свой глаз на войне?

Она подыграла ему.

— Не потерял. Глаз целехонек под повязкой.

— И ты хочешь знать, сможет ли Магда снова сделать его зрячим?

Оуэн кивнул.

Старуха поднялась с пыхтением и ворчанием, засунула нож в чехол, висевший у пояса, и махнула рукой, в которой был зажат корень, приглашая гостя войти. Внутри горел очаг, дававший не только долгожданное тепло, но и дым. Оуэну пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть коренья и травы, свисавшие с потолочных балок.

— Разве можно здесь, у реки, что-то высушить?

— Огонь быстро сделает свое дело — и корешки подсушит, и кости согреет. Тебе придется заплатить, чтобы Магда взглянула на твой глаз, даже если и не сумеет помочь.

Он выложил на стол серебряную монету.

— Это только за осмотр. Вылечишь — заплачу золотом.

Старуха окинула его взглядом с ног до головы.

— Ты ладно скроен. Хорошая одежка и вдоволь монет. Чего такому, как ты, искать у Магды?

— Я узнал о тебе от одной дамы. Когда-то ты ей помогла.

Магда пожала плечами.

— Я повитуха. Глазами не занимаюсь.

— Значит, я только зря отнял у тебя время.

— Нет. — Она жестом велела ему подойти к огню. — Дай Магде посмотреть.

Он сел так, что его голова оказалась вровень с ее головой, сдвинул на лоб повязку и откинулся назад.

Она склонилась над ним, обдав его густым запахом реки и земли. Руки были грубыми и шершавыми, но прикосновение мягким. Она осмотрела его глаз и со вздохом отошла.

— Глаз тусклый, из него ушел свет. Ты правильно поступаешь, что не даешь шраму чересчур стянуться. Но больше ничего сделать нельзя.

Ее слова так сильно поразили его, что Оуэн понял: он успел поверить в собственную выдумку, будто явился сюда с надеждой вновь обрести зрение. Ну и дурака же он свалял. С чего вдруг этой чумазой карге знать больше самого мастера Роглио?

Старуха фыркнула.

— А ты разозлился. Вечно одно и то же. Теперь и ты станешь обвинять Магду в своей слепоте. Да. Вечно одно и то же.

Она схватила со стола серебряную монету.

— Ты даже не спросила, как меня зовут. Или хотя бы как зовут ту женщину, что рассказала мне о тебе.

— Лучше обойдемся без всяких имен.

— Она узнала о тебе от одного моего друга.

Повитуха скосилась на него в продымленной комнате.

— Он пришел сюда разнюхать что-то, а не лечиться. Магда все слышит. Мягкий, сладкий голос. Симпатичный валлиец, хотя и мошенник. Небось думает, что приходится родней самому Артуру. — Старуха рассмеялась. — Ступай, откуда пришел, Птичий Глаз. Магда не водится с такими, как ты.

— Я действительно пришел из-за глаза. Ослепнув, я лишился должности капитана.

Она снова окинула гостя взглядом, потом ощупала его плечи.

— Сильный валлиец. Ты лучник, да?

— Был лучником.

— Капитан. Высоко забрался. Придется снова взяться за лук и стрелы, капитан Арчер. Тебе мешает только твоя гордыня. Раньше-то ведь был попроворнее и поувереннее. А теперь ступай. Магде нужно вырезать амулеты для тех, кому они нужны.

* * *

Ожидая у печей булочника вечерней выпечки, Бесс думала о новом постояльце. Оуэн Арчер появился здесь по какому-то особому делу, она в этом не сомневалась. Было в нем почти незаметное глазу напряжение, как у кота, который забрел в чужой сад, — принюхивается, оглядывается, нет ли поблизости соперника, не желая вспугнуть дичь. Пусть у него только один глаз, вряд ли он упустит что-то из виду.

Так какое все-таки у него дело в Йорке? Пробыть здесь он собирается порядком, иначе не стремился бы для видимости найти работу. Он был солдатом, лучником, а еще, она не сомневалась, дамским угодником — с такой-то внешностью. Родом из Уэльса. Знает толк в садоводстве и лечебных травах. Умеет читать. Последнее как-то не вязалось со всем остальным. И одежда тоже. Новая одежда, причем дорогая, какую безработный солдат не может себе позволить. Но шрам у него давнишний. Одним глазом он смотрит уже года два, а может быть, и все три. Так чем же он занимался с тех пор, как ушел из солдат? Учился читать? Помогал врачу? И что могло привести его сюда?

Он явно как-то связан с архиепископом.

«Солдат. Собор. Как-то не вяжется одно с другим», — думала Бесс, раскладывая по корзинам хлеб. Служанке Кит можно было доверить только одну небольшую корзинку — уж очень девчонка любит глазеть по сторонам, того и гляди навернется, поэтому Бесс самой придется нести две доверху нагруженные корзины. Пока она дотащила до таверны тяжелую ношу, подгоняя любопытную Кит, уже совсем стемнело, и Том суетился, готовясь к вечернему наплыву посетителей.

— Кто заходил, пока меня не было? — спросила Бесс у мужа за кружечкой эля. У них вошло в привычку подкрепляться перед вечерней сутолокой.

— Судебный пристав Дигби расспрашивал о новом постояльце. Я сказал, чтобы он сам с ним поговорил. Этот Арчер обязательно спустится выпить эля, можно не сомневаться.

Бесс пожалела, что ее не было во время визита пристава.

— Так что сказал Дигби?

Мерчет пожал плечами.

— Он просто хотел знать, поселился ли у нас одноглазый незнакомец. Я поинтересовался, зачем это ему нужно. Какое дело до этого судебному приставу. Он ответил, что есть дело, только он не может рассказать. Тьфу. — Мерчет сплюнул в огонь. — Важничает больно много, а сам весь провонял рыбой. Где он спит, хотелось бы мне знать?

Бесс прикрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло от эля и горящего очага. Значит, у постояльца какое-то дело к архидиакону Ансельму. Тот только и знает, что собирать деньги на строительство собора.

— Это все?

— Да, пристав сразу ушел.

— Кто-нибудь еще заходил?

— Этот Арчер заглянул и снова ушел. Спрашивал, где здесь у нас бани. Захотел смыть дорожную пыль. Я сказал ему, что можно заболеть, если слишком часто мыться. Вот приставу, другое дело, не помешало бы туда сходить.

— Так он в бани ушел, что ли? — нетерпеливо оборвала мужа Бесс.

— Я направил его. Он ушел. — Мерчет отставил кружку и наклонился поближе к Бесс. — Послушай-ка, женушка, что ты думаешь про этого самого Арчера?

Бесс удостоверилась, что их никто не слышит.

— Я думаю, что он тут разыскивает кого-то или что-то. Подозреваю, дело связано с собором. Наверное, денежки какого-то солдата не дошли до сундуков соборного казначея. — Она пожала плечами. — Ну, в общем, не знаю.

Том ухмыльнулся.

— Зато я знаю, Бесс. Совсем скоро ты все поймешь.

6

ВСТРЕЧА С ПРИСТАВОМ

Архидиакон Ансельм улыбнулся Йоханнесу, чтобы скрыть свою неприязнь. Этот юнец не знал своего места. Подумаешь, всего лишь секретарь архиепископа, тогда как он, Ансельм, архидиакон Йорка. Но Йоханнес всегда ясно давал понять — оставаясь при этом в рамках вежливости, — что архидиакон ничего собой не представляет, а лишь отнимает время у важной персоны.

— К вам сегодня заходил одноглазый незнакомец, — начал Ансельм.

Йоханнес отложил в сторону письмо, которое до этого читал, и, сложив руки, устремил на визитера внимательный взгляд.

— Я вижу, ваш пристав заметил его в коридоре.

Дерзкий мальчишка. В голосе явно чувствуется издевка. Полные губы растянулись в самодовольной усмешке.

— Судя по костюму, этот незнакомец — какой-то служка. Может быть, посланник милорда Торсби? Не собирается ли милорд посетить Йорк в скором времени?

Ни один мускул не дрогнул на лице Йоханнеса. Он по-прежнему смотрел на Ансельма спокойным, дерзким, недружелюбным взглядом.

— У вас неотложное дело к его светлости?

Можно подумать, архидиакона следует проверять… Ансельм взял себя в руки.

— Хатфилдский витраж. Архиепископ должен был обсудить детали с королем. — Вывернулся. Он действительно финансировал дань скорби Йорка по поводу смерти младшего сына короля, Уильяма Хатфилда. А королю предстояло выбрать сюжет витража.

Йоханнес потянулся к пергаменту и перу.

— Я буду счастлив написать письмо…

Ансельм даже задохнулся.

— Я сам способен заниматься своей корреспонденцией, — процедил он сквозь зубы.

Йоханнес кивнул.

— Несомненно. — Он отложил перо. — Так вот, отвечаю на ваш вопрос: я не получил никаких сообщений о визите его светлости в ближайшее время.

Будь он проклят. Явно старается вынудить Ансельма поинтересоваться личностью гонца. Но нет, архидиакону не придется так унижаться. У него были собственные методы.

* * *

Вымывшись и досыта наевшись, Оуэн мог бы почувствовать блаженный покой, сидя в уголке за кружкой эля и слушая праздную болтовню вокруг себя. Но мужские разговоры за столом невольно вернули его к прошлым временам, когда он проводил вечера с друзьями, сравнивая раны, подшучивая над новобранцами, похваляясь доблестью на поле брани и в постели. Пусть спину и плечи ломило от усталости, а руки подрагивали, когда он поднимал кружку, но зато на душе был покой после целого дня тяжелой работы. Чувствовать приятное утомление и отдыхать в окружении друзей — в этом и заключалось душевное благополучие.

Не то что теперь. Оуэна не отпускало напряжение, он был готов в любую секунду к опасности, что может возникнуть незаметно для него с левой стороны, а еще он нервничал от нерастраченной энергии и приступов обжигающей боли, время от времени пронзавшей глаз. Никто его здесь не знал. Он больше не был капитаном лучников, которым все восхищались и которому никто не смел перечить. Никого не волновало, что он одной рукой способен приподнять человека за шиворот, словно котенка, с пола. Никто о нем не позаботится, если он напьется до бесчувствия и свалится под стол.

Оуэн ненавидел такую жизнь. Он не годился для этого дела. К примеру, сегодняшняя встреча со старой каргой — полный провал. Теперь она знает, что он пришел в Йорк не просто так, а что-то разведать. Он чуть совсем не провалил дело — еще секунда, и назвал бы имя Фицуильяма. Спасибо старухе, что не дала ему этого сделать. Больше таких ошибок нельзя себе позволять.

Открылась дверь, и все голоса стихли, посетители заерзали на деревянных скамьях, когда в таверну вошел судебный пристав Дигби. Интересно, что творится в душе у человека, которого так встречают? Оуэн почти почувствовал сочувствие к приставу. Он, по крайней мере, перестал жалеть самого себя и сел попрямее, решив, что сегодня вечером нельзя напиваться. Ему предстояло дело.

Когда пристав перевел на него взгляд, Оуэн кивнул без улыбки. Он уже знал, что пристав расспрашивал хозяина таверны насчет него. Вряд ли Дигби успел переговорить со своей матерью, и пока он не знает, что Оуэн наведывался к ней. Сделав заказ Мерчету, Дигби отправился в угол, где сидел Оуэн. Пока он шел, никто его не окликнул, никто не пригласил присоединиться к компании.

— Наши пути пересекаются за сегодняшний день уже в третий раз, — вместо приветствия сказал пристав.

— В четвертый. Вы, наверное, не заметили меня, когда я выходил из собора.

Пристав даже бровью не повел. Он протянул руку.

— Поттер Дигби.

Оуэн откинулся на спинку скамьи и сложил руки на груди.

— Да, я знаю. Судебный пристав. — Он не ответил рукопожатием. — Оуэн Арчер.

Дигби уселся напротив Оуэна, нисколько не обидевшись. До чего толстокожий!

— Я не испытываю симпатии к незнакомцам, которые подходят ко мне с левой стороны.

Дигби пожал плечами.

— При моем ремесле возникают не слишком приятные для окружающих привычки. Грешника нужно лишить присутствия духа, заставить нервничать, тогда он скорее сознается. — Дигби растянул рот в улыбке, хотя глаза его оставались непроницаемыми.

— Вы, должно быть, неплохо преуспели в своем деле.

Наконец улыбка пристава распространилась и на глаза.

— Это точно. Казна собора регулярно пополняется.

Такая прямота заинтересовала Оуэна. Вопреки его ожиданиям, Дигби оказался совсем не угодливым подхалимом.

Подошедший Мерчет поставил перед приставом заказанный эль.

— Я же говорил, что он будет здесь. — Хозяин таверны наклонился к Оуэну. — А вам, мастер Арчер, я бы посоветовал держать ухо востро. Недобрым ветром занесло этого типа на вашу дорогу.

И хотя Мерчет с улыбкой подмигнул, прежде чем отойти, Оуэн не сомневался, что он вовсе не шутил.

Арчер принялся разглядывать своего собеседника. Рука, поднявшая кружку, не дрожала. Неприязнь земляков совершенно не сказалась на приставе.

— А вы не жалеете о тех днях, когда в городе у вас еще были друзья?

Дигби отставил полупустую кружку и утерся рукавом.

— Друзья? — презрительно фыркнул он. — Мой друг — архидиакон, а больше мне никто не нужен. Если бы не он, я до сих пор жил бы в хибаре за стенами аббатства. Этот город называют дьявольским омутом. Скольким удалось вырваться за городские ворота?

Немногим. Оуэн не остался к этому факту безучастным.

— А как вы попали в поле зрения архидиакона?

На лице пристава появилась хитрая улыбка.

— Я сообщил ему кое-какие сведения, которые принесли кругленькую сумму на строительство новой часовни в соборе.

— Какого рода сведения?

— Неважно. — Дигби поставил пустую кружку и поднялся. — Архидиакон Ансельм желает с вами поговорить. Я могу передать ему, что завтра вы придете в его приемную?

Бесс, подававшая пиво за соседним столом, задержала дыхание.

— Архидиакон Ансельм? — Вот кто, значит, натравил на него пристава. — Почту за честь.

Когда за приставом закрылась дверь, разговоры потекли оживленнее и стали громче.

К столику подошла Бесс с кувшином эля. Оуэн прикрыл ладонью кружку, но Бесс успела заметить, что она почти полная.

— Больше одной я сейчас не выпью. — Он кивнул в сторону двери. — Слышали?

— Кое-что. Я бы сказала, ты распалил воображение Дигби, и он наговорил про тебя с три короба архидиакону. Когда он тебя увидит, то наверняка разочаруется.

Позже, когда хозяин таверны провожал постояльца наверх, освещая лестницу, Оуэн спросил его про архидиакона.

Мерчет пожал плечами.

— Некоторые считают его святым. Может, так оно и есть. Большинство любят представлять святых созданиями без плоти и крови… — Он покачал головой. — Но Ансельм справедливый человек. Если вам нечего скрывать, то можете его не опасаться.

Том зажег тоненькую свечку на окне и ушел.

Оуэн опустился на тюфяк и, стянув с глаза повязку, уставился на мигающее пламя. Видел он все немного расплывчато. Пульс забился чаще. Неужели левый глаз начал что-то видеть? Он поспешно прикрыл его ладонью. Проклятье. Просто от выпитого пива начало двоиться в здоровом глазу. Уже второй раз за день он ожидал какого-то чуда. Надо же так поглупеть! Он вынул баночку с мазью. Понюхал. Мед и календула. И что-то еще. Запах меда мешал определить. Он взял немного мази на палец и нанес на шрам. Теплота, покалывание, потом онемение. Значит, добавлен аконит. Нужно быть поосторожней с этой мазью. Аконитом можно убить.

7

В АББАТСТВЕ

На следующий день, захватив письмо Роглио, Оуэн направился в аббатство. После недавно выпавшего снега булыжники стали особенно скользкими, поэтому он не особенно расстроился, когда мощеная дорога оборвалась у ворот аббатства. Протоптанная колея хоть и грязнее, зато на ней меньше шансов потерять равновесие. Он ненавидел сам себя из-за того, что подобные мысли приходят ему в голову. Потеря глаза сделала из него ворчливого старика.

Письмо Роглио послужило Оуэну пропуском к аббату, который заверил его, что брат Вульфстан будет очень рад получить весточку от лекаря архиепископа.

* * *

Вопреки заверениям аббата, Вульфстан совсем не обрадовался гостю. Он вообще не желал никого видеть. Ему хотелось остаться одному, чтобы бороться с дьяволом, грозившим его спасению.

А началось все с пилигрима. С того самого вечера, как пилигрим заболел, Вульфстан не знал покоя.

И вовсе не из-за самой болезни. В аббатство часто приходили паломники в таком состоянии. Близость к смерти обращала даже самых закоренелых грешников к Богу. Если бы только Вульфстан не попытался спасти того рыцаря! Возможно, именно эта ошибка нарушила мирный ход его жизни. Ему бы следовало позволить другу умереть в покое, без суеты. А вместо этого, повинуясь своей гордыне, Вульфстан решил спасти его. Пилигрим тронул его сердце, и Вульфстан никак не мог поверить, что Бог желает смерти такому мирному и тихому человеку — зачем иначе он направил его сюда, к столь опытному и знающему лекарю?

Он повел себя как заносчивый старый дуралей, с болью признавался сам себе Вульфстан. Потащился в снегопад в аптеку, согреваемый радостной надеждой спасти одно из божьих созданий и тем самым прославиться.

Он тогда почти не обратил внимания на рассеянность Николаса, хотя позже припомнил все подробности. Откуда ему было знать, что аптекарь заболел и тем же вечером его разобьет паралич, что он на много дней лишится речи и будет прикован к постели, с которой до сих пор не встал? Николас казался крепким и бодрым. Но вопросы, которые он задавал, его внезапное волнение — все это указывало на начало болезни.

А то, что случилось с пилигримом, после того как он принял лекарство… Милосердная Мадонна, теперь симптомы были лекарю совершенно очевидны, но тогда озадачили его. Он решил, что неправильно поставил диагноз, что с самого начала его друг страдал от какой-то другой болезни, а Николас это сразу понял, когда увидел больного, и расстроился. Скорее всего, аптекарь приготовил не то лекарство.

Правда была гораздо хуже. Гораздо.

Как глупец, Вульфстан пытался помочь умирающему, растирал ему конечности, устраивал повыше, чтобы легче дышалось. Он молился над ним, печалясь, что такой благородный рыцарь уходит из жизни в мучениях.

А затем лекарь припрятал остатки лекарства и позже дал выпить Фицуильяму, подопечному архиепископа. И на его глазах случилась вторая смерть, с теми же симптомами, что и у пилигрима, — затрудненное дыхание и боль в конечностях.

Только тогда он исследовал лекарство. Только тогда. Старый дурак! То, что он обнаружил, разбило ему сердце. Смертельная доза аконита. И он собственноручно напоил этим лекарством двух больных. И убил их, стараясь спасти.

Аконит. В малых дозах он снимает боль, вызывает потоотделение, уменьшает воспаление. Чуть увеличить дозу — и конечности пронзает ужасная боль, больной теряет сознание, начинает задыхаться, а потом наступает смерть. В лекарства часто добавляют аконит. Но не в таких количествах. Как мог Николас совершить столь серьезную ошибку! У Вульфстана никогда прежде не было причин не доверять лекарствам, приготовленным Николасом Уилтоном, а еще раньше — его отцом. Ему даже в голову не пришло проверить снадобье. А ведь это было так просто! Нанесенное на кожу, оно вызывает легкое покалывание, а потом онемение. Когда же наконец он опробовал лекарство на себе, его рука всю ночь оставалась онемевшей.

Это был самый прискорбный момент в жизни Вульфстана. До сих пор он ни разу не задумывался, что в его руках находится человеческая судьба. Он мог убить. И убил из-за собственной халатности.

Старый дурак. Голова аптекаря, должно быть, уже плохо работала, когда он готовил снадобье. Николас ведь сразу потерял сознание, как только оказался за порогом лазарета, спустя всего несколько минут после того, как доставил лекарство.

Спустя только несколько минут после того, как пилигрим назвал его убийцей. Именно это сильнее всего беспокоило Вульфстана. Ведь принесенное снадобье содержало огромную дозу аконита. Лекарство, специально приготовленное для пилигрима. До сих пор Николас никогда не ошибался, готовя микстуры. Он мог ошибиться в диагнозе, и ни одна аптекарская мерка не может считаться идеальной. Но здесь был допущен такой грубый просчет, который очень легко определялся, стоило только взять лекарство на кончик пальца.

Вот поэтому Вульфстан и опасался, что никакой ошибки здесь не было. Что Николас с самого начала задумал приготовить отраву. Что он вознамерился убить пилигрима, того самого человека, который назвал его убийцей, того самого, кто надеялся, что Николас мертв; того, кто был уверен, что убил Уилтона еще десять лет тому назад.

Подозрения вконец доконали Вульфстана. Получалось, что, обвиняя другого, он пытался стереть собственную вину. Николас Уилтон не мог желать смерти пилигриму. Аптекарь ведь даже не знал его имени.

С другой стороны, Николас подробно расспрашивал о больном. Задавал вопросы, не имевшие никакого отношения к болезни. И Вульфстан рассказал ему все, что знал. Возможно, этого было достаточно.

Нет. Николас хороший человек. Немыслимо, чтобы он сотворил такое. Кроме того, какой у него мог быть мотив? У Николаса было все, что только мог пожелать смертный. Владелец аптеки, которому покровительствовали богатейшие жители Йорка, женат на красивой, благородной женщине, помогавшей ему в работе. Его единственное огорчение — отсутствие детей.

Вульфстан всегда считал, что его добродетель и чистые помыслы помогают ему в ремесле. Бог даровал ему самую чудесную профессию, ибо он доказал, что достоин ее.

Но теперь о чистых помыслах не могло быть и речи. По собственному неразумию он убил двух человек. И предпочел никому не говорить. Никто не должен знать, что эти больные умерли неестественной смертью. Молва могла уничтожить чету Уилтонов и, да простит его Бог, подорвать веру аббата Кампиана в своего лекаря. Он не мог так поступить, тем более с Люси Уилтон. Да и с собой тоже. Он не станет разрушать ее жизнь, после того как эта женщина подарила ему еще один шанс. А что касается его самого, то он знал, что отныне будет проявлять безмерное усердие.

Потому он и решил не делиться своими подозрениями ни с кем, кроме Люси Уилтон. Ей обязательно нужно присматривать за мужем. Лекарь опасался этого разговора, но она восприняла известие с поразительным спокойствием.

Вульфстан доверял Люси. Но он терзался виной в содеянном из-за собственной беспечности.

В таком состоянии ему не нужны были визитеры. И все же он вряд ли мог отказать в приеме тому, кто привез письмо от лекаря самого архиепископа.

Когда Оуэн появился в лазарете, Вульфстан отошел от рабочего стола, но даже не взглянул в глаза гостю.

Оуэн вручил ему послание.

Руки монаха дрожали, когда он взламывал печать и читал письмо. Оуэн заметил в глазах Вульфстана беспокойство, но оно исчезло, когда старик дочитал письмо до конца.

— Мастер Роглио. Да благословит его Господь за то, что он вспомнил обо мне. Я ничего особенного не сделал, всего лишь приготовил лекарство для архиепископа. — Вульфстан нахмурился. — Даже точно не помню, какое именно. У меня нашлись все составляющие, кроме мандрагоры. Я ее здесь не выращиваю, видите ли. Дьявольский корень.

Он потер щетину на подбородке, мысленно погружаясь в прошлое.

— Архиепископу понадобилось обезболивающее?

В глазах Вульфстана опять вспыхнуло беспокойство.

— Я вижу, вы кое-что смыслите в ремесле. Да, мандрагора избавляет от боли.

Оуэна не удивило, что монах так нервничает. Все-таки у него недавно умерли двое больных. Но бывший капитан лучников надеялся, что лекарь не откажется рассказать то, что знает.

— Я удивлен, что вы настояли на мандрагоре. Вы ведь знаете другое средство — аконит.

Монах побледнел.

— Разумеется. Но мастер Роглио сказал, что архиепископ темпераментен и легковозбудим, аконит мог подействовать на него как горячительное. Поэтому я послал к Уилтону — у него отличный сад, где растут почти все необходимые растения, — за растертым в порошок корнем и собственноручно приготовил лекарство. Да, так все и было. И благодаря такой малости мастер Роглио все еще помнит меня.

— Я познакомился с женой мастера Уилтона, — сказал Оуэн. — Она приготовила мазь для моего глаза.

— Николасу Уилтону повезло с Люси. Она много знает.

— Не сомневаюсь. Ее мазь оказалась гораздо лучше той, что я купил в Уорвике.

— Руки у нее золотые.

— Между прочим, окно моей комнаты выходит в сад Уилтонов. А вы часто пользуетесь их услугами?

Лекарь напрягся.

— Время от времени. — Монах вернулся к работе.

Оуэн оглядел комнату. Хорошо освещенное, теплое помещение, пропахшее лекарствами, которые монах смешивал за своим столиком и хранил в горшочках и склянках, расставленных по полкам вдоль стен. Камышовая подстилка на полу была свежей и сухой. На койках вдоль противоположной стены в этот день больных не было.

— Братья аббатства отличаются здоровьем, как я вижу.

— Не больше, чем обычно. Скоро начнется весеннее кровопускание. А до того всегда затишье.

— Никому не хочется лишний раз любоваться пиявками.

Вульфстан слегка улыбнулся.

— Да вы знаток человеческой природы.

— Пришлось им стать по должности. Когда-то я был капитаном лучников. — Оуэн решился на рискованный шаг. — Рад убедиться, что зимняя эпидемия закончилась.

Красные щеки покрылись пятнами. Рука нервно разрушила насыпанную горку порошка из фиалкового корня. Серое облачко поднялось к самому лицу Вульфстана, и он расчихался, закрывшись рукавом. Обойдя стол, он уселся рядом с гостем.

— Откуда вам известно об эпидемии?

Оуэн пожал плечами.

— Вчера вечером послушал разговоры в таверне. Самый верный способ узнать, что творится в городе. Народ обсуждал две похожие смерти, случившиеся в течение только одного месяца. Одна смерть — не показатель. Просто больному пришло время умереть. Но две смерти могли означать, что затем последует третья, четвертая, десятая…

Вульфстан прикрыл глаза и потер переносицу с видом утомленного человека.

— Прошло столько времени, что уже можно не беспокоиться. — Он покачал головой. — В любом случае две смерти означают только, что пробил час этих больных. Господь в своей милости призвал обоих, когда они стали пилигримами, то есть безгрешными. Эти смерти свидетельствуют о безграничной доброте Всевышнего.

Оуэн пожал плечами.

— Я бы предположил, что кончине обоих немало способствовало путешествие на север в зимнее время. Для меня самого дорога оказалась очень трудной, а ведь я на здоровье не жалуюсь.

Свет из окошка осветил лицо монаха, покрывшееся бусинами пота.

— И это тоже правда. Первый из паломников был не в том состоянии, чтобы путешествовать. Мне кажется, он понимал, что может встретить здесь свой смертный час.

Оуэн подметил особую нотку в голосе старого монаха.

— Вы хорошо его знали?

Вульфстан склонил голову и на секунду закрыл глаза, прежде чем ответить.

— Мы сдружились, пока я его лечил.

— Во время военной службы для меня это было самым тяжелым — потерять друга, за которого отвечаешь.

Вульфстан молча уставился на противоположную стену, глаза его увлажнились.

— Кому выпало оповещать родственников? Вам? — тихо поинтересовался Оуэн.

— Это сделал бы аббат Кампиан, но пилигрим предпочел не называть своего имени.

— Он не рассказывал вам о своем доме?

— Он так долго воевал, что я даже неуверен, помнил ли он свой дом.

Оуэн кивнул.

— Я очень хорошо это понимаю.

— Для солдата вы слишком чувствительны.

— Я заработал рану, которая полностью переменила мою жизнь.

Вульфстан сочувственно взглянул на повязку.

— А тот, второй пилигрим, который умер, Фицуильям. Он тоже приехал больным?

Вульфстан покачал головой.

— Отголоски беспутной жизни. — Потом он пристально посмотрел на Оуэна. — Откуда вам известно его имя?

— Оно прозвучало вчера вечером. Я потому и стал прислушиваться. Фицуильям тоже служил Ланкастеру. Я был в Кенилуорте, когда пришло известие о его смерти.

Монах выглядел удрученным.

— И как к этому отнеслись у Ланкастера?

— Говорили, что враги Фицуильяма остались с носом, не успев его прикончить. Но прошу меня простить. Кажется, я затронул неприятную для вас тему.

Вульфстан тяжело вздохнул.

— То, что умерли сразу два пилигрима, — не слишком хорошо для аббатства.

— Мы узнали только о смерти Фицуильяма. И сразу предположили, что его оставил умирать на дороге кто-нибудь из личных врагов.

Вульфстан опустил голову.

— Он был сорвиголова, — продолжал Оуэн. — О нем всегда ходили разные слухи.

— Заблудшая душа. У нас о таких говорят «рожден под темной звездой».

— Вы хорошо его знали?

— Я знал не его, а о нем. Он довольно долго прожил в аббатстве. Но до поры до времени ему удавалось обходиться без моего лазарета.

— Он вам не нравился.

— Я не знал его. — В голосе Вульфстана прозвучала нотка, предупреждавшая, что его терпению приходит конец.

— Простите. Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы удовлетворить праздное любопытство.

— Ничего.

Оуэн посмотрел в окно на огород с лекарственными растениями. По краям припорошенных снегом грядок росли лаванда и сантолина. Пройдет какой-то месяц, снежное одеяло растает, и темная земля будет испещрена зелеными побегами.

Оуэн почувствовал на себе взгляд лекаря.

— Мастер Роглио посоветовал мне обязательно изучить два самых выдающихся аптекарских сада в Йорке, ваш и мастера Уилтона. Я думал, что сад в Кенилуорте самый лучший, он ведь в два раза больше этого. Но Роглио сказал, что сады в Йорке отличаются гораздо большим разнообразием.

— У нашего сада в аббатстве давняя история. Но сад Уилтона — дело рук одного человека, самого Николаса. Это предмет его гордости и радости. Его шедевр. Именно меня гильдмейстер попросил определить, достоин ли Николас того, чтобы его повысили до звания мастера аптекаря. Я не представлял, что обычный горожанин мог иметь доступ к книгам, к которым он, должно быть, обращался. Но думаю, он планировал создать подобный сад уже тогда, когда учился здесь.

— Так он посещал школу при аббатстве?

Монах снова замкнулся.

Оуэну стало любопытно, какого именно вопроса опасается Вульфстан.

— Вы должны меня извинить, — пробормотал монах, вставая. — У меня еще много работы.

Оуэн тоже поднялся.

— Извините, что отнял у вас время. С нетерпением буду ждать весны, чтобы осмотреть ваш сад.

Вульфстан нахмурился.

— Вы собираетесь пробыть здесь так долго?

— Я приехал в поисках работы. — Оуэн дотронулся до повязки на глазу. — Из одноглазых выходят не очень хорошие солдаты, я так думаю.

Монах сочувственно на него посмотрел.

— А мастер Роглио ничем не сумел помочь?

Оуэн покачал головой.

— Жаль. Если бы кто и смог помочь, то только он. Какой работой вы хотели бы заняться?

Оуэн оглядел комнату.

— Я знаю, для человека моего возраста это не совсем обычно, но я надеюсь поступить в ученики к какому-нибудь аптекарю или лекарю.

Вульфстан нахмурился.

— От солдата до лекаря — большой скачок. Но если Господь сочтет нужным, то укажет вам путь.

От Оуэна не ускользнуло, что монах снова бросил взгляд на оставленную работу.

— Я отнял у вас слишком много времени. — С этими словами он ушел.

Что дал ему этот визит? Что нового он узнал? Только то, что брат Вульфстан обеспокоен смертями в аббатстве и нервничает по какому-то поводу. Монаху не понравились вопросы об умерших пилигримах, как и о Николасе Уилтоне. Возможно, это ровным счетом ничего не значит, но Оуэн решил подумать об этом на досуге. Лекарь упорствовал в своем утверждении, что Фицуильям умер от болезни. С другой стороны, если юношу убили в лазарете Вульфстана, то это плохо бы сказалось на репутации монаха, так что он вряд ли отступил бы от своей версии.

В общем, беседа не дала никакого результата. Оуэн решил воспользоваться случаем и расспросить о Фицуильяме других обитателей аббатства. Он жестом подозвал молодого монаха, пробегавшего мимо.

— Я надеялся поговорить с кем-то, кто, возможно, помнит моего кузена, сэра Освальда Фицуильяма.

Монах, совсем еще юный, оглядел Оуэна с ног до головы и заулыбался.

— Вы совсем не похожи на своего кузена, мистер?..

— Арчер. Оуэн Арчер. — Он протянул руку. Юноша слегка поклонился, но руки из рукава не протянул.

— Я брат Джонас. Я помню вашего кузена. Он был… — Джонас на секунду отвел взгляд, задумавшись. — Он был заметной личностью. Его смерть, должно быть, явилась полной неожиданностью.

— Меня удивило другое — как он умер. При его способности заводить себе врагов он не должен был умереть своей смертью.

Монах недоуменно приподнял брови.

— Говорили, он был большой любитель дам. Ходил в туго обтягивающих рейтузах и коротких рубахах, так что его намерения были сразу ясны. Но это самое плохое, что я о нем слышал.

— Так его здесь любили?

— Во всяком случае, не испытывали неприязни. — Монах оглянулся и засунул руки поглубже в рукава. — Мне пора по своим делам. Вас проводить к выходу?

— Нет необходимости. — Оуэн кивком попрощался с юношей и продолжил путь по коридору, а выйдя из здания, направился к монастырской стене. Там он встретил другого монаха, постарше. — Да пребудет с вами Господь.

— И с вами, сын мой, — прошептал старый монах.

— Простите, что нарушаю ваше уединение, но я подумал, а вдруг вы один из тех братьев, кто помогал моему кузену, Освальду Фицуильяму. Кузен отзывался с большой благодарностью и любовью о вашем монастыре, где обрел душевный покой.

На изможденном лице старика появилось легкое удивление. Он покачал головой.

— Я не заслужил столь добрых слов от вашего кузена. Я вообще не имею никаких дел с пилигримами, которые приходят в аббатство.

Он перекрестил Оуэна и зашагал прочь.

— Я знал Фицуильяма, — раздался голос за спиной Арчера.

Обернувшись, Оуэн увидел круглолицего монаха с яркими глазами и хитрой улыбкой, который стоял, перекатываясь с пятки на носок и засунув руки в рукава.

— Я брат Селадин, здешний келарь.[94]

— Ну конечно, он без вас обойтись не мог.

— А у вас есть разрешение обсуждать с монахами своего кузена?

Вопрос изумил Оуэна, ведь брат Селадин начал разговор вполне дружески.

— У меня нет разрешения как такового. Я пришел с рекомендательным письмом к брату Вульфстану. Но я подумал, раз уж я здесь, то…

— Вы были близки с вашим кузеном?

— Только не в последнее время.

Селадин кивнул.

— Большинство братьев терпели Фицуильяма только потому, что он был подопечным архиепископа. Но мне он нравился. Нелегко приходится тому, кто имеет своим покровителем такого облеченного властью человека, как его светлость. С Фицуильяма не сводили глаз. Подмечали каждый его проступок. Конечно, он не мог не взорваться. Но я не думаю, чтобы в душе это был прежний человек. О, я вовсе не питаю иллюзий, будто он собирался больше вообще не грешить, но он старался стать лучше.

— Как получилось, что вы так хорошо успели его изучить?

Селадин усмехнулся.

— Однажды я поймал его в винном подвале, где он изрядно напотчевался.

— И он раскаялся?

— Больше он не совершал подобных проступков.

— Каким он вам казался в последнее время?

Монах задумчиво оглядел монастырский сад.

— Он был какой-то тихий, бледный, наверное, приехал сюда уже больной.

— Вы думаете, его что-то беспокоило?

— Не по собственной воле он оказался в аббатстве.

В конце стены открылась дверца. Келарь обеспокоенно оглянулся.

— Мне пора заняться делами, — быстро проговорил он. — Да хранит вас Господь.

Оуэн повернулся и увидел, что к нему решительной походкой направляется аббат Кампиан. Его хмурое выражение сразу подсказало Оуэну, что игре конец.

— Я позволил вам поговорить с братом Вульфстаном. А теперь, как я слышал, вы прерываете размышления братьев и задаете вопросы о сэре Освальде Фицуильяме. Вы злоупотребляете моим гостеприимством, капитан Арчер.

— Прошу меня простить. Я думал, раз уж я здесь…

— Аббатство Святой Марии — это место для молитв и раздумий.

— Простите мне мой грех.

— Я попрошу брата Себастьяна проводить вас к выходу.

Кампиан подозвал молодого монаха, державшегося в тени. Оуэн покорно последовал за юношей к парадным воротам.

— Ваш аббат очень на меня сердится?

Брат Себастьян заулыбался.

— Он не сердится. Он требует порядка. И ожидает, что все будут соблюдать этот порядок.

— Ему повезло, что он сумел подчинить всю жизнь порядку.

— Это нам повезло, что у нас такой аббат.

Оуэн покинул монастырь в расстроенных чувствах. Он не узнал о Фицуильяме ничего, что могло бы объяснить его смерть. Более того, братья аббатства Святой Марии, видимо, не находили ничего странного, что человек умер, простудившись зимой. Впервые у Оуэна появилось подозрение, не дал ли ему Торсби бессмысленное поручение.

Может быть, визит к архидиакону даст лучший результат.

* * *

«Аскет», — подумал Оуэн, когда Ансельм жестом пригласил его сесть. Высокий, худой, весь какой-то серый, включая даже глаза. Холодные ноты в голосе заставляли держать дистанцию.

— Насколько я знаю, вы побывали вчера у секретаря архиепископа.

Значит, все-таки это вопрос территории. Оуэн расслабился. Торсби заранее просветил его на сей счет.

— Его светлость архиепископ оказывает услугу покойному Генриху, герцогу Ланкастеру, снабдив меня рекомендательным письмом и средствами, отписанными мне в завещании лорда. Он послал меня завершить дело к Йоханнесу, потому как исполняет последнюю волю покойного герцога в качестве лорда-казначея.

— Рекомендательное письмо, говорите? А какое у вас дело в Йорке?

— Я ищу работу.

Ансельм окинул его холодным взглядом.

— Что вы делали при покойном герцоге?

— Я был капитаном лучников.

— А теперешний герцог не захотел оставить вас у себя на службе?

— Я покончил с военным делом. Хочу изучить ремесло, поступить в ученики к какому-нибудь мастеру.

Ансельм сморщил нос.

— Капитан лучников будет довольствоваться ролью скромного ученика?

— На то воля Господа, чтобы я начал заново. Я верю, что потеря глаза была знаком свыше, мол, пора свернуть с тропы убийств, мое предназначение — служить Господу по-другому.

— Что вы имеете в виду?

— Я бы хотел стать помощником аптекаря.

— От убийцы до лекаря? — Голос прозвучал весело, но взгляд остался по-прежнему ледяным.

— Я помогал полковому лекарю, отмерял лекарства и все такое.

— В Йорке редко требуются такие ученики. Кроме того, лучник вряд ли умеет читать и писать.

— Я умею и то и другое. Покойный герцог позаботился, чтобы я впоследствии мог получить доходную должность.

— Замечательно. — Церковник произнес это слово как оскорбление.

— Господь как раз сегодня указал мне мой путь. Я узнал о том, какая ситуация сложилась в аптеке мастера Уилтона.

Услышав это имя, архидиакон насторожился.

— У меня сильная спина, как раз для работы в саду, и есть опыт приготовления лекарств.

— Хотите поступить в ученики к Николасу Уилтону? — спросил Ансельм.

— Это было бы как раз для меня.

Архидиакон покачал головой.

— Ошибаетесь. Вы попали бы в ученики к его жене. Ничего хорошего не выйдет, если учиться у женщины. К тому же происхождение ее весьма сомнительно.

— Я пока не слышал ничего дурного о миссис Уилтон.

— Еще услышите, — фыркнул архидиакон. — Кроме того, пойдут разговоры. Вы холостяк, еще не старый, миссис Уилтон молода и красива, ее муж прикован к постели. Сами понимаете, в чем проблема.

— Я поселюсь в другом месте. Архидиакон опустил голову.

— Вижу, вы действительно настроены получить это место. Такое рвение похвально. Но я вам советую держаться подальше от этой аптеки. Сделаю, что смогу — я обладаю значительным влиянием, уверяю вас, — и найду вам место. Может быть, даже не в Йорке, но надеюсь, вы не против переехать в какой-нибудь другой город?

— Вы очень любезны. Архидиакон слегка кивнул.

— Пустяки, капитан Арчер.

* * *

Оуэн Арчер мало чем отличался от тех типов, с которыми Ансельм не раз сталкивался, — статный, кудрявый, хоть и с одним глазом, но зато красиво очерченным, опушенным длинными ресницами. Именно из ребер таких молодцов, хитрых, порочных, и создаются Евы. Такие мужчины привлекают женщин, ибо ведьмы узнают в нем своего. Это Люси Уилтон его позвала, в этом Ансельм не сомневался. Люси — типичное порождение своей мамаши. А Бесс Мерчет помогает ей во всем. Эта парочка способна натворить много дел. Ни та, ни другая особа даже глаз не опустят при его приближении. Наглые, бесстыжие женщины. Порочные.

И Оуэн Арчер с ними заодно. За ним нужно присматривать.

* * *

Бесс сидела на табуретке за прилавком и болтала с Люси в ожидании очередного посетителя. Хозяйка таверны жалела подругу, на которую свалились заботы о лавке, Николасе и всем доме — у той даже минутки не было, чтобы выйти в город поболтать.

— Что ты думаешь об Оуэне Арчере? — поинтересовалась Бесс.

Постоялец успел рассказать ей, что побывал в аптеке и познакомился с миссис Уилтон. Теперь Бесс с интересом отметила, как залилось румянцем хорошенькое личико подруги.

— Не имею привычки обсуждать своих покупателей, — ответила Люси, избегая смотреть Бесс в глаза.

— Я так и думала, — фыркнула та.

— Что это значит? — Люси с вызовом посмотрела на подругу.

— Он тебя очаровал.

Щеки Люси запылали.

— Ничего подобного. Если тебе обязательно нужно знать, он был груб. Принял меня за служанку. Решил, что сможет вскружить мне голову красивыми словами.

Бесс поморщилась. Она не учла упрямства Люси, когда представляла себе, как подруга закрутит невинный романчик. Что ж, наверное, так даже лучше.

— Возможно, он плут. За ним присылал архидиакон Ансельм, чтобы тот навестил его.

— А ты откуда знаешь?

— Я услышала, как Оуэн Арчер разговаривал с Поттером Дигби в таверне вчера вечером. — Бесс не понравились напряженные нотки в голосе Люси. Не понравилось и то, как быстро румянец сменился бледностью. — Что тебя встревожило? — спросила женщина.

— С какой стати мне тревожиться? Я едва знаю этого человека.

Люси резко повернулась и нечаянно смахнула с прилавка глиняную кружку, которая упала на пол и раскололась надвое. Из глаз аптекарши так и брызнули слезы.

— Люси, милая, что случилось? Люси покачала головой.

— Я устала. Пожалуйста, Бесс, оставь меня.

— Тебе нужен помощник в лавке.

— А это скажи гильдмейстеру Торпу.

— Почему бы тебе не закрыть сегодня лавку пораньше?

— Просто оставь меня в покое, Бесс. Прошу тебя.

* * *

Люси опустилась на табуретку, на которой еще недавно сидела Бесс, и обхватила себя руками. Она не верила в совпадение. С того самого вечера, когда Дигби привез домой Николаса, пристав с архидиаконом шпионят за ними. Прежде Дигби никогда не наведывался в лавку. Его мать была повитухой. Если он болел, она лечила его сама. А тут вдруг ни с того ни с сего он зачастил в лавку. Вчера он натолкнулся здесь на Оуэна Арчера, и уже вечером архидиакон прислал за этим человеком. Неужели Ансельм расспрашивает всех ее покупателей? Этот церковник навевал на нее страх. И на Николаса тоже, хотя муж это отрицал.

— Он приходит как друг, Люси. Ты не должна тревожиться из-за его визитов.

Но она хорошо знала мужа, изучила все его настроения, в болезни и здравии, и видела, что каждый раз после посещения архидиакона он очень волнуется. Ансельм ему нравился не больше, чем жене.

8

МАГДА ДИГБИ, ЖЕНЩИНА С РЕКИ

Оуэн провел вечер, сидя в углу таверны и высматривая, не покажется ли судебный пристав Дигби. Он был уверен, что тот ворвется и будет требовать ответа: какое дело у Оуэна к его матери. Но пристав не пришел.

Ближе к закрытию к постояльцу присоединилась Бесс. Усевшись напротив, она отсалютовала ему кружкой эля.

— Думаю, я это заслужила. — Она отхлебнула пиво и удовлетворенно улыбнулась. — Мой Том знает свое дело. Обычно лучший эль варят женщины, но Том — исключение из правил. — Она сделала еще несколько глотков. — Ну и как тебе местные жители?

— Да я почти ни с кем не познакомился. Архидиакон, видимо, оскорбился, узнав, что я как-то связан с архиепископом. Только поэтому он меня и позвал к себе. Захотел выяснить, что за дело привело меня в собор.

— Ансельм неприятный тип. Хотя по-своему он хороший человек. Собрал много денег на строительство Хатфилдской часовни при соборе. Это для нас благо, нужно отдать ему должное. Когда король приедет на освящение часовни, то привезет с собой большую компанию. Дела пойдут в гору.

Оуэна так и подмывало упомянуть, что архидиакон неодобрительно отозвался о миссис Уилтон, но он пока не хотел, чтобы Бесс узнала о его намерениях получить работу в той аптеке. Он не был уверен, что хозяйка отреагирует как надо.

— Что касается других людей в Йорке, то в аббатстве Святой Марии я встретил нескольких монахов. Все они показались мне приятными людьми.

— Монахи. — Бесс покачала головой, от чего ленточки на ее чепце задрожали. — Прячутся за своими стенами от мира. Изнеженные маленькие детишки, вот что я скажу. Неудивительно, что они кажутся приятными. — Она отхлебнула эля. — Значит, успел побывать в аббатстве?

— У меня было рекомендательное письмо к брату Вульфстану, лекарю. Я подумал, что, вероятно, он знает, не нужен ли кому в городе садовник или помощник лекаря. А может, ученик аптекаря. Работа такого рода.

Она бросила на него внимательный взгляд поверх края кружки.

— Ну и что он сказал, есть в городе такие места? — тихо поинтересовалась женщина.

Оуэн зашел очень далеко. Обратной дороги не было.

— Он упомянул про Уилтонов.

Бесс насторожилась.

— Еще бы.

— У бедняги выдалась неудачная зима.

— У Уилтона?

— Нет. У брата Вульфстана.

Бесс недоуменно нахмурилась.

— Я о тех двух пилигримах, что умерли в лазарете.

— Ах, об этом. — Она пожала плечами. — Думаю, можно и так сказать, что брату Вульфстану не повезло. Разговоров в то время ходило немало. Народ боялся чумы. Все происходит очень быстро: живешь себе, ни о чем не тужишь, глядь, а на следующий день все твои соседи больны. — Бесс вздохнула. — Даже думать об этом не хочу.

— Вы знали кого-нибудь из умерших?

— Второй был Фицуильям, о нем ходила дурная слава. Он останавливался здесь раз или два. Мне приходилось присматривать за ним в четыре глаза. Уж чересчур прыток был до женщин этот юноша.

— На юге он тоже этим отличался.

— Вот именно. Наверняка ты его знал.

— Я слышал о нем, но ни разу наши пути не пересекались.

Бесс покачала головой.

— У такого, как он, было столько возможностей, он все упустил. — Она встряхнулась. — Что это со мной — обсуждаю покойного, а ведь при жизни я едва его знала. Ну так что ты будешь делать дальше?

Оуэн не представлял, как ему вернуть разговор к Фицуильяму.

— Надеюсь переговорить кое с кем из гильдмейстеров. Посмотрю, что они предложат. Секретарь архиепископа разослал несколько писем.

Бесс закивала.

— Такой предприимчивый парень, как ты, наверняка скоро что-то найдет. — Она осушила кружку и поднялась, отряхивая фартук. — Спасибо за компанию. Пора возвращаться к работе.

Оуэн улыбнулся, наблюдая за хозяйкой таверны, которая, пока шла по залу, на ходу собирала пустые кружки и протирала пустые столики. Она разузнала все, что хотела, под видом приятной беседы. Профессиональная добытчица сведений. Нужно будет изучить ее метод.

* * *

Когда на следующее утро Оуэн спустился вниз, Бесс вручила ему записку.

— Доставили из собора с утра пораньше. — Женщина заговорщицки подмигнула. — Архидиакону это не понравится.

Оуэн читал записку, пока Кит расставляла перед ним завтрак — хлеб с сыром и кружку эля. Оказалось, что Йоханнесу срочно понадобилось его увидеть. Арчер быстро поел и направился в собор.

Йоханнес поприветствовал его, начав с извинений за краткость записки.

— Я должен был удостовериться, что вы сразу придете. Хочу предупредить вас, Арчер, будьте поосторожнее со своими расспросами.

— Кто-то уже успел пожаловаться?

— Аббат Кампиан. Он хочет знать, не за тем ли вас прислал его светлость, чтобы расследовать смерть Фицуильяма.

Левый глаз Оуэна пронзила острая боль.

— Я не предназначен для такого рода работы.

— А кто из нас предназначен для той работы, что делает?

— Не хотелось бы разочаровывать архиепископа.

— Я объяснил аббату, что вы наводите справки в обмен на помощь архиепископа, пообещавшего найти вам средства к существованию.

— Умно. Благодарю вас.

Йоханнес кивнул.

— Он очень сердит?

Йоханнес призадумался.

— Это скорее вопрос уязвленной чести. Нам с самого начала следовало бы ему довериться. Он говорит, что вы вольны вернуться и обсудить свое дело с ним.

— Так и поступлю.

— А для затравки он хочет поделиться с вами тем, что знает о Фицуильяме. Речь идет о каком-то деле, которое тот провернул с Магдой Дигби.

Оуэн оживился.

— Я отправлюсь немедленно. — Он поднялся.

— Вы уже виделись с матерью пристава?

Оуэн кивнул.

— Она себе на уме, эта Магда Дигби. Я ушел от нее, чувствуя себя полным дураком.

Йоханнес заулыбался.

— Желаю вам удачи. И еще одно. Днем вас ждет гильдмейстер Торп. Он хочет поговорить с вами о месте ученика в аптеке Уилтона.

Оуэну предстояло в то утро много дел. Если беседа с аббатом даст хоть какие-то результаты, то он навестит Магду Дигби еще до полудня. Нужно покончить хотя бы с одним делом, прежде чем вновь встретиться с миссис Уилтон.

* * *

Аббат Кампиан предложил ему кружку эля.

— Подкрепитесь. Надо полагать, вы не станете медлить с визитом к Магде Дигби. Нужно было сразу мне довериться, знаете ли.

Он смахнул со стола невидимую соринку, аккуратно сложил руки перед собой и только потом взглянул на гостя.

— Прошу прощения, — сказал Оуэн. — Я не очень ловок в этих делах.

— Вы взвалили на себя неблагодарную задачу. Но, полагаю, интересы Джона Торсби стоят того.

Пальцы аббата слегка затрепетали. Таких чистых рук Оуэн до сих пор ни у кого не видел.

— Я хочу начать жизнь заново, — объяснил Оуэн. — Для этого мне нужна помощь архиепископа. Вы еще кому-нибудь расскажете, что я его человек?

— Только если понадобится. — Глаза аббата Кампиана напоминали темный стоячий омут. Оуэн почему-то ему поверил. — Разумеется, все это расследование — пустая трата времени. Сэр Освальд Фицуильям был болен. Он умер, несмотря на все усилия моего лекаря и наши молитвы. Просто пришло его время.

Не согласиться с этим было бы трудно, даже неблагоразумно, но Оуэн должен был исполнить свой долг.

— Архиепископ хочет быть уверен.

Пальцы снова дрогнули.

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

— Согласен.

Они немного помолчали. Оуэн потягивал эль, ожидая, что аббат первым нарушит молчание. Наконец Кампиан заговорил.

— Фицуильям провел последние дни в лазарете под присмотром брата Вульфстана и послушника Генри. Даже не представляю, как кто-нибудь смог бы до него добраться.

— Он попал в лазарет, потому что уже был болен.

Аббат приподнял брови.

— А, так вы думаете о яде замедленного действия…

— Я здесь не для того, чтобы думать; я просто собираю факты.

— Вы пришли, чтобы послушать насчет Фицуильяма и Магды Дигби?

— Да.

— Скорее всего, это пустяки.

— Я все равно должен знать. Прошу вас.

— То, что я скажу, должно остаться между нами. Ни одна живая душа об этом не знает, кроме самих Дигби.

— Ну, а если мне придется рассказать архиепископу?

Аббат развел руки и снова их сложил.

— Это было бы весьма прискорбно. Но я хочу вам помочь.

— Я расскажу архиепископу только в случае крайней необходимости.

Аббат кивнул.

— Я вам верю. — Он уставился на потолок, собираясь с мыслями, после чего снова перевел взгляд на собеседника. — Я взял себе за правило никому не рассказывать о причинах, приводящих пилигримов каяться в аббатство. Иногда они сами делятся своими бедами с другими, но обычно я единственный, кто знает их тайну. Речь не идет об исповеди, вы понимаете. Я не нарушаю никаких священных обетов, беседуя с вами.

— Понимаю.

— Дьявол толкает людей на множество порочных деяний. Полагаю, вы уже наслышаны о подпольной торговле телами, которые выдают за мощи?

— До меня доходили слухи такого рода.

— Фицуильям побывал у нас дважды. В первый раз он попытался продать за довольно большие деньги отделенную от тела руку. Не нужно говорить, что будь он кем-то другим…

— Значит, архиепископ знает об этом.

— Он не знает, откуда взялась рука.

— А вы знаете?

— Фицуильям доверился мне во время своего последнего визита. Он сказал, что люди ошибаются насчет Магды Дигби. Она, мол, целительница и хорошая женщина. Совсем недавно она помогла ему.

— Почему он вам все это рассказывал?

— Он хотел знать, как ему искупить тот грех, который он заставил ее совершить.

— Выходит, он просто заставил ее продать ему руку?

Аббат склонил голову и прикрыл глаза. Оуэн ждал.

— Не знаю, связан ли этот случай с его смертью. Как эта женщина сумела бы до него добраться? Но вполне вероятно, что она именно та особа, которая хотела, чтобы он замолчал навеки.

— Или судебный пристав.

— Да, или ее сын.

— Вы это рассказываете мне для того, чтобы покончить с обоими Дигби?

Аббат широко раскрыл глаза.

— Нет. Боже меня упаси. Надеюсь, вы не станете передавать это архиепископу. Но если вдруг окажется, что это как-то связано со смертью Фицуильяма… — Он взглянул на свои безукоризненные руки и тихо добавил: — Очень надеюсь, что вы не забудете упомянуть архиепископу о моем вкладе в расследование.

— Зачем вам это нужно?

— Я не его человек. Я стал аббатом во времена его предшественника. Архиепископ меня не знает и не уверен в моей преданности.

— Как давно произошел этот случай с рукой?

— Шесть лет назад.

— Скорее всего, женщина даже не вспомнит об этом. Не удивлюсь, если окажется, что она даже не знала, кем был Фицуильям.

— Зато ее сын наверняка все знал. Примерно в то же время он стал судебным приставом. Уверен, он беспокоился, чтобы все осталось шито-крыто, иначе лишился бы места.

— Так что вы ответили Фицуильяму?

— Насчет чего?

— Как загладить грех с Женщиной с Реки?

— Я велел ему молиться за ее душу.

Оуэн встретил спокойный взгляд. В чем, в чем, а в этом аббат не сомневался. Молитва — вот единственный ответ на все мирские болезни. Искренняя молитва.

Покидая покои аббата, Оуэн испытывал благодарность к собеседнику за его искренность. Было ясно, что аббат чувствовал себя неловко.

* * *

Морское чудище, перевернутое вниз головой, на этот раз в одиночестве встречало Оуэна. Женщины с Реки на пороге лачуги не оказалось. Оуэн постучал. Услышав ворчание, принял его за разрешение войти и шагнул за порог. Оказавшись в душной продымленной комнатушке, он подождал, пока глаз привыкнет к полумраку. А когда смог разглядеть что-то — подумал, что попал на какую-то сатанинскую церемонию. Возле очага лежала кошка, привязанная к столу, она часто дышала, но не вырывалась, а Магда склонилась над ней с маленьким ножом. Хозяйка даже не взглянула на гостя, а только прошипела: «Тихо». Сделав несколько поверхностных надрезов по краям зияющей раны, она отложила ножик и взялась за иголку с ниткой. Пока слегка оторопевший Оуэн наблюдал за ней, она зашила рану и только тогда повернулась к нему, вытирая окровавленные руки о юбку.

— Птичий Глаз снова тут?

— Вы что, лечили кошку?

— Это Бесси, любимица малютки Кейт. Ранка вскоре загноилась бы и пошла нарывами. Магда сумела помочь. — Она наклонилась к животному, прислушалась, потом выпрямилась. — Ну и какое у тебя дело на этот раз?

Оуэн решил не ходить вокруг да около.

— Шесть лет назад вы продали чью-то отсеченную руку сэру Освальду Фицуильяму, подопечному архиепископа.

Магда прищурилась.

— А ты откуда знаешь?

— Фицуильям рассказал аббату перед самой своей смертью.

— И аббат ему поверил? Этому лживому мошеннику? Этому щенку? Архиепископский прихвостень. — Она сплюнула в огонь.

— Вы знаете, что Фицуильям уже мертв?

— Угу.

— Вполне возможно, его отравили.

Магда хрипло расхохоталась и опустилась на скамью возле очага.

— Выходит, Магда отравила молокососа, чтобы получить обратно руку? Так, по-твоему? — Она промокнула глаза краем юбки. — Если ты думаешь, что нашел убийцу, то голова у тебя плохо работает.

— Расскажите мне про руку.

Она пристально посмотрела на него.

— С чего вдруг Магде тебе все рассказывать?

— Скандал может помешать вашему сыну и дальше служить архидиакону.

— А аббат не выдаст?

— Только в самом крайнем случае.

Она потерла подбородок.

— Ты человек архиепископа.

— Я заинтересован в том, чтобы разобраться в причине смерти Фицуильяма.

Она пожала плечами.

— Щенок этот — все равно что блоха, заноза. Тоже мне, важная особа, чтобы его укокошить. — Она жестом пригласила Оуэна присесть.

Он осторожно опустился на табуретку.

— А вы не думаете, что его враги могли желать ему смерти?

Женщина рассмеялась.

— Время от времени этот щенок попадался то на одном, то на другом. Никто не воспринимал его всерьез.

— Расскажите мне про руку.

Магда фыркнула.

— Явился сюда с очередной своей зазнобой, в которой набухало его семя. Застал Магду как раз тогда, когда она отрезала гнилую руку. Эта рука могла погубить своего хозяина. Щенок попросил разрешения забрать руку. Магда пропустила его слова мимо ушей и выбросила руку в помойную яму, а потом дала дамочке снадобье, чтобы избавить ее от приплода. А на следующее утро рука из ямы пропала. — Женщина пожала плечами. — Что, прикажешь Магде бежать за щенком? Рука была гнилая, вонючая. Магда еще тогда удивилась, зачем она ему. Только Поттер ей объяснил, что церковники готовы выложить за такие отбросы немалые денежки. Положат их в драгоценный ларец и заставляют народ молиться. — Она рассмеялась. — Надо же, молиться на загнившую руку лудильщика. Магде понравилась эта мысль, она оставила все, как есть.

— Если бы архидиакон узнал об этом и неправильно истолковал, ваш сын рисковал лишиться своего места.

— Поттер многое узнает от своей матери. Он знает, в чьи двери может постучаться и потребовать платы за грехи. Не похоже, чтобы архидиакон Ансельм стал возражать против такого расклада.

— Значит, ваш сын не чувствовал никакой угрозы?

— Нет. Да и щенок тоже не тявкал. — Она покачала головой. — Служба пристава — глупая, опасная работа. Поттер просто дурак.

Пушистая пациентка на столе жалобно мяукнула. Магда подошла к кошке.

— Бесси, девочка моя, ты поправишься. Отдыхай пока.

Она принялась нежно гладить кошку между ушами, успокаивая. Через несколько минут животное затихло.

Магда плеснула себе что-то из кувшина и вернулась на место.

— Магда не предлагает тебе выпить. Ты бы все равно отказался, разве нет?

Оуэн улыбнулся. Эта женщина постоянно его удивляла. Он ожидал встретить здесь опустившуюся особу, мошенницу и лгунью. Но она оказалась умелой знахаркой, в ладу сама с собой и, видимо, довольная своей судьбой.

— Почему Поттер пошел в приставы?

Магда пожала плечами.

— От жадности. Он думает, что купит себе удобное местечко на небесах. — Она снова пожала плечами. — Парень-то он неплохой, но испорченный.

— Незадолго до Рождества Фицуильям приводил к вам женщину?

— Ага. Еще один жадюга.

— Ребенок этой женщины был от него?

— От него, не сомневайся. Лорд Марч на это не годится.

Вспомнив откровенный костюм лорда, Оуэн посчитал эту новость интересной.

— Откуда вы знаете?

Магда покачала головой.

— Ты чужак в Йорке и не знаешь, кто тебя окружает. О Магде Дигби, Женщине с Реки, знают во всей округе. Когда-то давно мать лорда Марча приходила к Магде за амулетом. А потом еще раз наведывалась перед своим обручением. Все бесполезно. Ничего не помогло. От такого, как он, могло родиться только чудовище.

— Не могли бы вы рассказать мне про Фицуильяма нечто такое, чтобы я понял, что могло быть причиной его смерти.

Магда поднялась, вытерла руки о юбку.

— Магда рассказала тебе про сгнившую руку. И хватит с тебя. Мой Поттер будет доволен.

Она распахнула дверь, выставляя его вон.

9

ДОГОВОР

Серые облака и ледяной ветер предвещали снегопад. Оуэн стоял возле лачуги Магды Дигби и смотрел на реку. После жарко натопленной, сухой комнаты холод неприятно прожег его, но агент архиепископа надеялся, что на ветру в голове прояснится. Ему нужно было подумать. Безусловно, за два дня расспросов он узнал то, что могло бы пролить свет на смерть Фицуильяма. В ходе разговоров, вне сомнения, прозвучала какая-то особенно важная информация. Теперь оставалось только решить, какая именно.

Сейчас у него было такое же чувство, как в то утро, когда он впервые проснулся в лагере с повязкой на глазу. Он тогда все старался моргнуть левым глазом, чтобы лучше видеть левый полог палатки. Точно такое же чувство. С ума можно сойти. Вот и сейчас он прошел к илистому берегу и заморгал, чтобы одновременно видеть и бурную реку по правую руку, и домишки, прижавшиеся к стене аббатства слева. Но домишки исчезали, стоило хоть чуть-чуть повернуть голову вправо.

Это и было лекарство, пусть неприятное. Именно это ему и нужно было сделать, чтобы раскрыть загадку смерти Фицуильяма. Повернуть голову. До сих пор он искал врагов юноши, врагов мошенника. Все твердили одно, что у Фицуильяма было много недругов, но ни один не назвал имени того, кто был способен его убить, причем так, чтобы сразу замести следы. Впрочем, такой человек еще может объявиться. Но какие еще враги могли быть у Фицуильяма? Нед в разговоре намекнул, что Фицуильям служил шпионом. Возможно, Йорк вовсе не тот город, где стоило заниматься поисками. Вполне вероятно, следовало поискать в окружении Ланкастера. Фицуильям был шпионом Ланкастера, сына короля, и подопечным Торсби, королевского канцлера. Вот и другой мотив. Возможно, Фицуильяма убили не его собственные враги, а враги его вельможного лорда или опекуна. У Джона Гонта, герцога Ланкастерского, было много врагов. Да и Торсби, лорд-канцлер Англии и архиепископ Йорка, наверняка нажил врагов, совершая свое стремительное восхождение наверх.

Оуэн решил как следует поразмыслить об этом позже. Теперь же ему предстояло поторопиться в дом гильдмейстера Камдена Торпа.

* * *

Камден Торп взглянул из-под кустистых бровей на одноглазого незнакомца. Его удивила внешность гостя. Он ожидал увидеть кого-то помоложе, хотя архиепископ сообщил в письме, что его подопечный некогда служил капитаном лучников при прежнем герцоге Ланкастере. И все же он надеялся увидеть человека, более подходящего на роль ученика.

— Архиепископ рекомендует вас в качестве ученика в аптеку Уилтона. Вы в курсе?

— Да, и мне не терпится приступить к делу.

Уверенный тон визитера свидетельствовал о его искренности.

Торп принялся задумчиво пощипывать бородку. Хотя Люси Уилтон ни о чем не просила, Камден решил, что ей не помешает пара сильных рук в помощь. В саду всегда столько работы. Скоро наступит весна, а значит, придется копать, сажать, возить навоз. А этот Оуэн как-никак знаком с делом. Ему можно доверить присмотр за лавкой, пока Люси ухаживает за мужем. Какая странная болезнь свалила Николаса Уилтона! Камден до сих пор не знал случаев, чтобы человек, переживший такой внезапный и сильный удар, продолжал жить. Должно быть, причина здесь кроется в отличном уходе. Гильдмейстер давно заметил, какой исхудавшей и усталой выглядит Люси. Эта женщина совсем не отдыхает. Вероятно, проводит все ночи рядом с больным мужем, дремлет на стуле из боязни не услышать, если он позовет, а днем работает не покладая рук и в лавке, и в саду.

Гильдмейстер указал на повязку.

— А это обязательно носить?

Валлиец дотронулся до дурацкого кожаного лоскута на глазу.

— Я знаю, смотрится она не очень хорошо. Но, как видите, — он сдвинул повязку, показав сморщенное веко, лишь частично закрывавшее пострадавший глаз, — без нее еще хуже.

Камден вздохнул.

— Бедняга. Вы, должно быть, настрадались из-за своей раны.

— Да, можно сказать, побывал в аду.

А этот парень, наверное, пользовался успехом у женщин до того, как получил шрам; если бы не увечье, его можно было бы назвать красавчиком. А сейчас, увидев эту повязку, женщины станут воротить от него нос, сомневаться не приходится. Вряд ли о нем и миссис Уилтон поползут слухи. Так что в целом можно считать, что выход найден.

— В последнее время я мучительно ломал голову, как помочь Уилтонам. Беда в том, что любой родитель или опекун воспринял бы как оскорбление, если бы я взял его мальчишку учеником к ученице, сами понимаете. Миссис Люси Уилтон, конечно, знает свое дело, но она ведь не мастер, хотя, если ей придется управлять лавкой в одиночку еще несколько месяцев, она вполне сможет претендовать на звание подмастерья. Я намереваюсь поставить этот вопрос перед членами гильдии. Но даже при таком стечении обстоятельств начинающему ученику все-таки лучше работать под началом у хозяина аптеки.

Оуэн пожал плечами.

— У меня другая ситуация.

— Вот именно. Вот именно. — Камден потер нос, разглядывая собеседника. Единственный глаз его хитро поблескивал, но смотрел Арчер прямо — не моргал, не отводил взгляда. Вряд ли этот человек как-нибудь навредит. — Вы все еще заинтересованы в этой работе?

— Да.

Торп в последний раз дернул бородку и хлопнул ладонями по коленям.

— Что ж, вы сами себе хозяин. Тогда другое дело. Совсем другое дело.

— У меня один вопрос, мастер Торп.

— Задавайте.

— Архидиакон Ансельм упомянул сомнительное происхождение миссис Уилтон. Что он имел в виду?

Архидиакон, дьявол его побери. Неужели он никогда не откажется от своей вендетты?

— Сомнительное? Тьфу, старые сплетни. Не обращайте внимания. Лично я считаю, что у миссис Уилтон весьма достойное происхождение. Она дочь сэра Роберта Д'Арби из Фрейторп Хадден.

Камден увидел, что валлиец по-настоящему заинтересовался, даже привстал.

— Она дочь рыцаря?

Все мужчины одинаковы. Стоит намекнуть на родство с аристократией, и они тут же распускают крылышки. Действует безотказно.

— Я знаю, что имел в виду архидиакон. Ее мать была француженка. Молодая, красивая. Когда она умерла от выкидыша, прижив ребенка не от мужа, сэр Роберт отдал Люси в монастырь, а сам отправился странствовать. Само собой, пошли разговоры. Но Люси Уилтон нельзя попрекать материнскими грехами.

— А как получилось, что дочь аристократа замужем за торговцем?

Тори пожал плечами.

— Уилтон навещал Люси в монастыре. Влюбился. Тетушка дала разрешение на брак — Д'Арби по-прежнему странствовал в святых землях. Скорее всего, девушка увидела в этом свое спасение. Как бы там ни было, ее происхождение не должно вас беспокоить.

— А с чего вдруг ему было навещать девушку в монастыре?

— А с чего вы проявляете чрезмерный интерес к миссис Уилтон? — насторожился Камден.

— Ученик работает бок о бок с наставником. По всему выходит, миссис Уилтон будет исполнять роль моего наставника какое-то время. Хотелось бы побольше о ней узнать.

Торп призадумался и в конце концов решил, что это весомый аргумент.

— Леди Д'Арби — мать миссис Уилтон — была очень дружна с Николасом. Она всегда увлекалась садом. Николас помог ей восстановить лабиринт в Фрейторп Хадден.

— Значит, Николас Уилтон гораздо старше своей жены?

— Да, но не настолько, как некоторые. — Торп поднялся. — Ну, теперь, Оуэн Арчер, вы знаете все, что вам нужно.

* * *

Они направились в аптеку. Падал легкий снег, мокрые снежинки таяли, как только касались земли. Оуэн гадал, как отреагирует Люси Уилтон на предложение гильдмейстера. Вчера он вроде бы не очень ей понравился.

Миссис Уилтон оторвала взгляд от конторской книги, увидела Торпа, заулыбалась и протянула ему руку, предварительно вытерев о передник.

— Рада видеть вас, мастер Торп.

— У меня для вас хорошая новость, миссис Уилтон.

Он ответил на ее приветствие рукопожатием и шагнул в сторону, выдвигая на первый план Оуэна. Люси вздрогнула, потом кивнула ему.

— Сэр Арчер! Как ваш глаз?

— Сегодня лучше, миссис Уилтон, благодаря вашей мази.

— Быть может, мы пройдем в заднюю половину дома и поговорим? — предложил Камден Торп.

Люси отвела их на кухню, отделенную от магазина занавеской из бусин.

— Что за хорошая новость?

Камден растер руки над огнем, затем уселся за раздвижной стол, стоявший тут же.

— Что вы скажете насчет того, чтобы испытать мастера Арчера в качестве ученика?

— Что?

«По крайней мере, в ее голосе прозвучало удивление, а не неприязнь», — подумал Оуэн.

— Я знаю, вы ожидали совсем другого, — поспешил разъяснить Камден Торп. — Но подумайте хорошенько. Он кое-что смыслит и в садоводстве, и в том, как отмерять лекарства, хотя официальной выучки не прошел. А еще он хорошо пишет. Поможет вам вести книги.

Люси Уилтон вспыхнула, переводя взгляд с Оуэна на Торпа.

— Мастер Торп, не обманывайте меня. — Ее глаза метали молнии. — Это взрослый мужчина. Какой из него ученик? Вы намерены поставить его вместо меня.

Камден искренне огорчился.

— Он обычный ученик, уверяю вас.

— Я надеялась получить в помощники мальчишку.

— В этом-то и проблема, как вы не поймете. Мальчик, стремящийся впоследствии стать аптекарем, не пожелает начинать как ученик ученицы — даже самой знающей. Я обрисовал Оуэну ситуацию, и он все равно пожелал поступить на эту должность.

— Интересно, почему?

— Я охладел к военному делу.

— Он привез рекомендательное письмо от архиепископа.

Женщина оглядела Оуэна с ног до головы.

— Работа предстоит тяжкая и монотонная, мастер Арчер.

— Мне она подойдет, миссис Уилтон. В моем положении вряд ли кто предложит другую. Как завидят меня, с этой повязкой на глазу, бывшего солдата, так почему-то сразу ждут неприятностей. Они думают, что мальчик будет более послушным учеником, и ошибаются. Я повидал мир, и он мне не понравился. Теперь я хочу одного — найти тихий уголок и заниматься своим делом. Я не тщеславен. Какая мне разница, чьим быть учеником — вашего мужа или вашим?

Торп энергично закивал.

— Чтобы подсластить пилюлю, я подкину вам Тилди Томпкинс, чтобы помогала днем на кухне. Считайте это подарком от гильдии по случаю болезни одного из ее членов. Это наш долг перед вами и Николасом.

— А где Оуэн будет жить?

Оуэн улыбнулся, услышав, что она назвала его по имени. Значит, хозяйка уже думает о нем как о своем ученике.

— Столоваться он будет с вами, а поселится где-нибудь в городе.

— Тогда мне придется ему платить.

— У меня есть немного денег, — сказал Оуэн. — На жизнь хватит.

— Возможно, этого не понадобится. — Люси поднялась. — Я посмотрю, готов ли Николас вас принять.

* * *

Серая кожа, тусклые глаза, седые волосы. Николас Уилтон не притворялся больным. В маленькой спальне с наглухо закрытыми окнами и дверями горели две спиртовые лампы, отчего тяжелый дух в комнате только усугублялся. Оуэн понадеялся в душе, что Люси не проводит здесь много времени.

При виде гостей Николас кивнул им.

— Я… — Он нахмурился и прикрыл веки. — Очень благодарен, Камден.

Торп поспешил к больному и взял его за руку.

— Хвала Господу, ты вновь обрел речь, мой друг.

Николас сжал его руку. В блеклых глазах стояли слезы.

Камден жестом велел Оуэну подойти поближе.

— Это Оуэн Арчер. Уверен, он поможет вам обоим.

Оуэн осторожно пожал худую руку больного. Лихорадочный пульс. Влажная ладонь. По опыту он знал, что ладони тяжелобольного обычно сухи, если только он не горит в лихорадке. Николас Уилтон чего-то боялся. Смерти? Гильдмейстера? Оуэна?

* * *

Оуэн уставился в свою кружку, вспоминая события дня, а тем временем судебный пристав Дигби тихонько скользнул на противоположную скамью. Вид у него был недружелюбный.

— С чего это вам вздумалось расспрашивать мою мать? — сурово поинтересовался Дигби.

— И вам тоже добрый вечер.

— Я хочу знать, что вы затеяли.

— Матушка Дигби все прояснила.

— Что вам за дело до нее?

Оуэн пожал плечами.

— Просто я любопытный человек.

— Она говорит, вас прислал архиепископ. Его беспокоит смерть Фицуильяма?

— А что, ему следует беспокоиться?

— Мать говорит, что аббат Кампиан рассказал вам про руку. С чего это вдруг? Что он имеет против нас с матерью?

— А что он может иметь против вас?

— Как раз это я и намерен выяснить.

— Должно быть, вы почуяли какую-то опасность, когда обнаружилась пропажа руки.

Дигби пожал плечами.

— Всем известно, что бедняки обращаются к мамаше как к врачу. Легко было проследить связь. Как бы она сумела доказать, что не получила за руку деньги? Но вскоре меня назначили судебным приставом. Похоже, Фицуильям держал язык за зубами.

— А вы никогда не думали, что надо действовать наверняка, чтобы он и впредь помалкивал?

Дигби пристально посмотрел на Оуэна.

— Что вы имеете в виду? Что я был готов его убить? Чтобы он замолчал навеки? Вы что, обвиняете меня? — Он говорил все громче и громче, привлекая к себе внимание посетителей. Те кидали любопытные взгляды, но тут же отворачивались, увидев, кто сидит в том углу.

Оуэн пожал плечами.

— Должность пристава была для вас очень важна. Я побывал в доме у вашей матери и теперь могу представить, как вам хотелось вырваться оттуда.

Дигби покачал головой, словно поражаясь услышанному.

— Замечательный способ вступить в должность судебного пристава — убить подопечного архиепископа.

Если взглянуть на дело под таким углом, то подозрение, конечно, смехотворное. Оуэн сдался, поняв, что расспросы все равно никуда не приведут.

— Аббат мне сказал, что Фицуильям раскаялся в содеянном. Он понял, что навлек на вашу матушку серьезную беду. И он уважал миссис Дигби.

Пристав покраснел.

— Он так и сказал?

— Да. Поэтому, думаю, вам нечего опасаться по поводу этого старого дела. Не хотите ли выпить?

— Нет.

Дигби еще с минуту задумчиво вертел в руках застиранную шапку.

— Уверены, что не хотите выпить?

Дигби мотнул головой и незаметно исчез, явно смущенный.

* * *

Люси проснулась оттого, что из рук Николаса выпали тетрадь и перо. Чернильницу она успела подхватить, пока та не соскользнула на пол. Николас, вздрогнув, проснулся.

— Я превратился в обузу.

— Ты устал. Тебя измотал визит Камдена Торпа.

— Я рад, Люси, что теперь у тебя есть помощник. Она дотронулась до его руки, лица и улыбнулась мужу.

— Я тоже рада. Теперь отдыхай. Записки подождут.

Николас вцепился в ее руку.

— Я должен закончить работу. Все записать. Про сад. Про лекарства.

— Время есть. — Она мягко высвободила руку и убрала прядь волос у него со лба.

Он вздохнул.

— Ты слишком для меня хороша.

— Глупости. — Она чмокнула его в лоб, и он закрыл глаза.

Люси прикрутила лампу и скользнула под одеяло рядом с ним. Сегодня ночью она позволит себе роскошь выспаться в кровати. Николас ведет себя спокойно.

Раньше было по-другому. Муж всегда поворачивался к ней и обнимал. А сейчас, даже если бы он так сделал, все равно это уже не то. Люси больше не испытывала чувства покоя. Раньше в этой постели ей казалось, что она защищена от всего мира. Теперь все изменилось. Ее будущее зависело от того, сохранится ли все в тайне. Поначалу она не придавала этому значения, но потом все чаще и чаще начала задумываться, а так ли все просто. Ей хотелось знать, что все-таки произошло с Николасом в тот вечер в аббатстве. Кого он там встретил? Почему вдруг поблизости оказался пристав? Чем вызван интерес архидиакона — простым дружеским участием? Если так, то чего боится Николас?

Ей повсюду мерещилась опасность. Даже в новом ученике. Поэтому она не испытывала благодарности к гильдмейстеру Торпу за то, что тот выполнил ее просьбу.

Вместо того чтобы радоваться, она гадала, что затеял валлиец. Разумеется, он очень ей поможет, она в этом не сомневалась, но зачем ему такая работа? Как он сам говорит, чтобы начать новую жизнь. Возможно. В первую минуту она заподозрила, что он и гильдмейстер задумали отнять у нее аптеку: помогать ей до кончины Николаса, заодно изучать книги, клиентов, ходовой товар, а потом забрать все, когда муж умрет, заявив, что у нее слишком мало опыта, да и что взять с женщины, дочери грешной француженки? Именно поэтому в детстве ее так мучили монахи. Вела она себя безукоризненно, другие девочки даже считали ее занудой, зато монахини не сводили с нее глаз, постоянно следили, не проявятся ли признаки греховности — ведь они знали, что у ее матери был возлюбленный и что она погибла из-за своего прегрешения. Изо дня в день они неотступно следовали за ней, следили, прислушивались к каждому слову, придирчиво выискивая приметы материнской натуры.

Однажды ей так все надоело, что она задумала бежать. Ее единственным другом в монастыре была сестра Долтрис, знаток трав и целительница. Мать Люси передала своей дочери любовь к садоводству и глубокие знания целебных растений. Сестра Долтрис никогда не следила за ней ястребиным взором. И вот как-то раз после завтрака Люси пожаловалась на колики в животе. Она обхватила руками живот и расплакалась. Сестра Уинифрид поспешила отвести ее в лазарет.

План был таков: потихоньку выбраться из лазарета, после того как сестра Долтрис уложит ее спать, проскользнуть через садовую калитку мимо сараев и флигелей к той части стены, что обвалилась под тяжестью упавшего дерева.

Ожидая в лазарете наступления ночи, Люси потихоньку потягивала мятный отвар, приготовленный ее подругой, и дремала в теплой комнате, пока сестра Долтрис возилась по хозяйству. В начале вечера монахиня объявила, что щечки у Люси порозовели, и позволила девочке немного посидеть в кровати, а сама занимала ее рассказами о своей большой семье, жившей на ферме возле Хелмсли. Их домик примостился на склоне покрытого вереском холма, у прохладного, чистого ручья. Это были веселые рассказы, незатейливые и полные любви. Люси слушала как завороженная и сама не заметила, как задремала, соскользнув на мягких подушках; она угодила в плен сладких снов, не отпускавших ее до самого рассвета.

Отправляясь утром на занятия, девочка обернулась и спросила сестру Долтрис, почему другие монахини так с ней суровы.

— Из-за твоей матери, дитя мое. Они не понимают, что твоя мать была очень молода, ее пугал дикий северный край, и она нашла утешение у благородного человека, который полюбил ее и дарил ей веселье.

— А вы не можете сказать, чтобы они перестали так со мной обращаться?

Долтрис хмыкнула.

— Чтобы они начали ломать голову, почему я забочусь о тебе?

Люси взглянула в лицо целительнице и увидела, что эта женщина, даже после многих лет жизни в монастыре, оставалась красивой. Можно было представить себе, какой красавицей она была когда-то! И девочка поняла, что имела в виду монахиня.

Сестра Долтрис взяла ее за руку.

— А теперь мы обе храним тайны друг друга и должны поклясться, что никогда не выдадим их ни одной душе.

— А какую мою тайну вы храните?

— Что животик у тебя болит тогда, когда ты хочешь провести день, слушая бесконечные истории Долтрис и попивая ее мятный отвар. Это гораздо лучше, чем побег, ты не согласна?

— Так вы знали?

Монахиня опустилась на колени и обняла Люси. От сестры пахло цветами и травами.

— Чтобы хорошо лечить людей, нужно уметь разбираться в их душах, а не только в телесных недугах.

— Это наша тайна?

— Да, наша маленькая тайна. И знай, тебя здесь всегда ждут.

Люси доверяла сестре Долтрис так, как не доверяла никому со дня смерти матери. Только Николас позже завоевал такое доверие.

Ну а ученик? Она подумала, что не сможет ему довериться. Как-то раз она спросила у сестры Долтрис, как определить, можно ли положиться на незнакомого человека.

— А ты посмотри ему в глаза и прямо задай этот вопрос, — посоветовала монахиня.

Тогда девочку разочаровал такой ответ, который даже не показался ей ответом.

Она до сих пор считала его неразумным. Ибо, если задать такой вопрос, сразу станет ясно: тебе есть что скрывать. А ей вовсе не хотелось разжигать у валлийца любопытство. Особенно в связи с архиепископом и архидиаконом. Люси хотела найти повод отказаться от его услуг. Но ей действительно нужна была помощь. Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем найдется замена этому человеку. А отказ от предложения гильдмейстера, когда она столько твердила, что без помощника ей не обойтись, вызвал бы подозрение.

10

ТЕРНИИ

Мысли о Николасе Уилтоне не давали Оуэну заснуть. Не похоже, чтобы его разбил обычный паралич. Если бы Оуэна спросили, он, наверное, не смог бы точно сказать, что настораживает его в состоянии больного — действительно, при параличе человек может резко постареть, поседеть, порой возникает чрезмерная потливость. Так бывает. Но где-то в глубине души Оуэн не мог отделаться от смутного ощущения, что здесь что-то не так.

На рассвете он оделся и направился в сад Уилтонов. На морозном воздухе изо рта шел пар, снег похрустывал под сапогами. Он прошел по дорожке мимо живой изгороди к сваленным в кучу поленьям. В сарае рядом нашелся топор. Оуэн снял рубаху. Хотя было холодно, он намеревался поработать до пота, а тогда ему понадобится сухая рубашка, чтобы охладиться. Старая привычка солдата, оставшаяся с прежних времен. С тем же рвением, какое проявлял в стрельбе из лука, Оуэн набросился на поленья, представив, что перед ним бретонский менестрель. «Неблагодарный мерзавец!» Он рубанул по бревну. «Я сражался за твою жизнь». Еще один взмах топора. «Я рисковал стать посмешищем в глазах товарищей». Полено раскололось надвое. «Ты и твоя цыганка». Еще одно полено. «Она сделала из меня зверя». Удар. «Бретонский ублюдок».

Поначалу раненое плечо болезненно ныло, но когда мускулы разогрелись, боль отступила, и он вновь открыл для себя удовольствие физического труда. Мысли его успокоились и прояснились. Движения стали ритмичными и плавными.

Его прервал кашель.

— Сколько энергии с самого утра! — Люси Уилтон вручила ему полотенце. — Вот, оботрись и одевайся. В кухне ждет горячий завтрак.

Конечно, она услышала шум на дворе и поспешила выяснить, не вторгся ли непрошеный гость. Волосы у нее были распущены и прикрыты шалью. Бледные лучи утреннего солнца высвечивали золотисто-рыжие пряди, наполняя их живым сиянием. Господи, как бы ему хотелось дотронуться до этих волос. И все же даже сейчас, когда она стояла перед ним, такая сияющая в утреннем свете, такая хрупкая, он чувствовал в ней колючую настороженность и намерение сохранять дистанцию.

Очнувшись от грез, Оуэн вспомнил, что держит в руке полотенце, и внезапно понял, что замерз. А еще его одолело чувство неловкости, что он стоит перед ней, раздетый до пояса. Быстро вытершись полотенцем, он натянул рубаху.

— Ты нарубил столько дров, что хватит на две недели, — сказала Люси. — И все на голодный желудок. Пожалуй, ты завоюешь мои симпатии, Оуэн Арчер. — Так могли пошутить и его собственные сестры.

Но она неверно истолковала его поступок. Он нарубил поленницу дров вовсе не для того, чтобы произвести впечатление.

— Хотелось размяться, — буркнул он, понимая, что говорит глупость.

Люси кивнула, было видно, что она даже не обратила внимания на его неловкое замечание, и направилась в дом по заснеженному саду.

Пока Арчер завтракал, она расспрашивала его, выясняя знания в медицине и садоводстве. Ответы, видимо, ее удовлетворили. А Оуэн проникся к аптекарше уважением. Насколько он мог судить, она уже хоть сейчас могла бы перейти из разряда учениц в подмастерья. Она была такой же ловкой, как Гаспар, и сообразительной: получив ответ, тут же на его основе формулировала новый вопрос. Оуэну сразу стало ясно, что она гораздо лучше него разбирается в медицине и садоводстве. Гораздо лучше.

Вопросы иссякли, и женщина притихла, уставившись на свои руки, сложенные на столе. Потом вдруг подняла на ученика спокойный, холодный взгляд.

— Я могу поверить в то, что ты устал воевать и захотел научиться ремеслу. Но почему в Йорке? Почему не в Уэльсе? Поближе к семье? Ты с такой нежностью рассказываешь о своей матери, о родном крае.

И в самом деле, почему? Он объяснил, что Торсби помогает ему начать дело по просьбе старого герцога. Но объяснение звучало каким-то надуманным, фальшивым, даже для его собственных ушей. Наверняка ей тоже так показалось.

Люси Уилтон со вздохом поднялась и принялась возиться у очага. Она выглядела гордой и благородной, хотя одета была в простое платье, много раз заштопанное, причем довольно грубыми стежками. Видно, как швее, ей не хватает терпения. Он удивился, почему она не попросила о помощи раньше. Дела в лавке шли хорошо, так что она могла позволить себе лишнюю пару рук. Просторная, как в доме зажиточного торговца, кухня отделана дубом; посуда на полках хоть и простая, но хорошо обожженная. Видно, пользовались ею нечасто, так как почти вся она была покрыта пылью. С первого взгляда любой мог легко определить, какое занятие в этом доме являлось главным. С балок свисали пучки трав, развешенные на просушку, с них слетали сухие бутоны и листья, смешивались с пылью на полках и усеивали утоптанный земляной пол, хрустя под ногами. Это казалось странным: ведь в лавке не нашлось бы и пылинки, в такой чистоте она содержалась.

Люси снова опустилась на стул, сердито поджав губы.

— Все солдаты — жестокие, бесчеловечные существа.

Он никак не ожидал услышать от нее такие слова. Пришлось вспомнить, на чем оборвался их разговор.

— Ты осуждаешь меня за то, что я не вернулся в Уэльс?

— Ты свободный человек, у тебя достаточно средств, чтобы оплачивать отдельную комнату в гостинице. У тебя хватит денег, чтобы дать своим родным возможность убедиться: их молитвы не остались без ответа, ты жив. Неужели тебе не приходило в голову, что нужно их повидать, прежде чем начинать жизнь заново?

В ее глазах стояли злые слезы, от волнения щеки стали пунцовыми.

Видимо, осознав, что все чувства у нее написаны на лице, Люси опустила голову и смахнула со стола невидимые крошки.

Оуэн не знал, что ответить. Честно говоря, он ни разу не подумал о своей семье. Родные были лишь частью его детства, Уэльс остался в прошлом. Но он не стал этого говорить, удивляясь про себя, в чем истинная причина такого негодования. Внезапно ему пришла в голову одна догадка.

— Я слышал, твой отец тоже воевал?

Она окаменела и обратила на него холодный взгляд.

Значит, его догадка верна, но не стоило произносить это вслух.

— Я вовсе не хочу вмешиваться не в свое дело. — Хотя в последние дни он только этим и занимался.

Она не оттаяла, выслушав извинения.

— Начнешь с того, что подметешь крыльцо и зажжешь все лампы. Затем сложишь дрова перед дверью кухни. Позже я покажу тебе все наше нехитрое хозяйство…

Порыв холодного воздуха мгновенно выдул из кухни все тепло: это Бесс Мерчет распахнула наружную дверь.

— Я так и думала, что найду вас здесь. — Щеки ее раскраснелись, она замолчала, переводя дыхание и оглядывая остатки завтрака. — А вы ранние пташки. Как и судебный пристав. Он только что приходил в таверну сказать, что архидиакон хочет тебя видеть, Оуэн Арчер. Я отослала Дигби прочь, пообещав, что немедленно все тебе передам.

Оуэн перевел взгляд на Люси. Она побледнела, но произнесла ровным голосом:

— Прежде чем уйдешь, подготовь к работе аптеку.

* * *

Архидиакон улыбался. Улыбка на его лице смотрелась как неприятная гримаса, но все-таки это была улыбка.

— Подозреваю, вы вчера приняли мое обещание за простую вежливость, Арчер. Но Господь даровал мне свою милость, позволив исполнить обещание за один день. Сегодня утром я узнал, что аптекарю в Дареме требуется ученик.

Ансельм откинулся на спинку кресла, похожего на трон, и сложил кончики пальцев пирамидкой, всем своим видом излучая удовольствие.

Оуэн не предвидел такого поворота событий. Он ответил не сразу, обдумывая, как лучше выйти из щекотливого положения.

Архидиакон хмыкнул.

— Вижу, что удивил вас.

Оуэн решил действовать напрямую.

— Да, архидиакон, именно так. Вы сами говорили, такие должности подворачиваются редко. Я это крепко запомнил и… В общем, я уже договорился с мастером Николасом Уилтоном.

Пирамидка рухнула, когда архидиакон разъединил руки и вцепился в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Что вы сделали?

— Видите ли, я решил довольствоваться тем, что подвернулось, пошел в ученики к ученице, иначе я мог умереть с голоду, прежде чем узнал бы о другом свободном месте.

— Вы… — Архидиакон вовремя взял себя в руки. — Весьма прискорбно. — Злоба сжала ему горло.

Оуэн поднялся.

— Все равно я вам благодарен.

Ансельм впился глазами в Оуэна, затем отвел взгляд и кивнул.

— Я уже дал слово… — сказал Оуэн.

— Ступайте, — прошипел Ансельм, словно выпустил яд.

Оуэн поспешил убраться, пока не стало еще хуже. Оказавшись во дворе собора, он постарался припомнить до мельчайших подробностей реакцию архидиакона. Ансельма, разумеется, раздосадовало, что пришлось зря потратить на него время. Но ради чего он вообще брался за это дело? Из желания угодить Торсби? Вероятно. Одного Оуэн никак не мог понять — каким образом Ансельм успел за такое короткое время, что прошло после их последнего разговора, отослать запрос в Дарем и получить ответ. Очень похоже, что предложенная ему должность — выдумка. Но зачем это понадобилось церковнику? В надежде, что Оуэн станет жертвой нападения шотландцев, когда отправится в путь? Выходило, что Ансельм разозлился вовсе не из-за того, что зря потратил время, а из-за того, что Оуэн теперь будет работать на Николаса Уилтона. В порыве ярости архидиакон потерял осмотрительность. Оуэну это не понравилось.

* * *

Сидя напротив Люси, Оуэн молча поглощал еду. В какую-то секунду она поймала на себе его взгляд, но Арчер тут же потупился, уставившись в миску с жарким. Эта женщина действовала на него самым непостижимым образом — он робел словно зеленый юнец. Такие отношения его раздражали, но справиться с собой он не мог — стоило ему встретить этот серьезный, холодный взгляд, он, вместо того чтобы ответить тем же, каждый раз смущенно смотрел в сторону, как и теперь.

Им удалось провести день мирно, за работой. Он узнал, как все устроено в доме, лавке и саду. Заведенный порядок тоже произвел на него впечатление.

Он закончил есть раньше Люси и поднялся, чтобы подбросить поленья в огонь.

— Не подкладывай дрова, уже поздно, — сказала она.

— Но тогда огонь ночью погаснет.

— Вот и хорошо. Я хотела с утра пораньше вычистить очаг.

— Тогда тебе придется заново разводить огонь.

— Как всегда, когда я чищу очаг. — Она посмотрела на него, как на недоумка.

— А когда у тебя будет время на это?

— До рассвета.

— Как же ты узнаешь, что пора вставать?

— А я лягу тут же. Когда огонь погаснет, я проснусь от холода.

— Позволь, я сам это сделаю.

— Нет, это мое дело.

— Тогда пусть этим займется служанка. — Девушка должна была приступить к работе со следующего дня.

— Нет.

— Почему для тебя так важно вычистить очаг?

— Потому что я хочу, чтобы он был чистым.

— Я бы хотел помочь.

— У тебя и так хватит дел. А кроме того, разве ты знаешь, как чистить очаги?

— На военной службе многому приходится учиться.

— Какие же очаги на военной службе?

Он не нашелся, что ответить, лишь пожал плечами.

— Странно, что бывший солдат предлагает помочь в таком деле, — продолжала она.

— Я не всегда был солдатом. Мальчишкой я помогал своей матери.

— Так это мать научила тебя чистить очаг?

— Да. Она. И многому другому тоже. А разве твоя тебя не учила?

— Моя мама умерла, когда я была совсем маленькой, — сказала Люси.

— А после тебя учили сестры в монастыре.

— Да. — Она насторожилась. — Кто тебе рассказал?

— Камден Торп. Я задал несколько вопросов. Естественное любопытство. Он сказал, что твоей матери нравился сад Николаса.

— Он напоминал ей родной край, — натянуто произнесла она, и он понял, что ступил на опасную почву.

Оуэн попытался успокоить ее.

— Моя мать верила, что работа в саду — высшая форма преданности Богу. Она всех своих детей заставляла трудиться в саду.

Сработало. Люси подняла на него глаза.

— И это приблизило тебя к Богу?

Он выдавил из себя улыбку.

— Это показало мне, как много работы Всевышний для нас приготовил.

Уголки ее губ дрогнули. Значит, она не лишена чувства юмора.

— Что ж, стало быть, ты готов и впредь много трудиться. — Она вернулась к очагу и немного помолчала. — А за время своей военной службы ты чему-нибудь научился?

— Я понял, что мне нравится, когда стрела, выпущенная из лука, со свистом летит в воздухе и попадает точно в цель, а еще я понял, что война касается не только армий, которые в ней участвуют.

Он заметил в углу лютню и взял ее в руки. Люси вздрогнула, услышав, как ожили струны. Она уже собралась было сделать ему выговор, но замолкла, увидев, как нежно и уверенно он касается струн. Он оживил инструмент печальной мелодией и начал петь. Многие женщины ему говорили, что у него красивый голос. Люси не захотела, чтобы он видел, как подействовало на нее его пение. Хотя она устала и очень хотела еще немного посидеть, но все-таки поднялась и принялась убирать кухню, стараясь при этом не смотреть на Арчера. Он весь отдался песне, позволив себе увлечься проникновенной историей.

Мелодия оборвалась на пронзительной ноте. Оба помолчали, в ушах еще звучали последние ноты. Поленья в очаге шипели и потрескивали. Ветка дерева скреблась о стену дома.

Люси вздрогнула.

— Какой красивый язык.

— Бретонский. Я научился ему от одного менестреля, — сказал Оуэн. — Он похож на язык моей родины. И хотя поначалу я не понимал всех слов, все равно ухватил их суть.

Люси все-таки присела, вдруг остро осознав, как мало она знает об этом человеке, рядом с которым ей предстоит провести много дней.

— О чем эта песня?

— По всей Бретани возвышаются огромные надгробные сооружения из камней — там они называются дольмены, — они сложены из таких валунов, сдвинуть которые под силу лишь великану. Говорят, что это могилы древних людей. В одном из таких дольменов живет благородная женщина, давшая клятву спасти свой народ от ландскнехтов короля Эдуарда.

— Ландскнехты, — прошептала Люси.

Оуэн подумал, что она не знает этого слова.

— Наемные солдаты, которых наш доблестный король высадил на том берегу пролива без гроша в кармане. Говорят, они сотнями бродят по стране, насилуют и грабят. Возможно, это преувеличение.

— Мама рассказывала мне о них.

— Она была француженка?

Он успел убедиться, что Люси не нравится, когда он выказывает свою осведомленность относительно ее прошлого или родных.

Миссис Уилтон кивнула.

— Этих наемников действительно сотни.

— Они бедствие для французов.

— Мама говорила, что война — это бедствие.

— Да. Еще бы ей так не думать. Для нас, живущих на острове, все по-другому. Мы воюем на чужих землях. Если наш король одерживает победу, те, кому повезло вернуться, приносят добычу. Если случается поражение, уцелевшие приходят с пустыми руками. Но во Франции неважно, победил король или нет — народ все равно страдает. Солдаты обеих сторон сжигают деревни и города, чтобы противник был обречен голодать. Бездомному голодному ребенку все равно, за кого голодать — за собственного короля или за чужого.

Люси смотрела на него так, будто увидела впервые.

— Ты рассуждаешь не как солдат.

Он пожал плечами.

— А как эта женщина из песни спасает свой народ?

— Она прикидывается беззащитной, потерявшейся в лесу и заманивает наемников в ловушки, которые заранее расставила. Она умело владеет ножом. Она говорит вражеским воинам, что все потеряла и хочет к ним присоединиться, а в доказательство обещает привести их к богатому дому на краю леса, где они найдут много денег и вина. На самом деле там она приготовила засаду. Эту часть песни знают все бретонцы. А вот следующие куплеты каждый раз поют по-другому. В моем варианте песни рассказывается о том, что она посочувствовала одному солдату, который отдалился от своих товарищей, раскаиваясь в содеянном. Когда отряд приближается к засаде, женщина хочет спасти его. Она отзывает солдата в сторону, и они оказываются на вершине холма в центре круга из огромных валунов. Когда до них доносятся крики его товарищей, он приходит в ярость от того, что она сделала. «Ты волен выбрать смерть, — говорит она ему. — Скажи, что таков твой выбор, и я тут же нашлю на тебя своих людей. Или загляни к себе в душу и признайся, что ты больше не в силах выносить бесчестную бойню».

— И что он выбирает?

— Об этом песня умалчивает.

Люси разочарованно покачала головой.

— Это правдивая история?

— Не знаю.

— Не может быть, чтобы это была правда. Иначе менестрель предал бы спасительницу своего народа, распевая эту песню.

— Может быть, поэтому он пел ее на своем родном языке.

— Но ты ведь все понял. Многие из твоих лучников тоже могли бы оказаться валлийцами.

— И как я, они предпочли бы помалкивать.

— А что другие солдаты? Неужели никто не поинтересовался у тебя, о чем поется в этой песне?

— Я сказал им, что это песенка про Николетту.

— Ты защитил менестреля?

Он вздохнул.

— В благодарность за мою защиту он сделал меня слепцом. Вернее, его подружка.

Люси потянулась через стол и дотронулась до шрама.

— Почему она сделала это?

— Защищая его.

— От тебя? Не понимаю.

Он рассказал ей, как все произошло.

— Я поступил глупо. А теперь должен расплачиваться, начав все сначала. Впрочем, к тому времени мне уже опостылело воевать. — Он так часто это повторял, что уже сам начал верить. — Но то, что они со мной сделали, я не могу простить. Они предали меня, когда я старался им помочь.

Люси разглядывала его еще несколько минут.

— Ты считаешь себя калекой. Но на других людей ты не производишь впечатления увечного. Не знаю, поможет ли это, но я хочу, чтобы ты знал.

— Добрые слова. Спасибо. Но ты представить не можешь, каково это — наполовину лишиться зрения.

— Да, не могу. — Она поднялась. — Я должна отнести Николасу ужин и хотя бы немного поспать.

— Позволишь тебе помочь?

— Сама справлюсь.

Оуэн понял, что она не шутит, и задумчиво побрел к себе в таверну Йорка.

Стоило ему переступить через порог зала, как его окликнула Бесс.

— К тебе посетитель. — Она кивнула, указывая в угол. — Давненько к нам не заглядывал гильдмейстер Торп. С тобой, Оуэн Арчер, дела идут в гору.

Пока Оуэн шел между столиков, всего несколько человек обернулись в его сторону, но разговоры не затихли. Хороший признак. Значит, его уже воспринимают как своего. Агент остался доволен.

Но его удовольствие улетучилось, как только он взглянул на лицо гильдмейстера. Добродушная круглая физиономия Торпа вся сморщилась от беспокойства.

— Архидиакон Ансельм поднял шум по поводу вашего назначения. Захотел увидеть письмо, присланное Йоханнесом. Задавал всевозможные вопросы. Намекал, что вы вовсе не тот, за кого себя выдаете. Все это очень неприятно.

Оуэн рассказал о месте ученика в Дареме. Камден Торп подергал бороду.

— Ну не странно ли? Мне он ни слова об этом не сказал. Наоборот, говорил так, словно подозревает в вас преступника, решившего на время залечь на дно.

— Интересно, как отнесется к таким подозрениям архиепископ Торсби.

Торп нахмурился, не понимая, что Оуэн имеет в виду.

— А рекомендательное письмо?

— Да, конечно. — Гильдмейстер заулыбался. — Архидиакон сбит с толку, не правда ли?

Оуэну удалось убедить Камдена Торпа, что все хорошо, но сам он далеко не был в этом уверен. Архидиакон проявил странную обеспокоенность по поводу ученичества Оуэна. Видно, он его раскусил. Но о чем архидиакон догадался и чем был так обеспокоен, что даже рискнул выставить себя в невыгодном свете в глазах гильдмейстера? По мнению Оуэна, сей поступок означал, что священник в отчаянии. А в подобных ситуациях люди становятся опасными. Но все-таки почему архидиакон?

* * *

Люси снилось, что она бежит по лабиринту в Фрейторп Хадден, то и дело спотыкаясь, и задыхается от смеха. Она боялась, что он ее догонит. И боялась, что не догонит. Ее охватывал трепет ожидания: вот-вот он обнимет ее за талию, притянет к себе, поцелует в шею…

Вздрогнув, она проснулась. Огонь в очаге погас. Но лицо ее горело. Ей приснился Оуэн Арчер. Должно быть, она сошла с ума.

* * *

Ансельм метался по комнате. Он недооценил Арчера. Этот одноглазый преуспел гораздо быстрее, чем можно было предположить. Должно быть, он человек архиепископа Торсби. Именно архиепископ подстроил все так, чтобы Арчер, проникнув в дом к Уилтонам, смог разнюхивать обстоятельства смерти своего ставленника. Разумеется, Торсби не мог поступить иначе. Теперь Ансельм сокрушался, что по собственной глупости не сумел этого предвидеть. Учитывая характер Фицуильяма, архиепископ не мог не заподозрить убийства. Будь он проклят, этот Фицуильям. Будь проклят брат Вульфстан, этот монах, вечно что-то путающий. Если бы молодой распутник не умер, никто бы и не подумал о той, второй смерти. А теперь к делу подключился и Джон Торсби, самый влиятельный человек в Йорке.

Как странно, что архиепископ хлопочет по поводу подопечного, который доставлял одни неприятности. Отец Ансельма даже пальцем бы не шевельнул, случись сыночку умереть при загадочных обстоятельствах. Он не стал бы ничего расследовать, просто забыл бы об этой смерти, и все. А ведь его сын дослужился до звания архидиакона Йоркского. И дело тут было вовсе не в том, что Ансельм — младший сын, которому уготована судьба церковника. Отец еще раньше отрекся от него, потому что у наследника не было вкуса к насилию. Как только Ансельм проявил свое нутро, что бы он ни делал, он уже не мог завоевать ни отцовского уважения, ни тем более его любви. А вот архиепископ, всего лишь опекун пресловутого Фицуильяма, захотел выяснить, как умер этот юноша, стремившийся нарушить все заповеди при первом удобном случае.

Счастливчик этот Освальд Фицуильям. Наверняка в юности его от всего оберегали, вот и возник аппетит к греховному. Человек всегда жаждет неизведанного, таинственного. Ансельм рано узнал о грехах плоти. Все любопытство в нем было убито теми ублюдками, которых муштровал отец, чтобы сделать из них солдат, да еще тем отребьем, которому его шлюха-мать подбрасывала своего сынка. Тихое, добродетельное существование, которое он и рассчитывал вести в школе аббатства, принесло долгожданное облегчение.

11

СДЕЛКА С ДИГБИ

Гильдмейстер отправился домой спать, а Оуэн еще долго сидел в углу, почти не замечая окружающего гула, кислых запахов эля, вина, немытых тел и сквозняка из двери на улицу. Уставившись в пол, он погрузился в размышления. Нет, не о Фицуильяме, а о своем доме. Вспоминать было трудно, все равно что пытаться разглядеть что-то сквозь туман. За это время столько всего произошло — не только с ним, но и с родными, конечно. Жизнь в деревне трудная. Вокруг горы и непроходимые леса. По дорогам проехать можно только летом. От работы ломит спину, кругом беспросветность. В округе ни одного лекаря вроде Роглио или даже аптекаря, как Уилтон. Каждый лечился как мог — его матушка знала много средств, — но в основном снадобья лишь уменьшали боль, а не излечивали. Болезнь или легкая рана очень часто приводили к смерти. Поверила бы ему Люси, если бы он признался, почему не вернулся домой? Он боялся, что они все уже мертвы, и эта мысль была невыносима. Что, если мать, чью улыбку и голос он так хорошо помнил, гниет под землей, питая корни дуба и червей? А сестры — Анджи с озорными глазками, Гвен, такая неторопливая и задумчивая, — они могли умереть при родах, как многие молодые женщины. Он перекрестился.

Люси Уилтон с ее гневом навеяла на него черные мысли. Работать с ней было нелегко, слишком она задевала за живое.

Лучше все-таки поразмыслить о смерти Фицуильяма. Именно для этого он и явился в Йорк, чтобы все расследовать. И чем быстрее найдет ответы на вопросы архиепископа, тем скорее сможет уехать. А уехать ему нужно обязательно. Его сердце постепенно завоевывала женщина, которая никогда его не полюбит, даже если муж ее умрет. Она отвергла Оуэна, даже толком не узнав его. Несправедливо, но жаловаться некому, он должен просто смириться.

Смириться. Оуэн поднял глаза, поймал взгляд Мерчета и поприветствовал его, подняв кружку.

Хозяин таверны приблизился легкой походкой.

— Вы что-то не в духе, сэр Арчер, — сказал он. — Гильдмейстер принес плохую весть?

— К нему это не имеет отношения. Просто одолела тоска по прошлому.

Мерчет сочувственно нахмурился.

— Да. Капитан лучников. Немногим удается подняться так высоко.

— Это тебе, Том, фортуна улыбнулась, когда наградила делом, способным обеспечить старость, и хорошей женой.

Мерчет оживился.

— Да. Господь ко мне благосклонен. — Кивнув, он отошел к посетителям, чтобы наполнить элем их кружки.

Оуэн сделал большой глоток, наслаждаясь превосходно сваренным напитком. Том Мерчет отлично знал свое дело. Его мастерство дарило радость людям, Совсем другое дело — утраченное мастерство Оуэна: убивать, калечить. Возможно, теперешний период ученичества послужит ему искуплением.

Он представил, как они с Люси будут работать бок о бок, в точности как Том и Бесс. Представил, что у них тоже таверна. Люси создала бы совершенно другую атмосферу. Бесс все-таки грубовата. Мужчины смело встречали ее взгляд, и в их глазах читался призыв. И это хозяйку нимало не смущало. Зато, разговаривая с Люси, даже самые что ни на есть бравые молодцы обычно опускали глаза, как мальчишки, обращаясь к лучшей подруге матери. Голоса их начинали звучать тише. А он сам…

Нет, Оуэн никак не мог представить, что она замужем за ним, таким мужланом. Одноглазый, неотесанный…

Он так громко стукнул кружкой о стол, что привлек любопытные взгляды соседей. Увидев, что он смущенно кивнул, они покачали головами и вернулись к своим разговорам.

Но вскоре снова отвлеклись — появился судебный пристав. Задержавшись у стойки, он пробрался через зал с кружкой в руке и уселся за стол к Оуэну.

Его появление не улучшило настроения Арчера. Надеясь, что невежливость отпугнет пристава, Оуэн даже не поднял на него взгляд, а продолжал смотреть в кружку.

— Только не говорите, что архидиакон опять хочет меня видеть.

— Ничего подобного.

Оуэн удовлетворенно кивнул, по-прежнему не глядя на собеседника.

Дигби заерзал. Он ведь надеялся заинтриговать Оуэна своим ответом, но тот молчал. Тогда пристав придвинулся к нему поближе.

— Он хочет, чтобы я следил за вами и выяснил, кто вас прислал и зачем.

Оуэн поднял взгляд.

— Архидиакон ко всем незнакомцам относится с такой подозрительностью?

— Нет.

— Почему же тогда он выбрал меня?

Дигби усмехнулся.

— Он не сказал. Но я-то знаю. Он считает, что архиепископ прислал вас расследовать смерть Фицуильяма.

— Откуда вам известно, что архидиакон так считает?

— Потому что я тоже так думаю.

Дигби принялся неторопливо осушать кружку. Со вчерашнего вечера в нем значительно прибавилось уверенности.

— Наверняка архидиакон не предусматривал, что вы раскроете мне свои планы?

Дигби расхохотался.

— Конечно.

— Так зачем вы мне все это говорите?

— Затем, что хочу знать причину вашего появления здесь.

— Вы имеете в виду, действительно ли я послан в Йорк архиепископом, чтобы расследовать смерть Фицуильяма?

— Точно.

— А позвольте мне узнать, что вообще здесь можно расследовать? Все говорят, что он умер от простуды.

Дигби фыркнул. Очень неприятный звук.

— Только не Фицуильям. Он был не настолько болен.

— Вы его знали?

— Ага. Причем хорошо знал. Он здорово пополнил фонды собора. Дерьмо так и липло к нему, как паутина к кошке.

— Кража руки из помойной ямы вашей матери не самое злостное его преступление?

— Это был пустяк.

— Так вы полагаете, что его убили?

— Ну да. С такими, как он, это всегда случается.

— В лазарете аббатства?

— Он ведь там умер.

— Один из братьев?

— Вряд ли. Но возможно. Не все же они святые.

— Как архидиакон.

Дигби снова фыркнул.

— Он в последнюю очередь. Все они рождены в грехе, как мы с вами.

«Он в последнюю очередь». Любопытное замечание.

— Так вы хотите сказать, что и архидиакон, и вы сами считаете, что Фицуильяма убили, а я прислан сюда, чтобы найти убийцу. Вы надеетесь, что я найду его, а вот архидиакон думает иначе. Все правильно?

Дигби ухмыльнулся.

— Странно, что ваши интересы не совпадают с интересами того, кто вам дал работу, — ехидно заметил Оуэн.

Теперь Дигби уставился в кружку.

— Мне самому это не нравится.

— Откуда же такой интерес?

Дигби хмуро посмотрел на Оуэна, словно ушам своим не поверил.

— Я судебный пристав. Мой долг выводить преступников на чистую воду. Кто-то совершил убийство на священной земле. Я хочу выяснить, кто именно.

— Но архидиакону ведь все равно?

— Он кого-то покрывает.

— Кого?

Дигби отвел глаза.

— Я не так много знаю, чтобы обвинять. Никак не могу нащупать связь. — Он решительно взглянул в глаз Оуэну. — Я хочу подкинуть вам одну мысль, а вы поразмышляйте. Молва идет о двух смертях. Нет, о двух убийствах. — Последнее слово он произнес отчетливо и медленно.

Оуэн призадумался.

— Вы имеете в виду смерть пилигрима, не назвавшегося по имени?

Дигби ему подмигнул.

— Пораскиньте мозгами. Честный человек не станет скрывать свое имя. Подозреваю, тот тип был замешан в грязных делишках Фицуильяма.

— Интересная мысль. Но почему я должен думать, что это убийство? Что вам известно?

Дигби допил эль до конца.

— Этот разговор только распалил жажду.

Оуэн перехватил взгляд Бесс. Она наполнила кружку пристава.

— Запиши на мой счет, Бесс.

Хозяйка улыбнулась.

— Пристава одной выпивкой не подкупить, мастер Арчер.

Дигби бросил на нее полный ярости взгляд.

— Просто я хочу с ним еще немного поболтать, — поспешил разрядить ситуацию Оуэн.

Бесс пожала плечами и пошла обходить столики.

— А я думал, у вас толстая шкура, — вскользь заметил Оуэн.

— Мне все равно, когда они презирают меня за то, что я сую нос в чужие дела. Это естественно. Но обвинить в продажности! Будь я таким, архидиакон не стал бы держать меня на этой должности.

— Вы хорошо о нем отзываетесь и в то же время считаете, что он покрывает убийцу. Решите же что-нибудь одно.

— У каждого есть какая-то слабость, ради которой он готов рискнуть чем угодно.

— И какова же его слабость?

Дигби оглянулся и наклонился поближе к собеседнику.

— Николас Уилтон.

Ответ Оуэну не понравился.

— Что вы имеете в виду?

— Старые приятели. Учились вместе.

— В школе при аббатстве?

— Ага. Знаете, этакие закадычные друзья. Вместе бедокурили, всегда выручали друг друга. Но десять лет тому назад они из-за чего-то поссорились. И все это время не разговаривали друг с другом. А потом, на следующий день после того, как Уилтона свалил паралич, архидиакон явился в лавку. Теперь он регулярно туда наведывается. Вы будете часто его видеть, раз служите там. — В глазах Дигби промелькнул огонек.

Оуэн предпочел не обращать на это внимания.

— А когда архидиакон не может навестить друга, то посылает вас вместо себя?

Дигби покачал головой.

— Он ничего не знает о моих визитах. И не должен знать. Я с вами честен.

Взгляды их встретились. Оуэн кивнул.

— Верю. Интересно, что за игру вы затеяли. Зачем вы ходите в лавку?

— Чтобы наблюдать, как нервничает при виде меня миссис Уилтон, — с усмешкой произнес Дигби.

— На ее месте каждый нервничал бы.

— Я имею в виду, больше чем обычно.

— А разве она волнуется больше обычного?

— Можно сказать, я доставляю прелестной миссис Уилтон неприятные минуты.

Оуэну захотелось стереть хитрую улыбочку с физиономии Дигби, пустив в ход кулаки, но он сдержался.

— Вы сказали, что архидиакон кого-то защищает, имея в виду Николаса Уилтона. И его жене тоже кое-что известно. Значит, вы считаете, что Николас Уилтон убил обоих?

Дигби недоуменно пожал плечами.

— Все к тому ведет, хотя верится с трудом. Видите ли, я ведь был там в тот вечер, когда Николас Уилтон принес в аббатство снадобье.

Оуэн встрепенулся.

— Он принес снадобье?

— Для первого пилигрима, — продолжал Дигби, воодушевившись вниманием собеседника. — У того был тиф. Всем известно, что Николас Уилтон знает секрет лекарства, которое особенно хорошо помогает при этой болезни. Брат Вульфстан отправился за снадобьем. Я встретил его по дороге. Но вернулся он ни с чем. По его словам, Уилтон обещал принести лекарство позже. Аптекарь должен был его специально приготовить.

— Вы думаете, он отравил пилигрима?

— Именно это я и пытаюсь до вас донести.

— Но зачем он это сделал?

Дигби вздохнул.

— Не знаю. Уилтон не из тех, кто доставляет мне хлопоты. Поэтому я так мыслю — мы чего-то не знаем, чего-то того, что связывает его с тем незнакомцем. А не зная имени человека, я даже не могу строить предположения. — Он придвинулся еще ближе. — Но вот что я скажу. Я видел в тот вечер, каким Уилтон вышел из аббатства. На нем лица не было. Потом он задергался и повалился без сознания.

— А вы что сделали?

— Побежал в лазарет к брату Вульфстану, но он не мог отойти от пилигрима: больной метался и кричал. Поэтому я вернулся обратно к Уилтону. Мне никак не удавалось поднять его с земли, ведь в тот день валил снег. Тогда я свистнул фермеру, проезжавшему мимо на повозке, запряженной ослом, и мы отвезли на ней Уилтона домой.

Оуэн смерил пристава долгим взглядом.

— А какая слабость у вас?

Дигби хмыкнул.

— Я не такой дурак, чтобы докладывать вам об этом, сэр Арчер. — Он сделал глоток из кружки и откинулся на спинку стула. — Я и так рассказал вам больше, чем вы надеялись услышать, разве нет? Похоже, теперь вы у меня в долгу.

Ну вот, началось.

— Так чего вы хотите?

— Как я уже сказал, я хочу убедиться, что виновный признается в грехе и понесет наказание.

Оуэн никак не мог понять, почему так трудно было поверить, что этот человек серьезно относится к своему делу. Он ведь гордится, что выслеживает оступившихся. Наверняка все дело в том, что внешность у него… не убедительная. Впрочем, как и у самого Оуэна. Странно, но после того как Оуэн познакомился с матерью пристава, ему хотелось верить Поттеру Дигби. Возможно, пришла пора довериться своей интуиции. Все равно раздумья ни к чему его не привели.

— А что, если я назову вам имя первого пилигрима? Вы расскажете мне то, что сможете узнать?

Дигби засиял.

— Клянусь.

Они оба склонили головы над столом.

— Его звали сэр Джеффри Монтейн.

— Монтейн, — прошептал Дигби. — Джеффри Монтейн. Где-то я уже слышал это имя.

— Я на это и надеялся.

А еще Оуэн надеялся, что Дигби его сразу покинет, но тот продолжал сидеть, хмуро уставившись в кружку с элем…

Ну и ладно. Арчер тоже откинулся на спинку стула и принялся размышлять над рассказом Дигби. Значит, Николас Уилтон приготовил снадобье для Монтейна, а потом сразу сам заболел. Дигби тому свидетель. Оуэн чуть привстал.

— А с какой стати вы оказались в аббатстве в тот вечер? Что за дело у вас было?

Дигби зыркнул на него, но тут же опустил глаза.

— Я судебный пристав. Мне везде найдется дело.

Оуэн сразу понял, что Дигби лжет, и это его приободрило. Значит, все остальное, возможно, правда.

— Хитрый ответ. Что вы пытаетесь скрыть?

— Я ведь предложил вам свою помощь.

— Тогда расскажите все, что знаете.

— Не хочу, чтобы у вас сложилось неверное впечатление.

— Вы что-то заподозрили и потому там оказались?

— Я ждал архидиакона. Мне нужно было с ним поговорить.

— Он был в тот день в аббатстве?

— Да, ужинал вместе с аббатом.

— В тот самый вечер, когда Николас Уилтон, старинный друг архидиакона, упал, сраженный болезнью, прямо у стен аббатства? А на следующий день архидиакон возобновил дружбу с Николасом Уилтоном?

Дигби разволновался.

— Это так, но только на первый взгляд. Я уверен. — Он покачал головой. — Монтейн. Джеффри Монтейн. — Он снова затих.

Если поверить Дигби, тогда понятно, почему Оуэн почти не продвинулся в деле. Он искал не там, сконцентрировав все внимание на Фицуильяме и его делишках. Но если все началось со смерти Монтейна, а не Фицуильяма… Возможно, за кончиной архиепископского подопечного скрывается нечто гораздо более интригующее. И ключ к разгадке кроется в прошлом пилигрима Монтейна, а вовсе не в личности Фицуильяма. Неужели?

Что вообще ему известно об этом человеке? Монтейн, о котором все, кто его знал, отзывались как о добродетельном рыцаре, явился в Йорк, чтобы загладить какой-то прошлый грех, и тут к нему вернулся тиф. Эта болезнь способна убить, тем более что во время длинной дороги открылась плохо зажившая рана, рыцарь совсем ослабел, так что болезнь наверняка его прикончила бы. А лекарь считал, что Монтейн предвидел свою смерть в аббатстве.

И все равно брат Вульфстан не знал покоя. Возможно, он чувствовал ответственность за смерть Монтейна в его лазарете, хотя Оуэн в этом сомневался. Монах недолго бы проходил в лекарях, если бы винил себя в каждой смерти, случившейся в аббатстве, точно так ни один капитан не смог бы выполнять своих обязанностей, если бы терзался из-за потери людей во время боя. Сначала учишь их всему тому, что знаешь, а потом их жизнь зависит только от них самих и Бога. Вульфстан сделал все, что мог.

И все же монаха мучили сомнения. Если верить Дигби, исчерпав все известные ему средства, Вульфстан направился за помощью к Николасу Уилтону. А тот рухнул за порогом лазарета, после того как доставил лекарство, специально приготовленное для Монтейна. Как раз в то время, когда архидиакон ужинал с аббатом, а Дигби отирался поблизости. Уж слишком все притянуто.

Отравление может выглядеть как приступ лихорадки. Но если больной и без того был при смерти, то зачем хлопотать?

А затем, что ожидание было невыносимо. Особенно когда почва уходила из-под ног. «Будьте терпеливы». Эту мысль Оуэн вколачивал в голову своим новым рекрутам. «Не спешите. Улучите момент, когда выпустить стрелу. Не позволяйте страху или отчаянию торопить вас. Паникой ничего не добьешься, только потеряешь способность разумно мыслить». Но некоторые забывали этот урок, оказываясь на поле брани.

Если Монтейна отравили, значит, кто-то запаниковал. Пилигрим все равно бы умер, только процесс мог затянуться. Оуэн ясно представил, как все произошло. Если брат Вульфстан не почуял беды, то не стал исследовать лекарство. Поэтому подозрения Дигби вполне правдоподобны. Монах ни за что бы не обратился к Николасу Уилтону за помощью, если бы заподозрил, что тот хочет отравить больного. Поэтому, когда снадобье не помогло, Вульфстан принял это как знак того, что Господь захотел призвать к себе Монтейна. Монах смирился с этим — такова церковная доктрина.

Возможно, так все и было.

Но в чем причина? Оуэн уставился на Дигби, который кивал явно в ответ своим мыслям, и выражение лица при этом у него было довольное.

— Ну что?

— Вспомнил! Этот Монтейн был любовником леди Д'Арби. Люди поговаривали, как раз из-за ребенка, прижитого с ним, она и умерла.

Имя вроде бы было знакомое, но Оуэн никак не мог сообразить, где слышал его.

— Леди Д'Арби?

— Мать вашей хозяйки, миссис Уилтон. Вы можете поговорить с леди Филиппой и сэром Робертом, владельцем Фрейторп Хадден.

— Так он был любовником матери миссис Уилтон?

Дигби кивнул.

— Красавица Амели. Военный трофей сэра Роберта.

— Она понесла от Монтейна и умерла при родах? Был скандал?

— Было много разговоров, но и только. Она умерла. Монтейн исчез. Ну а лорд Д'Арби совершил паломничество в Святую землю.

— А кто такая леди Филиппа?

— Сестра сэра Роберта. Она за ним присматривает.

— И еще вопрос: где находится Фрейторп Хадден?

— К югу отсюда. Порасспросите свою новую хозяйку.

Дигби осушил кружку, поднялся и протянул Оуэну руку.

Но тот вцепился обеими руками в кружку.

— Нечего выставлять напоказ, что мы подружились.

Дигби пожал плечами и ушел.

Оуэн помрачнел еще больше, чем до разговора с приставом. Значит, Монтейн был любовником матери Люси. Оуэну это не понравилось.

12

ПОДОЗРЕНИЯ

Оуэн не мог заснуть: из головы не выходил разговор с Дигби.

Монтейн и Амели, леди Д'Арби. Наверняка был скандал. Николас Уилтон вполне мог пожелать отмстить за позор, который Монтейн навлек на семью Люси. Хотя, конечно, история давнишняя. С другой стороны, из-за приезда Монтейна в Йорк могли вскрыться старые раны.

Оуэн подумал об усохшем старике, прикованном к постели. Николас совсем не походил на человека, который был бы в силах выносить такой план и осуществить его.

А потом Оуэна осенила ужасная мысль. Он попытался отогнать ее, но не смог. Снадобье вполне могла приготовить Люси Уилтон. Ей хватило бы знаний. Она, как и ее муж, сумела бы смешать яд. Дигби сказал, что лекарство в аббатство принес Уилтон, но пристав не мог знать, кто приготовил снадобье.

Возможно, Люси. У нее могли быть причины ненавидеть Монтейна. Во всяком случае, глубокую антипатию к солдатам она не скрывала. Оуэн тогда решил, что все дело в отце, который отослал ее в монастырь, а сам уехал после смерти жены. Но может быть, виноват Монтейн. И хотя пилигрим не назвал своего имени, вероятно, это и не имело значения. Как верно подметил Дигби, Люси могла увидеть его и вспомнить. Нужно будет обязательно выяснить, не побывала ли она в аббатстве, пока там жил Монтейн. При этой мысли боль снова пронзила слепой глаз. Арчер принялся растирать шрам под повязкой.

Да, от этого никуда не деться. Люси Уилтон может оказаться виновной. И то, что она красивая молодая женщина, не должно затуманивать его сознание. Уж кто-кто, а он знал, что женщины бывают такими же безжалостными, как и мужчины. Он ведь потерял глаз не из-за менестреля.

От возникшего подозрения ему стало тошно. Только уродливый греховный мир мог вынудить Люси Уилтон предать свое призвание — исцелять людей — и использовать данное ей Богом умение для убийства.

Странно, но, подозревая Николаса Уилтона, Оуэн не испытывал такой душевной боли, как теперь. Он ненавидел сам себя: все-таки попался на крючок Люси Уилтон, потеряв способность здраво рассуждать на ее счет. Вполне возможно, что эта женщина таким образом захотела отомстить за постыдную смерть матери. С хорошей выучкой в аптекарском деле, ей проще всего было нанести именно такой удар.

Разумеется, все это верно только в том случае, если Дигби не ошибся в своем подозрении, если Монтейна действительно отравили. Но тогда при чем здесь Фицуильям?

Нельзя отвергать и другой возможности. Все-таки Дигби мог ошибиться. Все доказательства похоронены вместе с Монтейном — в могиле безымянного пилигрима. Интересно, как помечают такие могилы? Какие слова обычно произносят монахи аббатства Святой Марии? Что высекают на плитах? Благородный пилигрим, почивший в такой-то день, на тридцать шестой год правления короля Эдуарда Третьего?

Да, разгадка находится в могиле. Оуэн резко перевернулся на левый бок, и плечо тут же заныло. Ругнувшись, он перевернулся обратно на правый.

Сколько неприятностей влекло за собой его расследование — сначала скандал с лордом Марчем, потом вскрытие могилы. А ведь нарушать покой священной земли — святотатство. Неужели Господь поставит это ему в вину? Впрочем, пока беспокоиться рано: скорее всего, ему не дадут возможности что-то выяснить. Аббат Кампиан, вероятно, откажет. Да и Торсби, скорее всего, отвергнет улики, добытые таким способом. Оуэну не нравилось, что приходится вмешиваться в жизнь людей. Это делало его похожим на судебного пристава.

* * *

На следующее утро Оуэн отыскал Дигби возле рынка, где тот прятался в тени, наблюдая за одной парочкой: солдат и девушка стояли в конце ряда и, сблизив головы, о чем-то тихо беседовали.

— Выслеживаете греховодников? — поинтересовался Оуэн у Дигби.

Солдат бросил на них взгляд и прошептал что-то своей девушке. Дигби отошел в тень поглубже и поднес палец к губам. Парочка разошлась — девушка не спеша побрела обратно к прилавку, а солдат окликнул проходившего мимо товарища.

— У меня к вам дело, друг мой, — сказал Оуэн с улыбкой.

Дигби возмущенно посмотрел на него.

— Выходит, теперь мы друзья?

— Вы ясно дали это понять во время разговора в таверне.

— У вас из-за меня неприятности?

— Надеюсь, нет. Но время покажет.

— Что ж, вы уже испортили мне утро. Так чего вы хотите?

* * *

Вульфстан улыбался, глядя на попытки Генри обвязать голову монаха тряпицей. У Микаэло этим утром в очередной раз разболелась голова, и Вульфстан решил воспользоваться случаем и научить Генри тем процедурам, которые лучше всего помогали монаху. Ромашка, настоянная в чашке теплого вина, чтобы отбить горечь, и компресс из мятной воды на голову. Вульфстан подозревал, что Микаэло особенно радуется лишней порции вина и возможности посидеть и помечтать в ожидании, пока подействует лекарство, но этот грех казался ему безобидным. Ведь не каждую неделю юноша является сюда с одной и той же жалобой. Дважды в месяц, да и то не через равные промежутки, так что это вполне допустимо. В общем, грех средней тяжести при самом строгом подходе.

Генри хорошо справился, готовя смесь из ромашки с вином и мятный раствор для компресса. Но пальцы у него были неловки.

— Я вижу, в твоей семье никто не ловил рыбу, — сказал Вульфстан.

— Мне ни разу в жизни не довелось выйти в море, брат Вульфстан. Я даже не умею завязывать узел. Я что, очень глуп?

— Не думаю, что умение завязывать узлы прибавляет ума, Генри. Ты научишься. — Вульфстан еще раз показал помощнику, как это делается. Генри снова попытался завязать компресс. — Лучше. Гораздо лучше, хвала Господу. — Лекарь развязал расхлябанный, неаккуратный узел и отдал тряпицу послушнику. — Намочи еще раз и попробуй снова завязать.

Брат Микаэло проявил чудеса терпения во время всей процедуры, он тихонько потягивал винцо, что-то напевая себе под нос. Вино явно шло ему на пользу. «В этом все и дело», — подумал Вульфстан, Микаэло любит выпить. Лекарь воздал хвалу Господу, что этого монаха не назначили к нему в помощники.

Следующая попытка Генри справиться с узлом была прервана неожиданным появлением брата Себастьяна, который, задыхаясь, проговорил:

— Судебный пристав Дигби хочет видеть вас, брат Вульфстан.

Услышав имя пристава, лекарь почувствовал жгучую боль в животе.

— Аббат велел проводить его прямо сюда. Здесь безопасно? — Для Себастьяна, здоровяка, лазарет ассоциировался с кровопусканием и смертью.

— Совершенно безопасно, — заверил его Вульфстан, жалея, что не может ответить иначе и не допустить сюда пристава. Пресвятая Дева, лишь бы только Дигби на этот раз не принес дурную весть. — Впустите его.

Вульфстан рассмотрел работу Генри.

— Ну вот, этот компресс будет хорошо держаться.

— Если привязать лодку таким узлом, то первая же волна снесет ее по течению.

Лекарь узнал голос Дигби.

— Это не грозит голове брата Микаэло, она крепко сидит на плечах. — Вульфстан разозлился, что пристав подмешал дегтю к его похвале.

Брат Микаэло потянул носом и открыл глаза.

— Почему так запахло речной тиной? Неужели компресс?

Вульфстан потащил Дигби в сторону, а Генри принялся уверять брата Микаэло, что обмакнул тряпицу в колодезную воду. Судебный пристав последовал за Вульфстаном к небольшому очагу в другом конце комнаты.

— Простите, что прервал вас.

Вульфстан прикрыл веки, готовясь услышать дурные вести.

— Какие новости, пристав?

— Никаких. Один только вопрос, если позволите. Это нужно для епархиальных записей.

— Тогда было бы правильней задать его нашему аббату.

— Простите, но я подумал, что следует обратиться именно к вам. Видите ли, это насчет пилигрима, умершего в вашем лазарете, в этой самой комнате, тем вечером, когда в первый раз пошел снег.

«Deus juva me».[95] У старика чуть не подкосились ноги.

— Я забыл все правила приличий. Присядьте у огня и отдохните. — Монах тоже сел и обхватил колени сквозь грубую ткань рясы, чтобы они не стучали друг о друга. — Пилигрим. Да. Так какой у вас вопрос?

— Вы похоронили его на кладбище аббатства?

Вульфстан задумался над вопросом. Вернее, над тем, что за ним скрывалось. С какой стати архидиакону интересоваться, где похоронен какой-то безымянный пилигрим? Хочет удостовериться, что похороны состоялись? Вульфстан знал об оживленной торговле телами, которые выдавались за мощи, но у архидиакона не было причин подозревать монахов аббатства Святой Марии в бесчестной торговле фальшивыми мощами. Нет. Скорее всего, кого-то заинтересовала причина смерти пилигрима. Наверное, после того как тело выкопают здесь, в Йорке, его исследует мастер Сориан. Вульфстан был наслышан о таких вещах — о выкапывании мертвых. Но не может быть, чтобы архиепископ дал согласие осквернить подобным образом священную землю. Милосердная Мадонна! Вульфстан не был уверен, можно ли что-то определить спустя три месяца. Но если яд не разлагается… То обвинят во всем его. Господи. И тогда у него не будет выхода, как только указать на Николаса Уилтона. И Люси лишится куска хлеба. А он лишится своего лазарета, ибо — как мудро заметила Люси — разве сможет аббат Кампиан доверять ему после такой ошибки? Его объявят слишком старым, чтобы и дальше выполнять обязанности лекаря.

— Брат Вульфстан. — Дигби, нахмурившись, наклонился вперед. — От вас требуется простой ответ — «да» или «нет».

И то правда. К тому же он не мог придумать ни одной причины, чтобы не ответить.

— Простите, пристав, все мои мысли этим утром о брате Микаэло. Да. Мы похоронили благородного рыцаря в земле аббатства, как он и просил.

— Так. Значит, он завещал аббатству какую-то сумму?

Вульфстан кивнул.

— Аббат сможет назвать вам точную цифру.

— А какое имя высекли на камне?

Вопрос изумил Вульфстана.

— Никакого, просто «пилигрим», согласно воле покойного.

— А как же тогда наследство? У кого его можно получить?

— Деньги он привез с собой. Военный трофей, как он объяснил. Право, пристав, это вопросы не для лекаря.

Дигби поднялся.

— Вы очень мне помогли.

Вульфстан проводил его до дверей и передал Себастьяну, который поджидал, чтобы вывести гостя за ворота.

В последнюю секунду пристав придержал дверь, когда она была готова за ним закрыться.

— Но ведь он наверняка назвал вам свое имя. Или что-то в его вещах подсказало, кто он такой?

Вульфстан покачал головой.

— Насчет этого я сам готов поручиться. Он ни разу не называл своего имени и при нем не было ничего, что могло бы его открыть.

— А к нему кто-нибудь наведывался, пока он здесь жил?

— Никто.

— Ни один горожанин?

— Вообще никто.

Пристав пожал плечами и ушел.

Вульфстан вернулся к своим делам, но в мыслях его царило смятение. Должно быть, пристава прислал архидиакон. Но зачем? Что он пытался выяснить? Возможно, собор забирал себе часть из отписанных аббатству денег. Эти вопросы лекаря не касались. И все же он просветил пристава на сей счет. Но не мог же Дигби явиться в лазарет специально, чтобы раздобыть эти сведения. Если только аббат не скрыл получение денег, чтобы сохранить всю сумму здесь, где всегда больше трат, чем прибыли. Садовая стена нуждалась в ремонте, риза чудной работы разрушена и восстановлению не подлежит, несколько столов в трапезной испорчены сухой гнилью. Но разве аббат стал бы лгать? Вульфстан очень в этом сомневался: аббат, как ему казалось, до сих пор никогда не прибегал ко лжи. Старый монах искренне надеялся, что не ошибается насчет своего начальства: Кампиан всегда служил для него образцом.

Пристава интересовало, был ли похоронен пилигрим в аббатстве и как его звали. Вульфстан призадумался. Имя пилигрима. Нашелся тот, кто его разыскивает? Вполне возможно. Но если путник отправляется в дорогу под чужим именем, то настоящее ни за что не станет раскрывать. И Дигби не расспрашивал, как выглядел пилигрим. В любом случае, паломник казался лекарю честным человеком.

— Брат Вульфстан, вы порезались. — Генри забрал нож у Вульфстана и промокнул кровь, капавшую из пореза на руке.

Несколько секунд Вульфстан невидящими глазами смотрел на рану.

— Надо же.

Он мелко рубил петрушку, готовя утренний укрепляющий напиток. Резанул прямо по руке и не заметил, как не замечал другую боль и недомогание, ставшие привычными. Перекрестившись, монах произнес слова благодарственной молитвы. Могло быть гораздо хуже.

— Задумался — вот видишь, как это опасно при работе с острыми инструментами. — Он говорил так, словно ничего особенного не случилось, чтобы Генри не разволновался.

— Позвольте мне промыть рану, — предложил послушник.

Вульфстан принял его помощь, а потом отправился к аббату за разрешением выйти в город.

— Это имеет отношение к визиту пристава? — поинтересовался аббат Кампиан.

Вульфстан мог скрыть какие-то факты, но не мог солгать.

— Да. Я хочу знать, почему архидиакон Ансельм прислал его ко мне. Пристав ведь спрашивал меня?

Аббат кивнул.

— Меня тоже это удивило. Что он хотел?

Вульфстан рассказал.

— Весьма прискорбно, — вздохнул аббат. — Если бы он спросил меня, я назвал бы ему имя пилигрима. Монтейн. Сэр Джеффри Монтейн. Подозреваю, архидиакон хочет вычеркнуть его из своего списка грешников, виновных в прелюбодеянии, теперь, когда и с той, и с другой стороны никого не осталось в живых.

Вульфстан недоуменно посмотрел на него.

— Не понимаю.

— Просто сообщите архидиакону имя и покончите с этим делом.

Лекарь повернулся к двери.

— Надеюсь, вы не собираетесь идти в сандалиях, брат Вульфстан.

Монах опустил взгляд вниз и увидел, что, надев накидку, позабыл о башмаках.

— Нет, конечно. Просто я очень торопился.

Аббат Кампиан опустил руку ему на плечо и заглянул в глаза.

— Вы себя хорошо чувствуете, мой друг? Справитесь с поручением?

— Все хорошо, я справлюсь. Просто я очень торопился, — повторил Вульфстан и поспешил в свою келью. Возможно, Господь подал ему знак, что он действительно слишком стар, чтобы доверять ему жизни монахов аббатства Святой Марии.

Но память у него по-прежнему хорошая. Сэр Джеффри Монтейн. Он запомнит.

Теплое солнышко уже превратило выпавший снег в кашицу, а ведь до полудня было еще далеко. Ледяная сырость тут же проникла в старые башмаки Вульфстана, ноги совершенно окоченели еще до того, как он попал в приемную архидиакона, где пришлось ожидать довольно долго.

— Брат Вульфстан. — Архидиакон улыбнулся, когда лекаря провели в его апартаменты. — Чем могу помочь?

Как же начать? Вульфстан пожалел, что не подготовил речь заранее. Вместо этого он всю дорогу сетовал на промокшие ноги и повторял имя пилигрима, чтобы не забыть.

— Я… — Когда сомневаешься, не отклоняйся далеко от правды. — Это насчет сегодняшнего визита пристава. Я… В общем, вы можете себе представить, в каком смятении пребывает душа после визита судебного пристава. Да еще с такими вопросами. Очень странные вопросы. Я не понял, да и аббат тоже, с какой целью они были заданы именно мне. — Ну вот. Он все и выложил.

Архидиакон Ансельм взял в руки лист пергамента, потом отложил его, передвинул чернильницу чуть дальше влево, дотронулся до лба и затем наконец произнес:

— Впервые слышу о визите моего пристава к вам, брат Вульфстан. Но, вероятно, я просто не связывал вас с какими-либо его расследованиями. Если вы бы мне сказали, о чем он вас расспрашивал…

— О пилигриме, который умер в аббатстве незадолго до Рождества. Его интересовало, был ли этот пилигрим похоронен в стенах аббатства и как его звали.

Ансельм подался вперед с гораздо большим интересом, чем в начале разговора. Вульфстан не знал, радоваться этому или огорчаться.

— И что же вы ответили?

— А он вам еще не рассказывал?

— Пока нет. Как я уже говорил, я не знал о его посещении.

— Ах да.

— Так что же вы ответили, брат Вульфстан?

— Пилигрим был похоронен в аббатстве во исполнение предсмертной воли. Но имя пилигрима я не смог ему назвать.

— А он объяснил, почему его это интересует?

Вульфстан покачал головой. Он отметил про себя, что у архидиакона такая же привычка, как у брата Микаэло, — в задумчивости раздувать ноздри. По-лошадиному. Странная привычка.

— Значит, вы не посылали его ко мне с расспросами?

— Уверяю вас, брат Вульфстан, не посылал и прошу прощения за неудобство, доставленное вам его визитом.

— Странно.

Теперь Вульфстан терзался сомнением, следует ли ему назвать имя пилигрима. В конце концов, архидиакон сказал, что не посылал Дигби, значит, это имя понадобилось приставу, а не самому Ансельму. В сердце Вульфстана что-то кольнуло. Захотелось защитить умершего друга. Джеффри. Друг пожелал остаться безымянным, но аббат Кампиан велел раскрыть архидиакону его имя.

Ансельм поднялся, вслед за ним и Вульфстан.

— Вы сказали, что не смогли назвать ему имя пилигрима, — произнес архидиакон, провожая Вульфстана к двери. — Вы имели в виду, что не знали его?

О Господи. Неужели он посмеет ослушаться?

— Да, архидиакон, я не знал имя пилигрима.

И это была правда. В то время он действительно его не знал.

— Безымянная могила.

Вульфстан кивнул, чувствуя, что сердце вот-вот вырвется из груди.

Оказавшись на улице, он ощутил слабость и головокружение. Его сковал холод, болели все суставы. Он подумал об уютном кресле возле очага в доме Люси Уилтон. Отсюда до аптеки было ближе, чем до аббатства. И он действительно продрог. Лекарь решил зайти к Люси, узнать о здоровье Николаса.

Он упустил из виду, что за прилавком может оказаться новый ученик.

— Я… Я пришел повидать миссис Уилтон. Хочу справиться о здоровье Николаса. Проходил тут мимо и…

Оуэн кивнул.

— Миссис Уилтон на кухне. Уверен, она будет рада вас видеть.

Брат Вульфстан прошел в заднюю половину дома.

Люси занималась штопкой, сидя у огня.

— Какая приятная неожиданность. — Но ее улыбка тут же угасла. — Что случилось, брат Вульфстан? На вас лица нет.

Он не собирался ни о чем рассказывать, но ее заботливость заставила его во всем признаться. В конце концов в каком-то смысле они оба замешаны в этом деле.

— Сегодня ко мне приходил судебный пристав Дигби. Расспрашивал о пилигриме, который умер в тот вечер, когда заболел Николас.

Люси усадила старика, налила кружку вина, добавив туда специй.

— Ну вот, — сказала она, вручая ему кружку и садясь на место. — Расскажите, чего он хотел.

— Он хотел знать, известно ли мне имя умершего пилигрима, навещал ли его кто-нибудь и где он похоронен. Это может означать только одно — он подозревает, что совершен грех. Приставы только этим и занимаются.

Люси задумалась.

— Но такие вопросы вроде бы ничего особенного не означают, вы не находите?

— Не понимаю, почему он задавал их. И почему именно мне. Даже архидиакон не прояснил картину.

— Архидиакон? Так вы и с ним разговаривали?

— Да, я к нему ходил. Аббат решил, что так будет лучше всего. Вот почему я оказался в городе. Но, видимо, архидиакон ничего не знал о визите пристава.

— И вы назвали приставу имя пилигрима?

Опять его вынуждают солгать. Почти солгать.

— Я… нет. Не назвал.

Люси внимательно вгляделась в его лицо.

— А если бы знали это имя, то назвали бы?

— Мне не хочется заниматься благотворительностью по отношению к такому человеку, как пристав Дигби.

— Так вы бы солгали?

Вульфстан разрумянился.

— Ну нет. Я бы попытался… уклониться от ответа.

— Вот, значит, как вы поступили? Уклонились от ответа? А на самом деле вы знаете, кто был этот пилигрим?

Если бы он ответил утвердительно, то следующий вопрос, естественно, касался бы этого имени. И снова старый монах не захотел раскрыть секрет друга. Да и какой был бы толк, если бы Люси узнала, для кого Николас приготовил то смертельное снадобье?

— Я не смог ответить приставу, вот и вся правда. — Вывернулся все-таки, но не солгал.

Люси, видимо, удовлетворилась ответом и вновь взялась за штопку.

— Наверное, какое-то незаконченное дело. Нам не о чем волноваться, мой друг. Он никак не мог раскрыть наш секрет. Пейте вино, пусть оно вас согреет.

Вульфстан глотнул из кружки, и по телу действительно разлилось блаженное тепло. Он сделал еще один глоток, откинулся на спинку и позволил себе расслабиться. Конечно, Люси права. Они ведь ни с кем не поделились своей тайной.

Сидя у огня и глядя на прелестное личико Люси, склоненное над шитьем, Вульфстан поразился тому, как она в этот момент похожа на свою мать. Правда, волосы у нее не такие черные, как у Амелии, и рот не такой нежный, подбородок чуть решительнее, но… Джеффри Монтейн. Теперь он вспомнил. Возлюбленный леди Д'Арби. В свое время это был такой громкий скандал, что дошел даже до Вульфстана. Красавица Амелия, леди Д'Арби, и молодой рыцарь, сопровождавший ее в путешествии через Ла-Манш. Она умерла, вынашивая его ребенка. Сэр Роберт слишком долго пробыл в Кале, поэтому не мог быть отцом ребенка. Джеффри Монтейн.

— Бог мой, — прошептал он, отчетливо осознав, что леди Д'Арби была единственной любовью Джеффри.

Люси подняла на него глаза, нахмурилась.

— Что такое?

Вульфстан покраснел и покачал головой. Слава небесам, он не назвал ей имени пилигрима. К чему ворошить тяжелые для нее воспоминания. Неизвестно, что тогда рассказали восьмилетнему ребенку. Сам он мало что смыслил в воспитании детей.

— Пустяки.

— По вашему виду не скажешь, что пустяки.

— Просто… я подумал, что ты очень похожа на свою мать. Особенно, когда сидишь вот так, склонив голову.

Теперь настал черед Люси краснеть.

— Да я и вполовину не так красива, как моя мать.

Святой Павел говорил, что неразумно льстить женщинам. Что они слишком большое значение придают своей внешности. Но у бедняжки Люси так мало радости в последнее время.

— Я считаю, что ты красивее своей матери.

Люси изумленно улыбнулась.

— Брат Вульфстан, да вы льстец.

— Я просто глупый старик, моя дорогая Люси. Но я способен различить красоту, когда она передо мной. — Он суетливо поднялся, пытаясь скрыть раскрасневшееся лицо. — А теперь мне нужно поторопиться к вечерне.

Люси пожала ему руку.

— Спасибо, что зашли.

— Я рад, что ты уделила мне минутку. Проходя через лавку, монах кивнул Оуэну и, пока шел до двери, чувствовал на себе его взгляд. Этому человеку не место в лавке Люси Уилтон. Ну какой из него ученик? Вульфстану не нравилось, что тот весь день может пялиться своим хищным глазом на невинную красоту. Ученик должен быть юношей. Мальчиком. Невинным.

* * *

Затаившись в тени соседнего дома, Дигби наблюдал, как Вульфстан вышел из лавки. Через несколько минут он вошел в ту же дверь.

Оуэн предостерегающим жестом велел Дигби помолчать: он прислушивался, пытаясь понять, чем Люси занята на кухне. Убедившись, что она разговаривает с Тилди, новой служанкой, и не может их услышать, он кивнул.

— Итак, что вы узнали?

— Я мог бы задать тот же вопрос. Я только что видел, как отсюда ушел монах.

— Он рассказал Люси о вашем визите.

— А зачем он вообще сюда явился?

— Это вам лучше знать.

Под пронзительным взглядом Оуэна Дигби раскраснелся.

— Он разволновался, очень разволновался от моих расспросов про могилу Монтейна, — поторопился объяснить Дигби. — Но ему ничего не известно о том, кем был тот пилигрим. Если верить монаху, то к больному никто не наведывался.

— Выходит, мы по-прежнему не знаем, что заставляет нервничать нашего доброго лекаря. Вы ему верите?

— Верю. Он простодушен, несмотря на свой возраст. И серьезно относится к своему долгу.

— Монтейн похоронен в аббатстве?

Дигби с тревогой взглянул на него.

— Я бы не стал осквернять священную могилу.

— А я и не собирался просить вас об этом. Спасибо, Дигби. Вы порядочный человек.

Когда пристав ушел, Оуэн принялся расхаживать по лавке. «Он никак не мог раскрыть наш секрет». Святая Мадонна. И все же получалось, что Люси не знает имя пилигрима. Или, быть может, они обменивались между собой каким-то тайным кодом на тот случай, если их подслушивают? А вдруг у них какой-то другой секрет? Господи, пусть она окажется невиновной.

И все-таки она хранила тайну, причем общую с Вульфстаном. Ту самую, которую, как опасался старый лекарь, пристав мог раскрыть. И эта тайна имела отношение к смерти Монтейна. Как ни крути, вряд ли миссис Уилтон можно было назвать невиновной.

13

СЛАБОСТЬ ДИГБИ

В комнату неслышно скользнул брат Микаэло.

— Сегодня, пока я был в лазарете, к старому маразматику явился ваш судебный пристав.

— Знаю.

Молодой монах вытаращил глаза, явно встревожившись, что случалось с ним редко.

— Значит, у вас в аббатстве есть еще какой-то друг?

— Как это мило, Микаэло, что ты ревнуешь. Но об этом визите мне рассказал сам лекарь. Старый дурак всполошился, с чего это вдруг для расспросов выбрали именно его. Того и жди, что он совершит промах. Я не могу этого допустить.

Микаэло пожал плечами и зевнул.

— Право, не пойму, с чего столько суеты вокруг этого Николаса Уилтона. Какой-то аптекарь. Вернее, даже торговец. — Он со вздохом опустился на стул.

— Когда-то он был так же прекрасен, как ты, мой дорогой.

— Но теперь-то разбит параличом.

— Молодость все-таки очень жестока.

— Вряд ли вы будете беспокоиться обо мне, когда я стану старым и больным.

— К тому времени меня уже давно не будет на этом свете.

— А если бы вы дожили до тех лет, то стали бы обо мне заботиться?

Ансельм отвел взгляд. Разумеется нет. Микаэло был близок с ним из жадности, не из любви. Ансельм был для этого монаха шансом спастись из стен аббатства. С Николасом дело обстояло совсем иначе. Николас когда-то любил Ансельма. Пока его не вспугнул аббат. И даже после того между ними сохранилась нежность. Такого, как Николас, больше ему не встретить, подобных людей просто не бывает. Но Ансельм нуждался в преданности Микаэло.

— Конечно, я бы заботился о тебе. Ты для меня очень много значишь.

Микаэло потянулся с довольным видом и поднялся.

— Мне нужно сделать что-то со старым маразматиком?

— Он действительно меня очень беспокоит.

— А что я получу взамен?

— Я шепну заветное словцо на ухо архиепископу. О том, что ты можешь оказаться очень полезным в качестве секретаря лорд-канцлера. Ты ведь об этом мечтаешь? Хочешь служить при дворе?

Микаэло подходил для такой жизни. В аббатстве он просто тихо сойдет с ума. Здесь он чувствует себя как в ловушке, и вино, которое готовит лекарь, — его единственная отрада.

Молодой монах просиял.

— А как быть с речной вонючкой?

— Я сам разберусь со своим приставом.

— Его видели с одноглазым валлийцем. В таверне Йорка. И в других местах.

Ансельм притворился, что не удивлен.

— Дигби еще тот плут.

— А этот валлиец довольно красив.

Ансельм пропустил последнее замечание мимо ушей. Микаэло был слишком ленив, чтобы лезть на рожон. Но в то же время не настолько ленив, чтобы не позаботиться о Вульфстане. Молодой монах знал, что ему не стоит разочаровывать Ансельма. Он не мог допустить, чтобы Ансельм рассказал аббату Кампиану или архиепископу Торсби о том, что его любимчик подворовывает по мелочам и идет на подкуп, чтобы избежать работы. Такое поведение служило бы плохой рекомендацией на тот пост, о котором он грезил.

— Аббатство — не лучшее место, чтобы проводить такую зиму, как эта. Смотри не простудись.

Микаэло надул губы.

— Я вам надоел.

— Вовсе нет, мой дорогой. Я только забочусь о твоем благополучии.

Когда Микаэло вышел, Ансельм заметался по комнате. Дигби предал его. Поттер Дигби, которого Ансельм поднял из грязи и вывел на дорогу добродетели. И вот теперь этот самый Дигби встречается с Оуэном Арчером в таверне у той стервы, строит козни совместно с одноглазым. И против кого выступает? Против человека, который спас его из прогнившего города и от ведьмы-мамаши. Плебей. Неблагодарное чудовище.

* * *

Брат Вульфстан возвращался от Уилтонов в полном изумлении.

Оказывается, благородный Джеффри был возлюбленным леди Д'Арби. С виду такой безвредный и добропорядочный. Когда в свое время Вульфстан услышал об этом адюльтере, то его воображение рисовало беспутного кавалера, наподобие Фицуильяма или Оуэна Арчера. Легкомысленного, хитрого, равнодушного к чувствам других людей. Но Джеффри был совсем не таким. Богобоязненным, добрым, воспитанным, внимательным. Как мог Джеффри предать сэра Роберта Д'Арби, человека, которому он служил? Вероятно, не будь Вульфстан монахом, ему было бы легче ответить на этот вопрос? У него даже мысли не возникло, что Джеффри когда-то познал близость женщины, о которой позже вспоминал с такой нежностью. Замужней женщины. Должно быть, именно этот грех и побудил Джеффри прийти сюда, чтобы искать примирения с Господом.

Но еще пилигрим говорил, что кого-то убил. Вульфстан тогда не придал этому значения. Джеффри ведь раньше воевал. Он, наверное, принял беднягу Николаса за кого-то другого. Или нет?

«Николас Уилтон стал мастером? Сын старика Пола? Не может быть. Вы ошиблись. Николас мертв вот уже пятнадцать лет».

Джеффри тогда почти разозлился, настаивая на своем.

А Вульфстан рассказал об этом Николасу.

Всевышний на небесах. Дева Мария и все святые. Ну с какой стати Джеффри пытался убить Николаса? Из ревности? Николас и леди Д'Арби были друзьями.

Вульфстан зашел в часовню. «Всевышний, — молился он, стоя на коленях на холодных камнях, — помоги мне понять. Укажи, что мне делать».

Он безотрывно смотрел на статую Марии, Божьей Матери, Святой Девы. Так он простоял на коленях неизвестно сколько, не в состоянии упорядочить собственные мысли. Ничего не складывалось. Нельзя сбрасывать со счетов и архидиакона. Он был другом Николаса, когда они учились в школе. Даже больше, чем другом. Если Джеффри пытался убить Николаса и Ансельм про это узнал… Нет. Вульфстан понял, что для него это чересчур.

Он поднялся с сырого камня, отряхнул рясу и отправился на поиски аббата Кампиана.

* * *

Оуэн отпросился у Люси на вечер. Пора поговорить с Вульфстаном еще раз. Если позволить старому монаху слишком долго размышлять о визите Дигби, то он может сболтнуть что-нибудь не то и не тому, кому надо. Оуэн вознамерился во что бы то ни стало раскрыть тайну, которую Вульфстан хранил вместе с Люси.

Оуэн отправлялся к лекарю с тяжестью на душе. Наверняка расспросы расстроят старика. Арчеру вовсе не доставило бы удовольствия выводить Вульфстана на чистую воду. Но все-таки лучше расстроить его, зато уберечь от ловушки.

Аббат Кампиан не скрыл своего удивления.

— За сегодняшний день уже второй посетитель к брату Вульфстану. Ваш визит имеет отношение к судебному приставу Дигби, который уже заходил сегодня?

— Я знаю об этом.

— Очень интригующе. А вот архидиакон ничего не знал. — Кампиан, обычно спокойный, не на шутку встревожился. — Пристав расспрашивал о сэре Джеффри Монтейне. Полагаю, вы знаете, кто это?

— Да.

— И ваше расследование смерти Фицуильяма привело вас к тому, что вы заинтересовались тем, как умер Монтейн?

Располагая лишь скудными сведениями, Кампиан сумел докопаться до правды. Оуэну сразу стало ясно, почему этот человек достиг столь высокого положения.

— Мне важно, чтобы вы сохранили мой секрет.

— Но что я скажу брату Вульфстану? Его очень встревожил визит пристава. А теперь и вы вернулись. Он старый человек. Обе смерти в лазарете глубоко его расстроили. Особенно смерть Монтейна.

— Когда я узнаю от него все, что мне нужно, то раскрою перед ним цель моего приезда.

Аббат, наклонив голову, сделал несколько вдохов-выдохов, после чего снова поднял глаза. В его взгляде Оуэн прочел спокойную решимость.

— Завтра приезжает архиепископ. Я намерен поговорить с ним об этом деле.

— Могу я увидеть брата Вульфстана?

— Нет, сначала я переговорю с его светлостью.

— Пойдемте со мной к секретарю архиепископа Йоханнесу. Вы убедитесь, что его светлость пожелал бы, чтобы моя встреча с лекарем состоялась.

Аббат даже глазом не моргнул.

— Завтра я поговорю с его светлостью.

* * *

Дигби тщательно оделся и не преминул упомянуть своей хозяйке, вдове Картрайт, что этим вечером он ужинает с архидиаконом.

— Он должен быть вами очень доволен, раз оказывает такую честь.

Вдова уже прикидывала в уме, кому первому сообщить эту новость. Рассказы о приставе всегда вызывали жадный интерес: всем хотелось уследить за его карьерой. Благоденствие для Дигби означало приход беды для кого-то другого. Всегда не помешает знать заранее, над кем нависла очередная туча.

Дигби поспешил в собор. Тьма уже сгустилась, и улицы, оттаявшие было на солнце, вновь подернулись льдом; над замерзшими лужицами поднимался туман и смешивался с сырым речным воздухом. К тому времени, когда Дигби дошел до покоев архидиакона, он успел промерзнуть насквозь, несмотря на шерстяную накидку.

Отогреваясь перед огнем, Дигби осушил кубок подогретого вина и налил себе второй. Так что, когда позвали к столу, он уже был достаточно разогрет и предчувствовал приятный вечер. Архидиакон тоже позабыл о сдержанности, щедро сыпал приставу похвалы за то, что тот помог собрать нужную сумму на окна собора. Они выпили за успешное партнерство и отведали отличного жаркого. То ли из-за вина, которое все время подливал ему архидиакон, то ли из-за похвалы, но у Дигби развязался язык. Он принялся болтать о том о сем и в конце концов в порыве откровенности ляпнул об одном-единственном подозрении, омрачавшем его душу: он заподозрил, что Уилтон отравил пилигрима, но Дигби не спешил передать преступника в руки правосудия из-за давней дружбы архидиакона и аптекаря. Разумеется, Дигби вовремя прикусил язык и не стал обвинять архидиакона в том, что тот защищает друга. Более того, он извинился за такое предположение: мол, все люди с годами меняются и под влиянием той или иной ситуации могут сбиться с пути.

Ансельм был поражен.

— Это серьезное обвинение, Дигби. По-твоему, выходит, мой друг сбился с пути. Может быть, все так и было, как ты говоришь. Но ведь речь идет о Николасе. До сих пор я не замечал за ним ничего греховного. — Архидиакон принялся вертеть в руках кубок. — Но в качестве моего пристава ты всегда судил людей по справедливости. Может быть, и на этот раз просветишь меня.

Похвала даже больше, чем вино, помогла Дигби воспрянуть духом, и он подробно рассказал обо всем, что привело его к такому выводу. Однако снова умолчал о подозрении, что Ансельм покрывает Николаса. В эту минуту, сидя перед архидиаконом и видя его спокойное, набожное выражение лица, Дигби почти уверился, что Ансельм не может быть замешан в таком преступлении.

Когда пристав закончил рассказ, архидиакон отставил кубок и кивнул.

— Я благодарен тебе за такую откровенность. Сегодня я хорошенько об этом подумаю, Дигби, а завтра сообщу свое решение.

Весь остаток вечера Дигби чувствовал, что архидиакон несколько рассеян. И неудивительно: какой же это друг, если бы он воспринял такую новость спокойно? После острых закусок, подаваемых в конце ужина, Дигби сразу откланялся, унося в душе греющее сознание того, что поступил правильно.

Но по дороге домой под действием сырого ледяного ветра он начал трезветь. А протрезвев, испугался. Он вспомнил, как спокойно архидиакон воспринял обвинение в адрес его друга: Ансельм нахмурился, но не проронил ни слова. Даже не удивился.

До Дигби дошло, что он поступил крайне глупо, выложив всю подноготную. Страх и волнение не позволили ему сразу отправиться спать. Поэтому, хотя было скользко и начался снегопад, пристава потянуло к реке, запах и шум которой часто помогали ему успокоиться. Он остановился на тропе возле башни и принялся смотреть на реку, разбухшую от начавшегося ледохода. Но от движения воды внизу у него лишь закружилась голова и появилась тошнота. Когда он закрыл глаза, то по-прежнему видел перед собой бурную воду, которая теперь кружилась в водовороте. На языке появился привкус желчи, застучало в висках. Он слишком много выпил. О, святые угодники, он пьян в стельку.

Ему на плечо легла чья-то рука.

— Тебе нехорошо, друг мой?

Дигби узнал голос и вздрогнул. Он набрал в легкие побольше воздуха, вцепился в шершавые камни кладки и только потом открыл глаза.

— Боюсь, мое гостеприимство оказалось чрезмерным, — произнес Ансельм. — Из-за вина ты теперь себя плохо чувствуешь.

В темноте Дигби не разглядел лица архидиакона, но что-то в его голосе испугало пристава. Архидиакон старался говорить сочувственно, словно извиняясь, но в его тоне прозвучали ледяные нотки. Возможно, это было просто неодобрение.

— Простите. Я глупо поступил…

Язык Дигби заплетался, во рту пересохло от жажды. Архидиакон по-дружески обнял его.

— Пойдем, я помогу тебе добраться до дома.

— Я сам справлюсь, — пробормотал донельзя сконфуженный пристав.

Архидиакон похлопал его по плечу.

— Не возражай. Позволь мне выполнить мой христианский долг.

Он повел Дигби, обняв одной рукой за спину, а второй рукой придерживая за локоть. Тропа была очень скользкой. Дигби, позабыв о недавних страхах, почувствовал благодарность к архидиакону. Они подошли к концу тропы, и Ансельм остановился, разглядывая заснеженный берег, круто спускавшийся вниз.

— Божья благодать, не правда ли, Дигби?

Стоя на обрыве над бурлящей рекой, пристав вновь ощутил приступ головокружения и, отвернувшись от реки, сказал:

— Мне нужно домой.

— Домой. Да. Как там прозвали твою мать? Женщиной с Реки? Да. Река. Это и есть твой настоящий дом, не так ли, друг мой?

Дигби удивился, к чему архидиакон говорит все это. Дело-то простое. Ему нужно добраться домой. Но Ансельм продолжал разглагольствовать:

— Даже в такую ночь, как эта, тебя потянуло остановиться здесь, послушать пение воды. Что сказала тебе река? О чем она шепчет?

Дигби покачал головой и привалился к церковнику, зарывшись лицом в грубую шерстяную накидку.

— Ты что, поворачиваешься к ней спиной, Дигби? Глупец. — Ансельм заговорил неожиданно резко: — Никогда не поворачивайся спиной к женщине. Ты должен видеть глаза, заглянуть в их глубину. Увидеть в них предательство. Да, ты отворачиваешься, и ее журчание дарит покой, она нашептывает тебе, но повернись, Дигби, и посмотри. Загляни в самую глубину, Дигби, познай ее предательство.

Сильные руки развернули пристава. Он пытался вцепиться в накидку, но пальцы ухватили лишь пустоту. При взгляде на серебристую бурлящую Уз Дигби почувствовал головокружение. Он закричал.

Рука заткнула ему рот, почва ушла из-под ног, когда его тело подняли в воздух. Нет, Господи, нет! Дигби полетел над обрывом и, упав, заскользил вниз по заснеженной круче, ударяясь о припорошенные камни. Как холодно, невыносимо холодно! Снег обжигал его исцарапанные руки, когда он пытался ухватиться за камень, за куст, за что-нибудь, лишь бы остановиться. Шум воды предупредил его, что река уже совсем близко. Вода разомкнулась под ним и тут же захлестнула с головой. Он пытался вырваться обратно на холодный берег, но выпитое вино и раны лишили его сил. Он все больше проваливался в темную глубину, дарящую покой и забвение. Нет. Это сумасшествие. Он должен вздохнуть, здесь, внизу, нельзя дышать. Он изо всех сил принялся бороться и ударился обо что-то головой. Неужели по ошибке нырнул еще глубже? Тогда он поменял направление, но снова ошибся. Его охватила паника. Где верх, где низ — он не мог сказать. Грудь сдавило железным обручем. «Я погиб, — была последняя мысль Дигби. — Он меня убил». Из его груди вырвалось рыдание, и он сдался реке.

14

ЧИСТИЛИЩЕ

В межсезонье, когда земля постепенно согревалась в ожидании весны, всегда обострялись недуги. Посетители валом валили в аптеку, и Люси была рада, что у нее есть помощник. Она могла оставить его за прилавком, а сама подняться ненадолго к Николасу, зная, что в трудных случаях Оуэн обязательно придет к ней посоветоваться. Этим утром миссис Уилтон воспользовалась своей свободой, чтобы потихоньку подняться по лестнице за архидиаконом и подслушать его разговор с Николасом. Низкий и противный поступок, но ей нужно было любым образом выяснить, что происходит между этими двумя людьми. Почему архидиакон стал таким частым гостем. Николас не желал об этом говорить, и она опасалась выспрашивать мужа, чтобы он не замкнулся окончательно.

Начало разговора она пропустила. А то, что ей удалось подслушать, не слишком прояснило дело, лишь порядком напугало.

— …А он тут при чем? — раздраженно спрашивал Николас. — Ты ведь говорил, что никто ни о чем не догадывается. Ты обещал.

— Он скользкий тип, Николас.

— Он не должен…

— Тихо, Николас, тихо.

Наступила пауза. Люси даже перестала дышать, испугавшись, что ее обнаружат во внезапной тишине. Она прижала голову к двери, сдвинув набок платок, чтобы лучше слышать.

— Тебе нечего бояться, — наконец произнес Ансельм. — Он ничего не узнает, ничего никому не расскажет. Обещаю.

— Откуда такая уверенность? Ты ведь сам говоришь, что он скользкий тип.

Люси не понравился голос мужа. В последнее время Николас чувствовал себя немного лучше, а этот разговор мог навредить ему. Ей хотелось прервать их, но она не посмела.

— Я… — Архидиакон помолчал. — Вывел его на новый путь. Такой, что займет все его время.

Последовала долгая пауза.

— Не могу с этим жить, — внезапно воскликнул Николас.

— Тебе сразу следовало прийти ко мне. — Голос архидиакона звучал холодно. — Но что сделано, то сделано. — Он немного смягчился. — Отдыхай теперь, Николас. Я тебя оставлю. Тебе нельзя утомляться.

Услышав это, Люси повернулась, чтобы уйти. Шагнув вниз со ступеньки, она увидела, что внизу, в тени, затаился Оуэн и наблюдает за ней. Господи. А за ее спиной шаги уже приближались к двери. Сердце женщины бешено забилось. Ансельма она боялась гораздо больше, чем Оуэна Арчера. Люси начала спускаться, но в панике позабыла приподнять юбки и наступила на край подола. В следующую секунду она полетела вниз. «Безмозглая дуреха». Ее подхватили сильные руки: Оуэн поймал женщину на лету и понес на кухню. Тилди как раз драила стол. При виде хозяйки на руках ученика она широко открыла глаза. Оуэн сразу отпустил Люси.

— Миссис Уилтон оступилась на лестнице, Тилди. Усади ее у огня и дай что-нибудь выпить.

— Боже мой! Да. Сэр. Мэм.

Служанка отвела Люси к скамье у очага и помогла поправить одежду.

Оуэн вернулся в лавку. В дверях стоял архидиакон и промокал платком лицо. Завидев ученика, он кивнул и вышел.

Люси с благодарностью приняла из рук Тилди шаль и чашку подогретого эля. Ее пальцы слегка подрагивали, когда она подносила чашку к губам. Тилди разохалась, увидев оторванный подол, и тут же уселась напротив, чтобы подшить его. Пока она работала, Люси пыталась забыть, как Оуэн поймал ее и поднял в воздух. Пыталась не вспоминать его запах, его тепло.

Почему он стоял внизу лестницы? И как долго? Вот о чем нужно думать, а не о том, как приятно было оказаться в его объятиях.

А еще следовало задуматься над разговором архидиакона и Николаса. Кто этот скользкий тип? С чем не может жить Николас? Подслушивание ничего ей не дало — только напугало и бросило в руки Оуэна.

— Ну вот. — Тилди поднялась и кивком указала на зашитый подол. — Не очень красиво получилось, зато вы больше не споткнетесь.

Она раскраснелась, выслушав благодарность, и снова принялась драить стол.

Люси сделала глубокий вдох и пошла в лавку. Оуэн как раз обслуживал посетителя, поэтому она подождала, затеяв для виду возню со склянками и ложками и пытаясь не смотреть на него. Когда наконец они остались вдвоем, она спросила:

— Ты меня искал? Нужна моя помощь?

— Да. Мне было кое-что неясно насчет мази для Элис де Уит.

— Я услышала, что Николас повысил голос. Мне не хотелось, чтобы архидиакон его расстраивал.

— Прости, если напугал.

— Я благодарна, что ты не позволил мне упасть… — Под его пристальным взглядом она раскраснелась. Этот единственный глаз, казалось, буравил ее насквозь. — Так какой был вопрос?

Он вздрогнул, а потом усмехнулся.

— Хороший повод сменить тему.

Ей захотелось влепить ему пощечину за такую дерзость, но он сразу стер с лица ухмылку и занялся делом без лишних замечаний.

Но инцидент не был забыт. Весь день она ловила на себе внимательные взгляды ученика, от которых ей становилось не по себе. Не робкий взгляд исподтишка, которым смотрят на того, кто нравится, а настороженный и пытливый. Он не поверил ее объяснению, почему она стояла, прижавшись ухом к двери. Или, может быть, из-за собственного страха она не смогла верно судить. Но он задавался вопросом. Да, наверняка он задавался вопросом, с чего бы ей подслушивать беседу собственного мужа с гостем. Впредь придется быть осторожнее.

Но в тот день не одна Люси занимала все внимание Оуэна. Краем глаза она замечала, что он, как только переставал следить за ней, тут же переводил взгляд на входную дверь, словно ожидал посетителя.

Наконец Люси не выдержала:

— Кто-нибудь пообещал прийти? Ты так смотришь на дверь, словно ждешь кого-то с нетерпением.

— Я… нет, я никого не жду.

* * *

Вечером Оуэн вышагивал по своей комнате, пытаясь забыть, как держал Люси на руках, как билось ее сердце у его груди, как ее руки обхватили его шею. Весь вечер в таверне он ловил себя на том, что думает о миссис Уилтон, вспоминает аромат ее волос, тепло ее тела. Было бы полезнее, если бы он сообразил, как выяснить, что она там делала, столь явно подслушивая разговор мужа с архидиаконом. Неужели она что-то заподозрила? Или забеспокоилась, что они что-то знают?

День превратился для него в сущий ад, пока он, отгоняя от себя мысли о Люси, дожидался разрешения переговорить с Вульфстаном. Оуэн беспокоился насчет монаха. Нужно было поделиться с аббатом своей тревогой. Возможно, тогда он получил бы аудиенцию.

А позже Оуэн поджидал Дигби в таверне, но тот не появился. Такая досада. Оуэн намеревался сообщить приставу, что брат Вульфстан рассказал архидиакону о его визите. И обязательно нужно было выяснить в подробностях весь разговор между Дигби и Вульфстаном, прежде чем он встретится с лекарем.

Оуэн попытался сесть и спокойно подождать, но это оказалось еще более мучительно. Час не поздний, Дигби мог бы появиться. Возможно, Оуэн слишком рано сдался. Но ожидание вымотало его. Бесс хлопотала в кухне и не могла поговорить с ним, а Том был никудышный собеседник.

Кроме того, от всего этого сидения Оуэн совсем потерял покой. У него даже разболелась спина. Нет, седло все-таки лучше для мускулов, чем твердые деревянные скамьи. Тут ему пришла в голову мысль прогуляться до жилища Дигби. Если в доме будет темно, он пройдет мимо. Но если в окнах окажется свет, он попробует вызвать пристава и поговорить с ним. И тогда, возможно, ему станет легче.

Подтаявший снег на улице вновь застыл, образовав ледяные колдобины. Колкие снежинки падали, обжигая лицо и ослепляя, когда таяли на теплых ресницах и скатывались в глаз. Оуэн, чертыхаясь, смаргивал влагу. Он знал, что, будь у него два глаза, это все равно не решило бы проблемы. Больше всего его раздражало отсутствие второй линии обороны, к которой можно было бы прибегнуть, если один глаз подведет. Он мог споткнуться в ту секунду слепоты и свалиться на мерзлую землю. То, что он понимал причины своей тревоги, ему не помогло. Он понял, что превратился в старика, одолеваемого страхами.

Людей на улице попадалось мало. Наверное, час был не такой уж ранний, как он предполагал. Вряд ли окажется, что хозяйка Дигби все еще не спит. Ладно, все равно ему нужно было пройтись.

Он дошел до дома Дигби, хорошо освещенного на первом этаже. Дверь была нараспашку. Небольшая группа людей собралась на противоположной стороне улицы и наблюдала за домом. Возле дверей болталось несколько маленьких оборванцев.

Под недружелюбными взглядами молчаливых наблюдателей Оуэн подошел к двери. Ребятишки посторонились, и он постучал.

— Она не услышит, — заметил мальчишка в опорках и с заснеженной головой. — Она плачет над телом.

— Чьим телом? — спросил Оуэн и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь.

Он оказался в небольшой мастерской, где вдова Картрайт занималась шитьем. В дверях задней половины дома стояли двое мужчин, а за ними ритмично раскачивалась, завывала плакальщица.

Когда Оуэн вошел, мужчины притихли и отступили в сторону, освобождая проход.

Оуэн разглядел согбенную плакальщицу, одетую в черное, и двинулся к ней. На дощатом столе лежало разбухшее бескровное тело. Дигби. Зловоние смерти успело заглушить характерный для этого человека рыбный запашок. Кто-то положил ему на веки монеты.

В углу сидела вдова Картрайт и громко всхлипывала. Плакальщицей оказалась Магда Дигби. Оуэн окликнул ее по имени, но она не расслышала. Он дотронулся до ее плеча. Завывание прекратилось. Медленно, словно просыпаясь ото сна, старуха выпрямилась и повернула к нему лицо с такими красными и разбухшими веками, что Оуэн засомневался, видит ли она что-нибудь. Оказалось, что видит.

— Птичий глаз. Взгляни на моего сына. Его забрала река. Река. — Она пристально взглянула на Оуэна, словно ожидая от него объяснений. Потом перевела взгляд на руку, лежавшую у нее на плече, и накрыла ее сверху своей грубой ладонью. — Хорошо, что ты пришел.

— Я скорблю вместе с вами, матушка Дигби. Он был моим другом.

— Магда запомнит твою доброту.

— Почему его принесли сюда?

— Поттер хотел для себя христианских похорон, а не таких, какие устроила бы его мать. Вот Магда и привезла его сюда. Ансельм похоронит Поттера, как того хотел мой сын. Это его долг. Но он не стал бы ничего делать в доме Женщины с Реки. Нет. Такой, как Ансельм, считает этот дом проклятым. Ансельм не переступил бы даже порога. Поэтому Магда сама пришла сюда. Она делает то, что положено. Никто не запретит матери оплакивать сына.

Она снова согнулась, обхватила голову руками и начала завывать.

Оуэн, пятясь, вышел из комнаты. Двое мужчин по-прежнему не сводили с него глаз.

— Как он умер? Утонул?

Один из присутствовавших приосанился и выпятил грудь.

— А кто ты такой, чтобы спрашивать? — строго поинтересовался он.

— Я был его другом.

Второй мужчина фыркнул.

— Другом пристава? — Он сплюнул в угол. — Тогда я король Франции.

— Кто отвечает за церемонию?

— Архидиакон Ансельм, — ответил первый. — Мы как раз его ждем.

Второй подошел поближе и вгляделся в лицо Оуэна.

— Ты ученик Уилтона. Это тебя видели в таверне за столом пристава… — Внезапно он устремил взгляд через плечо Оуэна.

— Что вы здесь делаете?

Оуэн узнал голос архидиакона и сразу обернулся. Ансельм был не из тех, к кому без опаски можно поворачиваться спиной.

— Где это случилось? Когда?

— Его выловили из реки сегодня вечером.

— Да, он слишком беспечно относился к реке. — Замечание Ансельма прозвучало чересчур спокойно для того, кто пришел в дом только что усопшего. — Возможно, излишняя уверенность и привела к беде. Что вы думаете, Оуэн Арчер? И кстати, как вы здесь оказались?

— Он говорит, что дружил с приставом, — ответил тот, кто плевал в угол.

— Вот как? — Тон архидиакона смягчился. — Странный выбор друга. Не может не вызвать подозрений.

— Лучшего я не нашел. Я родом из тихих мест, и у нас не было судебных приставов. — Причин задерживаться более у него не нашлось. — Не стану отвлекать вас от дела. — Оуэн шагнул к двери.

Архидиакон посторонился. Оуэн почувствовал, что следует сказать несколько добрых слов по адресу Дигби, который отнесся к нему дружелюбно. Человечек он был противный, но искренне верил, что служит Господу, хоть и по-своему. Оуэн задержался на секунду рядом с Ансельмом.

— Я бы хотел нести гроб.

Архидиакон раздул ноздри и удивленно приподнял брови.

— Похороны пройдут без пышной церемонии. Он ведь незнатного происхождения.

— Когда вы его похороните?

— Завтра утром.

— Где?

— Возле церкви Святой Троицы.

Оуэн ушел, решив встать пораньше и обязательно пойти на похороны.

* * *

Вернувшись к себе, Оуэн сбросил сапоги и растянулся на кровати. Боль то сковывала голову, то отступала. Он принялся растирать виски, сильно, еще сильнее, чересчур сильно. Он положил голову на руки, а когда закрыл глаз, то увидел лишь Дигби, лежащего на столе. Разбухшего от речной воды. Бурдюк из плоти с речной водой. На глазах поблескивают монеты.

Оуэн терзался чувством вины. Дигби считал, что выполняет работу, угодную Господу. Точно так же рассуждал Оуэн о собственном поручении, которое дал ему архиепископ. Между ним и Дигби было не так много отличий. Это он послал пристава на слежку, и тот погиб. Совпадение? Или из-за своей миссии он везде подозревает заговоры? Агент архиепископа чувствовал себя слишком усталым, чтобы немедленно искать ответы.

Но насколько надежен был этот Дигби? Пристав ошибался, заподозрив Монтейна в заговоре с Фицуильямом; архиепископ наверняка упомянул бы об этой связи между ними. И мог ли Оуэн доверять утверждению Дигби насчет отношений между Уилтоном и архидиаконом — мол, Уилтон был слабостью Ансельма? Намек-то ясен. Но чтобы архидиакон? А как насчет Монтейна и леди Д'Арби? Неужели и это правда?

Слепой глаз пронзала острая боль, отдаваясь в голове. Наверное, от этого в мыслях такая путаница. Нужно поспать. После хорошего отдыха часто унималась боль в глазу. У него еще осталось немного бренди из лондонских подвалов Торсби, но ему надоело пить из фляжек. Опостылело вести походный образ жизни, путешествовать налегке, сниматься с места в любую минуту. Он ведь уже не солдат. Оуэн захотел выпить свой бренди из чашки и спустился вниз, захватив с собой флягу.

Свет завлек его в кухню. За маленьким столиком возле очага сидела Бесс Мерчет. Перед ней стояли кувшин, чашка и небольшая лампа. Опустив ладонь на чашку, Бесс неподвижным взглядом смотрела на тлеющие угольки в камине.

Оуэн остановился в дверях. Морщина, пролегшая между бровей Бесс, навевала предположение, что женщина тоже не могла уснуть из-за тяжелых мыслей. Она поднесла чашку ко рту, отхлебнула, поставила на стол и наклонила голову, словно только сейчас услышала, что кто-то вошел. Повернувшись, она кивнула.

— Любезно с твоей стороны, Оуэн Арчер, заглянуть ко мне именно сейчас.

Он счел такое приветствие странным.

— Я зашел за чашкой. — Он показал на флягу. — Остатки чудесного бренди из винных погребов лорд-канцлера. Я подумал, что глоток-другой поможет мне заснуть.

Бесс ухмыльнулась и подняла кувшин.

— Интересно, так ли хорош мой напиток, как тот, что пьет архиепископ. — Она кивком указала на скамью напротив. — Возьми чашку с правой полки.

Когда они установили, что архиепископ Торсби владеет лучшими винными погребами, нежели лорд-канцлер, и откинулись назад, разогретые и разомлевшие, Оуэн спросил:

— Вы думали обо мне?

Бесс нахмурилась и хлебнула из чашки.

— Я сегодня, после закрытия, заглянула к Уилтонам. Люси меня беспокоит. Вернувшись домой, я так и не смогла из-за нее заснуть. Пришлось спуститься вниз, подумать, а это лучше всего получается за кувшинчиком бренди. Нужно решить, что делать, а до тех пор покоя мне не будет. Я должна знать, что ты не навредишь ей.

— Люси Уилтон?

— Именно.

— Собираетесь настроить ее против меня?

— Она приняла тебя, я знаю. Что сделано, то сделано, но я хочу кое-что выяснить, Оуэн Арчер. Когда ты здесь появился, то уже многое знал. Что у тебя на уме?

— Я уже рассказывал.

— А откуда тебе было известно, что Люси нужен помощник?

— Мне рассказал Йоханнес, секретарь архиепископа. В этом нет никакого тайного умысла. Когда я приехал, он сообщил, что архиепископ написал рекомендательное письмо Камдену Торпу — мой покойный хозяин незадолго до смерти обратился к архиепископу с просьбой помочь мне где-нибудь устроиться.

— Ты что-то вынюхиваешь, вот что я хочу сказать. Все время задаешь вопросы. И это как-то связано с собором.

Оуэн улыбнулся.

— А вы, оказывается, следили за мной.

— Еще чего! Но архидиакон то и дело присылает за тобой гонцов. Архиепископ снабжает тебя деньгами. Я кое-что соображаю.

— Мне завещал небольшую сумму мой покойный хозяин. Вручить ее должен был архиепископ. Я сразу навестил его секретаря, чтобы получить деньги. Ансельму это не понравилось.

— Сейчас ты говоришь правду, — кивнула Бесс. — Но не всю. Это даже не полправды.

Такую не переспоришь. Будь она его противником в стрельбе из лука, Оуэн легко бы ее победил даже с одним глазом, но в споре он не мог одержать верх. Бесс принюхивалась и приглядывалась к каждому слову, жесту, поступку. Впредь придется быть особенно осторожным.

— Не знаю, как убедить вас, что я не намерен причинять зло вашей подруге.

— А тебе это и не удастся. — Она наклонилась вперед. — И заруби себе на носу, Оуэн Арчер, — твои чары не действуют на Бесс Мерчет. Навлечешь на Уилтонов беду, и я тут же вышвырну тебя вон. Или еще чего похуже.

Она отпрянула, мрачно улыбаясь, довольная, что в конце концов ему пригрозила.

Оуэн поверил. К тому же у нее была возможность осуществить угрозу. Все указывало на вину Уилтонов.

Если только смерть Дигби не была случайной. Одно дело отравить человека, и совсем другое — столкнуть его в реку. Оуэн, как ни старался, не мог представить, чтобы кто-нибудь из Уилтонов совершил это злодеяние.

— Вы близки с Люси Уилтон.

— Бедняжка. Нелегко ей в жизни пришлось, хотя она и дочь рыцаря. Моя собственная дочка знала в жизни больше любви и покоя. Когда умер ее отец, я позаботилась, чтобы мой следующий муж любил ее как родную.

— Том хороший человек.

— Не Том. Питер. Том у меня третий.

Оуэн невольно заулыбался. Он вполне верил, что такая, как она, может пережить парочку мужей. Да и Тома тоже, скорее всего, переживет. Бесс отхлебнула бренди.

— Я старалась быть для Люси и матерью, и подругой. — Она вздохнула, глядя в чашку, а потом перевела взгляд на Оуэна. — А ты-то чего не спишь? Ты ведь сегодня рано поднялся к себе наверх.

— А потом сразу ушел. Погулять. Я привык к более активной жизни.

Хозяйка фыркнула.

— Уж чего-чего, а активности тебе не занимать. Я наблюдала за тобой, когда ты колол дрова.

— Так вот, я случайно проходил мимо дома, где живет Дигби. Там что-то случилось. Огни горели во всех окнах, народ собрался вокруг.

Бесс вскинулась.

— Беда у вдовы Картрайт? А я ведь ее предупреждала, чтобы не пускала к себе этого человека. Скользкий тип. От такого добра не жди.

— Ну теперь об этом можно не беспокоиться. Дигби мертв. Утонул. Сегодня вечером его выловили из реки.

Бесс перекрестилась.

— Чего ж ты сразу не сказал? Позволил плохо отозваться о покойном. — Она вздрогнула и снова перекрестилась. — Мог бы избавить меня от этого греха.

— Прошу прощения.

Бесс снова приложилась к чашке, вздохнула, смерила Оуэна долгим взглядом.

— Тебя встревожила его смерть?

— Да.

— Вот почему тебе понадобилось выпить?

— Точно.

Она покачала головой.

— Переживает из-за смерти пристава. Странно для солдата.

— Да. Любой солдат, по-вашему, видел слишком много смертей, чтобы переживать по такому поводу. Но Дигби стремился быть добродетельным. Он верил, что занят Божьим делом. А я…

Бесс внезапно подалась вперед, принюхиваясь.

— Пожар! — раздался чей-то вопль.

Хозяйка вскочила, опрокинув чашку.

— Это Том.

Оуэн последовал за ней по темному дому. До него тоже дошел запах дыма.

Том столкнулся с ними на лестнице и в изумлении отпрянул.

— Что случилось, Том? Где горит?

Хозяин кивнул на Оуэна.

— В его комнате. Пречистая Дева, я думал, что вы мертвы, мастер Арчер.

Оуэн поспешил наверх. Из дверей комнаты клубами валил дым. Это тлел тюфяк. Языки пламени лизали стены. Оуэну удалось оттащить тюфяк к окну и выбросить во двор. Пусть лучше догорает там, снаружи, а не в доме, где спят люди. Вслед за тюфяком полетел промасленный факел, от которого и начался пожар. Оуэн решил, что взглянет на него повнимательнее при утреннем свете.

Ввалился, пыхтя, Мерчет с ведром воды. Прибежала Бесс с одеялами. Через минуту пожар был потушен.

— Не зря я боялась, что от тебя будут одни неприятности, — буркнула Бесс.

Том почесал щетинистую щеку, оценивая ущерб.

— Понадобится целый день, чтобы прибраться здесь и проветрить, — вздохнула Бесс. — Оуэну придется сегодня поспать в какой-нибудь другой комнате.

— Сомневаюсь, что сумею заснуть.

Мерчет кивнул.

— Я тоже.

Бесс повернулась и строго посмотрела на постояльца.

— Догадываешься, кто это сделал?

Он покачал головой.

— Кто знал, что это комната моя?

— Да, это вопросик. — Том поскреб в затылке. — Мы с женой. Кит. Мальчишка с конюшни, вечно сует во все свой нос. — Он пожал плечами. — И кое-кто из гостей, наверное. Трудно сказать. У людей есть глаза.

К этому времени на лестничной площадке собрались остальные постояльцы, почуяв запах дыма.

— Лучше об этом помалкивать, — предложил Оуэн. — Скажите, что я навернулся со свечой в руках. Это никого не должно удивить — все-таки одноглазый.

Мерчет, нахмурившись, взглянул на Бесс.

— Ступай, объясни людям, Том. Так, как он сказал.

Хозяин таверны подумал немного, кивнул и спустился вниз, чтобы рассказать о происшедшем.

Оуэн тем временем собрал вещи, сложенные в другом конце комнатушки. Вернувшись к дверям, он взглянул на мокрый, почерневший пол, подпаленные стены.

— Горело вроде недолго.

Бесс промолчала. Оуэн повернулся так, чтобы видеть ее здоровым глазом. Она стояла, сложив руки на груди, и сердито глядела на него.

— Очень хочется выставить тебя из дома, но это может отпугнуть постояльцев. Думаю, ты согласишься, что мы имеем право знать правду. Зачем ты сюда приехал? Что пытаешься узнать?

В комнате пахло дымом. Оуэн почувствовал жжение в глазу. Здесь ему было неуютно.

— Мы можем поговорить в вашей комнате?

Бесс пошла вперед. Том, успевший к этому времени успокоить остальных постояльцев, не отставал от жены.

Они вошли в просторную комнату, в одном углу которой стояла кровать с периной, а в другом — стол, заваленный конторскими книгами. Оуэн сбросил свои вещи у двери и прошел к столу. Том и Бесс присоединились к нему. Он внимательно вгляделся в их лица, честные лица порядочных людей. Настолько порядочных, что позволили ему остаться. Он ни на секунду не допустил, что этот их поступок продиктован исключительно деловыми соображениями, и решил рассказать им правду.

Бесс удовлетворенно хмыкнула, когда он выложил все начистоту.

— Так и знала. И разве я не говорила, Том, что он не так прост, как кажется?

— Ну да. — Мерчет заморгал, отгоняя сон.

— А теперь из реки вылавливают Поттера Дигби, и кто-то подбрасывает факел в твою кровать. — Глаза Бесс взволнованно блестели.

Том встрепенулся.

— Дигби? Мерзавец утонул?

— Его нашли сегодня вечером.

— Он вынюхивал что-то по вашему поручению?

Оуэн кивнул.

Том покачал головой.

— Ну и натворили вы тут дел…

* * *

Когда Тилди ушла спать в свою каморку, а Бесс вернулась к себе в таверну, Люси поднялась к Николасу. Она сидела рядом с мужем, прислушиваясь к его затрудненному дыханию, стараясь припомнить еще какой-нибудь рецепт снадобья, способного принести ему облегчение. Ей почему-то казалось, что он теряет силы оттого, что с трудом дышит. Он не знал покоя. Да и какой тут покой, когда каждый вдох дается с такими мучениями? И как он может поправиться, если не отдыхает? «Я не могу с этим жить». Неужели он знал, что натворил? Неужели он нарочно… Нет. Она не позволит себе даже думать об этом.

Бесс считала, что Николас при смерти. Вот почему она так много сегодня рассказывала об Уилле и Питере, своих покойных мужьях, — хотела подготовить Люси, чтобы та знала: жизнь продолжается. Чтобы начала подыскивать замену Николасу. И кто лучше подойдет для этого случая, как не Оуэн Арчер? Милая Бесс. Если бы в жизни все было так просто.

Оуэн Арчер. Загадка. Но Люси признавала, что он отличный работник. Никогда ни единого слова жалобы. Не чурается никакого дела. И ему достаточно сказать один раз. Он все запоминает. И какой голос. Как он играет на лютне. Душа у него не такая, как у огрубевшего солдата. Вполне возможно, он действительно воспринял потерю глаза как знак того, что пора начать новую жизнь, более угодную Богу. Он ни разу не дал повода не доверять ему. Единственный его недостаток — это то, какие чувства он в ней вызывает. Но тут он ничего не мог поделать. В ней говорила ее собственная греховность. Оттого, что Николас так долго болеет.

Итак. Николас вовсе не умирает. Люси не позволит ему умереть. Поэтому придется и дальше бороться со своими чувствами к Оуэну. Но это вовсе не означает, что она выйдет за рамки вежливости. Наоборот, она постарается держаться с ним добрее.

Люси, должно быть, в конце концов заснула, когда шум снаружи заглушил неровное дыхание Николаса и разбудил ее. Она подошла к окну. Ее взгляду открылось зрелище, способное внушить ужас любому городскому жителю. Пожар. С верхнего этажа гостиницы валил дым. Господи. Бесс и Том… они знают? Они проснулись? Из окна вылетело что-то большое и приземлилось с глухим стуком. Кажется, этот предмет тлел. За ним последовал факел, вонзившийся в него с громким дымным шипением. В окне замелькали лица. Во двор выбежал мальчишка. Люси тоже поспешила из дома с громко бьющимся сердцем. Она окликнула мальчишку.

— Что горит?

— Верхняя комната. Капитана Арчера. — Мальчишка кивком указал на тлеющую массу на земле. — Это его тюфяк.

Люси вцепилась в забор. «Нет. Только не Оуэн. Умоляю, Господи».

— А что с мастером Арчером?

У нее так сжалось горло, что мальчишка ничего не услышал, пришлось повторить.

— Его не было в комнате. Вот повезло!

— А кто-нибудь пострадал?

— Вроде никто.

Люси поблагодарила его и пошла к себе, чувствуя, что ноги еле держат ее.

Войдя в дом, она присела на кухне, не желая пока возвращаться к Николасу.

То, как она отреагировала на известие о пожаре в комнате Оуэна, было для нее потрясением. Святая Мария. Это было, как если бы… Нет. Никаких «если бы». Она не станет себе лгать. Она любит Оуэна. А ведь до сих пор она считала себя сильной. Как же, сильная. Влюбилась в одноглазого солдата. Красивый мошенник — так назвала его Бесс. Дамский любимчик. Люси сама себе не верила. Солдат. Выученный убивать. Он и других учил убивать. Солдаты все принадлежат к братству смерти, для жизни они не годятся. Ее собственный отец был холодным, бесчувственным человеком. Он оттолкнул ее от себя в ту минуту, когда мать ушла из жизни. Только простодушное дитя могло влюбиться в солдата.

* * *

Но Оуэн совсем был не похож на ее отца. Он больше напоминал ей Джеффри, златокудрого рыцаря ее матери.

Оуэн говорил, что покончил с войной.

Уловка. Хитрость, с помощью которой он хотел ее завоевать. Нельзя забывать, что он был солдатом.

Но ее тело помнило, как он поймал ее на руки. Возможно, он спас ей жизнь.

А все оттого, что следил за ней, притаившись в темноте у лестницы. Как она это объяснит? Какова была его цель? Возможно, он все еще намерен отобрать у нее аптеку, когда Николас умрет. Для этого ему нужно было только одно — обнаружить какой-нибудь грубый просчет. За этим он сюда и явился. В своде законов ничего не говорится о втором шансе. Ничего не говорится об исключениях по причине болезни. Оуэн мог бы разорить их, сказав одно лишь слово.

Она, должно быть, совсем спятила, раз думает о нем так и в то же время чувствует к нему нежность.

Люси опустила голову на руки и постаралась успокоиться, убедить себя в том, что он всего лишь ученик и она беспокоилась о нем, как беспокоилась бы о любом человеке, с которым проводит так много времени. Конечно же, она его не любит, она не должна его любить. В ее жизни и без того царит путаница.

* * *

Ансельм распростерся перед алтарем, дрожа от страха. Если бы ему предстояло умереть в эту секунду, гореть бы ему вечно в пламени ада. Вот уже дважды он стал убийцей. Он, который отверг жизнь воина, за две ночи убил двоих. Насчет второго убийства, предания огню одноглазого дьявола, он не слишком переживал. Церковник был совершенно уверен, что, посылая Оуэна Арчера гореть в аду, исполняет волю Господа. И хотя Арчер был человеком Торсби, Ансельм не испытывал страха. У архиепископа не будет причин связать Ансельма со смертью своего посланца.

В общем и целом Ансельм был доволен тем, что избавился от Арчера. По-другому обстояло дело со смертью Дигби.

— Всевышний, — прошептал Ансельм, — я твой…

Он в нерешительности умолк, не зная, как продолжить. Ему никак не удавалось придумать, о чем молиться. Он убил Поттера Дигби. Никакой молитвой, даже самой искренней, этого не изменить. Расправился со своим судебным приставом, человеком, который усердно на него работал и во многом помог достичь цели — завершить строительство Хатфилдской часовни; человеком, который никогда его не обманывал. Пришлось убить Дигби, и все из-за слухов. Потому что он заподозрил Дигби в измене, а еще боялся, что пристав публично обвинит Николаса Уилтона, и тогда Ансельм не сможет оставаться безучастным, он будет вынужден осудить своего друга, своего дорогого друга.

Но убийство Дигби было ошибкой. Ансельм понял это уже тогда, когда возвращался с реки. Дигби его не предавал, он ведь рассказал Ансельму о своем подозрении. Представил все факты архидиакону и, конечно, принял бы любое его решение. Так было всегда. Так зачем было убивать его? Какой дьявол завладел им, лишив способности здраво рассуждать, подтолкнув к такому деянию?

— Всевышний Спаситель, прости меня. Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa.[96]

Может, это и была воля Господня? Может быть, впоследствии Дигби и проболтался бы кому-нибудь? Предал Николаса? А Господь хотел, чтобы Ансельм защитил Николаса, и именно с этой целью свел вместе Ансельма и Николаса в школе при аббатстве.

С тех самых пор, как Ансельм впервые увидел Николаса, он понял, что его предназначение — защищать друга. Умного, скромного, красивого и хрупкого, как ангел. Конечно, Николас был одним из особых сыновей Господа. Такому суждено вечность провести у трона Всевышнего.

Ансельм был призван защищать его.

Архидиакон знал все о том, какая бывает необходимость в защите. Его отец использовал поместье как тренировочный лагерь для новобранцев. Ансельм разочаровал отца: он рос тихим и прилежным, а еще стройным, как девчонка, по замечанию отца, которое тот произнес с нескрываемым презрением. Только мать над ним кудахтала, как наседка. Старший брат пошел весь в отца, сестра была заядлой наездницей. Ансельм единственный из детей служил утешением матери.

А потом она оттолкнула его, чтобы поразвлечься с одним из юнцов. Буквально выставила его из дома. Мрачный, он слонялся вокруг, забрел на конюшню и попался на глаза отцу, а тот немедленно взялся его муштровать. Борьба. Фехтование. Стрельба из лука. Во всех дисциплинах он был безнадежен. Молодые люди смеялись. Отец почувствовал себя униженным. Однажды ночью, перебрав вина, он вытащил мальчишку из мягкой постели и отдал его своим солдатам.

— Вот что происходит с маменькиными сынками, которые прячутся за женские юбки.

На следующее утро, терзаясь болью и стыдом, Ансельм забился в дальний угол. В конце концов мать послала отыскать его. Несмотря на стыд, он рассказал ей о том, что произошло. Он был уверен, что она посочувствует ему и как-то заступится. Но она лишь небрежно махнула рукой.

— Так ведут себя мужчины, мой слабенький. Я не могу защитить тебя от жизни.

Он попытался объяснить ей, какую боль и ужас испытал. В ответ она рассмеялась.

— А ты думаешь, дурачок, со мной поступают как-то иначе? Понаблюдай в следующий раз, когда твой отец придет ко мне в постель. Понаблюдай.

Он так и сделал. Отец избил мать, а потом овладел ею с такой яростью, что она кричала от боли, а потом плакала, свернувшись калачиком.

Ансельм подошел к ней, попытался утешить. В комнате стоял густой отцовский запах.

Мальчик поклялся убить отца в следующий раз, когда тот придет к матери. Но следующим пришел не отец, а молодой солдат, приглянувшийся хозяйке дома. И она бесстыдно выставилась перед ним, притянула к себе, всячески поощряла. Они сплелись, как животные.

Когда юноша ушел, в кровать матери потихоньку пробрался Ансельм. Она вся пропахла запахом секса. Ансельм прижался головой к ее груди, но она оттолкнула его.

— Я все видел.

— Маленький поганец, убирайся вон!

— Ты же сама велела мне понаблюдать.

— Только разок и только тогда.

— Позволь мне любить тебя, как он.

— Всевышний! — Она села в кровати, завернувшись в одеяло. — Твой отец прав. Ты выродок.

Он прочел в ее глазах ненависть. А ведь когда-то она так его любила. Она была единственной, кто его любил. Нет, тут какая-то ошибка. Он потянулся к ней.

Она завопила во все горло, зовя горничную. Бессердечная тварь. Баловала и ласкала его, пока это ее забавляло, а когда он стал совсем ручным, прогнала прочь. Он бросился на нее, пытаясь выцарапать глаза. Его стянули с кровати и отвели к солдатам. Те забавлялись с ним, пока он не нашел защитника.

О да, он понимал, что означает нуждаться в защитнике.

А потом его вместе с вещами отправили в аббатство Святой Марии. Настал его черед защищать другого. Это у него хорошо получилось. Господь видел, что он старался. Далее его отец мог бы им гордиться. И та сучка. Она бы научилась его бояться.

Но не зашел ли он чересчур далеко? Не ошибся ли насчет своего предназначения, продиктованного свыше? Он никак не мог припомнить знак Всевышнего, показавший ему путь в жизни. Это его пугало.

Бедный Дигби. Ансельм раскаялся в содеянном. Не стоило убивать пристава.

15

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

Все следующее утро Оуэна преследовали слова Тома: «Ну и натворили вы дел». Именно так. Оуэн прошелся по просыпающемуся городу до церкви Святой Троицы. За ночь ветер переменился, потеплел, и подмороженные улицы оттаяли. Агент тащился по слякоти, ноги стыли в промокших насквозь сапогах. Холодный туман лип к лицу и шее. Проклятый север. Ну что ж, Поттеру было гораздо холоднее, когда он оказался в бурных водах Уз. Оуэн передернулся и шагнул в освещенную свечами церковь. Внутри пахло пчелиным воском, дымом, но сильнее всего — сырым камнем. Мигающие огоньки свечей неприятно резали глаз. Он шагнул в сторону, в темноту.

Слова, которые произносил священник над гробом, шли не от сердца. Он говорил о том, как необходима должность пристава, утверждал, что Господь своей милостью поднял Дигби так высоко и позволил ему покинуть порочный город, скрывшись в стенах монастыря. Произнося это, священник кидал смущенные взгляды в сторону Магды, которая стояла по другую сторону гроба и поглядывала на жалкую кучку скорбящих. В другом конце церкви торчал какой-то служка из свиты Ансельма, представляя архидиакона. Рядом с Оуэном остановился Йоханнес, выступавший от лица архиепископа, а прямо напротив кафедры священника Арчер увидел закутанную в черное вдову Картрайт. Было еще человек десять прихожан, в основном седовласых женщин, не пропускавших ни одной службы в приходе. Их шепот гулко разносился по каменному пространству.

На прицерковном кладбище речной туман укрыл скорбящих похоронной пеленой. Священник произнес несколько слов, бросил комок грязи в могилу и удалился. Надо полагать, его ждал горячий завтрак. Все разошлись, осталась только Магда Дигби. Она опустилась на колени рядом с открытой могилой и принялась засыпать гроб сухими листьями, ветками, цветами, при этом нашептывая что-то.

Оуэн наблюдал за ней, чувствуя, как на него наваливается тяжесть, причины которой он не мог объяснить. Он действительно все испортил. Должно быть, это его и гнетет. Действовал напролом, неуклюже и бездарно. Неприятно, конечно, но можно пережить. А вот с чем нельзя смириться, так это с собственным неумением, стоившим человеческой жизни. Даже на войне он презирал маневры, уносившие больше жизней, чем того требовалось. Но Дигби не был солдатом. И сейчас не шла война. Никто не должен был умереть здесь из-за ошибок Оуэна. Он совершил просчет, прибегнув к услугам Дигби. А все из-за лени. И высокомерия. Он ведь считал его не человеком, а вещью, которую можно использовать. Раз судебный пристав — значит, уже замаран, уже виноват.

Магда, прижав одну шишковатую руку к пояснице, а второй упершись в рыхлую землю, пыталась подняться. Он предложил ей помощь. На него уставились черные, глубоко запавшие глаза.

— Спасибо. Магда все знает про тебя. Поттер успел рассказать. Ты человек Торсби, как Магда и говорила.

Оуэн оглянулся, забеспокоившись, как бы кто-нибудь ее не услышал. Он никого не заметил, но в тумане вообще трудно что-либо разглядеть.

— Я поступил в ученики к Уилтону, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали те, кто мог подслушивать.

— А, ну да. — Она пошамкала, разглядывая его. — Паренек Магды помогал тебе. Поттер считал тебя хорошим человеком.

Она кивнула, похлопала Оуэна по плечу и зашаркала прочь.

— Мне жаль, что он умер, — сказал Оуэн ей в спину. Старуха оглянулась через плечо.

— Только мы с тобой грустим. Остальным наплевать. — Она почмокала губами. — Поттеру следовало остаться на реке с Магдой. Она и назвала его в честь ремесла, которое собиралась ему передать. Все приставы заранее покойники.

Поддернув накидку, она зашаркала дальше и скрылась в тумане.

Глядя вслед Магде, Оуэн задумался над ее словами. Она считала, что в смерти ее сына виноват архидиакон. Ансельм пытался избавиться от Оуэна. Неужели он расправился со своим приставом, когда обнаружил, что тот интересуется Монтейном? Мог ли Оуэн предотвратить эту смерть, рассказав Поттеру, что Вульфстан ходил к архидиакону? Оставалось молить Всевышнего, чтобы это было не так.

* * *

Архиепископ Торсби, лорд-канцлер Англии, откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Ты мудро поступил, Кампиан, придя ко мне с этим делом. Ни к чему делиться с другими заботами лекаря. Или собственными заботами.

— Я знал о вашем интересе к причинам смерти Фицуильяма, но судебный пристав начал расспрашивать брата Вульфстана, и я забеспокоился.

— Вы говорите, что Арчер знал о визите пристава.

— Знал.

— Меня удивляет его выбор помощника.

— Он не говорил, что прислал с поручением пристава.

Торсби на секунду опустил голову, задумавшись. Он понимал, что нужно либо доверять Арчеру, либо нет, и нельзя поддерживать его частично.

— Вы могли бы подтолкнуть брата Вульфстана к разговору с моим человеком.

— Он не доверяет валлийцу.

Торсби удивленно приподнял брови.

— Может быть, ваш лекарь более дальновиден, чем архиепископ.

Оба улыбнулись этой незатейливой шутке.

— Я подтолкну брата Вульфстана к разговору.

— Интересная деталь: пристав Ансельма проявил большой интерес к Монтейну, но совершенно не интересовался моим подопечным?

— Он ни слова не спросил о Фицуильяме.

Архиепископ снова прикрыл глаза, раздосадованный тем, что мог позабыть о связи рыцаря с леди Д'Арби. Да, запутанный узел он пытается сейчас развязать. И все из-за негодника Фицуильяма. Как странно, если окажется, что его подопечный стал невинной жертвой. Но все вело к тому. Да еще этот пристав впутался. Зачем? А теперь и он тоже мертв. Переговорил с лекарем, поужинал с архидиаконом, а потом утонул. Человек, который вырос на реке, утонул. Все это не нравилось Торсби. И все это означало неприятности для собора.

— Почему брат Вульфстан не доверяет Арчеру?

Аббат виновато поморщился.

— Признаю, что понятия не имею. Он предпочитает хранить это в тайне. Мы все здесь не очень говорливы. Таков уж порядок.

— Скажите мне вот что: а мой человек, Арчер, наведывался к лекарю?

— Да. Он принес письмо от мастера Роглио, лечившего старого герцога.

— Роглио и меня лечит.

Кампиан вспыхнул, только сейчас поняв намек архиепископа.

— И вас, конечно. Я совершенно не сведущ в подобных делах, ваша светлость. Хотя, конечно, ваш подопечный умер, предоставленный заботам Вульфстана.

— Не думаю, что ваш лекарь убийца, Кампиан. Возможно, он соображает несколько хуже, чем раньше, но он не убийца.

Аббат утер лоб.

— Хвала Господу. Он мой старинный друг. — Кампиан выпил вина. Рука его, державшая бокал, подрагивала. — Но затем, как вы знаете, Арчер навестил его…

— Он не рассказал мне об этом визите, поэтому я и удивился. Недоверие Вульфстана, возможно, отражает всего лишь его собственное чувство вины, его подозрение, что Арчер расследует обе смерти.

Кампиан закивал, а затем, потупив взгляд, тихо произнес:

— Есть еще одно дело, ваша светлость.

«Бог мой, еще один маленький скандал?»

— Все эти расспросы насчет могилы Монтейна. Вы ведь не намерены выкапывать труп?

— Зачем?

— Чтобы найти признаки отравления…

И что теперь? Неужто монахи продали тело на мощи? Торсби не мог бы поручиться за Кампиана, не зная этого человека достаточно хорошо. Аббат уже занимал эту должность, когда Торсби поднялся до архиепископа. Кампиан не был ставленником Торсби. С виду он казался человеком прямодушным, но Торсби знал многих священников, из которых получились бы отличные актеры. Ему не нужны были скандалы.

— Думаю, даже Роглио не настолько сведущ в своем деле, чтобы правильно определить причину смерти без должного уточнения каждой стадии в своем анализе. О человеке говорит его душа. Его поступки.

Кампиан вновь утер лоб.

— Ваши слова принесли мне огромное облегчение. Покой аббатства Святой Марии и так уже нарушен. Две смерти не остались незамеченными. Некоторых из послушников забрали домой. Кое-кто из старших братьев отказывается использовать бальзамы Вульфстана для своих больных суставов. Многие больше обычного страшатся весеннего кровопускания. Бедняга Вульфстан знает об этом и сильно переживает. Кажется, только брат Микаэло все еще часто наведывается в лазарет.

— Микаэло? Не знаю такого.

— Смазливый молодой человек. Лентяй. Вечно изобретает способы, чтобы отлынивать от работы. Кстати, это напомнило мне… Ведь Микаэло находился в лазарете, когда туда явился пристав, чтобы переговорить с Вульфстаном. А позже в тот день он попросил разрешения навестить архидиакона по одному семейному делу. Его родственники жалуют значительные суммы на Хатфилдскую часовню: стараются завоевать благосклонность короля.

Микаэло. Недостающее звено.

— Смазливый молодой человек, говорите?

Кампиан вздохнул.

— Подозреваю, Ансельм вновь потерпел неудачу в попытке отказаться от своего пристрастия.

— А я никогда и не верил, что он сможет от него отказаться. Я выбрал этого человека не за его добродетель. — Торсби поднялся. — Меня все больше и больше беспокоит это дело. Я должен подумать, как поступить дальше.

Кампиан тоже встал.

— Оставляю вас, ваша светлость, с вашими мыслями. Если понадобится моя помощь, прошу, сразу дайте мне знать.

— А пока позвольте Арчеру расспросить как следует брата Вульфстана.

Аббат Кампиан с поклоном удалился, а Торсби довольно долго простоял у окна, пытаясь продумать различные варианты. Затем он позвал Йоханнеса.

— Пора пригласить Арчера на бокал вина. Сегодня вечером, Йоханнес. Перед ужином.

* * *

Оуэн уже прошел полпути до лавки, когда его нагнал посыльный из аббатства Святой Марии.

— Да пребудет с вами Господь. — Мальчик сложил ладони и наклонил голову, после чего уставился на Оуэна. — Капитан Арчер?

— Какой догадливый! Сколько одноглазых найдется в Йорке?

Мальчишка сморщился, припоминая.

— Я знаю семерых. Не-а. У Коули нет обоих глаз. Но…

Оуэн досадливо поморщился и взмахнул рукой, обрывая болтуна.

— Неважно. Что тебе велено передать?

— Аббат говорит, вы можете встретиться с братом Вульфстаном нынче утром, капитан.

* * *

Кампиан мрачно приветствовал Оуэна.

— Его светлость сказал мне, что вам можно доверять. Я попросил брата Вульфстана быть с вами откровенным. Можете к нему пройти.

Оуэн поблагодарил аббата.

— Один вопрос. Брат Вульфстан знает, кто был первый пилигрим?

Кампиан кивнул.

— Я сказал ему об этом после ухода пристава. Я подумал, может быть, архидиакон Ансельм хотел, чтобы Дигби выяснил именно это. Так что я велел брату Вульфстану раскрыть архидиакону имя пилигрима.

Оуэн застонал.

— И он назвал его?

— Нет. — Аббат не скрывал своего удивления. — Брат Вульфстан ослушался меня. Он, конечно, не стал лгать архидиакону. Вульфстан вообще не способен лгать. Просто архидиакон не задал прямого вопроса об имени.

— Слава Богу, — сказал Оуэн и направился к лазарету, решив обдумать эту последнюю новость чуть позже.

Оказывается, Вульфстан плохой лгун, но все-таки способен пустить гончую по ложному следу. И еще одна любопытная деталь: Вульфстан уже знал имя пилигрима, когда разговаривал с Люси Уилтон, но и на ее вопросы тоже отвечал уклончиво. Несмотря на их с Люси общую тайну, он не все ей открыл.

Послушник Генри, сидя у стола, читал рукопись. Брат Вульфстан дремал возле огня.

— Он устал, — прошептал Генри, когда на пороге появился Оуэн. — Вы не можете заглянуть в другой раз?

— Нет, не могу.

Генри подошел к Вульфстану и разбудил старика так бережно, что Оуэн даже растрогался. Лекарь сонно взглянул на визитера, постепенно приходя в себя.

— Что? Ах, да. Аббат Кампиан говорил, что вы зайдете.

— Не могли бы мы поговорить наедине?

Послушник посмотрел на Вульфстана, и тот кивнул.

— Ступай и подумай над тем, что прочитал за это утро. Позже мы с тобой все обсудим.

Юноша сложил рукопись и, убрав на место, вышел из лазарета.

— Хороший мальчик.

Оуэн уселся напротив старого монаха.

— Простите, но я решил сразу приступить к делу. Вы наверняка знаете, зачем я здесь, поэтому не вижу смысла играть словами.

Лицо Вульфстана приобрело холодное, почти враждебное выражение.

— Это вы затеяли со мной игру. Сразу могли бы признаться, что вас прислал архиепископ.

— Я надеялся, что мне не понадобится ничего говорить. Аббат предупреждал вас, чтобы вы об этом помалкивали?

— Я не нуждаюсь в предупреждениях.

Враждебность старого монаха разочаровала Оуэна, но он не мог винить Вульфстана. Окажись он на его месте, чувствовал бы то же самое. Лучше сразу выложить все самое худшее.

— Дело вот в чем. Я думаю, что Джеффри Монтейна отравили. И сэра Освальда Фицуильяма, возможно, тоже.

Вульфстан уставился на свои сандалии, но Оуэн разглядел бусинки пота у него на лбу.

— Я не обвиняю вас, брат Вульфстан. Вас могли просто использовать. Подозреваю, вы раскрыли предательство и теперь опасаетесь, что кто-то обвинит вас в двух смертях.

Старик не проронил ни слова.

— Если вы расскажете мне все, что знаете, это, возможно, спасет аббатство Святой Марии от еще большей беды.

Лекарь поднял на него испуганные глаза.

— Какой беды?

— Извлечения из могилы тела Монтейна.

— Нет. Святые небеса, нет. Прошу вас. Не тревожьте Джеффри.

— Я бы тоже этого не хотел. Так вы расскажете мне все, что знаете?

— Мне казалось, архиепископа интересует смерть Фицуильяма.

— А я думаю, эти две смерти связаны.

Вульфстан вздохнул и уставился на свои руки.

— Кого вы пытаетесь защитить?

Старый монах поднялся и начал ворошить поленья в очаге.

— Аббат пожелал, чтобы я вам помог. Но это непросто. — Он продолжал возиться с огнем. — Кому вы собираетесь рассказать о том, что узнаете?

— Это будет зависеть от того, что я выясню. Возможно, мне и не придется говорить об этом никому, кроме его светлости.

— И вы не станете тревожить Джеффри?

— Нет.

Вульфстан вернулся на место. Сцепив руки, он наклонил голову.

— Уверен, что это был несчастный случай.

— О чем это вы?

— Я понял это только после того, как Фицуильям… Я понятия не имел, что лекарство смертельно. — Он поднял на Оуэна перепуганные глаза. — Он уже был болен, видите ли. Наверняка он уже был болен.

— Николас Уилтон?

Вульфстан прикрыл веки, кивнул.

— Расскажите подробно, как все произошло.

С трудом подбирая слова, лекарь поведал всю историю. Почти всю. Он не стал рассказывать о странных расспросах Николаса, когда Вульфстан пришел к нему за лекарством. Монах также не упомянул, что рассказал о своей догадке Люси Уилтон.

Все, что услышал Оуэн, явилось для него откровением.

— И вы ничего не заподозрили, когда Монтейн назвал его убийцей?

— Он бредил, а в таком состоянии люди несут невесть что.

Оуэн поднялся и начал мерить шагами комнату, обдумывая услышанное. Вульфстан сидел, спрятав руки в рукава и глядя неподвижно на огонь. Раскрасневшееся, взмокшее лицо выдавало его. Он скрыл часть правды. Оуэна это не удивило, он и не ожидал, что будет легко.

— Что вы сделали, когда обнаружили огромную дозу аконита в лекарстве?

— Я избавился от склянки.

— Каким образом?

— Я… — Вульфстан закрыл глаза, явно пытаясь придумать убедительный ответ. — Я приказал сжечь лекарство.

— Кому вы приказали? Своему послушнику?

— Я… Нет.

Монах не умел лгать. Оуэн на это и рассчитывал. Нужно было просто набраться терпения.

— Тогда кому?

— Другу.

— Выходит, еще кто-то посвящен в это дело?

— Он никому не расскажет.

— Вы по-прежнему темните.

Монах еще больше побагровел.

— Теперь вы знаете, что незачем раскапывать тело Джеффри. Вы знаете, отчего он умер. Неужели этого мало?

— А вы уверены, что смертельная доза аконита попала в лекарство случайно?

— Как же иначе? В то время я еще не знал имени пилигрима, поэтому не мог назвать его Николасу Уилтону. — «Но Николас задавал вопросы. Он знал, для кого готовил лекарство». — Он не наведывался в аббатство, пока здесь жил Джеффри, так откуда он мог знать? Да и зачем бы ему травить незнакомца?

Пот потек тонкой струйкой по спине Вульфстана, и он заерзал. Что, если он защищает убийцу? Что тогда? Люси Уилтон невиновна. Он должен ее защитить. Но как же тогда с расспросами Николаса? А его паралич? Не была ли болезнь вызвана потрясением при виде жертвы? Что, если тяжесть содеянного оказалась чрезмерной для его сердца?

— Я спросил вас, брат Вульфстан, уверены ли вы, что это была случайность?

Лекарь промокнул лоб. Заерзал на скамье. Наконец зажмурился и закрыл лицо руками. Оуэн услышал, как монах что-то бормочет сам себе, и понял: стрела попала прямо в цель.

Наконец Вульфстан распрямился и посмотрел на собеседника. Оуэн прочел в его глазах страх.

— Нельзя заглянуть в чужую душу. Я всегда считал Николаса отличным аптекарем и порядочным человеком. Но, признаюсь, я не знаю, что и думать о том дне. Вопросы его о пациенте показались мне тогда… — Он нахмурился, подыскивая нужное слово. — Неуместными, не относящимися к болезни.

Оуэн продолжал мягко расспрашивать старика, пока не выяснилось одно обстоятельство: Николас Уилтон узнал достаточно, чтобы догадаться, кто был этот пилигрим.

— Простите, что подверг вас такому испытанию. Для меня было очень неприятно выпытывать у вас эту тайну.

Вульфстан кивнул, в глазах его стояли слезы.

— Вот что мне скажите: вы уверены, что лекарство, которое вы потом опробовали, было тем самым, что приготовил Николас?

— Уверен, — со вздохом ответил Вульфстан.

— И никто не сумел бы подсунуть его на вашу полку?

— Я сам надписал склянку.

— И вы заметили бы, если бы лекарство подменили?

Вульфстан сгорбился, окончательно сраженный.

— Наверное, заметил бы. Но точно не скажу.

— Жаль, вы не сохранили склянку.

— Я хотел от нее избавиться. Испугался, как бы кто-нибудь еще не воспользовался снадобьем.

— Значит, у монахов есть доступ к лекарствам?

— Нет, конечно. Но если бы со мной что случилось…

— Кто уничтожил лекарство?

— Я уже сказал. Друг.

— Здесь, в аббатстве?

Глаза у монаха забегали.

— Нет.

— Где-нибудь в городе?

Вульфстан решительно вздернул подбородок. Он не станет выдавать ни в чем не повинную душу.

— Я не видел, где сожгли лекарство. Я точно не знаю, где его сожгли. — Он сделал глубокий вдох.

Кого это старый монах защищает с таким упрямством и преданностью? С кем он мог поделиться своим открытием? Оуэн терялся в догадках.

И тут до него дошло. Тот человек, которому Вульфстан доверил свой самый последний секрет. Тот самый человек, с которым монах разделял общую тайну.

— Вы рассказали о своей догадке миссис Уилтон.

Лекарь наклонил голову и перекрестился. Он боролся с желанием проклясть одноглазого монстра.

— Вы решили, что ей следует знать. Чтобы эта ошибка не повторилась.

Старик по-прежнему не проронил ни слова.

— Я должен знать, кто еще в курсе дела, — мягко настаивал Оуэн. — Видите ли, если убийца не Николас, если убийца на свободе, то любой, кто может дать показания, находится в опасности. Вас я предупредил. Должен предупредить и вашего друга.

Вульфстан поднял на него глаза. В его взгляде читалась неуверенность.

— Вы говорите об опасности?

— В подобной ситуации что-то знать опасно.

— Да простит меня Господь, я об этом не подумал.

— Это миссис Уилтон?

— Теперь я сам могу предупредить своего друга.

— Подумайте хорошенько. Я работаю в лавке Уилтона. Если я буду знать, что миссис Уилтон грозит опасность, я сумею ее защитить.

«А ведь он прав», — подумал Вульфстан. Этот широкоплечий мужчина мог бы стать для Люси защитником. А что может сделать сам Вульфстан? Как защитить?

— Да, я рассказал обо всем Люси Уилтон и попросил, чтобы она присматривала за Николасом. И велел ей уничтожить снадобье.

— Вам было нелегко во всем ей признаться.

— Да. Тот разговор дался мне с трудом.

— Она, наверное, была потрясена.

— Люси Уилтон храбрая женщина. Она восприняла все спокойно. Сразу поняла, почему я рассказал ей это.

— Не стала плакать или заламывать руки?

— Это ей не свойственно.

— У вас, должно быть, камень с души свалился. Упади она в обморок, вы бы даже не знали, что делать.

— Я бы не стал ей ничего рассказывать, если бы думал, что она способна на такую глупость.

— Значит, она совершенно не выказала потрясения?

Вульфстан нахмурился. Разговор принимал неприятный оборот.

— Не думаю. Я этого не заметил.

— Миссис Уилтон знает, кто был этот пилигрим?

— Нет.

— Вы уверены?

Вульфстан пожал плечами.

— Ровно настолько, насколько один человек может быть уверен насчет другого.

— Он был возлюбленным ее матери. Вы знали об этом?

Брат Вульфстан покраснел.

— Догадывался.

— Но никто из семейства миссис Уилтон — ни ее муж, ни отец — не знал о приезде Монтейна в аббатство?

Вульфстан покачал головой.

— Не представляю, как бы они могли об этом узнать.

Достаточно.

— Простите, что подверг вас такому допросу. Миссис Уилтон очень повезло иметь такого друга, как вы, брат Вульфстан. Больше ничего выпытывать не буду. — Оуэн поднялся. — Спасибо за доверие ко мне. Обещаю использовать эти сведения только для того, чтобы докопаться до правды.

Брат Вульфстан поблагодарил его и проводил до двери.

— И запомните. Будьте осторожны. Никому не доверяйте.

— Даже аббату Кампиану?

— Даже ему.

— И Люси Уилтон?

Особенно ей.

— Просто запомните. Никому не доверяйте. А когда я узнаю всю правду, то сразу сообщу, что опасность для нас миновала.

— И вы присмотрите за Люси Уилтон?

— Обещаю.

Вульфстан поверил Оуэну. Но все равно чувствовал себя предателем. Он опустился на колени перед своим маленьким алтарем Святой Девы, чтобы вознести молитву.

16

КОРЕНЬ МАНДРАГОРЫ

Ветер нес с собой запах реки. Оуэн брел сквозь метель, и на сердце у него было тяжело. Вульфстан хотел защитить Люси Уилтон. Оуэн хотел защитить Люси Уилтон. Николас Уилтон, можно не сомневаться, тоже хотел ее защитить — она все-таки его жена. Все хотели защитить прелестную, нежную Люси. Но что, если в глубине души она смеялась над всеми этими мужчинами, пользовалась своей властью над ними? Не могло ли случиться так, что Люси по некоторым услышанным подробностям узнала пилигрима и отомстила ему? Вот что тяжелым грузом легло на сердце Оуэну. Неужели это она приготовила снадобье и отдала Николасу, чтобы он отнес в аббатство?

Люси обслуживала покупателей, когда Оуэн добрался до лавки. Кивнув ей, он прошел на кухню. Служанка скребла камни перед очагом под критическим взором Бесс Мерчет.

— Поздоровайся с Оуэном, Тилди. Огромные глаза на бледном худом личике, хорошеньком, если бы не красное родимое пятно на левой щеке. Девушка начала подниматься с колен.

— Это не обязательно, — сказала Бесс. — Просто поздоровайся.

— Доброе утро, мастер Оуэн, — дрожащим голоском произнесла служанка, глядя ему в ноги.

— Не зови его мастером, Тилди, он ученик.

Оуэн улыбнулся.

— Доброе утро, Тилди. Я вижу, ты занята. Постараюсь не болтаться под ногами.

Тилди благодарно улыбнулась. Бесс фыркнула. Девушка сгорбилась, ожидая удара, но его не последовало, и она вновь вернулась к работе с такой энергией, что хватило бы превратить камни в крошку.

— Пожалуй, загляну-ка я к хозяину, — произнес Оуэн.

Бесс вздохнула, покачав головой.

— Нет нужды. Сейчас у него архидиакон.

Оуэна окликнула Люси, появившись в дверях.

— Пригляди за лавкой, Оуэн. Мне нужно подняться к Николасу.

Он прошел в аптеку, радуясь возможности спастись от зоркого ока Бесс. Теперь, открывшись Мерчетам, он опасался находиться рядом с ними, боясь, что один из них проговорится и выдаст его истинные цели. К тому же у Бесс была неприятная манера наблюдать за ним, словно она знала все его грехи и считала мерзавцем. Ему было жаль Тилди.

* * *

Люси, перепуганная, но преисполненная решимости, осторожно поднялась по ступеням. Сдвинув платок на сторону, она припала ухом к двери.

— Он был безнадежным больным, Николас.

— Монтейн, а теперь и Дигби. Когда же этому придет конец, Ансельм?

— Тебе нельзя расстраиваться, Николас. Забудь о них.

— Какой ты хладнокровный.

— Неужели у тебя такая короткая память? Когда-то Джеффри Монтейн напал на тебя и оставил, приняв за мертвеца.

— Когда он увидел меня в ту ночь, Ансельм… Боже, какое у него было лицо!

Люси едва не вскрикнула от изумления. Джеффри Монтейн. Рыцарь ее матери. Она опустилась на верхнюю ступеньку. Джеффри Монтейн и Николас? Что могло между ними произойти? И к чему теперь вспоминать о Джеффри? Он ведь исчез сразу после смерти матери.

Она снова наклонилась к двери. Кто-то плакал. Наверняка Николас. Люси не могла себе представить плачущего Ансельма. Этот монстр сведет на нет все ее усилия выходить мужа! Ансельм что-то пробормотал.

— Я… нет. Со мной все в порядке, — сказал Николас. — Просто… я должен… кое-что сказать.

«Монтейн, а теперь и Дигби». Какая между ними связь? Люси сидела в темноте, напряженно размышляя. «Когда Джеффри Монтейн напал на тебя и оставил, приняв за мертвеца». Вульфстан рассказал Николасу, как пилигрим не мог поверить, что он теперь аптекарь. Этот человек считал Николаса мертвым. Люси вспомнила, что пилигрим сражался во Франции в отряде отца. Точно. Этот странник не кто иной, как Джеффри Монтейн. Святые небеса. Что это означало? Почему они с Николасом дрались? И почему она никогда об этом не слышала?

— Ты не причинишь ей вреда, Ансельм.

— О ней речи не идет.

— Ансельм, ты должен пообещать мне.

— Они погубили тебя, Николас. Сначала ее мать, теперь она, дьяволица.

Люси ошеломило, сколько яда звучало в голосе архидиакона.

— Люси хорошая женщина.

— Она ослепила тебя. А теперь она там, внизу, вместе со своим одноглазым любовничком дожидается твоей смерти.

Чудовище. Люси хотелось ворваться в комнату и выцарапать ему глаза. «Нет, Николас. Не слушай его».

— Это ты слеп, Ансельм.

Голос Николаса звучал очень слабо. Нужно пойти к нему. Но если Ансельм заподозрит, что она подслушивала… Господи, с какой ненавистью он говорил. Ей казалось, будто он видит сквозь дверь и следит за ней холодным, бесчеловечным взглядом. Люси убежала на кухню.

Тилди подняла глаза, когда Люси, задыхаясь, прислонилась к дверному косяку.

— Миссис Уилтон!

— Люси, что случилось? — Бесс тут же оказалась рядом.

Люси покачала головой.

— Ничего. Я была… — Она снова тряхнула головой. — Нужно вернуться к работе.

— Чепуха. Ты только посмотри на себя.

— Пустяки, Бесс. Прошу тебя. Она торопливо ушла в лавку.

При виде миссис Уилтон Оуэн тоже изумился: платок съехал набок, выбившиеся на висках пряди прилипли к щекам.

— Не стоило так торопиться.

— Мне нужны несколько горшков с верхней полки. Будет легче, если я передам их тебе. — Она задыхалась.

— Присядь на минутку.

Его удивило, что она послушно опустилась на скамью за прилавком. Под глазами пролегли тени, лицо побледнело. Что это — чувство вины или беспокойство из-за болезни мужа? Оуэн надеялся, что последнее, да еще чрезмерная работа. Люси потерла локоть, словно и кости у нее тоже ныли.

— Что-нибудь принести?

Она покачала головой.

— Просто помоги мне достать горшки.

— Лучше я залезу наверх, — предложил Оуэн.

Люси вздохнула.

— Если нам предстоит и дальше работать вместе, ты должен не обсуждать мои распоряжения, а просто выполнять их. Как ты думаешь, у тебя получится?

Она убрала волосы под платок и резким движением поправила его на голове.

— Я думал…

Она поднялась.

— Я знаю, что ты думал. Женщине не следует карабкаться по стремянкам или снимать с полок тяжелые горшки. Если бы ты хоть раз понаблюдал за уборкой в доме, ты бы понял, что все это чепуха.

Она сердилась. Наверное, Бесс не рассказала ей, куда он ходил сегодня утром.

— Я был на похоронах у Дигби.

Люси пожала плечами.

— Ты имел на это право. Бесс рассказала мне о том, что случилось вчера ночью, когда ты перевернул свечу.

— Теперь ты понимаешь, почему мне пришлось отказаться от воинской должности.

Она покачала головой.

— Я следила за тем, как ты работаешь. Слепой глаз тебе не помеха. Все произошло из-за Дигби? Его смерть, наверное, тебя расстроила?

У нее были такие ясные глаза. Такие честные. Ему не хотелось ей лгать.

— Смерть в мирную пору отличается от гибели на войне. Когда каждый день умирают сотни, сердце твердеет. Но Дигби не должен был умереть.

Она внимательно посмотрела на него, пытаясь вникнуть в его слова. «Монтейн, а теперь и Дигби». Она покачала головой. Нужно выбросить это из головы.

— Ты опять удивляешь меня, Оуэн Арчер. Вероятно, человек способен изменить свою природу. Мне бы хотелось так думать.

— И каким же я был раньше?

— Ты был солдатом.

— А какова природа солдата, хотелось бы знать? Разве я сам выбрал такую жизнь? Разве я хотел убивать и быть убитым за своего короля? Это было не мое решение. Меня выбрали люди короля из-за моего мастерства в стрельбе из лука.

— Когда ты совершенствовал свое мастерство, разве ты не предполагал, к чему это может привести?

— Нет. Сначала стрельба была для меня обычной детской забавой. Она хорошо мне удавалась и вскоре стала любимой игрой. А потом я начал стрелять лучше всех.

Она отвернулась от него.

— Пора заняться делом.

— Почему ты такая? Почему, что бы я ни сделал, я не могу тебе угодить?

— Ты здесь не для того, чтобы угождать мне.

— Нет, для этого. Я твой ученик. Твое мнение — всё для меня.

«Всё для меня». Эти слова так и повисли в воздухе. Люси смотрела на него, широко раскрыв глаза. А ему хотелось схватить ее за упрямые плечи и встряхнуть. «Ты всё для меня».

Она отвела взгляд, смахнула крошки с передника.

— Тебе нужно беспокоиться только о том, чтобы я одобрила твою работу. Ею сейчас и займемся.

Оуэн сдался и покорно последовал за ней к стремянке. Стоя у подножия, он не проронил ни слова, хотя в душе поражался, как Люси не теряет равновесия, снимая с полок такие тяжеленные глиняные горшки. В какую-то секунду она все-таки покачнулась, и он обхватил ее за талию. Такую тонкую талию. Он почувствовал, как она задержала дыхание, потом посмотрела на него сверху как-то странно, перепуганно, но уже через секунду возобновила работу.

Спустившись со стремянки, Люси улыбнулась ему.

— И снова я должна поблагодарить тебя за то, что ты поймал меня. Иначе я бы упала.

Он только кивнул, опасаясь сказать неверное слово.

— Николас хочет поговорить с тобой после обеда. У него есть для тебя несколько книг.

— С удовольствием встречусь с ним. Как я понимаю, сейчас у него архидиакон.

Люси притихла, отмеряя дозу ромашки. Оуэн заметил, что она плотно сжала губы. Рука ее слегка подрагивала.

— Его визиты тебе досаждают? — спросил Оуэн.

— Николас каждый раз очень волнуется, а это ему вредно. — Люси передала ему склянку с ромашкой. — Можешь поставить на место.

Пока Оуэн стоял на стремянке, в лавку вошел мальчишка. Он работал помощником конюха в таверне возле Миклгейт. Лошадь захромала, а как раз сейчас без нее было не обойтись.

Люси задала несколько вопросов, на которые мальчишка обстоятельно ответил. Оуэн разбирался в лошадях. Лечение, рекомендованное хозяйкой аптеки, было именно таким, какое он выбрал бы сам.

Он наблюдал, как она готовила лекарство. Уверенные и четкие движения. Если бы понадобилось, она не хуже мужа сумела бы приготовить эффективную отраву. Но хватило бы ей смелости?

— Не волнуйся, Дженкинс, — сказала Люси. — Эта мазь обязательно поможет.

Закрыв баночку, она поставила ее на прилавок и протянула руку за деньгами. Мальчишка отсчитал монеты и облегченно вздохнул, когда она исправила его, заметив, что он случайно дал больше.

— Премного благодарен, миссис Уилтон.

Он вспыхнул от ее лучезарной улыбки. Оуэн понимал, что чувствует в эту минуту мальчик.

— Не теряй надежды, Дженкинс, — сказала Люси, вручая парнишке лекарство. — У нее есть еще шанс выздороветь.

Мальчик засомневался.

— Не всякую охромевшую лошадь нужно убивать. Дай ей время. — Люси наклонилась через прилавок и похлопала по крышке склянки, которую мальчишка прижимал к засаленной рубахе. — Это особое лекарство, изготовленное моим мужем.

— Поговаривают, он плох.

— Это так, Дженкинс, но его лекарство от этого не стало хуже.

Мальчишка кивнул и быстро выбежал из аптеки.

— Ты заметил, я взяла деньги раньше, чем отдала снадобье, — сказала Люси. — С Джека Кобба деньги нужно брать сразу. Большинству покупателей можно поверить и в долг. Но Джек Кобб откладывает оплату по счетам в надежде, что торговцы позабудут о его долгах. Богатый, самовлюбленный тин. Здесь этот номер у него не проходит.

Сильная женщина. Уверена в своих суждениях. Если она верила, что человек заслуживает наказания за смерть ее матери, то разве не сумела бы так же хладнокровно осуществить это наказание?

— Я запомню насчет Джека Кобба. А кто еще, кроме него…

Люси неожиданно обернулась: в дверном проеме, ведущем в кухню, появился архидиакон. Оуэн, не слышавший шагов Ансельма на лестнице, понял, что Люси, должно быть, прислушивалась особенно внимательно. Это означало, что визит церковника беспокоил ее больше, чем предполагал Оуэн.

— Ну как он? — спросила Люси.

— Он устал, и я подумал, что мне лучше уйти. — Ансельм заметил в углу Оуэна. — Доброго дня вам обоим.

Люси вытерла руки о передник.

— Оуэн может проводить вас.

Она поспешила из лавки. Уже через секунду ее легкие шаги донеслись с лестницы.

— Я сам найду дорогу, — отрезал Ансельм.

После обеда, робко поданного служанкой, присоединившейся затем к ним, Люси отвела Оуэна в комнату больного. Николас покоился в подушках, разложив перед собой поверх одеяла несколько небольших книг.

— Люси… вами довольна. — Уилтон говорил с трудом, задыхаясь и покрываясь потом после каждого слова. — Но, боюсь, Ансельм прав. Мы плохо поступили, взяв вас к себе на службу.

— Что ты такое говоришь?

Люси опустилась на колени рядом с Николасом и промокнула его лицо душистой тряпочкой.

— Ученик при ученице. — Николас покачал головой. — Это плохо для него.

— Чепуха. — Люси вспыхнула. — Где еще он смог бы найти такие книги, как у тебя? Не говоря уже о саде. Он работает в самой известной аптеке северного края. — Она возмущенно нахмурилась.

— Люси, любимая… — Николас потянулся к ее руке. — Он нужен мастеру в Дареме.

Оуэн решил напомнить о своем присутствии.

— Я предпочитаю сам решать за себя и вполне доволен нынешним своим положением.

Николас покачал головой.

— Эта должность для него не годится. Ансельм прав.

Люси прикрыла глаза, чтобы не видеть молящего взгляда мужа.

— Ты хотел дать Оуэну что-то для изучения.

— Люси.

Она наклонилась к мужу.

— Неужели мне нужно напоминать тебе о нашем соглашении, Николас? Я отвечаю за лавку, пока ты болеешь. Я принимаю решения.

Аптекарь взглянул на свои руки и покачал головой.

«Совсем как ребенок, — подумал Оуэн. — Набедокурил, а теперь наказан».

— Хорошо.

Люси отодвинулась и жестом велела Оуэну подойти к больному.

Руки аптекаря дрожали, пока он показывал ученику книги. От него шел густой запах — и не просто запах болезни. Это был запах страха, хорошо известный любому солдату.

— Будьте поосторожнее с архидиаконом, — прошептал Николас, когда Люси ненадолго вышла из комнаты.

— Он не хочет, чтобы я работал здесь, это ясно. — Оуэн посмотрел в слезящиеся глаза больного. Страх придавал его взгляду силу. — Но почему, мастер Николас? Почему архидиакон хочет, чтобы я ушел?

— Ансельм беспокоится за мою душу.

— Как-то мне не верится, что я могу причинить вред вашей душе.

Николас промолчал, обращая слезящиеся глаза то на один, то на другой предмет и старательно избегая внимательного взгляда Оуэна.

— Я именно тот, кто вам сейчас нужен. Сами знаете.

— Ансельм… думает по-другому.

— Почему?

— Я поступаю как эгоист, держа еще одного ученика в доме.

— Ерунда. Я пришел сюда по собственной воле. Я всем доволен. И хочу здесь остаться.

Николас с трудом сделал вдох и прикрыл веки.

— Поттер Дигби. Вы знали его?

— Немного. А что?

— Он не должен был умереть. Ни один из них не должен был умереть.

— Ни один из них? — Неужели наконец последует признание? Оуэн наклонился поближе. — Что вы имеете в виду?

Николас широко открыл глаза.

— Я… — Он тряхнул головой, по его разгоряченным щекам потекли слезы. — Будь ей защитой.

Голова его упала на подушку. Он ловил ртом воздух, вцепившись костлявыми пальцами в горло. Оуэн позвал Люси.

Она проворно взбежала по лестнице.

— Милосердная Мадонна.

Николас метался по кровати, пытаясь дышать. Люси опустилась рядом на колени и взяла его за руку.

— Николас, дорогой, как тебе помочь? — Он застонал и прижал ее руку к своей груди. — Болит грудь?

Веки его затрепетали.

— Дышать. Мандрагора.

Люси в испуге отпрянула.

— Тебе нужно такое сильное средство?

По телу Николаса пробежала дрожь.

— Щепотку. В молоке. Ты знаешь.

Люси замерла в нерешительности, но когда больного скрутило с новой силой, она повернулась к Оуэну.

— Присмотри за ним. Если у него начнут закатываться глаза или он станет задыхаться, сразу меня позови.

Николас затих. Но как раз в ту секунду, когда Оуэн подумал, что больному стало лучше, он откинул голову назад и выгнулся от приступа боли.

Вернулась Люси, принесла лекарство и маленький столик со спиртовкой, который поставила рядом с Оуэном.

— Следи внимательно, — велела она уверенным тоном, хотя в глазах ее читалось смятение. — Смотри, чтобы я делала точно то, что говорю.

Оуэн смотрел, стараясь не пропустить ни одного движения.

Люси взяла со столика крошечную серебряную мерку, меньше наперстка.

— Толченый корень мандрагоры, ровно одна мерка, не больше. — Руки ее подрагивали, когда она зачерпнула порошок из толстостенного горшка, на котором был нарисован корень в виде человеческой фигурки. Оуэн поддерживал горшок, чтобы ей было легче. Она высыпала содержимое наперстка в горшок побольше. — Сухое маковое молочко, ровно столько. — Она взяла другую мерку, а Оуэн наклонил для нее второй горшок с рисунком цветка. — Кипятка на два пальца ниже края. — Она налила воды. — Хорошенько размешать над лампой, затем охладить и снова подогреть, но так, чтобы рука удерживала сосуд в течение трех вздохов, иначе больной ошпарит горло.

— Нельзя ли мне приготовить лекарство? Уверен, мастер Николас предпочел бы, чтобы вы держали его за руку.

Люси кивнула и поменялась местами с Оуэном. Воспользовавшись передником, она вытерла пот с лица мужа.

— Успокойся, Николас, скоро боль отступит и ты уснешь.

Оуэн продолжал действовать, следуя наставлениям Люси, внимательно следившей за всеми его манипуляциями. Убедившись, что он подогрел сосуд до нужной температуры, она кивнула, и тогда он передал сосуд ей. Она приподняла голову Уилтона и поддерживала, пока он откашливался, стараясь дышать. Когда Николас затих, Люси помогла ему выпить лекарство. Через несколько минут стоны прекратились.

— Благослови тебя Бог, — произнес Николас. От усилия он снова зашелся кашлем и поморщился от боли.

— Больше никаких разговоров, Николас, любимый. Поспи теперь.

Оуэн помог уложить больного пониже.

— Священник нужен? — спросил архидиакон, стоя в дверях.

— Ансельм! — охнул Николас и приложил руку к левой стороне груди.

В два шага Оуэн оказался у двери. Люси опустилась на колени рядом с Николасом, глаза которого расширились от ужаса.

— Я не просила архидиакона вернуться, дорогой. — Она обняла мужа, пытаясь его успокоить.

— Хозяину нужен покой, архидиакон, — сказал Оуэн, выталкивая Ансельма за дверь. — Мы благодарны вам за молитвы, но лучше произнести их в другом месте. — Он решительно закрыл за собою дверь.

— Ансельм безумен, Люси, — прошептал Николас, цепляясь за ее руку. — Держись от него подальше.

— Хорошо, любимый. Теперь отдохни. Ты должен отдохнуть. — Она провела рукой по его лбу и с облегчением отметила, что маковый настой начал действовать. — Я не пущу его к тебе. Его визиты для тебя пагубны.

А тем временем на лестнице архидиакон потребовал сказать ему, что происходит, словно имел на это право. Не говоря ни слова, Оуэн выпроводил его вниз. Спустившись с лестницы, он произнес, как надеялся, сдержанным и бесстрастным голосом:

— Николас Уилтон очень страдает. Ваши визиты вовсе не помогают ему успокоиться. Вы должны дать ему возможность отдохнуть.

Ансельм злобно взглянул на Оуэна.

— Вы забываетесь, Оуэн Арчер. В этом доме не вы хозяин.

— Если вы ему друг, оставьте его в покое. У него был приступ, снять который могла только мандрагора. Теперь ему нужно поспать.

Архидиакон переменился в лице. Во взгляде его читалось искреннее переживание. Значит, он действительно волновался за Николаса.

— Если понадобилась мандрагора, выходит, ему хуже.

— Думаю, да.

— Я не знал. Конечно, я уйду. Пусть отдыхает. Он должен поправиться. Вы обязаны сделать все возможное, чтобы он выздоровел. — Ансельм замер на пороге, взявшись за ручку двери. — Мне не нравится, что приходится отдавать его на ваше попечение, Арчер. Как не нравилось ваше общение с Дигби. Судебный пристав всегда по долгу службы сторонится людей, чтобы сохранять беспристрастность. Подружиться с приставом — значит купить его расположение.

— Вы меня подозреваете?

— Я лишь предупреждаю.

— От него я уже не добьюсь никакого расположения.

— Упокой Господь его душу.

— Мне кажется странным, что вы проявляете необычайный интерес к моему благополучию.

— Вы служите у моего друга, и я не хочу, чтобы вы навлекли на этот дом бесчестие.

— Не навлеку.

— Постарайтесь сдержать слово.

Архидиакон покинул лавку.

Оуэн был уверен: священник выложил не все, что было у него на уме. Но ясно одно — он переживал за Николаса. Был встревожен и зол.

* * *

После вечерней трапезы Оуэн взялся за хозяйские книги. Люси шила, а Тилди лущила бобы. Люси тихо наставляла служанку по поводу предстоящей работы.

Время от времени миссис Уилтон бросала тревожный взгляд наверх, словно хотела заглянуть сквозь доски пола в комнату больного. Оуэн невольно спросил у себя, почему этот умирающий старик так ей дорог. Он даже не смог подарить ей ребенка, который остался бы жить. Почему прелестная Люси так предана Николасу Уилтону? Неужели потому, что он убил ради нее?

Или потому, что он вместо нее доставил яд тому, кому надо? Но если он сыграл роль ничего не подозревающего посыльного, что же тогда вызвало его болезнь? Яд замедленного действия?

Одно отравление. Два отравления. Одно должно было убить, второе — заставить замолчать. Неужели она отравила Николаса, чтобы он молчал?

Оуэн оторвал взгляд от книги, которую якобы читал. Люси слушала, как Тилди повторяет рецепт завтрашнего супа.

— …Когда закипит ячмень, добавить кусочек свинины, зимнюю приправу, соль, стебель фенхеля…

— Не фенхеля, Тилди, любистока. — Тихий голос, мягкие манеры. Люси заправила под платок служанки выбившуюся прядь волос. Девушка улыбнулась. Люси похлопала ее по руке. — Ты хорошая девушка, Тилди, и очень мне помогаешь.

Такая женщина не могла навредить мужу и убить любовника матери. Откуда только у него взялись подобные мысли? Он наблюдал за Люси, пока она показывала Тилди, какой горшок взять, где хранятся специи, как разбираться в наклейках. Она была терпелива и внимательна с девушкой, точно так держалась и с ним.

Оуэн постарался представить, как миссис Уилтон, терпеливая и внимательная, планирует отравить кого-то. Он вспомнил рассказ о том, какая прелестная у нее была мать, как она умерла, давая жизнь ребенку, как Люси сразу отослали в монастырь; а потом она узнала, что виновник всего вернулся и умирает в аббатстве и что Николаса попросили приготовить лекарство для спасения жизни этому человеку. Как бы между прочим она могла предложить сама приготовить снадобье или упаковать его, пока Николас будет одеваться потеплее перед выходом на улицу. Одна-две щепотки аконита, и все готово, кто бы заметил?

Одно отравление, чтобы убить, второе — чтобы заставить замолчать. Смерть Фицуильяма была случайной. А затем, когда брат Вульфстан обнаружил содеянное, она согласилась уничтожить остатки отравленного лекарства и никому ничего не говорить. Очень продуманно. Могла ли Люси поступить так с Николасом? И не поэтому ли она столь заботлива? Может быть, из-за чувства вины?

— Спокойной ночи, Оуэн, — сказала Тилди, стоя над ним со свечой.

Он вздрогнул, только сейчас заметив, как близко она подошла. Он надеялся, что девушка ничего не прочла по его лицу.

— Спокойной ночи, Тилди.

Когда служанка ушла, Люси заметила:

— Тебя что-то беспокоит.

Ничего ему не удается скрыть.

— Я вижу, мне очень многое предстоит узнать. Надеюсь, я не обманываю сам себя, считая, что еще способен к учению. Я ведь не ребенок. В таком возрасте учеников не бывает.

— Ты хорошо справляешься. Тебе не о чем волноваться.

Лучше бы ей не проявлять такую доброту к нему. Сейчас, оставшись с ней наедине, он должен воспользоваться возможностью и выяснить, что ей известно. Может быть, она в чем-то и признается. Но действовать придется крайне осторожно. Она не должна догадаться о его цели.

— В военных лагерях все по-другому. Мне раньше не доводилось иметь дело с больными детьми, беременными женщинами, дряхлыми стариками… лечил в основном раненых и тифозных.

Она отреагировала совсем не так, как он надеялся, не подхватила предложенную тему, не принялась со знанием дела рассуждать о хорошо знакомом ей ремесле.

— Надеюсь, ты не находишь работу здесь скучной. — Лицо ее раскраснелось.

Господи, он не способен даже на легкую болтовню с ней.

— Вовсе нет. Я уже успел многое узнать. Мастер Николас человек редкого ума. О нем говорят, что он сам придумал отличное средство от тифа. Мы опробовали разные снадобья. Каким он пользуется?

Люси дернула запутавшуюся нитку и досадливо чертыхнулась, когда та лопнула.

— Мы не на войне.

— Но ведь наверняка в Йорке есть кто-нибудь, заразившийся тифом во время военной службы. Приступы периодически повторяются, в том-то и беда.

— Со мной Николас это не обсуждал. — По ее тону стало ясно, что разговор окончен.

Оуэн не настаивал. Пока достаточно знать только то, что эта тема ей неприятна. Он вернулся к чтению.

Немного погодя он заметил, что Люси не отрываясь смотрит на огонь, позабыв о шитье. По ее щекам текли слезы, и в них отражались языки пламени.

Оуэн закрыл книжку и подошел к Люси.

— Что случилось? Я могу помочь?

Она покачала головой, плечи ее тряслись, и было видно, что она старается взять себя в руки.

Когда Оуэну показалось, что она немного успокоилась, он спросил:

— Что необычного в том, что мастер Николас попросил мандрагоры?

— Он прописывает корень мандрагоры только в тех случаях, когда боль невыносима. Он очень страдает. — Она вытерла глаза. — Спасибо, что помог мне справиться с его приступом.

— Я был рад хоть что-то сделать.

— Его состояние меня испугало. Я только и думала о том, что он может умереть. Стоило мне превысить дозу мандрагоры всего на одну мерку. — Она взглянула на свои руки. — Вот что мы делаем. В наших руках чужая жизнь или смерть.

— Это все-таки лучше, чем муштровать солдата, который властен только над смертью.

— Нет. — Люси дотронулась до его руки. — Нет, послушай меня. Ты не должен никогда забывать, что мы можем так же легко убить, как и вылечить. — Она не отрываясь смотрела на него.

На что она намекала?

— Но то количество мандрагоры, что ты дала хозяину, было безопасным.

— Да, конечно. — Женщина пожала его руку и тут же отняла свою, смущенно покраснев. — Я сегодня сама не своя.

— Тебе пришлось нелегко.

— Пожалуй, тебе пора идти.

— Как пожелаешь.

— Я бы пожелала, чтобы ничего этого не случилось. Я бы пожелала… — Голос ее осекся, она наклонила голову и промокнула глаза кончиком фартука.

Оуэн взял ее холодные руки в свои и поцеловал.

— Оуэн… — В глазах ее читалась только нежность, никакого гнева.

Он обнял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Ее губы были теплыми. Она ответила на поцелуй. Пылко, жадно. Потом оттолкнула его и посмотрела на свои руки, зардевшись.

— Знай это, всегда знай, Люси Уилтон, — прошептал Оуэн, не доверяя своему голосу, — я сделаю для тебя все, что в моих силах. Иначе не могу. Я не стану навязываться, но если я тебе понадоблюсь, то выполню любую твою просьбу.

— Тебе не следует говорить такие вещи. — Она по-прежнему избегала смотреть на него. — Ты нас не знаешь.

— Я чувствую то, что есть.

— Тебе пора уходить.

Оуэн снова поцеловал ей руки и поспешно выбежал за дверь, в туман, чувствуя себя глупо, злясь на самого себя и в то же время испытывая облегчение. Она не вырвала своих рук. Она не рассердилась. Она поцеловала его так же пылко, как и он ее. Люси Уилтон не считала его, одноглазого, начавшего, как зеленый юнец, жизнь сначала, отвратительным. Он обнял ее, поцеловал и выговорил то, что давно хотел сказать, с тех самых пор, как впервые ее увидел. И она не оттолкнула его. Голова у него кружилась. Он ликовал.

И в то же время презирал самого себя, ибо вопреки здравому смыслу полюбил женщину, которая могла оказаться убийцей. А он был связан словом чести и потому должен был раскрыть ее преступление. Ей хватило бы знаний, чтобы отравить Монтейна, она сама в этом призналась сегодня вечером. «Мы можем так же легко убить, как и вылечить». К тому же у нее мог быть мотив. Или мотив заставить мужа совершить грех, что было еще хуже, чем самой его совершить. Она потянет Николаса за собой в ад.

А еще тот, второй, грех, о котором он думал. Мог ли Николас заболеть по ее вине? Оуэн думал и о том, и о другом, находясь у постели больного в душной комнате. Глядя, как Люси нежно ухаживала за мужем. Нет. Чтобы осуществить такой план, нужно иметь дьявольский ум. Он не мог поверить, что она на это способна. Не станет верить.

Теперь насчет Ансельма. Какое он занимает место во всей этой истории? Чем ему помешало присутствие Оуэна в аптеке друга?

Оуэн пытался сосредоточиться на этом вопросе, но его мысли все время возвращались к Люси. Сегодня он дважды приблизился к ней, ощущал ее тело; теперь даже узнал вкус ее губ. Как она красива, чувственна… Господи, пусть только она не окажется убийцей!

* * *

Ансельм закрыл глаза и, взмахнув завязанной узлами плетью, хлестнул себя по обнаженной спине, потом еще раз и еще. Он умерщвлял плоть ради своего Спасителя в обмен на избавление Николаса от того зла, что его теперь окружало. Николас должен жить. Он должен прожить достаточно долго, чтобы признать свою главную ошибку в жизни и вернуться к Ансельму, своему защитнику. Он должен понять, Бог даровал Ансельму назначение. И почему только Николас не мог этого понять? Что стало с его другом? Ансельм избивал себя до тех пор, пока его тело не воспылало божественным светом. Теперь ему все удастся. Бог ему улыбался.

17

ОТЧЕТ

Похороны, допрос, заверение в любви и никаких ответов. Оуэн понял, что в этой новой жизни отнюдь не преуспел. А ведь он сам выбрал легкий путь. Предпочти он службу в Италии, ему бы понадобилось гораздо больше шевелить мозгами. И солдатская выучка тоже пригодилась бы, как и тренированное тело. Возможно, эта миссия шпиона привела к тому, что он совершенно обленился. Но самое отвратительное, что он собирался унести к себе наверх кружку эля и притупить им свои мысли, чтобы уснуть. Потерял всякую совесть. Лучше бы ему в самом деле пойти в ученики к чете Уилтонов. Окунуться с головой в работу, целиком посвятить себя новой профессии. А сейчас сознание того, что это занятие временное, только мешало ему. Ему не хотелось, чтобы Люси Уилтон почувствовала себя зависимой от него, ведь совсем скоро она лишится своего ученика. Как только архиепископ поймет, что толку от него мало. Тогда Торсби отошлет его с поручением куда-нибудь, откуда он уже не вернется. С такими черными мыслями Оуэн вернулся в таверну Йорка.

Бесс поджидала его в нетерпении.

— Явился наконец.

— Надеюсь, сегодня меня не ждут визитеры. Сил не осталось для бесед.

Бесс оглядела его сверху донизу.

— Да, вижу, огоньку в тебе поубавилось. Пока тебя не было, приходил секретарь архиепископа. Потребовал, чтобы ты явился в собор.

— Уже поздно.

— Он сказал, в любое время, как только вернешься.

Может быть, это хороший знак. Вдруг архиепископ велит ему прекратить расследование. И вообще откажется от его услуг. И тогда Оуэн станет настоящим учеником у Люси Уилтон. А когда Николас умрет…

Дверь открыл Йоханнес. Архиепископ уютно расположился возле огня. Оуэн не мог себе представить, чтобы Торсби в чем-нибудь сомневался: упорядоченная жизнь, ясные цели. Такие, как он, взлетевшие высоко, не волнуются за свою жизнь; у таких, как он, не отрывают жизнь кусок за куском — руку, ногу, глаз, — такие, как он, не получают рану в живот, не позволяющую потом даже поесть нормально. Только самые безрассудные из них попадают в рискованные ситуации. Правда, иногда их убивают, зато убийца всегда доводит дело до конца. Смерть, но легкая, без мучений. Разумеется, Торсби чувствовал себя уютно. Ему никогда не придется стоять вот так на ковре, гадая, решена его судьба или нет и что его ждет.

— Что ж, Оуэн Арчер, пришла пора обсудить твои успехи.

Вот так, без всякого предупреждения. Бросил его на произвол судьбы, мол, барахтайся, как знаешь, а потом вдруг требует отчета. Обычная прихоть. Хотя, с другой стороны, возможно, именно теперь он обретет свободу.

— Ваша светлость, признаю, у меня нет точного ответа, каким образом умер Фицуильям. Есть только вопросы.

Торсби знаком предложил Оуэну сесть напротив, незрячим глазом к огню. Какая чуткость с его стороны. Или, может быть, Йоханнес заранее расставил кресла.

Секретарь архиепископа протянул Оуэну бокал вина, который тот поднял, поприветствовав Торсби.

— Большое спасибо, ваша светлость. Это то, что нужно после такого неприятного дня, какой выдался сегодня. Началось все с похорон, а закончилось у постели умирающего хозяина. — Оуэн с наслаждением осушил кубок.

Торсби улыбался. Это была далеко не та дружеская улыбка, которую желал бы видеть Оуэн. Должно быть, архиепископ что-то заподозрил, что-то услышал, и это ему не понравилось. Да, уклончивость тут не поможет.

— Ты сказал, что у тебя появились новые вопросы? — медоточивым голосом поинтересовался Торсби, но его собеседник почуял опасность.

Оуэн отставил кубок и подался вперед.

— Вкратце, я потерял человека, который помогал мне в расследовании. Я говорю о судебном приставе Дигби. Он утонул. Думаю, не случайно.

Архиепископ приподнял брови, но это не обмануло Оуэна. В глазах Торсби не было удивления.

— Почему пристав? — спросил он. — С какой стати тебе полагаться на человека, которому мало кто в Йорке доверяет?

— Он предложил мне услуги в обмен на сведения. У меня не было причин не доверять ему.

— Большинству людей достаточно того, что он пристав.

Оуэн пожал плечами.

— Я валлиец. Я по своей природе всегда иду против течения.

Торсби едва заметно улыбнулся.

— Ну и что, Дигби был удовлетворен теми сведениями, которые ты ему сообщил?

Разговор не получался.

— Я не совсем так выразился, ваша светлость. Он тоже интересовался смертями в аббатстве. И хотел помочь. Я открыл ему имя умершего паломника. А он сумел мне рассказать, почему тот появился в Йорке.

— И это оказалось для тебя полезным?

— Думаю, эти факты мне еще пригодятся. — Оуэн снова взял в руки кубок, незаметно наполненный секретарем, и начал потягивать вино, пытаясь придумать, как ему повернуть разговор, чтобы защитить Люси Уилтон. Но взгляд Торсби побудил его сказать правду. — Дигби, видите ли, был в аббатстве в тот вечер, когда умер Монтейн.

Теперь во взгляде Торсби действительно появилось удивление.

— Он обнаружил Николаса Уилтона без сознания рядом с лазаретом. Уилтон только что доставил лекарство для Монтейна. — Оуэн помолчал. — Мне бы помогло, если бы вы сразу рассказали о связи Монтейна с покойной леди Д'Арби.

Торсби холодно взирал на Оуэна.

— Я счел, что это неважно для расследования смерти Фицуильяма.

— А вот Дигби посчитал это важным. Он был уверен, что все взаимосвязано, только не знал, каким образом.

— Любопытно, что Дигби заинтересовался этим делом.

— Дигби сам был любопытен.

— Если он так много тебе рассказал, то, вероятно, поведал и причину своего интереса, — заметил Торсби. — Видимо, он тебе доверял.

Архиепископ пытливо вглядывался в лицо Оуэна, словно пытаясь прочесть на нем правду, которую тот пытался скрыть.

«Как он спокоен, — подумал Оуэн. — Как уверенно он себя чувствует в своем мире».

— Я не сомневаюсь, что вы сочтете это правдоподобным, — попытался уклониться он.

— А ты все-таки попробуй рассказать.

Оуэн набрал в грудь побольше воздуха.

— Дигби подозревал архидиакона Ансельма в том, что тот покрывает Николаса Уилтона. Приставу не давала покоя мысль, что архидиакон мог быть замешан в этой истории.

Торсби прикрыл глаза, а когда снова открыл их, то не посмотрел на Оуэна, а хмуро уставился в огонь.

— Опять эта связь. Но что такого совершил Уилтон? Зачем Ансельму понадобилось его защищать?

Оуэн пожалел, что не может подняться и походить по комнате. Отчасти он был сбит с толку. Архиепископ явно знал о близости Ансельма и Николаса. Хорошо бы иметь хоть какое-то представление о том, что еще известно архиепископу. Возможно, теперь уже все. Лучше бы это была дуэль на мечах. А еще лучше сразиться в рукопашном бою. А так Оуэн просто не знал, где находится.

— Что совершил Уилтон? — тихо спросил Торсби.

— Дигби думал, что он отравил Джеффри Монтейна. Любовника леди Д'Арби, приходившейся матерью его жене.

Архиепископ секунду рассматривал пламя, потом со вздохом отставил кубок.

— Итак, он думал, и, возможно, ты тоже так думаешь, что Уилтон отравил Монтейна ради жены, пожелавшей отомстить за поруганную честь семьи, а теперь чувство вины убивает аптекаря?

— Думаю, миссис Уилтон не подозревает, кто был этот пилигрим.

Торсби впился в него внимательным взглядом.

— Тебе нравится жена Уилтона?

У Оуэна внутри все перевернулось. Он почувствовал себя котенком, загнанным в угол, неспособным угадать намерения этого человека из другого мира, державшего в руках его судьбу.

— Она моя хозяйка, ваша светлость.

— Это так. Но она к тому же красива и скоро овдовеет.

— Вы сомневаетесь в моей способности здраво рассуждать. Но выслушайте меня до конца. Тут есть еще одна дополнительная деталь. Ваш архидиакон. Когда-то давно Ансельм и Николас Уилтон были близки, но в течение последних лет Ансельм с ним не разговаривал. На следующее утро после того, как Николас слег, архидиакон явился в его дом, проявляя большое беспокойство о его здоровье. Теперь он регулярно наведывается к Николасу, даже несмотря на то что его визиты расстраивают больного — причем так сильно, что сегодня, например, Уилтон чуть не умер.

Торсби молча воспринял сказанное. Потом поерзал немного в кресле.

— Все это очень интригующе, Оуэн Арчер, но я нанял тебя затем, чтобы ты расследовал смерть моего подопечного Фицуильяма.

— Обе эти смерти связаны, ваша светлость. Я уверен. И думаю, что смерть Фицуильяма была случайной, в отличие от смерти Монтейна.

— Яд, приготовленный для Монтейна, дали Фицуильяму?

Оуэн кивнул.

— А Дигби это заподозрил?

— И теперь мертв.

— Николас Уилтон вряд ли мог убить Дигби.

— Чего не скажешь об архидиаконе.

Торсби долго смотрел на Оуэна мрачным взглядом.

— Ты действительно в это веришь? — наконец спросил он.

— Это убийство только подтверждает подозрение Дигби. Нельзя забывать и о неуклюжей попытке со стороны архидиакона избавиться от меня.

— Вот как?

Оуэн рассказал, что Ансельм якобы нашел для него место ученика в Дареме меньше чем за день.

— Он надеялся, что я больше не вернусь.

— Интересно. А что ты знаешь об Ансельме?

— Очень мало. А мне нужно что-то знать?

Торсби лишь улыбнулся.

— Смелости тебе не занимать, валлиец. Старый герцог знал, как выбирать людей.

Он подал знак Йоханнесу, и тот наполнил его кубок, долив вина и Оуэну. Торсби поигрывал своей цепью лорд-канцлера, и она поблескивала в свете пламени. Он кивнул сам себе, в ответ своим мыслям, взял в руки кубок, сделал глоток вина и еще раз кивнул.

— Тебе известны обязанности архидиакона, Арчер?

— Главным образом они связаны с финансами, не так ли?

— Верно. В качестве архидиакона Йоркского Ансельм должен добывать деньги на строительство собора. Ты сам видишь, что собор еще не закончен. Это выражение преданности Господу со стороны жителей Йорка — длительный и дорогостоящий проект. Преданность Господу и королю. Хатфилдская часовня близка королевскому сердцу. — Он отхлебнул вина. — Таков парадокс этой должности. Архидиакон должен быть священником и в то же время мирянином — что для человека в сутане не всегда является добродетелью.

Оуэн кивнул, хотя не совсем понял, куда клонит Торсби.

Архиепископ хмыкнул.

— Твой зрячий глаз довольно выразителен. Ты решил, что я отклонился в сторону. Наверное, чересчур увлекся вином. — Он отставил кубок. — И ты ошибаешься, мой друг, если так думаешь. Джон Торсби никогда не сворачивает с пути.

— Я бы никогда не совершил подобной ошибки, подумав о вас такое, ваша светлость.

— Я выбрал Ансельма — а время показало, что мой выбор правилен, — потому что он не проявлял большой набожности. Прилежный ученик, убедительный оратор, вполне подходящая внешность — измученное суровое лицо, — но он плохо подходил для жизни в аббатстве. Видишь ли, он питает слабость к юношам.

— Я слышал, что они с Николасом были хорошие приятели, когда учились в школе при аббатстве.

Торсби улыбнулся.

— Ты узнал Николаса в конце жизни, на смертном одре. Но когда-то он был привлекательным молодым человеком — этаким изнеженным красавчиком, с великолепными голубыми глазами. И он умел слушать. — Торсби покачал головой. — Ансельм потерял из-за него покой. Произошел скандал. И вовсе не из-за того, что мальчишек нашли в одной постели. Такое в аббатских школах случается часто — да ты и сам, должно быть, привык к подобному в армии. Но вот беда, Ансельм был на особом счету у аббата Жерара. Тот готовил юношу для церковной службы на самых высоких постах. Жерар пришел в ярость. И гнев открыл ему глаза. Он увидел истинную природу Ансельма и понял, что вина целиком лежит на его протеже, что юный Николас просто был польщен вниманием старшего мальчика. А может быть, искал утешения, разделив постель с другим воспитанником. Ансельма сурово наказали. Он превратился чуть ли не в аскета. Но Жерар знал, что это всего лишь маска.

— Он предложил вам Ансельма в качестве архидиакона, чтобы убрать его подальше от послушников?

— Это была просьба самого Ансельма. Чтобы избавиться от соблазна.

— Восхитительно.

— Ты произносишь это с ухмылкой. Но Ансельм неплохой человек. У меня нет причин на него жаловаться. Во всяком случае, до сих пор не было. Ему не повезло, он родился вторым сыном, предназначенным для церкви. Будь он мирянином, его природа не имела бы значения. Да, конечно, ему было бы неприятно плодить сыновей, но через какое-то время, позаботившись о потомстве, он стал бы свободен и смог бы предаваться каким угодно удовольствиям. Тебе следует пожалеть Ансельма. Он пришел в лоно церкви не по собственному выбору.

— Мне трудно питать жалость к человеку, попытавшемуся обманным путем отправить меня в опасное, возможно, роковое путешествие.

— Как-то не верится, что он мог поступить так… опрометчиво.

«Зато верится, что он вообще мог так поступить». Оуэн помолчал несколько минут, переваривая услышанное.

— Надо полагать, архидиакон так и не поборол свою страсть к Николасу Уилтону?

— Когда-то они были закадычными друзьями. Думаю, Уилтон испытывал к нему лишь дружеские чувства. Но со смертью леди Д'Арби всему пришел конец.

Оуэн встрепенулся. Разговор принял для него интересный оборот.

— Почему?

Торсби пожал плечами.

— Ему не нравилась дружба Николаса с леди Д'Арби. Но почему они повздорили после ее смерти, я понятия не имею.

— Жаль, я не знал всего этого, когда только начинал заниматься этим делом.

— Я и представить себе не мог, что мой подопечный был отравлен по чистой случайности. У него было очень много врагов.

Собеседники надолго замолкли.

— Есть доказательства? — наконец поинтересовался Торсби.

— Не совсем. У меня есть лишь признание брата Вульфстана, что он дал вашему подопечному снадобье, приготовленное для Монтейна. После второй смерти, не раньше, Вульфстан проверил лекарство и обнаружил чрезмерную дозу аконита. Смертельную дозу. Вспомнив недавнее событие, он понял, что обе смерти похожи, все признаки отравления аконитом были налицо.

— Монах уверен в этом?

— Да.

— Почему он никому не рассказал о своем открытии?

— Все равно умерших не спасти.

— Где это снадобье теперь?

— Уничтожено. Больше оно никому не сможет навредить.

— Запоздалая предосторожность. — Торсби вздохнул. — Брат Вульфстан сообщил Николасу о своей догадке?

— Аптекарь при смерти, ваша светлость.

— Значит, не сообщил. — Священника, видимо, раздосадовал такой поворот. — Ты что-нибудь сказал Уилтону?

— Нет. Вы хотите, чтобы я продолжал расследование?

Торсби откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, поджав губы.

— Мне трудно принять такой исход событий, когда я ожидал, что это окажется простым делом мести, роль жертвы в котором была отведена моему подопечному. Мотив преступления мне не совсем понятен. И меня он не устраивает, Оуэн Арчер. Так давай уж доведем это дело до конца, договорились?

Оуэн, кивнув, поднялся, чтобы уйти, но в последнюю секунду засомневался и хмуро добавил:

— Возможно, мне понадобится извлечь из могилы тело Монтейна.

— Для чего?

— Чтобы найти следы отравления. Раз Вульфстан уничтожил снадобье.

— Не стоит этого делать, Арчер. Мы и так доставили аббатству много хлопот.

Скрытничает, вяжет его по рукам и ногам, так что же нужно от него этому человеку?

— В таком случае что вы предложите, ваша светлость?

— Ищи ответы на свои вопросы среди живых, Арчер. Ты обнаружил запутанный узел. Теперь распутывай его.

* * *

Люси сидела возле мужа, все время мысленно возвращаясь к нескольким фактам. Не будь Николас так болен, она бы упомянула имя Джеффри, чтобы посмотреть на реакцию мужа. Но сегодняшний приступ совсем лишил его сил. А если ее подозрение окажется правдой, если Джеффри отравлен не случайно, то Николаса может убить тот факт, что она все знает. Что же подтолкнуло мужа к убийству?

Люси была напугана.

Дьяволица. О ком речь? О ней и ее матери? Почему архидиакон настроен против них? В какой подлости он их подозревает?

Ну конечно. Ее мать с Джеффри, а она — только сегодня он обвинил ее в этом — она с Оуэном. Но это же не так.

И с какой стати Джеффри убивать Николаса?

Она должна больше узнать. Джеффри Монтейн, ее мать, Николас, архидиакон Ансельм, Поттер Дигби… Что их всех объединяло? Кто знает? Должно быть, все началось еще при жизни матери.

Тетя Филиппа в курсе. Ну конечно. Утром она пошлет за ней. Под тем предлогом, что Николас умирает и ей нужна родственная поддержка. Так оно и есть. В доме станет гораздо спокойнее, когда рядом с ней окажется тетя Филиппа.

18

ЛЮСИ ВСТУПАЕТ В ИГРУ

Николас спал. Дыхание его было прерывистым, но регулярным, значит, боль стихла. Люси прилегла рядом с мужем в темной комнате, освещенной лишь крошечным пламенем спиртовки. На грудь ей вскарабкалась кошка, подарив блаженное тепло. Люси рассеянно приласкала Мелисенди, глядя в потолок и думая, как ей начать разговор с тетей Филиппой. Расспросы о матери не вызвали бы удивления, но если речь пойдет о Джеффри и Николасе… тетя тут же насторожится. Филиппа всегда тщательно выбирала слова, говоря о тех временах. Люси подозревала, что тетя о многом предпочитает умалчивать. Филиппа наверняка захочет знать, что именно Люси слышала, что пытается выяснить. Возможно, придется немного схитрить. Якобы она услышала, что Джеффри и Николас поссорились. Но сказать нужно ровно столько, чтобы Филиппе захотелось отделить правду от слухов. Возможно, она упомянет, что заметила в старых конторских книгах необычную запись.

Конторские книги. Как это Люси раньше о них не подумала? Архидиакон говорил, что Джеффри напал на Николаса и оставил его, решив, что тот умирает. Вероятно, ей удастся найти об этом запись в книгах. Ее свекор с той же дотошностью, как и Николас, вел записи. Так неужели она не найдет строчку, где говорилось бы о бинтах или мази для заживления раны?

Люси села в кровати, разбудив Мелисенди. Кошка зашипела и неторопливо, с достоинством перешла к хозяйке в ноги, где принялась кружиться, готовясь залечь на новое место. Люси еще раз потревожила животное, когда вытянула из-под одеяла ноги и спустила на холодный пол. Старые книги хранились здесь, в спальне, в тяжелом дубовом сундуке под центральным окном. Аптекарша зажгла масляную лампу от спиртовки, набросила на печи шаль и подошла к сундуку.

Это был свадебный сундук Люси, а до нее в нем хранила свое приданое мать. Люси принялась вынимать памятные вещички из детства и того времени, когда она вынашивала Мартина. Какой счастливой она тогда была! Бог улыбался ей, позволив радоваться. За свою коротенькую жизнь Мартин подарил ей много радости. Благодаря ему, она вспомнила собственное детство, вспомнила маму, длинноволосую, со светлыми глазами. Склонившись над сундуком, Люси извлекала из него сокровища, многие из которых были подарками Джеффа, прекрасного рыцаря. Для маленькой Люси он тоже привозил подарки. Кукла с шелковыми волосами, небольшая повозка, в которой он ее возил по лабиринту. У него была лучезарная улыбка и мягкий голос… И Николас его отравил? Мысль больно обожгла душу. И тогда Люси сказала себе, что сейчас не время думать об этом.

Она подняла целую стопку сшитых книг, матерчатый переплет каждой из них был украшен тщательно вырисованным изображением какого-нибудь необычного растения. Эти книги писал Николас, и их она отложила в сторону. Под ними хранились книги постарее, в рассохшихся кожаных переплетах. Люси принялась их листать, изредка задерживая внимание на рисунках астрологических знаков. Пол Уилтон, ее свекор, больше интересовался этой частью своей деятельности, чем выращиванием растений, доставлявшим Николасу особое удовольствие. Восстановить порядок записей свекра оказалось делом трудным: он имел привычку заполнять несколько книг, а затем возвращаться назад и дописывать в них пустые страницы, прежде чем завести новый журнал. Иногда он прерывал записи в одной книге, чтобы вернуться к предыдущей. Люси сама не знала точно, какую дату ей искать, хотя понимала, что все должно было случиться в то время, когда Джеффри жил в Йорке. Она знала, что мамин возлюбленный приехал после того, как у нее родилась дочь. Люси давным-давно расспросила об этом тетю Филиппу, вдохновленная романтической идеей, что, быть может, она дочь Джеффри.

— О нет, моя маленькая, ты моя племянница, ты дочка Роберта. Не сомневайся.

Тетя Филиппа не понимала, как здорово было представлять, что она дитя материнского счастья, что ее отец — светловолосый рыцарь, даривший матери радость и смех. Ей не хотелось быть дочерью мрачного человека, который все время кричал и называл ее не иначе, как «маленькая леди». Сэр Роберт никогда не обращался к ней по имени, и это ранило больнее любого отцовского выговора. Получалось, что он просто не удосужился запомнить имя дочери. Это пугало ее. Если собственный отец мог забыть ее, то и Бог мог это сделать. Зато Джеффри помнил ее имя. И ее любимый цвет. И те секреты, что она ему рассказывала…

Люси покачала головой. Она так долго сидела, замечтавшись над старой конторской книгой, что руку, так и не перевернувшую страницу, начало колоть как иголками, а одна нога затекла. Женщина забрала книги, относившиеся, по ее мнению, к годам замужества матери, и перешла к столу возле окна, выходящего в сад.

Неторопливо она просматривала все записи, останавливая взгляд на строках, где стояла буква «Н» — так Пол Уилтон обозначал имя Николаса. В записях вообще не было полных имен, только одна или две буквы, вполне достаточно, чтобы отличить одного покупателя или поставщика от другого. Большинство записей, где упоминался Николас, относились к его покупкам для сада — семенам, саженцам. Иногда, а со временем все чаще и чаще, Николас помогал отцу в лавке. Круг его обязанностей расширился.

А потом она нашла то, что искала. Запись, относящаяся по времени к смерти матери. Она уже совсем было отчаялась и решила прекратить поиски, но тут увидела: «Позвал МД прижечь рану и забинтовать. Оставил МД на ночь, чтобы посмотреть, в каком состоянии проснется Н. Использовал мазь и питательный отвар, приготовленный МД. АА, Д'Арби и ЛФ согласились, что Н понес заслуженное наказание». В записях стояла щедрая сумма, выплаченная МД за услуги, и пожертвование в фонд собора, размер которого очень удивил Люси. «АА» наверняка означало архидиакона, Д'Арби — это ее отец, а «ЛФ» — леди Филиппа. Они согласились, что Николас понес заслуженное наказание, но за что? Что за грех потребовал такого огромного пожертвования в фонд собора? Имело ли это какое-то отношение к смерти матери? И кто такой «МД»?

* * *

На рассвете Оуэн очнулся от легкой дремоты, впасть в которую старался почти всю ночь. В животе пекло, голова гудела от дьявольских голосов, истерично визжавших без всякого перерыва. Слишком много вопросов, остающихся без ответа, и еще больше ограничений. Нельзя извлечь из могилы Монтейна, нельзя расспросить Люси, иначе она поймет, что он ее подозревает, нельзя задавать вопросы Николасу, потому что тот умирает. Ансельм — безумец, а Торсби… да, что Джон Торсби? Умиротворенный, уверенный в себе лорд-канцлер Англии и архиепископ Йоркский. Поручил Оуэну расследовать смерть своего подопечного, а сам что-то скрывает. Почему? Потому что Торсби ему не доверяет? Если так, тогда что Оуэн здесь делает? Он, конечно, не уверен, что, откопав из могилы Монтейна, сумел бы что-то доказать, но Торсби так сразу, не задумываясь, запретил ему это…

Все эти размышления ни к чему его не привели. Нужно подумать, где он мог бы добиться каких-то ответов. Прежде всего необходимо поговорить с тем, кто знал хоть что-то о леди Д'Арби, Монтейне и Николасе. Бесс не так долго прожила в Йорке, чтобы помнить что-нибудь, кроме сплетен того времени.

Магда Дигби. Шанс невелик, но Оуэн подозревал, что в Йорке мало что ускользало от внимания Женщины с Реки. Смазав мазью шрам, нацепив повязку на глаз, обувшись в высокие сапоги, он потихоньку покинул таверну. Надо успеть переговорить с Магдой и вернуться, прежде чем Люси откроет лавку.

* * *

После бессонной ночи аптекарше не терпелось послать Оуэна за тетей Филиппой. Отложив в сторону записи и поспав немного, она поднялась вскоре после рассвета и позавтракала с Тилди, обсудив заодно с девушкой предстоящие дела на день. К этому времени, по расчетам Люси, Оуэн должен был прийти, но не пришел. Тогда она проверила, не колет ли он дрова во дворе. Морозный воздух, снежные облака над головой. Под изгородью из остролиста сквозь тающий снег пробились зеленые ростки крокуса. При виде первых признаков весны в душе ее разлилась радость. Но раздражение вернулось, оттого что она не обнаружила в саду никаких следов Оуэна. Теперь, когда она окончательно решилась послать за теткой, промедление было ей невыносимо.

Придется самой отправиться в таверну Йорка за Оуэном. Тилди будет прислушиваться, как там Николас, и сразу придет за ней, если он проснется.

* * *

Том замерял содержимое бочонков. Когда она вошла, он оторвался от работы и улыбнулся.

— Люси Уилтон. Добро пожаловать, соседушка. — Тут он заметил, что она взволнована. — Что-то с Николасом? Ему хуже?

Она кивнула.

— Я хочу послать Оуэна за тетей Филиппой.

— И ты думала найти его здесь? Нет, он ушел из дома с рассветом.

Со второго этажа доносился голос Бесс, отдававшей распоряжения.

— Ты знаешь, куда он ушел? — спросила Люси.

Том поскреб в бороде, потом покачал головой.

— Мне он ничего не говорил. Я думал, он пошел к тебе. Ступай наверх, спроси у Бесс. Может, она что-то знает.

— Похоже, она занята.

— Это точно. Старается привести в порядок комнату Оуэна. Не знать ей покоя, пока не уничтожит все следы пожара. Поднимись к ней. Она будет рада тебя повидать.

Бесс стояла в дверях маленькой комнатушки, подбоченясь и нетерпеливо притоптывая.

— Не знаю, Кит. Просто не знаю, что с тобой делать. Ты такая неловкая. Стоит тебе за что-то взяться девушка, так жди беды.

— Бесс!

Хозяйка таверны обернулась, лицо ее ярко горело, из-под чепчика выбились тугие влажные кудряшки. Закатанные выше локтя рукава открывали мускулистые руки.

— Боже правый, ты застала меня врасплох. Я как раз учила девчонку, как драить пол. Мыслимое ли дело, пятнадцать лет занимается одним и тем же, но до сих пор так ничему и не научилась!

При других обстоятельствах Люси улыбнулась бы такой тираде, но этим утром она была слишком занята своими заботами.

— Ты видела Оуэна?

— Разве он не у тебя? Когда он утром ушел так рано, я подумала, что ты велела ему прийти на рассвете.

Люси отвернулась к лестнице.

— Что за человек.

Плотно сжатые губы подруги, плохое настроение и в сердцах сказанные слова насторожили Бесс. Она поймала Люси за руку.

— Что случилось, милая? Николасу стало хуже?

Люси кивнула.

— И тебе нужно, чтобы кто-то приглядывал за лавкой, пока ты дежуришь у его постели?

— Я хочу послать Оуэна за тетей Филиппой.

— За своей теткой? Зачем это? Неужели ты надеешься на ее помощь? Я сама присмотрю за лавкой.

— У тебя и здесь работы хватает.

— Кит меня подменит.

— Мне нужна тетя. Должна же она помочь!

— Что ж, с этим не стану спорить. Но зачем же посылать Оуэна? Пошли Джона, моего конюшего. Он хороший паренек, ездит быстро, обернется туда и обратно в мгновение ока.

— Не хочу быть тебе обузой, Бесс.

— Никакая ты не обуза. Я сама готова тебе помочь.

Люси посмотрела себе на руки.

— Если бы только ты могла.

Бесс сложила руки на груди.

— Так я и думала. Дело вовсе не в том, что тебе понадобилась помощь тетушки. Давай-ка сейчас мы пойдем вниз и ты расскажешь Бесс все, что наболело.

— Я не могу задерживаться, Бесс, — сказала Люси, спускаясь по лестнице за подругой.

— Тогда поговорим в твоем доме. Мне все равно.

— Нет. Там я не могу разговаривать.

Бесс провела Люси на кухню, посадила на стул и поцокала языком, ощупав ее худые плечики.

— Ты мало ешь, дорогая. Если плохо есть, то беда кажется еще чернее.

Она налила кружку эля для Люси, а вторую для себя.

Люси невольно заразилась убежденностью Бесс, что сейчас она выложит ей всю подноготную. Правда, она не знала, с чего начать и как объяснить свои страхи насчет Николаса. Ей казалось предательством признаться даже самой близкой подруге, что муж, как она опасалась, кого-то убил.

— Я должна поговорить со своей тетей, Бесс. Мне нужно кое-что выяснить, только и всего.

— Только и всего? — Бесс сняла чепчик и заново стянула в узел кудрявую рыжую копну волос, с такой нетерпеливой резкостью заколов его шпилькой, что Люси даже поморщилась. Бесс проверила, надежен ли узел, энергично тряхнув головой, осталась довольна результатом, снова надела чепец и, перегнувшись через столик к Люси, пригвоздила подругу взглядом. — Почему бы тебе не начать с самого начала?

И Люси, вопреки самой себе, все выплеснула — и то, что обнаружил Вульфстан, и то, что она подслушала у двери, и то, что прочла в старых конторских книгах.

— Святые небеса, — пробормотала Бесс под конец рассказа. — Ты несла большой груз забот на своих худеньких плечах. Ну а Николас что говорит по этому поводу?

Люси устало потерла виски.

— Разве я могла его о чем-то спрашивать? Он очень болен. Я бы расстроила его вопросами, которые могли вызвать неприятные воспоминания…

Бесс кивнула.

— По крайней мере, ты об этом подумала. Вот что я тебе скажу: у тебя в доме есть тот, кому следовало бы все это выслушать. Уверена, он смог бы тебе помочь.

Люси отодвинула кружку в сторону и поднялась.

— Ты снова подталкиваешь меня к Оуэну. Ты когда-нибудь думаешь о чем-то другом, Бесс? С какой стати мне откровенничать с собственным учеником? Да он почти чужой. Откуда мне знать, можно ли ему доверять?

— Я это знаю, дорогая. Я вовсе не говорю, что беру на себя роль свахи, только не сегодня; тем более у тебя такая беда.

— Я сама обо всем позабочусь.

— Джон поедет за твоей тетей.

— Нет. Я пошлю Оуэна.

— Прошу тебя, милая. Гораздо разумнее послать Джона. Он знает дорогу и помнит те места, где путников подстерегают шотландцы. Мы часто посылаем его то туда, то сюда за припасами, и он еще ни разу нас не подвел. Он молод и бесстрашен. Для него это забава. Люси поняла, что аргументы Бесс не лишены здравого смысла.

— Так и быть. Пусть едет. И спасибо тебе, Бесс.

— Ты для меня все равно что собственный ребенок. Разве я могу не помочь тебе?

Люси обняла подругу.

— Прости мою вспыльчивость.

— У тебя есть весомая причина не сдерживать чувства. Я не обиделась.

— Если увидишь Оуэна Арчера, пришли его в лавку. Он уже совсем припозднился.

* * *

Оуэну пришлось ждать, пока Магда перебинтует рану пришедшему к ней мужчине. С каждой минутой ожидания он все больше опаздывал в лавку, и это его расстраивало. Но если уйти сейчас, значит, он только зря потратил время на дорогу. Люси все равно на него рассердится, так пусть хотя бы визит его не будет напрасным. Наконец Магда отпустила больного и присоединилась к Оуэну, сидевшему у окна. Потирая руки, она кивала с довольным видом.

— Славно пришлось потрудиться с утра. Спасла Керби. Отличный рыбак. Лучший ловец угрей на всем побережье Уза.

— Как он умудрился так пораниться? — У рыбака был располосован живот.

— Они приходят к Магде, потому что она никому не расскажет об их грехах. Этот порезал себе кишки вот и все, остальное тебе знать не обязательно. — Она отрезала кусок хлеба от черствой буханки на столе и намазала зрелым сыром, от запаха которого Оуэна чуть не вывернуло. — Ну так что у тебя за дело ко мне?

— А я могу надеяться, что вы будете о нем помалкивать точно так же, как о деле ловца угрей?

— Ага. Ты ведь дружил с Поттером. Друг Поттера — друг Магды. Если не считать того, которого он считал другом, хотя на самом деле им не был. Архидиакона. Стервятник. Это он убил мальчика Магды.

— Вы точно знаете?

Она сплюнула в огонь.

— У Магды много друзей. Кое-кто из них оказался возле башни в ту ночь и видел, как стервятник столкнул Поттера с обрыва. Слишком о многом догадывался мой мальчик. Ну вот Ансельм и рискнул.

— Но зачем?

— Сам знаешь зачем. Чтобы защитить своего разлюбезного. Этого светлоглазого, Уилтона.

— Вам известно, что, по мнению Поттера, совершил Николас?

— Еще бы мне не знать. Мальчик мой слишком близко подобрался к правде. — Старуха вытерла руки о юбку, отрезала еще один кусок хлеба и намазала его сыром. — Хороший сыр. А ты дурак, что воротишь нос. — Она ухмыльнулась.

— Какая связь существовала между Николасом и Джеффри Монтейном? С чего бы Николасу убивать его?

— Златокудрый ухажер дамочки как-то раз попытался убить Николаса. Вот аптекарь и струхнул, что он попытается это сделать еще раз. Или захочет разворошить старое дело, которое давным-давно быльем поросло.

— Мне нужно знать об этом деле, матушка Дигби. Мне нужно знать, кого еще Ансельм захочет устранить.

Старуха пожала плечами.

— Магду. Сэра Роберта Д'Арби и леди Филиппу. А может даже, молодуху Люси. Она ведь замужем за светлоглазым? Филиппа сглупила, что согласилась на этот брак. А ведь Магда ее предупреждала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Почему?

Старуха уставилась на него.

— Глубоко копаешь, Птичий Глаз. Зачем лучнику знать такую древнюю историю?

— Поттер рассказал вам, с какой целью я здесь.

— Всемогущий Торсби хочет узнать всю правду?

— Выходит так, что вся эта история привела к смерти Фицуильяма. Торсби намерен разобраться.

— С самого начала, от Каина и Авеля? Но Фицуильяма уже не вернуть.

— В любом случае, он не этого хочет. Его подопечный доставлял ему много неприятностей. Но он должен удостовериться, что лично ему ничего не грозит.

— Пусть не боится, он в безопасности.

— Почему тот брак был ошибкой?

— Тебе известна история Ансельма и Николаса? Знаешь, что Ансельму, которого посещали видения, приглянулся хорошенький болезненный паренек, Николас, и он принял его под свое крылышко, а заодно и в свою постель?

— У Ансельма были видения?

Магда рассмеялась.

— Что, глядя на стервятника, такого и не скажешь? Он приманил к себе мальчишку историями о Марии, Божьей Матери, и юном Иисусе. Ансельм пообещал, что Николас подружится с Иисусом и тот будет о нем заботиться. Хитро, правда?

— Аббат Жерар знал об их отношениях?

— Этот дурак, готовый купить у Фицуильяма гниющую руку? Да ему в жизни до такого не додуматься!

— Так что насчет Николаса и Ансельма? Они и дальше оставались любовниками?

Магда покачала головой.

— Не-а. Будь это так, всего прочего не случилось бы. Нет, Николас был скроен для другого. Однако он верил россказням стервятника.

— Значит, Ансельм мог на него влиять.

— Знаешь, Птичий Глаз, Магда не раз наблюдала, как люди на коленях ползут туда, где святых посещают видения. На некоторых это действует очень сильно.

— Вы рассказали об этом леди Филиппе?

— Ага. Но что толку?

— Вы дружили?

— Ну да. Магда помогала ей принимать малышку Люси. Амели Д'Арби была совсем глупышкой. Впрочем, тебе нет дела до женских жалоб. Хватит с тебя и того, что светлоглазый попал в сети к леди Д'Арби. Поэтому она обратилась к нему, а не к Магде, когда в ее утробе начал расти младенец от златокудрого ухажера. Бедный глупый Уилтон. Магда никогда бы так не поступила. С его помощью дамочка убила себя. А Монтейн обвинил Николаса Уилтона. Все очень просто.

Неудачный аборт? Неужели действительно все так просто?

— Расскажите мне, на что жаловалась Амели Д'Арби.

Магда пожала плечами.

— Лорд Д'Арби привез с войны трофей — хорошенькую французскую девчонку. Хотел обзавестись потомством. Прошел год, но она не понесла. Лорд Д'Арби разгневался. Глупая горничная привела леди Д'Арби к Магде. Либо она родит ему сына, либо он найдет способ избавиться от нее. Магда в этом не сомневалась. Дала девчонке болотной мяты и марены. А еще корень мандрагоры, чтобы та зарыла его под окном у лорда. Хотя ни одному мужчине не понадобилось бы подспорье, чтобы возлечь с Амели Д'Арби. Она была красоткой.

— Помогло?

— Нет. Тогда она обратилась к светлоглазому. Решила, что он справится лучше.

— Она не пошла к отцу Николаса?

— Как же, ходила. Но он послал ее в церковь помолиться. Вот она и выпросила помощи у мальчишки. Глупая девочка.

— И тогда у нее родилась Люси.

— Ну да. Это был всего лишь вопрос времени. Девчонка настрадалась в войну. Ей нужно было позабыть голову брата, надетую на пику. Но роды чуть ее не убили. Николас предупреждал, что нужно быть поосторожнее со снадобьем, но дамочка от страха совсем потеряла голову. Магда все видела. Но светлоглазый был молод и зачарован ею. — Магда покачала головой.

— Но он все же не усвоил урок, когда она явилась к нему позже, чтобы предотвратить вторые роды?

— Светлоглазый? — Магда постучала себе по голове и хихикнула. — Да он же дурной совсем.

— Почему она не захотела второго ребенка?

Магда пожала плечами.

— Это тебе пусть расскажет Филиппа.

— А вы никогда не спрашивали?

Магда фыркнула.

— Каждый день к Магде приходят люди. Разве упомнить все?

— Вы сказали, что Николас был зачарован леди Д'Арби. Вы хотите сказать, что он любил мать своей будущей жены?

Магда усмехнулась.

— Что, дурно попахивает?

— Почему Поттер так и не призвал Николаса Уилтона к ответу?

— А Поттер не знал всего того, что теперь знаешь ты. Это было бы небезопасно для него. Магда пообещала стервятнику, что не проронит ни словечка.

— Чем вас так запугал архидиакон?

Магда снова сплюнула в огонь.

— Магде нельзя заводить врагов. У нее нет защиты. Стервятник мог сжечь дом Магды, лишить ее права лечить, мог уничтожить Поттера.

— И все же мне вы рассказали об этом.

— Когда стервятник убил Поттера, он лишился права на молчание Магды. Его нужно наказать. Ты этим и займешься. Магда знает.

Оуэн почувствовал себя обманщиком. У него не было ни малейшего намерения и права вершить закон. Если архиепископ Торсби решит наказать Ансельма — тогда другое дело. Но скорее всего, Торсби закроет глаза на преступление архидиакона.

— Николасу Уилтону не годилось быть аптекарем.

— Светлоглазый слабак, но не злодей. Поступил как дурак, что отравил Монтейна. Тот все равно умирал. А вся беда оттого, что ему не хватило природного ума, чтобы подождать немного.

Оуэн не хотел, но был вынужден задать вопрос:

— Возможно ли такое, что Люси Уилтон подмешала в снадобье яд? Чтобы отомстить за смерть матери.

Магда нахмурилась.

— Как это? Это ведь ее муж, а не Монтейн убил мать Люси.

— Как могла Люси согласиться выйти замуж за Николаса Уилтона?

— Можешь не сомневаться, Филиппа мало что рассказала девушке. — Увидев выражение лица Оуэна, Магда расхохоталась. — Тебе тошно от этой истории. Но дамочка сама попросила у светлоглазого отраву. Она сама на себя наложила руки.

— Как вы думаете, он любит Люси? Я имею в виду Николаса.

Магда насквозь пронзила Оуэна своим взглядом, он даже заерзал на стуле. Тогда она фыркнула.

— Так же сильно, как молодуху любит Птичий Глаз? — Она рассмеялась, когда он начал было отнекиваться. — Ты завяз по уши. Магда все видит. — Она покачала головой, ее острые глазки искрились весельем. — Скажу тебе: да, он сильно ее любит.

Когда Оуэн покинул домик Магды, перевалило за полдень.

* * *

Люси вернулась в дом и пришла в ярость, узнав, что Оуэна до сих пор нет. Но потом, прикусив язычок, она поблагодарила Тилди за помощь.

— Значит, мастер Николас не просыпался?

— Я слышала, как он поздоровался с архидиаконом, когда тот поднялся наверх, но…

При этих словах Люси охватила дрожь.

— Архидиакон Ансельм наверху с ним?

— Да, мэм.

— Ты разве не сказала ему, что хозяин спит?

Тилди кивнула.

— Я говорила, но он все равно поднялся. Вы не предупреждали, что его нельзя пускать.

Глаза ее расширились от страха, что она сделала что-то не так.

— Ты права, Тилди, я ничего тебе не говорила насчет архидиакона. Ты очень мне помогла. Теперь займись своими делами.

Люси поднялась по лестнице. Голос Николаса звенел и срывался на высоких нотах.

— Мы прокляты! — кричал он. — Ты нас проклял.

Больному вредно так волноваться, теперь ему станет хуже. Архидиакон доконает его своими визитами. Люси не могла оставаться в стороне и ждать, когда это случится, что бы там Николас ни говорил. Она открыла дверь. Ансельм стоял на коленях рядом с кроватью и, вцепившись Николасу в руки, что-то шептал ему.

На смертельно-бледных щеках мужа алели два пятна, волосы были влажными от пота.

— Нет, Николас, милый Николас, ты не должен так говорить. — Ансельм причитал над ним, как над капризным ребенком.

Николас пытался вырвать руки, но Ансельм держал крепко.

— Ты убиваешь меня, Ансельм, — простонал аптекарь.

— Как ты можешь так говорить? Я твой защитник.

— Уйди от меня.

— Убирайтесь отсюда, — сказала Люси.

Ансельм вздрогнул и обернулся.

— Оставь нас вдвоем, женщина.

Без имени. Просто «женщина». Сказал, как проклял. А с Николасом говорит сладеньким до приторности голосом. Господь милостивый, до чего же она презирает архидиакона. Сознание этого придало Люси сил.

— Вы готовы командовать мною в моем собственном доме? Он мой муж. Я сделала все, что в моих силах, чтобы он пошел на поправку, а вы приходите сюда и сводите все мои усилия на нет. Посмотрите, как вы на него действуете. Он сам только что сказал. Вы убиваете его. Убирайтесь прочь. — Она перешла на крик. Ее трясло от ярости.

Ансельм поднялся. Серое, обтянутое кожей лицо, как у высохшего трупа. От одного его вида ей стало нехорошо.

— С Николасом ничего бы этого не случилось, если бы не ты, — прошептал он.

— Что вы хотите этим сказать? Что вам об этом известно?

— Ансельм, прошу тебя, — закричал Николас, — оставь нас!

Ансельм повернулся к аптекарю.

— Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я оставил тебя с ней?

— Да.

— Тогда ты глупец. Предоставляю тебя твоей судьбе. — Ансельм прошел мимо Люси, но в дверях остановился и посмотрел на нее глубоко запавшими глазами. — Я ухожу по его просьбе, не твоей.

Она стояла не двигаясь, дрожа, пока не услышала, как внизу хлопнула дверь. Только тогда она опустилась на кровать рядом с мужем, который лежал, закрыв глаза, и комкал в руках одеяло. Люси взяла тряпицу из миски с ароматной водой и протерла ему лицо, шею, а потом и руки, отобрав для начала измятый край одеяла.

— Ты слишком ко мне добра, — прошептал он, открывая глаза.

— Что все это значит, Николас? Не могу же я и дальше верить, будто архидиакон твой друг. Минуту назад ты сказал ему, что он тебя проклял. Как, Николас? Что между вами?

Николас покачал головой.

— Прости меня.

— За что? Что ты натворил?

Он закрыл глаза.

— Ансельм ненавидит тебя. Остерегайся его.

— Почему, Николас? Если я должна остерегаться его, то мне следует знать почему.

Но он только покачал головой и отвернулся от жены.

19

БЕСС ВМЕШИВАЕТСЯ

Оуэн вошел в лавку, повторяя про себя слова извинения за то, что опоздал. Но Люси не дала ему возможности произнести их вслух.

— Присмотри за лавкой, пока меня не будет. Если в чем-то засомневаешься, дождись моего прихода. А свои извинения можешь приберечь на потом.

И, взметнув юбками, она выпорхнула за дверь.

У нее были все причины сердиться на него, но такая резкость его удивила. Сунув голову в кухню, он поинтересовался у Тилди, не найдется ли у нее глотка чего-нибудь теплого. Девушка тут же подскочила, заулыбалась, принялась радостно хлопотать.

— Не слишком заботься обо мне, Тилди. Твоя хозяйка на меня сердита.

— Сегодня она сама не своя, сэр Арчер, очень переживает из-за мастера Уилтона. — Тилди со вздохом покачала головой. — Приходил архидиакон Ансельм и расстроил хозяина. Миссис Уилтон накричала на архидиакона, а потом вообще прогнала.

— Говоришь, накричала? — Оуэн ни разу не слышал, чтобы Люси повышала голос.

— Я невольно услышала, такой здесь стоял шум. Все кричали. Мастера Уилтона очень жалко. Случилась беда, сэр?

— Ты знаешь, куда сейчас пошла твоя хозяйка?

Девушка покачала головой.

— Надеюсь, она нажалуется на архидиакона. Чего он сюда ходит? Только расстраивает хозяина.

— А может быть, она пошла поговорить с Бесс Мерчет?

Тилди пожала плечами.

— Она ходила к соседке и задержалась там немного. Тогда и явился архидиакон.

Выходит, Ансельм следил за лавкой? Что он задумал?

— Спасибо за бульон, Тилди. Занимайся своим делом, а я пойду в лавку, и вместе мы постараемся, чтобы день для миссис Уилтон прошел гладко.

Куда она могла уйти в такой спешке, после того как выставила из дома Ансельма? Он ясно представил, в каком она была состоянии, если слышала, как Николас кричит на Ансельма.

* * *

Брат Вульфстан очень удивился, услышав, что его хочет видеть Люси Уилтон. Она ждала в приемной аббата Кампиана, держа в руках плоский сверток. При появлении монаха она подняла бледное лицо, свидетельствовавшее о бессонной ночи.

— Что случилось, Люси?

— Это я и пытаюсь выяснить, брат Вульфстан, — устало сказала она. — За этим я и пришла. — Она развернула сверток, в котором оказалась книга в растрескавшемся кожаном переплете. — Это одна из конторских книг моего свекра. Здесь я наткнулась на запись, которую хочу понять. Речь идет о Николасе.

— И ты полагаешь, я сумею помочь? — «Милосердная Мадонна, пусть только это не имеет отношения к Ансельму и Николасу».

— Вчера я кое-что случайно услышала и испугалась. Архидиакон и Николас ссорились из-за Джеффри Монтейна. Вы помните, это возлюбленный моей матери. Вы знали, что он был тем пилигримом, который здесь умер? — Она прочла ответ в его глазах. — Так почему ничего мне не сказали?

— Я сам узнал об этом только недавно, после того как пристав, да упокоит Господь его душу, пришел сюда расспрашивать меня о нем. Только тогда аббат и поведал, кто был этот пилигрим.

— Он ранил Николаса. Судя по записи, произошло это в ту ночь, когда умерла моя мама. Вам что-нибудь об этом известно?

— Николас был ранен? Монтейном? Но из-за чего?

— Это я и должна выяснить.

Вульфстан кивнул на книгу.

— А что там говорится?

Она отдала ему книгу. Он прочел запись, задумался над инициалами.

— Д'Арби — это, разумеется, твой отец.

— Да. А еще здесь говорится об архидиаконе Ансельме и леди Филиппе, моей тете. Мне нужно знать, кто такой «МД». Вы не догадываетесь?

— А не идет ли речь о Магде Дигби? Отец Николаса имел с ней дела. Когда аптека перешла к Николасу, он решил отказаться от ее услуг. Судя по тому, что я слышал, она умелая знахарка, хотя и не состоит в гильдии. Люди обращаются к ней, когда хотят сохранить тайну. Так что все это значит, Люси?

— Не знаю. Боюсь… — Она качнула головой, словно отбрасывая неприятную мысль. — Нет. Я ничего не скажу, пока не буду знать больше. Думаете, Магда Дигби согласится прийти ко мне, чтобы поговорить?

— Ты ведь не думаешь… ты ведь не предполагаешь, что Николас хотел отравить Монтейна?

Старый монах попытался отбросить подозрение. Ибо если Николас намеренно приготовил яд, то его, Вульфстана, использовали весьма жестоким образом.

— Что вам известно о дружбе моей матери с Николасом?

Вульфстан нахмурился и с удивлением взглянул на нее.

— А это какое имеет ко всему отношение?

— Джефф и Николас были соперниками в любви?

— Соперниками? Я… Люси, о чем ты только думаешь?

Люси отобрала у него книгу и принялась заворачивать ее.

— Я должна поговорить с Магдой Дигби и с тетей Филиппой. Я должна знать. Вы не могли бы послать кого-то к Женщине с Реки?

— Нет. Мы не имеем с ней ничего общего. Скорее всего, она даже не христианка.

— Но ведь ее сын служил приставом.

Брат Вульфстан пожал плечами.

— Он не принимал ее образа жизни.

— Я должна поговорить с ней.

Вульфстан присел рядом и взял Люси за руки.

— Дитя мое, оставь это дело. Мы не в силах изменить прошлое. Такова воля Господа. Верь Всевышнему, все происходит так, как он задумал.

Руки старого монаха были влажными от волнения. Люси пожала их, раскаиваясь, что втянула его в это дело. Зато, по крайней мере, он помог выяснить, кто скрывался за инициалами «МД».

— Я буду осторожна, обещаю вам.

* * *

Бесс сидела в надраенной до блеска комнате Оуэна и боролась сама с собой. Утренний визит Люси так сильно ее встревожил, что она велела младшему братишке Кит проследить за подругой. Это он рассказал ей, что архидиакон выскочил из лавки как ошпаренный, после чего Люси чуть ли не бегом отправилась в аббатство. Сейчас Люси уже вернулась к себе, трудится в лавке с Оуэном не покладая рук из-за того, что они поздно сегодня открылись. Но как долго сможет она отвлекаться работой? Люси вышла на тропу беды, которая приведет ее только к другому несчастью. Что же делать?

Да, она велела мальчишке проследить за Люси, но это подругу не спасет. Если бы только Люси доверилась Оуэну. Он бы точно сумел стать для нее защитой. Кроме того, ему нужно знать все, что выяснила Люси. Эти двое обязательно должны поговорить друг с другом. Бесс сама могла бы рассказать Оуэну о том, что поведала ей сегодня подруга, но тогда она потеряет доверие Люси. Это было бы неразумно.

Нужно непременно что-то придумать.

* * *

Вернувшись из аббатства, Люси едва обмолвилась с Оуэном двумя словами. Он попытался разузнать побольше о ее ссоре с Ансельмом, но их прервал покупатель. Люси все раздумывала над предложением Бесс довериться Оуэну. Почему Бесс так уверена в этом человеке?

Стемнело, поток посетителей наконец иссяк. Оуэн рассказал Люси о том, как Тилди описала ему визит архидиакона.

— Нечего было ей судачить.

— Тилди беспокоилась о тебе. Я тоже.

— Почему?

— Потому что его визит не к добру.

Люси смерила Оуэна внимательным взглядом.

— Ты думал, архидиакон способен мне навредить? Откуда такие мысли?

«Сообразительная, — подумал Оуэн. — Сразу поняла, что к чему». Времени для размышлений не было.

— Когда люди говорят на повышенных тонах, это означает, что они взволнованы. Все, что угодно, могло случиться.

Она усмехнулась, и он с досадой понял, насколько слабы его аргументы.

— Хоть бы раз сказал правду, то-то я бы приятно удивилась.

Помоги ему Всевышний, он беспокоился о ней, а она обратила это против него.

— Не понимаю, о чем ты.

— Где уж тебе понять. Можешь идти. Я сама закрою лавку.

Он пошел было к двери, но сделал еще одну попытку примирения.

— Не знаю, как у меня это получается, но я почему-то всегда умудряюсь рассердить тебя.

— Это неважно.

— Нет, важно.

— Где ты был сегодня утром?

— Мне нужно было повидаться с Йоханнесом, это насчет денег.

— Том Мерчет сказал, что ты ушел довольно рано.

— Я не мог заснуть.

— Завтра приходи пораньше. Я послала за своей тетей Филиппой. Нужно будет приготовить ей комнату. Пока я буду этим заниматься, ты присмотришь за лавкой.

— Ты послала за тетушкой?

— Николасу хуже с каждым днем. Она нужна мне здесь.

— Кто гонец?

— Мальчишка, что служит у Бесс на конюшне. Она сама предложила.

Оуэн сам бы с удовольствием съездил. Ему хотелось переговорить с леди Филиппой. Наедине. Подальше от Люси.

— А почему ты не выбрала меня?

— Ты мне нужен здесь, — сказала она, но, судя по тону, это не было комплиментом.

* * *

Оуэн направился в собор. Ему хотелось пересказать архиепископу то, что Магда Дигби поведала о смерти Поттера Дигби. Торсби стоял у стола, изучая различные карты.

— Что случилось? — спросил Торсби.

— В прошлый раз, когда мы разговаривали, вы предположили, что пристава мог убить Ансельм.

Торсби наклонил голову.

— Думаю, это возможно. В тот вечер, когда умер судебный пристав, он ужинал с архидиаконом. Я знаю, Ансельм не дорожил компанией Дигби. С чего вдруг им ужинать вместе?

И снова он что-то недоговаривает, играет с Оуэном.

— Магда Дигби узнала, что кто-то видел, как архидиакон столкнул пристава в реку.

— Жаль. Я надеялся, что ошибался. — Торсби оставил карты и отошел к камину. Постоял возле него, держа руки за спиной. — Но ты ведь пришел не затем, чтобы сообщить мне об этом.

— Если он действительно убил Дигби, то что ему помешает расправиться с остальными? Над миссис Уилтон и братом Вульфстаном нависла опасность.

— Да, с архидиаконом надо что-то делать. Вошел Йоханнес, принес графин вина и бокалы.

Он деликатно покашлял, привлекая к себе внимание. Торсби обернулся.

— Есть идея?

— Я вспомнил об одном деле в Дареме. Оно связано с деньгами. Как раз подойдет для вашего архидиакона. Помните завещание Джона Далвили?

— Дарем? Далвили? — Торсби нахмурился, но тут же заулыбался. — Ну конечно, Дарем. Превосходно. — Он принял из рук Йоханнеса бокал с вином. — Архидиакон Ансельм с рассветом отправится в Дарем. В это время года дороги превращаются в болота. Два дня, возможно, три уйдет только на поездку в один конец. Один день, чтобы уладить дело. Он будет отсутствовать по крайней мере пять дней. Если, конечно, по дороге с ним не случится какая-нибудь неприятность.

* * *

Бесс подсела за столик к Оуэну.

— Для меня большая честь, вечер только начался, — сказал он.

— Я кое-что должна тебе сказать.

— Я тоже.

— Да? И что у тебя за беда? Куда это ты ускользнул утром так рано?

— Хотел повидать Магду Дигби.

— Все еще пытаешься докопаться до причины двух смертей в аббатстве?

— Я здесь именно для этого.

— А как же Люси Уилтон? Когда ты покончишь с делами, то оставишь ее без всякого объяснения?

— Так будет лучше всего.

— Ты разочаровываешь меня, Оуэн Арчер.

— Так что, по-вашему, мне делать?

— А тебе не приходило в голову, что она имеет право знать, зачем ты здесь?

— Лучше ей вообще ничего об этом не знать. Она упряма. Ей непременно захочется вмешаться. Она может навлечь на себя опасность. Нет, ничего я ей не скажу.

— Неужели ты думаешь, что так она останется в стороне?

— Я присмотрю за ней.

— Неужели? А где же ты был сегодня утром, когда к ней явился Ансельм?

Оуэн закрыл зрячий глаз.

— Этого больше не случится. Я уже позаботился.

— Каким же образом?

— Архидиакон ненадолго уедет из Йорка.

— Ненадолго. Прелестно. Тебе как раз хватит времени заварить кашу и благополучно убраться. А ты не подумал, что она-то здесь останется, когда ты уедешь? Архидиакон к тому времени уже вернется.

— Думаю, он не вернется.

Бесс смотрела на его серьезное лицо, пока до нее доходило сказанное.

— Что ж, тогда ладно.

Оуэн потер щеку под повязкой.

— Она такая вспыльчивая. Никогда не могу угадать, от чего она заведется.

— Вы повздорили?

— Любой разговор у нас переходит в спор.

— У нее сейчас много забот. Болезнь мужа, да и в лавке полно дел. Ты в состоянии ей больше помочь, знаешь ли.

— Каким образом?

— Откройся ей, как открылся мне. Расскажи ей, зачем ты здесь, что тебе известно.

— Не могу.

— Подготовь ее к тому, что ты не всегда будешь рядом.

— Лучше ей ничего не знать.

— Так ты думаешь, она ничего не знает?

При этих словах он окаменел.

— Что вы ей рассказали?

— Я? Ничего. Но у нее есть глаза и уши.

Тут он вспомнил, как застал Люси на лестнице.

— Она подслушивала разговор между архидиаконом и мастером Уилтоном.

— Ну и что, даже если так? — Бесс пожала плечами.

— Это опасно, Бесс.

Она закатила глаза.

— Думаешь, я не знаю?

— Что она слышала, Бесс?

— Не могу тебе сказать. Она догадается.

— Я ничего ей не скажу.

Бесс покачала головой.

— Нет. Она все равно узнает. Ты должен довериться ей. Ради ее безопасности, Оуэн. Ты должен.

— Не могу.

— Почему, черт возьми?

— Откуда мне знать, что ей можно довериться?

— А что, по-твоему, она сделает? Расскажет Николасу?

Он молча уставился в кружку.

— Это смешно. Ты должен ей доверять. Пусть и она знает, что может доверять тебе. Иначе ей не миновать беды. Над ней уже сейчас нависла опасность.

— Она поэтому послала за тетей Филиппой?

— А ты что подумал? Что она вдруг решила снова вернуться под крылышко семьи?

— Возможно. Раз Николас на смертном одре.

— Ты глупец, Оуэн Арчер. Сегодня утром я так из-за нее разволновалась, что велела младшему братишке Кит проследить за ней. Так вот, она ходила в аббатство повидаться с лекарем. У нее появились кое-какие идеи насчет той ночи, когда умер пилигрим. Теперь она старается выяснить, что тогда случилось. Поттер Дигби тоже взялся распутать клубок и оказался в реке. Так как ты теперь оцениваешь ее шансы остаться в живых?

— Архидиакона вышлют из города.

— А-а, значит, это он швырнул Дигби в реку, да?

— Я этого не сказал.

— Поговори с ней. Слишком опасно оставлять ее в неведении.

— А почему вы сами не рассказали ей обо всем?

Бесс возмущенно надулась.

— Я же дала слово никому ничего не рассказывать. За кого ты меня принимаешь?

— Так она сегодня ходила в аббатство? Зачем?

Бесс поднялась.

— Я свое дело сделала, теперь решай сам. — И она пошла обходить столики.

— Чертова баба, — буркнул Оуэн.

Глаз под повязкой болел, кожу дергало. Арчер взял кружку с элем и отправился к себе.

* * *

Люси сидела за столом возле окна, выходящего в сад, и не отрываясь разглядывала конторскую книгу. «МД». Вот с кем она должна поговорить. Придется найти способ повидаться с Магдой Дигби. Это было еще труднее, чем найти для этого время. Ей понадобится проводник. Прошлой весной одна молодая женщина утонула, когда поскользнулась, спускаясь по берегу вдоль стены аббатства. Скорее всего, и судебный пристав погиб так же.

Она посмотрела на Николаса, который лежал, повернувшись к ней спиной. Дыхание у него было неровным, значит, он не спал. Он отвернулся, когда она пыталась поговорить с ним о матери.

— Почему вдруг о ней не стоит упоминать, Николас? Мы ведь всегда с тобой разговаривали о маме. Такие разговоры дарили мне утешение.

— Не могу, — сказал он и отвернулся. Насколько все было бы легче, если бы он ответил на ее вопросы.

— Я знаю, что Джеффри Монтейн ранил тебя, после того как мама умерла.

Она увидела, как напряглась его спина, но он не повернулся, не проронил ни слова. Несносный.

Поэтому Люси и сидела, уставившись в старую книгу, сердясь на Николаса и в то же время пугаясь его поведения. Как сильно изменился ее муж. Неужели из-за болезни? Нет. Одна только болезнь сделала бы его еще нежнее, еще доверчивее. Его поведение говорило одно: он что-то скрывает. Он в чем-то виноват. Она все более и более убеждалась, что он отравил Джеффри Монтейна. Но почему? Ей нужно было знать, что произошло между этими людьми.

День выдался трудный. В конце концов, даже несмотря на все беды, она начала клевать носом над книгой. Тут что-то стукнуло в стену. Люси встрепенулась, прислушалась. И снова удар камня о наружную стену. Она поднялась, выглянула во двор. Фигура в черном, на голове капюшон. Брат Вульфстан? Увидев ее в окне, человек быстро отошел в глубину сада. Слишком быстро для старого монаха. Люси зажгла масляную лампу, спустилась вниз и, набросив плащ, вышла из дома. В темном саду что-то вспыхнуло. Потом снова. Сарай. Пожар. Сердце в груди бешено забилось. Кто-то увидел огонь и попытался ее разбудить. Слава Богу. Она оставила лампу на полу за порогом и схватила ведро. Теперь быстро к колодцу. Люси вытянула ведро, наполнила то, которое принесла с собой, и потащила к сараю. Огонь полыхал внутри, у задней стены. Придется войти внутрь, чтобы погасить его. Дверь оказалась открыта. Вероятно, тот человек, который ее предупредил, уже боролся с пламенем.

— Вы там? — крикнула она с порога.

Заглянув внутрь, она ничего не увидела из-за дыма. Люси переступила порог, намереваясь выплеснуть ведро в дальний угол и побежать обратно к колодцу. Но из тени появилась рука, вырвала у нее ведро и швырнула за дверь.

— Идиот! — прокричала Люси. Она вытерла глаза и уставилась в бледное лицо архидиакона. — Там ведь было полно воды. — Она повернулась, чтобы поднять ведро и снова помчаться к колодцу.

Архидиакон схватил ее.

— Гореть тебе в огне, дьяволица. Ведьма. Вавилонская блудница. Гореть тебе в огне.

Он с хохотом отшвырнул женщину в пылающий угол, а сам выскочил из сарая, закрыв за собой дверь.

Люси закричала и откатилась в сторону от пламени, но подол платья все-таки успел загореться. Она прихлопнула огонь ладонью.

* * *

Поднявшись в свою комнату, Оуэн снял повязку и втер немного мази. Он лег на тюфяк, понимая, однако, что не заснет. Наверное, лучше пройтись. Он поднялся и выглянул в окно. На ясном небе мерцали звезды. Это была первая безоблачная ночь в Йорке. Он уставился на звезды, пытаясь припомнить, как их называл Гаспар. Вот с кем бы ему сейчас не помешало поговорить. Гаспар всегда очень здраво обо всем рассуждал.

Внимание Оуэна привлекло какое-то движение внизу. Что-то творилось в саду Уилтонов. Какая-то фигура пробежала мимо распахнутой кухонной двери, за порогом которой мигала на полу зажженная лампа. Кто там в саду? Может быть, Тилди? Фигура выскочила на улицу. Нет, Тилди ростом поменьше. И тут он заметил зарево. Господи.

— Пожар! — завопил Оуэн и помчался вниз.

Мерчет и несколько посетителей выскочили вслед за ним из таверны. Том заорал, чтобы из конюшни принесли еще ведра. Оуэн уже успел вытянуть первое ведро из колодца, когда хозяин таверны подоспел с помощниками. Они принялись обливать заднюю стенку сарая.

Но где же Люси? Горящая лампа и открытая дверь кухни — верный признак того, что она выбежала из дома, завидев огонь. Оуэн обошел сарай с другой стороны и заметил перед закрытой дверью перевернутое ведро. Он толкнул дверь, но та не поддалась. Тогда он приналег плечом и сломал ее. Люси лежала на полу, слабо покашливая. Он поднял ее на руки и поспешил к дому.

Одна рука обожжена до пузырей, подол юбки обгорел, ссадина на голове, должно быть, от падения. Прибежала Бесс, принесла фляжку бренди. Оуэн приподнял женщине голову, и Бесс влила немного бренди в ее пересохшее горло. Люси закашлялась и оттолкнула Бесс, но та продолжала поить ее бренди. На этот раз Люси сделала глоток.

— Неплохо. С ней будет все в порядке, — с облегчением сказала Бесс и помогла аптекарше сесть.

— Кто это был, Люси? — спросил Оуэн. — Я видел, как кто-то выбежал из сада. Ты видела этого человека?

— Я подумала, что он… — Она согнулась от приступа кашля, взяла из рук Бесс протянутую чашку бренди и уже без возражений выпила. — Я думала, что кто-то заметил огонь и пришел меня предупредить. Он кинул несколько камней в дом. Я не видела огня, пока не вышла в сад. Он тем временем спрятался в сарае. Швырнул меня на пол и проклял.

— Кто? — взревел Оуэн.

— Архидиакон.

Бесс и Оуэн переглянулись. В ее взгляде он ясно прочел упрек за то, что не уберег Люси.

Сверху послышался громкий стук. Колотили в пол. Люси отставила чашку.

— Это Николас. Я должна идти.

— Нет, я пойду к нему, — сказала Бесс. — Потом прослежу, чтобы как следует занялись сараем. А вам вдвоем, думаю, есть о чем поговорить.

Оуэн понял, какое сильное потрясение испытала Люси, раз не принялась спорить, а просто обмякла на стуле. Бесс кивнула и ушла. Руки Люси подрагивали, когда она подняла чашку.

— Он хотел убить меня, — прошептала она, словно сама не веря тому, что говорит. Голова ее была опущена, взгляд устремлен в пол.

Оуэн проклинал себя. Магда ведь предупреждала, что Люси в опасности, и вот теперь она чуть не погибла. Ему следовало бы следить за домом, а он так запутался в своих подозрениях… и совершил ошибку, которая чуть не стоила человеческой жизни. Он даже не попытался хоть как-то защитить Люси.

— Все будет хорошо. Завтра Ансельма отправят из города.

Люси взглянула на него.

— Откуда ты знаешь… — Глаза ее расширились. — Господи!

Рука его потянулась к глазу, тут только он обнаружил, что забыл надеть повязку. Проклятье. Он отвернулся.

— Нет, — сказала она, — прошу тебя, прости. Просто я раньше никогда тебя не видела без повязки.

— Ты прости меня, что напугал тебя.

— Нет. Мне приходилось видеть кое-что и похуже. — Он все равно не поворачивался к ней. — Пожалуйста, Оуэн, не отворачивайся от меня. Николас уже отвернулся сегодня. Неужели он знал, что задумал архидиакон?

Отчаяние в ее голосе не оставило Оуэна равнодушным Он опустился рядом с ней на колени и взял ее руки в свои.

— Не могу поверить, что мастер Николас заранее знал, что ты пострадаешь.

Люси с нежностью тронула сморщенное веко, бровь, шрам под глазом.

— Бесс говорит, я могу тебе доверять. А теперь ты спас мне жизнь. — Она внимательно вгляделась в его лицо. — Мне нужна твоя помощь, Оуэн.

20

ПРОСТАЯ ПРАВДА

Оба вздрогнули, услышав, что в лавке кто-то ходит. Оуэн поднялся, знаком велел Люси оставаться на месте, а сам бесшумно пересек кухню и заглянул в лавку.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

У Люси от сердца отлегло, когда она услышала, что говорит он удивленно, но не сердито. К незваному гостю он обратился бы по-другому.

— Николас велел мне принести для Люси глазную примочку и лекарство. — Это был голос Бесс. — Вот, пожалуйста. — Она вошла, высоко держа над головой пузырек и чашку, словно гордясь своими находками. Поставив все на стол перед Люси, она беспрекословным тоном заявила: — Займись собой немедленно.

— Ты рассказала Николасу, кто устроил пожар? — спросила Люси.

Бесс выпрямилась, подбоченясь и бросив на Люси нетерпеливый взгляд.

— Не рассказала. Если захочешь, сама расскажешь. Он знает только, что в сарае занялся пожар, ты оказалась там запертой, а Оуэн тебя спас.

Люси облегченно вздохнула.

— Спасибо, Бесс.

— Разумеется, он не дурак. Он знает, что ты была наверху, а пожары сами по себе не возникают. — Бесс дернула плечом. — Но интересовался он только тобой. Как ты, что ты, не пострадала ли.

— А как он?

— Попросил дать ему отвара, того самого, что принимают перед сном, чтобы дышалось полегче.

— Он, как всегда, благоразумен. — Люси заметила, что у Бесс вокруг рта появились складки, как случалось, когда ее что-то беспокоило. — Со мной все будет хорошо, Бесс. Уверена, ты так и сказала Николасу. Не хочешь ли чего-нибудь выпить?

— Не-а. Нужно идти. От пожаров у клиентов пересыхают глотки. Том небось еле успевает поворачиваться. Оуэн, ты останешься здесь, присмотришь за порядком?

— Разумеется.

Люси заметила, что Бесс и Оуэн обменялись многозначительными взглядами.

— А вы двое, кажется, спелись.

Бесс расхохоталась.

— Так обычно и случается, если коротать каждый вечер за бутылочкой бренди или кружечкой эля. Вам обоим тоже это не помешало бы.

Оуэн постоял в дверях, усмехаясь про себя, пока Бесс уходила.

— Кажется, у нее насчет нас есть планы. Люси напряженно замерла. Ведь она чуть было не доверилась ему. Как она могла забыть свое первое впечатление об этом человеке — типичный головорез.

— Я не имела в виду, что ты мне нужен для этого.

Улыбка сразу исчезла с его лица.

— А я вовсе так и не думал. Это все Бесс. Она не делает секрета, что очень любит, когда все разбиваются на пары.

Ему лишь бы посмеяться. Ведь Люси чуть не призналась ему, что ее муж убийца. Наверное, ее признание тоже рассмешило бы его.

— Ты находишь это забавным.

Она была так сердита на него, что чуть не плакала. Нет, она не прольет ни слезинки, а то он и это наверняка сочтет забавным.

— Что я такого сказал, что рассердил тебя? — Он присел рядом с ней.

Сморщенное красное веко, обращенное к ней, смотрелось ужасно по сравнению со вторым глазом. Люси заметила, что здоровый глаз обрамлен длинными, пушистыми темными ресницами. Должно быть, раньше Арчер был очень красив. Какую боль, наверное, ему доставляет теперешний его облик.

— Вероятно, сегодня я обижаюсь без всякой причины, — сказала она и принялась тереть глаза. Она чувствовала себя обессиленной еще до того, как начался пожар.

— Промой глаза. Наш разговор может подождать.

— Я просто без сил, Оуэн. В последнее время меня не покидает усталость. Давай поговорим, пока выдалась спокойная минута.

— У тебя красные веки. Наверное, раздражение из-за дыма. Сделай примочку, а потом поговорим.

Она возмутилась.

— Почему ты всегда сомневаешься в моей способности рассуждать здраво?

— Я волнуюсь за тебя.

Она видела по его лицу, что он говорит искренне.

— Со мной все в порядке, Оуэн. Меня не надо принуждать заботиться о самой себе.

— Принуждать? Я волнуюсь за тебя, а ты называешь это принуждением? Только из-за того, что я солдат? Неужели я отринул все человеческие чувства, когда взялся за оружие, чтобы сражаться за своего короля?

Люси уронила голову на руки. С ним невозможно разговаривать.

— Ну вот, теперь я завелся, — вздохнул Оуэн. — Может, попробуем еще раз?

Люси подняла голову. Он дотронулся до ее руки.

— Я хочу помочь. Я вовсе не собирался принуждать тебя. Скажи, что я могу сделать.

— Я бы не стала обременять тебя, но я напугана, Оуэн. Произошедшее сегодня — всего лишь малая доля того, в чем мне нужно разобраться, иначе я могу все потерять. Хотя я и так могу лишиться всего — лавки, этого дома, уважения людей. Это не очень утешительная новость, я знаю.

— О себе я не беспокоюсь.

— А следовало бы. Ученик часто разделяет судьбу своего наставника.

— Почему ты можешь все потерять?

— Это очень сложно объяснить. — Жаль, что ей трудно подбирать слова: она так устала. — Все началось в тот день, когда заболел Николас. Пришел брат Вульфстан, попросил лекарство, а когда он рассказал Николасу о больном, то муж начал вести себя как-то странно. Задавал непонятные вопросы. После он закрылся в лавке и приготовил лекарство, сделав из этого большую тайну. С тех пор он не изменился. И дело тут не только в болезни. Я знаю разницу между меланхолией и скрытностью. Той же ночью мужа привез домой пристав. А на следующий день навестить его явился архидиакон. Эти двое не переступали порог нашего дома с тех пор, как мы поженились. Николас не придумал лучшего объяснения, как сказать, что пристав случайно оказался у ворот аббатства, что же касается архидиакона, тот, мол, просто волнуется за него.

— Мастер Николас стал скрытным? Это тебя беспокоит?

— Если бы только это. Николас очень ко мне добр. Я многим ему обязана. Но если он сделал то, чего я боюсь… — Она не смогла произнести этих слов. — Тот Николас, которого я знаю, не смог бы так поступить.

— А что, по-твоему, он сделал, Люси?

Она уставилась в чашку, пытаясь подобрать слова.

— Мне кажется… — Она набрала в легкие побольше воздуха. — Мне кажется, что Николас намеренно отравил Джеффри Монтейна, пилигрима, скончавшегося в аббатстве Святой Марии. Давным-давно, когда моя мама умерла, Джефф, ее возлюбленный, попытался убить Николаса. Не знаю почему. Как не знаю и того, почему спустя все эти годы Николас решил отомстить. Но именно так он и поступил. Получается, ты нанялся учеником в дом убийцы.

— Ты говоришь, что он стал очень скрытным, и все же он тебе в этом признался?

— Нет. Я узнала это, подслушивая у дверей, роясь в старых конторских книгах. — Оуэн хмурился, глядя на нее, словно пытался прочесть что-то в ее лице. Но он не выглядел удивленным. — Ты… что-то знал об этом?

Он мотнул головой.

Она так крепко вцепилась в чашку, что у нее сильнее заныла обожженная ладонь. Сделав глоток, Люси отставила чашку.

— Говори же.

— Я знаю, что Николас отравил Монтейна.

Этого она никак не ожидала услышать. Оуэн все знал? Как он мог все знать, если только не был сторонним наблюдателем? И с чего вдруг ему интересоваться этим делом, если Джеффри умер до того, как Оуэн появился в Йорке?

— Почему у меня такое чувство, что и ты вот-вот превратишься в недруга?

Оуэн ответил не сразу. Он долго смотрел в огонь, и по его напряженному лицу она видела, что он борется сам с собой.

— Неужели так трудно сказать правду?

— Ты всегда думаешь обо мне самое худшее. Ладно, так и быть, расскажу тебе правду. Хотя это не самый мудрый шаг именно сейчас. Тебе нужна моя помощь, а правда может заставить тебя отказаться от нее. Но я не стану больше лгать.

Услышав эти слова, она вовсе не почувствовала себя победительницей.

— Я прибыл сюда под фальшивым предлогом, как ты подозревала с самого начала. В Йорк меня прислал его светлость архиепископ, поручив расследовать смерть своего подопечного, сэра Освальда Фицуильяма.

Покрой одежды, отдельная комната в таверне Йорка, унизительнейший переход из капитана лучников в ученики аптекаря — все теперь сошлось.

— Насколько все было бы лучше, если бы мое первое впечатление оказалось ошибочным. — Люси почувствовала себя ужасно одинокой.

Оуэн потянулся к ее рукам. Она отпрянула.

— Я ничего о тебе не слыхал, когда согласился сюда приехать, — сказал он. — Его светлость узнал, что тебе нужен ученик, и написал письмо Камдену Торпу, порекомендовав меня.

— Но почему? Почему мы?

— В вашей аптеке требовался ученик, а я как раз годился для этой роли. Мне нужна была работа, чтобы остаться в городе, не вызвав подозрения.

— Гильдмейстер участвовал в обмане?

— Нет, его пришлось уговаривать.

— Откуда мне знать, что тебе можно верить?

— Даю тебе слово.

— Если оно хоть чего-то стоит. — Она потянулась за чашкой с бренди, но потом передумала. Так будет труднее ясно мыслить.

Оуэн явно был задет за живое. Интересно, с чего бы ему так переживать?

— Неужели ты думаешь, что после этого я смогу тебе доверять?

— Я знал, что рискованно рассказывать тебе правду. Особенно сегодня. Я понимал, что ты можешь мне больше никогда не поверить, как только узнаешь, каким образом я здесь оказался. Но ты должна мне верить, Люси. У тебя нет другого выхода. Я сумею тебя защитить.

— От кого?

— Для начала от архидиакона.

Как ей поступить? Говорил он вроде бы искренне, но может быть, ей просто хотелось поверить ему? Вот именно. В голове у нее стоял туман.

— Значит, ты связал смерть Фицуильяма со смертью Монтейна и каким-то образом обнаружил, что мой муж отравил Джеффри?

— Да. Дигби указал мне верную тропинку, хотя поначалу я сомневался. Уж очень его светлость был уверен, что с Фицуильямом расправились враги.

— Если б я знала об этом раньше!.. Почему ты так долго ждал?

— Потому что… Я бы и раньше тебе рассказал, Люси. Мне с самого начала не хотелось лгать.

— Так почему?

Он все не решался. Люси приготовилась услышать еще одно неприятное откровение.

— До сегодняшней ночи я думал, что это ты могла отравить Монтейна.

Она восприняла это как удар. Подобное признание Оуэн мог бы сделать со смешком, но он не смеялся. Даже не улыбался. Вид у него был виноватый. Все это время она льстила себе, что Оуэн уважает ее и даже неравнодушен к ней, а правда заключалась в том, что он считал ее убийцей.

— С чего вдруг мне его убивать? Да и как я смогла бы это сделать? Я даже не знала, кем был этот пилигрим!

— А если бы знала?

— Я бы пошла к нему. Он хорошо ко мне относился, Оуэн. Благодаря ему, во взгляде мамы исчезла грусть. — Люси пыталась побороть слезы, не смогла и нетерпеливо смахнула их, рассердившись на собственную слабость. — Я бы скорее убила сэра Роберта. — Глупо, конечно, такое говорить. — Выходит, мне повезло, что архидиакон попытался меня убить. Я теперь оправдана?

— Люси, прошу тебя. Монтейн был возлюбленным твоей матери. Он навлек позор на твою семью. Ты могла с тем же успехом, что и Николас, отравить его. И, на мой взгляд, причин у тебя было больше.

Она никогда не думала, как все это дело выглядит со стороны. Аргументы Оуэна были весомы. Люси не могла их отрицать. И это ее пугало.

— Ты не можешь себе представить, как меня радует, что ты невиновна, — тихо произнес Оуэн.

Люси не хотела ничего слышать о его чувствах.

— Так что же ты выяснил? Очевидно, ты до сих пор не знаешь, почему Николас отравил умирающего, иначе ты бы не подозревал меня вплоть до сегодняшнего дня. — Она не удержалась от того, чтобы высказать самое мрачное свое предположение: — Моя мать и Николас были любовниками?

Оуэн смутился, пусть даже только для вида.

— Любовниками? Думаю, нет, впрочем, точно не знаю. Я пока что не очень хорошо во всем разобрался.

— Расскажи все, что знаешь.

— История неприятная, Люси.

— А я и не воображаю, что убийства бывают приятными.

— Как думает Магда Дигби, Николас сделал это, чтобы заставить Монтейна молчать, в противном случае ты потеряла бы свое положение в гильдии после смерти мужа. Это, по крайней мере, благородно.

— О чем же он должен был молчать?

— О том, что дал твоей матери лекарство для выкидыша, которое ее убило. Слишком большая доза.

У Люси заныло внутри.

— Он дал ей смертельную дозу?

— Нет, она сама ее приняла.

— Но ему следовало это предвидеть.

— Поэтому, я думаю, Николас решил, что через тебя искупит свой грех.

— И это, по-твоему, должно служить мне утешением?

— Нет. Утешаться тут нечем.

Люси сделала большой глоток бренди.

— Рассказывай все остальное.

— Мне хотелось бы избавить тебя от подробностей, но после того, что случилось сегодня, наверное, мне следует начать с Николаса и Ансельма.

Люси слушала молча, пока он рассказывал об отношениях ее мужа с Ансельмом в аббатской школе.

— Это многое объясняет в поведении Ансельма, — сказала она, когда он умолк. — Что еще ты узнал?

Она увидела по взгляду Оуэна, что ее спокойная реакция прибавила ему уверенности. Дальнейший рассказ дался ему легче. Он поведал ей о подозрениях Дигби и о том, что сообщила ему Магда Дигби. Наступил рассвет, а они все еще сидели на кухне.

— Deus juva me, — прошептала она, когда Арчер смолк, договорив. — Моя жизнь разрушена.

Оуэн промолчал.

— Моя мать… — Даже если Женщина с Реки права и Николас действительно без всякого умысла потворствовал слабости ее матери, все равно он виноват. — Мой любящий муж дал моей матери средство убить себя. Его нельзя было переводить в мастера. Каким образом удалось замять дело?

Оуэн пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, тетя Филиппа просветит нас.

— Тетя Филиппа убеждала меня выйти за Николаса. Всячески подталкивала. — Люси поднялась и, подойдя к двери в сад, открыла ее, впустив внутрь слабый утренний свет. — Кто она мне — друг или враг? — прошептала Люси, обхватив себя руками. — Она ведь может сегодня приехать. Я собиралась первым делом приготовить для нее постель.

— Тебе нужно немного поспать.

Люси резко обернулась. Как он слеп.

— Лечь рядом с тем чужим человеком и думать о том, что ты мне рассказал? Да я бы с ума сошла. Не знаю, то ли мне ненавидеть его, то ли жалеть.

— Я обязательно выясню все, что смогу, ради тебя.

— Ты имеешь в виду, ради архиепископа.

Оуэн поднялся и, подойдя к ней, взял ее за руки.

— Повторяю, ради тебя, Люси. — Она невольно взглянула ему в лицо, без повязки, непривычное. Шрам побагровел. Под здоровым глазом пролегли тени. Он был измучен не меньше, чем она. — Сумеешь простить меня? Сумеешь когда-нибудь мне поверить?

— Не знаю. Помоги мне добраться до сути этой проклятой истории, Оуэн, и тогда мы посмотрим. Но ведь твое будущее зависит от его светлости? Я, пожалуй, начну подыскивать нового ученика. Ладно. Работа отвлечет меня.

Она вышла из кухни.

* * *

Наверху она проверила, как Николас. По привычке. Веки его дрогнули, и он открыл глаза.

— Люси? Ты ранена?

— Пустяки. — Она наклонилась, чтобы посмотреть, нет ли у него жара.

Он дотронулся до ее лица, она отпрянула.

— Люси!

Убийца мамы. Ей захотелось причинить ему боль.

— Это Ансельм затеял пожар, ты разве не знал? Он назвал меня дьяволицей. Ведьмой. Блудницей. Этот огонь предназначался мне, Николас. Я должна была в нем сгореть. После этого он ни с кем бы тебя не делил.

— Он безумец. Что он тебе наговорил?

— Ты называешь его безумцем? Но ведь он твой друг, Николас.

— Это было давно, Люси.

— Вот как? С недавнего времени он стал самым желанным гостем. С тех самых пор, как ты отравил Джеффри.

— Нет! — прошипел Николас.

Люси отошла от изголовья кровати. Ее тошнило от его лжи.

— Даже сейчас ты не хочешь сказать мне правду?

— Это не то, что ты думаешь.

— Ты отравил его, Николас. Использовал мастерство, дарованное тебе Господом, чтобы убить Джеффри Монтейна. Он был хороший человек. Благородный. Он любил мою мать. А ты? Неужели ты ревновал к нему?

— Люси, умоляю тебя. Она была моим другом, не более того.

— И поэтому ты ее убил?

— Я не… Я сделал то, о чем она просила.

— А она просила тебя убить Джеффри?

— Я поступил так ради тебя.

— Ради меня? Ты проклял себя ради меня? Ты так говоришь, словно ожидаешь моей благодарности. Я никогда не желала Джеффри смерти. Это не он убил мою маму.

— Ты обвиняешь меня?

— Да.

— Кто тебе об этом рассказал?

— Это был твой долг, Николас, твой.

— Я… виноват лишь в том, что не подумал как следует. Я был очень молод. Но я старался загладить перед тобой вину. Лавка. Скоро ты станешь мастером аптекарем. Никто не смог бы тебе помешать. Кроме Монтейна. Если бы он рассказал кому-то о том, что я совершил… Умоляю, Люси.

Он отказывался отвечать за свой поступок.

— Поспи, Николас. Оставь меня в покое.

— Я люблю тебя, Люси. Я сделал это ради тебя. Но признаться… я не мог.

Ради нее. Он в самом деле был уверен, что убил ради нее. Она вся дрожала, когда выходила из комнаты.

В соседней крошечной комнате, служившей некогда детской Николасу, где потом так недолго прожил Мартин, она приготовила постель для тети Филиппы, а вторую для себя.

21

ДАР

Помощник Ансельма немедленно вскочил, когда появился архидиакон, собиравшийся заняться каким-то делом, перед тем как отслужить мессу.

— Его светлость архиепископ хочет вас видеть.

— Его светлость?

— Он просил вас прийти немедленно.

— В его дом или в приемную?

— В приемную.

Ансельм заторопился. Нечасто в последние дни его вызывали к архиепископу. Он даже подумал, не прослышал ли его светлость о пожаре. Маловероятно. Единственный свидетель погиб. А если бы даже Торсби и узнал что-то, то неужели не одобрил бы? Они ведь с ним в конце концов оба пастыри своей паствы. И он устранил волчицу, грозившую одному из их дражайших агнцев.

Йоханнес проводил его к архиепископу.

Джон Торсби не поднялся из кресла, чтобы поприветствовать Ансельма, а просто указал ему на стул перед своим столом, за которым изучал документы.

— Ваша светлость, для меня большая честь…

— Я позвал вас не для того, чтобы выслушивать любезности. Мне нужно, чтобы вы отправились выполнить одно мое поручение.

Значит, его вызвали не из-за пожара.

— За пределами города, ваша светлость?

— В Дареме.

Он был польщен, что понадобился вдруг архиепископу. Но Дарем! Сейчас это невозможно. Он должен быть рядом с Николасом, когда нужен ему больше всего.

— Прошу простить меня, ваша светлость. Заболел один мой хороший друг. Боюсь, он находится на смертном одре. Мне бы очень не хотелось покидать его именно сейчас.

— Вы говорите о Николасе Уилтоне?

Ансельм удивился, что Торсби сразу догадался, о ком речь. Это ему польстило. Приятно все-таки, что архиепископ настолько интересуется его особой.

— Это мой давнишний друг. И он сейчас очень одинок.

— Я знаю о вашей дружбе. И понимаю, что вам трудно расстаться с Уилтоном. Но вряд ли можно считать его одиноким. Уилтон находится в хороших руках, а вы мне нужны в Дареме. Сэр Джон Далвили раздумывает о том, чтобы передать в фонд собора значительную сумму. Мы должны проявить к нему уважение и поддержать, рассказав об уже сделанных подобных дарах. Я доверяю эту миссию вам, архидиакон. Это большая честь. Или вы хотите, чтобы я пожалел о своем доверии к вам?

— Нет, ваша светлость. Я понимаю, какая это честь, и очень вам благодарен, но нельзя ли подождать с отъездом?

— Нет, нельзя. Мне нужно, чтобы вы отправились в путь сегодня же. Как только соберетесь.

— Но я служу мессу…

— Я все устроил.

Ансельм поклонился. Он знал, когда лучше не настаивать.

— Я вас не подведу, ваша светлость.

— Отлично. — Торсби поднялся. — Отдайте своему помощнику необходимые распоряжения на ближайшие пять-шесть дней. Йоханнес сообщит вам подробности и даст рекомендательные письма.

Когда Ансельм вышел из приемной архиепископа, с Йоханнесом беседовал пронырливый Оуэн Арчер. Говорили они очень тихо, так что Ансельм не расслышал слов, а как только его заметили, то сразу замолчали.

— Архидиакон, — сказал Йоханнес, — прошу вас, присядьте, а я пока доложу его светлости о капитане Арчере.

Секретарь проскользнул в другую комнату. Ансельм почувствовал на себе взгляд проходимца.

— Вы сегодня рано, Арчер.

— Провел бессонную ночь.

Ансельм заметил, что Арчер смотрит хоть и одним глазом, но весьма недружелюбно. Возможно, Господь лишил его второго глаза в наказание за такой дерзкий взгляд.

— Плохо спали? Нездоровится?

— Нет.

Вернулся Йоханнес.

— Его светлость готов вас принять незамедлительно, капитан Арчер.

* * *

Торсби поднялся при виде Оуэна.

— Йоханнес рассказал мне, что был пожар.

— Ваш архидиакон постарался услать миссис Уилтон к праотцам, ваша светлость. Если б я не оказался случайно у окна, а потом не взломал дверь в сарай, Ансельма бы ждал успех.

— Вы уверены, что это был он?

— Миссис Уилтон уверена.

Торсби кивнул, пошелестел бумагами на столе, выбрал одну, прочитал ее, потом взял перо и поставил витиеватый росчерк.

— Я только что подписал приказ о приведении в исполнение его смертного приговора. Можете больше не беспокоиться: он не вернется.

— Когда он отправляется в путь?

— Незамедлительно.

— Тогда мне нужно вернуться в лавку. А то вдруг ему вздумается зайти попрощаться.

— Он этого не сделает, Арчер.

— Я все-таки прослежу.

* * *

Как только Люси вошла в комнату, то сразу поняла — что-то не так. Уж очень неподвижно лежал ее муж. Она распахнула ставни неловкими от страха пальцами. Изо рта Николаса тонкой струйкой стекала слюна, дышал он часто и неровно.

— Николас, ты меня слышишь?

Ответа не последовало.

Она нащупала его пульс. Слабый и неровный.

— Милостивый Боже.

Еще один приступ. Она хотела сделать ему больно. Но не так.

* * *

Когда Бесс зашла проведать подругу и убедиться, что Люси пришла в себя после ночных страхов, она удивилась, увидев, что та сидит в изножье кровати и неподвижно смотрит на Николаса.

— В чем дело, Люси?

— У Николаса случился еще один приступ. Он умирает, Бесс.

— Девочка моя. — Бесс присела рядом с Люси и убрала пряди волос у нее с лица. — Он давно уже умирает, милая. Лучше тебе смириться с этим и подумать о себе. Никто из нас не в силах спасти его. — Лицо у Люси было холодным, как лед. — Ради Бога, дитя мое. — Бесс накинула ей на плечи шаль и отвела от кровати.

— Я убила его, Бесс.

— Как же ты это сделала, ради всего святого?

— Я сказала ему, что в сарае меня запер архидиакон. Я рассказала, как тот меня обзывал, что говорил. Я поделилась с ним, как и с тобой, своими подозрениями. — Люси взглянула на Бесс покрасневшими от бессонницы и дыма глазами. — Я хотела причинить ему боль. Этот приступ — из-за меня.

— Вот еще. А как же та ночь в аббатстве? Тогда ты тоже была виновата? Чепуха. У этого человека нечиста совесть, и это его убивает. Ты тут ни при чем. Как твоя рука? Дай посмотрю. — Люси морщилась, пока Бесс снимала повязку. — Тебе бы не следовало так пересушивать рану, Люси. Почему ты забываешь о своей выучке, когда больна сама?

Мысли Люси витали далеко.

— Ты ведь знала, что Оуэн не тот, за кого себя выдает?

Бесс начала было отнекиваться, но потом передумала.

— Я ничего не знала до той самой ночи, когда в его комнате начался пожар. Он тогда был вынужден объяснить, почему его пытаются убить.

— Выходит, тот пожар не случайность?

— С тем же успехом можно считать случайностью и вчерашний пожар, дитя мое.

Бесс никогда не видела Люси такой подавленной.

— Ты хоть немного поспала?

Люси покачала головой.

— С Оуэном поговорили?

— Да. Полагаю, ты все знаешь?

— Сомневаюсь, что все. Но сейчас это неважно. Я не хочу вынуждать тебя заново переживать вчерашний разговор только для того, чтобы просветить меня.

Внизу зазвенел колокольчик.

— Я должна идти, — сказала Люси с усталой покорностью.

Бесс обняла ее.

— Я посижу с Николасом… хотя толку от этого не будет.

* * *

Леди Филиппа прибыла в полдень. Она оказалась вовсе не согбенной седовласой старухой, какой ее представлял Оуэн, а женщиной моложавой, подтянутой, стремительной, с проницательным взглядом. Белоснежный платок, простое платье, безукоризненной чистоты накидка. Она крепко пожала руку Оуэну, оглядела кухню и нахмурилась.

— Так я и думала. Люси давно должна была за мной прислать, а не взваливать все на свои плечи.

— Я вовсе не за этим прислала за тобой, тетушка, — сказала Люси, стоя в дверях. На секунду она запнулась, но потом быстро подошла к родственнице и взяла ее руки в свои. — Как хорошо, что ты приехала, тетя Филиппа.

Леди Филиппа обняла племянницу, потом отстранилась, внимательно посмотрела на перевязанную руку, вгляделась в покрасневшие глаза.

— Дело не только в болезни твоего мужа, как я вижу.

— Позволь я покажу, где ты можешь оставить свои вещи.

Тетушка последовала за Люси по лестнице. Оказавшись в комнате, она обратила внимание на второй тюфяк.

— Я приехала без служанки.

— Это моя постель. Я собиралась спать здесь, но вчера ночью Николасу стало хуже. Он совсем плох.

— Он умирает?

Люси кивнула.

— Ты поэтому прислала за мной?

— Только отчасти. Нам нужно поговорить, тетя Филиппа.

Тетушка кивнула.

— Здесь пахнет бедой. Я чувствую это. Расскажи все, Люси.

— Вечером. Сейчас мне нужно работать.

Леди Филиппа пожала плечами.

— Я присмотрю за Николасом. — Она сняла накидку и повесила на колышек.

— Спасибо тебе. Сейчас с ним Бесс Мерчет. Уверена, у нее и своих дел хватает, поэтому нельзя допустить, чтобы она весь день провела наверху.

— Кто такая эта Бесс Мерчет?

— Владелица таверны Йорка. Живет по соседству.

— Она работает на тебя?

— Нет, тетя. Она моя ближайшая подруга.

Леди Филиппа слегка удивилась.

— А тебе не бывает иногда трудно? По-моему, ты рождена для другой жизни.

— Мне очень трудно именно сейчас, тетя, но это никак не связано с моей работой. Договорим вечером.

Люси заспешила вниз, пока не начался разговор, на который у нее не было времени.

* * *

Новость о ночном пожаре привлекла в аптеку много покупателей, которые пришли в надежде разузнать подробности. Люси и Оуэн работали, пока леди Филиппа не позвала их ужинать.

Тетушка привезла с собой пирог с дичью и тонко приправленный суп из зимних овощей с ячменем. Люси и Оуэн ели молча.

Когда Оуэн отодвинулся от стола, Люси предложила им всем посидеть у огня и отведать бренди.

— А тетушка Филиппа расскажет нам про Николаса, Джеффри Монтейна и мою маму.

Вид у леди Филиппы был смущенный.

— Зачем это нужно?

— Я хочу понять, почему Николас отравил Джеффри Монтейна незадолго до Рождества.

Леди Филиппа обвела взглядом обоих и, перекрестившись, прошептала:

— Святая Мария, Матерь Божья. Неужели этой печали не будет конца?

* * *

Вульфстан сощурился, глядя в открывшуюся дверь. Он с трудом различал лица на расстоянии, если долго занимался какой-то мелкой работой. Но сейчас он узнал изящное движение руки, придерживавшей дверь.

— Брат Микаэло. Опять голова заболела? Так скоро?

— Нет, мой спаситель. Я бы хотел разделить с вами кое-что. В знак благодарности за все, что вы для меня делаете. Это напиток, которым славится мое семейство в Нормандии. Матушка регулярно высылает мне понемножку, дабы не вводить в искушение гонцов. Я не оскорблю вас, предложив спиртное?

— Вовсе нет, Микаэло. Спиртное прекрасно помогает пищеварению, а это в моем возрасте дорогого стоит. Прошу тебя, присаживайся.

Вульфстан принес две маленькие чашечки.

Черные глаза Микаэло поблескивали, чего никогда не случалось во время приступов головной боли. На бледном, тонком лице монаха они сияли, как залитые лунным светом омуты.

— Как приятно наблюдать пациентов, когда они здоровы.

Микаэло улыбнулся, разливая напиток. В чашку Вульфстана он налил в два раза больше, чем себе. Но все равно порции были крошечные. Он поднял свою чашку. Лекарь последовал его примеру.

— За брата Вульфстана, чьи руки обладают исцеляющей силой Нашего Спасителя.

Какой приятный молодой человек. Вульфстан раскраснелся от удовольствия и сделал глоточек. Странное сочетание привкусов сбило его с толку.

— Вот где талант. Надо же смешать так много трав. Монахи в Придиаме готовят нечто подобное. Смешивают настои двадцати шести трав, кажется. — Он сделал еще один глоток.

Глаза Микаэло сияли.

— Я так и думал, что вы оцените напиток. — Он поднес чашку к губам.

Вульфстан, не глотая, перекатывал языком густую жидкость, стараясь ощутить все нюансы. Тонкое сочетание. И все же в букете ощущалась какая-то фальшивая нота. Какая-то лишняя примесь. Состав напитка из Придиама был лучше сбалансирован. Жаль, что родственники Микаэло добавили чересчур много одной травы с таким резким ароматом. Над всем господствовал странный вкус нерастворенного порошка.

— Что-то не так?

Вульфстану показалось, что лицо Микаэло куда-то поплыло.

— Голова закружилась. — Он привалился к стене, поднеся руку к сердцу, готовому выпрыгнуть из груди. Оно билось медленно и сильно. Головокружение. Привкус порошка. — Слишком много наперстянки.

Он затряс головой. Комната наклонилась.

* * *

Колокола пробили к началу последней службы дня. Генри поджидал брата Вульфстана на крытой галерее. Будь в лазарете хоть один больной, он освободил бы старика от службы. Но когда больных не было, Генри и Вульфстан отправлялись молиться вместе. Странно даже рабочие с кухни и те опередили в этот вечер лекаря. В последнее время брат Вульфстан не похож на себя. Чем-то расстроен, или ему нездоровится. С него станется скрыть болезнь. Генри решил сходить за стариком. Глупый Микаэло пронесся мимо со стороны лазарета.

Значит, Микаэло задержал Вульфстана очередным своим приступом головной боли. Генри нырнул в лазарет, чтобы посмотреть, не нужна ли его помощь.

— Генри? — раздался слабый, едва слышный голос.

Послушник начал озираться во все стороны. Боже милосердный! Вульфстан лежал на койке, прижав руку к сердцу. Генри упал рядом с ним на колени, ощупал лоб старика, покрытый холодным потом.

— Что случилось?

Вульфстан приподнял голову, чтобы ответить, поперхнулся, свесился с койки, и его вырвало. Генри побежал за полотенцами и тазиком. Лекарь снова откинулся на подушку, пока Генри вытирал его. Потом послушник помог ему сесть повыше.

— Вы знаете, в чем причина?

— Наперстянка. В напитке.

— В каком напитке?

— Мик… — Старик закрыл глаза, вздрогнул и согнулся пополам.

Головокружение, медленное, гулкое сердцебиение, рвота… Отравление наперстянкой.

— Микаэло дал вам что-то выпить?

Вульфстан кивнул.

Должно быть, сильная доза.

— Где чашки?

Дрожащим пальцем Вульфстан указал на низенький столик. Генри понюхал чашку. Она оказалась вымытой. Он огляделся в поисках воды и заметил влажное пятно у задней двери. Брат Вульфстан был не в том состоянии, чтобы вымыть чашки, а потом вынести воду в сад. А ленивый Микаэло никогда не отличался аккуратностью. Если только он не захотел скрыть следы. Вульфстан снова начал задыхаться, Генри засуетился.

Господи, что же делать? Звать на помощь бесполезно. Все братья на вечерней службе. Вульфстан может задохнуться, если Генри оставит его, отправившись на поиски помощников. А еще нужно обязательно его вымыть. Нельзя же позволить, чтобы бедняга лежал в собственных нечистотах.

Но Микаэло за это время мог скрыться.

22

АМЕЛИ Д'АРБИ

Леди Филиппа, стоя в дверях кухни, смотрела на струи холодного дождя, казавшиеся в темноте серебряными нитями. Воздух здесь был не таким, как в Фрейторпе, затхлый аромат болот приглушался сырым речным воздухом. Вероятно, она совершила ошибку, разрешив Люси приехать сюда. Не только из-за воздуха. Нет, это мелочь по сравнению с тем, что только что рассказали Люси и ее ученик.

Николас Уилтон убил Джеффри Монтейна. Верилось с трудом. Филиппа не представляла, что Николас Уилтон способен кому-то причинить вред. Именно поэтому она и сумела когда-то простить ему смерть Амели. Она подумала о слабом человеке, который едва дышал в комнате наверху. Его болезнь была ключом к пониманию всего, что случилось. Содеянное преступление убивало аптекаря. Николас был хороший человек, но обстоятельства заставили его совершить грех, с которым он не мог жить дальше. Ни во что другое Филиппа не могла поверить. И ей предстояло убедить в этом Люси. Девочка должна понять, что если Николас и совершил убийство, то сделал это ради собственного спасения. Или спасения жены.

Филиппа обернулась к Люси и Оуэну, тихонько сидевшим в ожидании, когда она к ним присоединится. Люси поглаживала кошку, которая свернулась у нее на коленях, словно почуяв, что хозяйку нужно утешить. Святая Мария, теперь, когда ее муж умирает наверху, а прошлое предстало в виде клубка лжи и полуправды, дитя нуждается в утешении. Лучшим утешением, какое Филиппа могла подарить племяннице, было рассказать ей всю правду.

— В детстве у тебя была очень похожая кошечка. Ты назвала ее Мелисенди в честь царицы Иерусалима.

— Эту тоже зовут Мелисенди, — улыбнулась Люси. — Она такая же упрямая и красивая, как та.

Филиппа обрадовалась.

— Значит, ты помнишь не только печаль. Это хорошо.

— Мои воспоминания о Фрейторпе до смерти мамы ничем не омрачены, тетя.

Филиппа кивнула.

— Тогда, возможно, то, что я расскажу, будет для тебя важным. Я хочу, чтобы ты поняла Николаса. Ты не должна его проклинать, Люси. Как и свою мать. Я расскажу то, что тебе нужно знать. — Филиппа присела, налила себе щедрую порцию бренди и, прежде чем начать рассказ, сделала большой глоток. — Но вначале ты должна понять Амели. Ей было всего семнадцать. Ее отдали незнакомцу, который увез ее далеко от семьи, в чужую страну. — Тетушка дернула плечом. — Но так уж заведено. Дочери в семье все равно что рабыни. А потом говорят, что мы много плачем, словно у нас нет на то никаких причин. — Она взглянула на Люси. — Я поклялась, что эта участь тебя не постигнет. Ты должна верить: я дала согласие на этот брак только потому, что ты была не против, наоборот, казалось, ты настроена выйти замуж за Николаса, замужество давало тебе шанс обрести самостоятельность.

Люси промолчала.

Леди Филиппа вздохнула и снова приложилась к бренди.

— Амели привязалась ко мне, испытав огромное облегчение, когда я впервые заговорила с ней на придворном французском. Кроме меня и Джеффри Монтейна, молодого сквайра из свиты моего брата, который был очень добр к ней — более чем добр, как я теперь понимаю, — ей и поговорить было не с кем, как не с кем поделиться своими страхами. Мне не нужно рассказывать тебе, Люси, что твой отец никому не дарил утешения. В чем он теперь, конечно, раскаивается. Ее вообще не следовало увозить так далеко от родного дома. Военный трофей — так называл Роберт свою жену. Можете себе представить? — Филиппа посмотрела на Оуэна. — Раз вы были капитаном лучников у Ланкастера в те годы, уверена, вам это не составит труда.

— Он не похож на сэра Роберта, — тихо заметила Люси. — Оставь его в покое. — Обратившись к Оуэну, она добавила: — Ты не должен обижаться на тетю Филиппу. В свое время ей досталось от мужчин.

Оуэн проглотил уже готовый сорваться с языка ответ.

Леди Филиппа лишь пожала плечами.

— Я хочу, чтобы вы поняли, как несчастлива была Амели… леди Д'Арби. Моего дорогого брата рассердило, когда спустя год супруга еще не произвела на свет наследника или наследницу. Он дал волю своему гневу. Бедняжка Амели. Поведение Роберта лишь все усложнило. Видите ли, у нее прекратились ежемесячные недомогания — я уверена, что это произошло от горя, страха, одиночества и всего такого прочего. Я сказала Роберту, что он сам виноват и из-за страха, который она к нему испытывает, ничего хорошего получиться не может, но брат, конечно, мне не поверил. Мужчины все заносчивы, когда дело касается их семьи. Виновата Амели. Он просто не мог думать иначе. И он убедил ее в этом. Она тяготилась сознанием собственной вины. Больше всего на свете ей хотелось иметь ребенка, малыша, чтобы его любить. Она была готова поверить во всякого рода чепуху. Как раз тогда горничная и привела ее к Магде Дигби. Бедняжка Амели. Она так надеялась на лечение, но снадобье кончилось, а цикл у нее не восстановился. Амели расспрашивала меня о растениях в моем саду, и я начала потихоньку ее обучать. Как-то упомянула про сад Николаса, сказав, что она и Николас одногодки и что он упорно изучает свою профессию. Его сад был уникален, там росли как обыкновенные, так и экзотические целебные растения. Я никогда не думала… — Филиппа затрясла головой. — Многое из того, что сейчас я рассказываю, я узнала от самого Николаса. Он пришел ко мне и во всем признался, прежде чем просить твоей руки. Думаю, он хотел, чтобы ему отказали. Он искал кары.

— За ее смерть? — высказала догадку Люси.

Леди Филиппа не прореагировала на ее вопрос.

— Но он мне нравился. После всего, что теперь от меня узнала, ты вполне можешь сказать: «Глупая старая дура, как он мог тебе нравиться, после того как ты узнала, что он натворил?» На что я тебе отвечу: «А как он мог мне не понравиться?» Он ведь хотел как лучше…

— Тетя, пожалуйста, рассказывай дальше! — не выдержала Люси.

— Что ж. — Тетушка выпрямилась. — Итак. — Она смахнула с юбки невидимую крошку. — Как-то Амели нашла Николаса и сказала, что хочет посмотреть его сад. Николас был очаровательный молодой человек. Деликатный, нежный. С иссиня-черными волосами и пронзительными голубыми глазами. Такого же цвета, как у нее, но смотрели они по-другому. Николас казался ангелом во плоти, в Амели же чувствовалась какая-то потаенная печаль. Было что-то в ее взгляде… — Филиппа замолчала, вспоминая.

Оуэн посмотрел на Люси и увидел, что ее тоже одолели печальные воспоминания.

Леди Филиппа вздохнула и покачала головой.

— Знаете, если бы не эта разница, они бы смотрелись как брат и сестра. Как сейчас вижу их в прелестном саду, они склонились над ползучим тимьяном, он отмечает галочками названия растений, она дотрагивается до цветков пальцами, нюхает их, хвалит, а он смущается и краснеет. У нее была истинно французская манера держаться, которая так покоряет всех мужчин. Он обожал ее, это было ясно.

Люси покраснела при этом замечании. Оуэн испытывал неловкость от того, какое направление принял рассказ Филиппы. Разумеется, такой поворот событий был более чем естественным, но что все это могло означать для Люси? Что могло заставить Николаса жениться на дочери обожаемой им женщины?

— Во время своего первого визита Амели попросила у Николаса черенки дудника, болотной мяты и марены. А в ответ на его недоумение сказала, что хочет развести сад. И доказать тем самым Роберту, что она, как положено, намерена исполнять роль хозяйки поместья. Николас предложил растения посимпатичнее — лаванду, сантолину, маки, тимьян. Нет, нет, она хотела получить именно то, что просила. Он начал спорить, заявив, что дудник невыигрышен: большая семенная коробочка, никаких бутонов. Она пояснила, что в монастыре Святого Мартина они посыпали дудником полы, тем самым избавляясь от визитов дьявола. Николас осмелел, решил показать свои знания. «Вы думаете, что дьявол мешает вам зачать ребенка?» Она вспыхнула, но подняла на него глаза, наградив тем восхищенным взглядом, на который он надеялся. Она, видно, решила, что он способен читать ее мысли. Святые небеса, должно быть, эта глупая идея в ее головке появилась благодаря горничной. — Филиппа посмотрела на огонь. — Или, может, это я была глупа, раз не увидела, что она на самом деле околдована дьяволом.

Тетушка встряхнула головой и встретилась глазами с Люси.

— Николас с гордостью объяснил, как он догадался. Мяту с мареной принимают, чтобы восстановить цикл, если только не подозревают, что в недуге не замешан дьявол. Он поинтересовался, с чего вдруг дьяволу проделывать с ней такое. Амели ответила, что заслужила быть проклятой. Она, мол, не любит мужа, а это великий грех. «Но вы ведь хотите от него ребенка?» — «Это для меня очень важно. Если я не рожу ему ребенка, значит, я никто. Стоит его разочаровать, и он бросит меня». Бедный Николас! Он пришел в ярость и решил, что обязан ее защитить. Спасти от сэра Роберта. Ну как он мог ей отказать? Но выращивать растения из семян — слишком долго. Поэтому Николас приготовил для Амели лекарства, а потом потихоньку вынес их из аптеки, прекрасно сознавая, что не следует этого делать без отцовского разрешения. Николас поклялся, что дал ей самые подробные инструкции. Он рассказал, что, когда принес Амели лекарства, глаза ее засияли, и он почувствовал себя королем. — Филиппа кивнула Оуэну. — Вам стоит посмотреть на ее дочь, чтобы понять, о чем я говорю, хотя характер у Люси другой — у нее моя закалка. Амели и сейчас бы жила, будь в ней хоть капля нашей крови.

— А разве в твоей семье никто не умирал при родах? — строго спросила Люси.

Ее тетя закрыла глаза и погрузилась в себя.

— Смерть твоей матери — полная неожиданность, — тихо произнесла она. — Это не был Божий промысел.

— Что-то вы издалека заходите, — сказал Оуэн.

— Я просто хочу, чтобы вы оба поняли все, как надо. Сад околдовал Амели. Она и Николас стали друзьями. Амели обрела покой, а потому к лету уже понесла. — Филиппа заметила смятение на лицах слушателей. — Это был ребенок сэра Роберта, не сомневайтесь. Между Николасом и Амели ничего не произошло.

— Хвала Господу, — прошептала Люси и перекрестилась.

Оуэн ненавидел свое дело. Он был создан для другого. Он жаждал сражаться на поле битвы. Кровавую бойню, казалось, легче перенести, чем это вынюхивание и подслушивание. Милая Люси. Как, должно быть, ей сейчас тяжело. А эта высокомерная дама все медлит, не спешит добраться до сути.

— Роды были трудные. Позвали на помощь Магду Дигби. Мы с ней водили Амели под руки всю ночь. Она очень мучилась, даже родильное кресло стало для нее пыткой. Но видели бы вы, каким чудесным светом озарилось ее лицо, когда родилась здоровая девочка. Магда сказала тогда, как это хорошо, что Амели довольна младенцем. Повитуха сомневалась, что после таких трудных родов твоя мать решится родить второго ребенка. Я с ней не согласилась. Но сэр Роберт услышал предсказание Магды. Брат всегда скорее прислушается к чужим словам, чем к совету собственной сестры.

Филиппа презрительно фыркнула, заметив нетерпеливый взгляд Оуэна. Она по-прежнему не торопилась выложить все до конца.

— Через несколько месяцев Роберт отправился в Лондон, чтобы продолжить службу при короле Эдуарде. Мой братец старый дурак. — Она наклонилась и взяла Люси за руку. — Знаешь, я ведь боялась, что сэр Роберт не станет обращать на тебя внимание. Дочь нужна лишь для того, чтобы помогать управляться с младшими, которые появляются позже, а также создать нужный альянс через брак. Но Роберт все равно выигрывал больше, находясь на службе у короля Эдуарда, чем выдав тебя замуж за какого-нибудь знатного господина. А Магда заявила, что больше малышей не будет. Тогда я поклялась, что буду за тобой присматривать. И сделаю все, чтобы ты была счастлива.

— Но ведь мама тоже собиралась за мной присматривать?

Филиппа похлопала Люси по руке.

— Если бы только она сама не была таким ребенком, — вздохнула тетушка.

* * *

Аббат Кампиан, заметив отсутствие в трапезной Вульфстана и его помощника, послал Себастьяна узнать, в чем дело. Как это было похоже на Вульфстана — забыть попросить о помощи.

Кампиан не удивился, когда увидел, что вместо Себастьяна в трапезную вернулся послушник Генри. Аббат догадался, что Вульфстан прислал его, как обычно, с извинениями.

Но Генри не собирался извиняться. Выглядел он как безумный и говорил, задыхаясь от спешки.

— Брата Вульфстана отравили. Мне пришлось с ним остаться. Брат Микаэло. Вы должны призвать его к ответу. Это он дал лекарю напиток, содержащий большую дозу наперстянки.

Старый друг. Господи, только не это.

— Где сейчас Вульфстан?

— В лазарете. Я оставил с ним Себастьяна. Велел никого не впускать, кроме вас или меня.

— Ладно. Ладно. — Аббат быстро что-то написал, подошел к двери и позвал своего секретаря, брата Энтони. — Отнеси это Йоханнесу, секретарю архиепископа. Он знает, что делать. На выходе предупреди привратника, чтобы тот был повнимательнее. Он не должен выпустить из аббатства брата Микаэло.

Энтони ушел, не проронив ни слова.

* * *

Мелисенди соскочила с колен хозяйки, заинтересовавшись шорохом в углу кухни. Люси встала, проверила медленно кипевший на огне суп и снова уселась.

— В своем сундуке с приданым я нашла книгу о растениях, подписанную именем бабушки. Я так и не вспомнила, что видела раньше эту книгу или что мама мне ее дарила.

Филиппа покачала головой.

— Неужели Николас ни разу тебе ее не показал? Очень типично для мужчины — не задуматься о том, как много для тебя значила бы эта книга. Амели подарила ее Николасу, когда он стал подмастерьем. А ей в свое время книга досталась от матери. Прекрасно иллюстрированный том с переплетом из мягкой кожи. Она выучила все наизусть и подумала, что Николасу книга тоже понравится.

— По вашему рассказу выходит, что эти двое приятно проводили время, — заметил Оуэн.

— Но потом пришла беда. Амели переменилась. Она не ходила, а летала, едва касаясь земли, глаза ее сияли. Она часами гуляла по лабиринту, но без Николаса. Семилетняя Люси, очень любопытная девочка, рассказала мне, что ее мама гуляет там со своим другом, златокудрым рыцарем.

Люси пришла в ужас.

— Я ее предала.

Филиппа закатила глаза.

— Ерунда. Просто ты понимала меня лучше, чем твоя мать. Мой брат был неотесанным мужланом. Если тот человек мог доставить Амели радость, я не видела в их прогулках ничего плохого, совершенно ничего. И если тебя это шокирует, значит так тому и быть. В общем, я сказала Амели, что хочу познакомиться с юношей. И познакомилась. Да, он был красив — высокий, светловолосый, обходительный. Я не заметила в нем ни одного недостатка. И он приехал, чтобы забрать ее. В Милане он нашел себе место у какого-то знатного господина и собирался увезти с собою Амели. Никто бы не догадался, что они не женаты.

Эта новость меня перепугала. Милан! До меня доходили истории о воинах на службе у итальянских аристократов, ведущих между собой бесконечные войны. Такой воин не мог привезти с собой жену и ребенка. Я пыталась урезонить эту пару, но у них был готов ответ на любое мое возражение. Люси предстояло отправиться в местный монастырь. В конце концов ее мать тоже получила образование в монастыре. Тогда я напомнила Амели, что она училась во Франции, где все говорили на ее родном языке, где она знала все традиции и обычаи. «Но они будут говорить по-французски. Все образованные люди знают французский». Она была сама невинность. Я напомнила ей, что Италия не похожа на ее родину. Солнечная, теплая страна, там даже голоса у людей другие. Ребенка могут перепугать такие изменения, к тому же разлука с матерью. Господи, о чем она только думала? — Филиппа помолчала немного, чтобы успокоиться. — Но Амели уже все решила, а раз так, то ни Бог, ни все его архангелы не могли изменить ее решения. Это была ее гибель.

В глазах Филиппы блеснули слезы. Она смотрела на Люси, но было ясно, что видела перед собой в эту минуту Амели.

Наконец леди Филиппа очнулась.

— Но я отвлеклась. Как вы правильно поняли, Николас теперь почти не виделся с Амели. Но в конце лета Джеффри уехал, чтобы все устроить в Милане, и Амели снова приблизила к себе Уилтона. Она даже ревновала, когда он слишком много времени проводил в лавке или в своем саду. Его отец давно открыл сыну кошелек, поощряя делать заказы в дальних странах, откуда присылали семена экзотических растений. Парень разрывался между желанием угодить отцу и доставить удовольствие Амели. Надо отдать ему должное, работа обычно перевешивала. А это только усложняло мою жизнь. У меня уже не хватало терпения заботиться об Амели в ту зиму. Она металась в большом зале, срываясь на тебе, малышка, за малейшую провинность, почти ничего не ела и постоянно на все жаловалась. Весной вернулся Джеффри. Он отправился к Николасу и поблагодарил его за то, что тот был другом Амели. А еще он заверил Николаса и меня, что теперь у него есть куда отвезти Амели, хотя Люси по-прежнему предстояло пожить какое-то время в монастыре. Девочка моя, мое сердце все изболелось за тебя. Итальянский монастырь. Джеффри клялся, что сестры там знают французский и вполне образованны и добры. Он попросил нас с Николасом еще немного послужить опорой для Амели. Он должен был съездить к своей семье в Линкольншир, попрощаться, уладить кое-какие дела. Это было затишье перед бурей. Амели постепенно становилась все мрачнее, но как-то незаметно, так что я даже не сразу поняла, что случилось. Она стала очень скрытной. От Николаса я узнала, что она как-то пришла к нему утром, раньше чем обычно, такая одинокая, напуганная. Оказалось, что ей снова предстояло стать матерью. Она попросила его помочь. Поначалу он даже не понял, ведь не так давно она ждала этой самой новости. Амели сказала, что Джеффри не возьмет ее с собой, если узнает о ее состоянии. Николас был против решительных мер. Она ведь могла скрывать беременность довольно долго. Но округлившийся живот был уже довольно заметен в июле. А Джеффри все не возвращался. Он не мог уехать раньше Михайлова дня, в конце сентября. То есть ждать предстояло два месяца. Амели сказала, что зачала ребенка, потому что наконец узнала, что такое счастье. Позже она сможет родить, но не сейчас, когда это означало бы конец всей ее радости. Она молила Николаса дать ей средство, чтобы избавиться от ребенка. Он испугался. Он знал, что это смертельный грех, к тому же небезопасный для ее здоровья. Она с таким трудом родила Люси, а теперь пребывала в глубоком расстройстве. При таком состоянии, когда человека одолевает слабость, лекарство может превратиться в яд. Николас отказался. Тогда Амели встала перед ним на колени и принялась плакать и угрожать, что сама выпьет настойку из руты, растущей в моем саду. Он упал на колени рядом с ней и заплакал. В общем, она почти его уговорила. Он только попросил подождать чуть-чуть, потому что хотел помолиться. А на самом деле отправился к своему старому другу Ансельму просить совета. Ансельм сказал, что Амели все равно раздобудет нужное средство у кого-то другого, поэтому если Николас заботится о ее здоровье, то сам должен приготовить снадобье. Он был лучшим аптекарем в Йоркшире. Настанет день, и он станет мастером. И сейчас он сын мастера.

Люси сразу поняла замысел Ансельма.

— Архидиакон надеялся, что снадобье убьет ее. Он ревновал к ней. А если Николас окажется виновным, то постарается ее забыть. И тогда у Ансельма появился бы еще один шанс.

Филиппа дернула плечом.

— Я не подозревала об их отношениях. Знала лишь, что Николас прислушивался к мнению Ансельма и верил ему, что дело не получит огласки. Раз Ансельм посоветовал дать Амели лекарство, Николас так и поступил. Он смешал зелье из руты, можжевельника, пижмы и полыни, но в достаточно малых дозах, чтобы снадобье действовало постепенно и не могло стать опасным. В общем, насколько обыкновенный смертный может это гарантировать. Меня он уверял, что дал ей совершенно безвредную дозу. Ни одна из составляющих не гарантировала бы избавление от ребенка, но это был редкий случай, когда все пошло не так, как задумывалось. Я тогда решила, что он поступил мудро, но не могла избавиться от дурного предчувствия. Я следила за Амели, как наседка, под моим присмотром она принимала лекарство крошечными порциями утром и вечером. Она была очень осторожна. Мне казалось, Николас внушил ей мысль, как важно следовать его инструкциям. А потом я сглупила: ослабила бдительность. Настал сентябрь, Джеффри по-прежнему не появлялся; Амели выглядела плохо, вздрагивала от малейшего шума, сильно жестикулировала в разговоре, под глазами у нее пролегли тени, словно она плохо спала. Я тогда отнесла это на счет вестей из Кале. Роберт написал, что король Филипп наконец-то привел огромное войско для спасения жителей Кале, но несколько дней спустя приказал армии отступить без боя. За городскими стенами стоял сплошной вой. Целый год горожане прожили в осаде, а теперь узнали, что король их бросил. Весть была радостной для нас, но только не для Амели. Ведь это был ее народ.

— Я служил с теми, кто побывал в Кале, — сказал Оуэн. — Жуткое время. Когда открыли городские ворота, то оказалось, что в городе не осталось ни собак, ни других животных, кроме нескольких дойных коров и коз. Всех остальных забили на прокорм. Очень много людей умерло. В городе царили пустота и тишина.

Люси вытерла глаза.

— Монастырь, где была мама, подвергся нападению королевского войска. Вот почему она оказалась дома, когда сэр Роберт привез ее отца и потребовал выкуп. А в монастыре ее спрятала одна из сестер в кадушке из-под муки. Какой-то солдат затащил в кладовку, где стояла кадушка, одну из ее подруг, изнасиловал, а потом перерезал ей горло прямо на глазах у мамы. Она не могла ни кричать, ни пошевелиться из страха, что ее обнаружат. Она могла только смотреть.

— Да, хлебнула она горя, — вздохнула леди Филиппа. — А известие, что Кале сдался войску короля Эдуарда, повергло ее в истерику. Мой брат прислал письмо, что скоро намерен вернуться в Фрейторп. Что, если он приедет раньше Джеффри? Милостивая Мадонна. Я все время спрашивала Амели, уверена ли она, что ребенок все еще в ней. Она была такая худенькая, что мне не верилось, как в таком тщедушном тельце мог расти младенец. Она клялась, что ребенок в ней жив. Тогда я ее предупредила, что больше нельзя принимать снадобье. С каждым днем она становилась все слабее. Металась, как птица в клетке, смотрела загнанным взглядом, а потом приехал Роберт, как всегда довольный собой, ничего вокруг не замечающий. Король Эдуард назначил его помощником губернатора Кале. Роберт намеревался увезти с собой Амели. Я поняла, он надеялся, что, вернув жену во Францию, сделает ее счастливой. Настолько счастливой, что она родит ему долгожданного сына. И я тогда вдруг поняла, что он, должно быть, очень сильно ее любит. Он ведь пересек пролив с большими трудностями, а потом шесть дней скакал галопом только для того, чтобы вскоре вернуться с ней обратно. Он был уже не молод. А задержаться в доме действительно не мог. Губернатор нуждался в нем, как никогда. А я помогла Амели предать Роберта. Святая Мадонна, я поощряла Амели, когда она решила не хранить верность моему брату, который любил ее и был ей законным мужем. Я просто увлеклась романтической мечтой. Конечно, Роберт неотесан, ни манер, ни деликатности. Из него воспитали воина, который потом повел своих людей на битву. Никто не учил его быть мужем. Но он хотел измениться, хотел дать жене то, чего, по его мнению, ей не хватало. Родную страну, ее людей. А потом все рухнуло.

Филиппа дрожащей рукой вытерла лоб. Люси так крепко сжала кулачки, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Как-то раз, когда Амели спустилась к обеду, выглядела она нездоровой. Я предложила ей прилечь, но она отказалась, заявив, что если сыграет роль хозяйки как надо, то Роберт ничего не заметит. Но он был не настолько слеп. Он попросил прощения за то, что привез ее в Йоркшир. Сказал, что не понимал раньше, как ей трудно придется. Амели сидела прямо, ела мало, смотрела не мигая либо себе в тарелку, либо на руки мужа. Ее головной убор стал влажным на висках. Лицо побледнело, приобрело серый оттенок. Роберт продолжал есть и пить; он, видно, подумал, что бледность жены и дрожание рук — обычное для нее состояние. Ему не терпелось изменить все это, отправившись в Кале.

Внезапно Амели вскрикнула и, обхватив руками живот, повалилась со стула. Мы с Робертом подскочили к ней, Роберт успел поймать ее на лету. У нее началось кровотечение. Люси, ты, моя девочка дорогая, закричала, увидев кровь на руках отца. Я схватила тебя и отправила в детскую, велев Кук присмотреть за тобой.

Амели приняла чересчур большую дозу снадобья, решив как можно быстрее освободиться от свидетельства своей неверности, пока Роберт ничего не заметил. Доза оказалась смертельной. Бедняжка сказала, что не чувствует ни рук, ни ног. Она пришла в ужас. Я не верю, что она хотела убить себя.

— Но ведь Николас предупреждал ее, — сказала Люси, — и ты тоже.

— Самоуверенность молодости. Она подумала, что снадобье может убить кого-то послабее, но только не ее. Полагаю, если бы она собиралась покончить с жизнью, то выпила бы все лекарство без остатка. Чтоб уж подействовало наверняка. А так осталась приличная порция.

Амели умерла на руках у Роберта. «Что здесь произошло?» — в отчаянии спросил он меня. Что мне было делать? Я все ему рассказала.

Брат был поражен таким предательством. Джеффри служил в свите Роберта, когда тот вез Амели в Йорк. Он присматривал за Амели во время путешествия через пролив. Только теперь Роберт понял, что сам свел эту пару.

Он попросил меня оставить его одного. Не хотел, чтобы я видела, как он плачет. Я вышла в сад. Там меня и нашел Джеффри. Он уже несколько часов поджидал Амели в лабиринте. Господи, она столько вечеров проверяла, не вернулся ли он. Не наведалась в лабиринт только в тот день. Ах, если бы только она туда заглянула. — Голос Филиппы дрогнул, она уставилась в огонь.

Люси по-прежнему крепко сжимала руки.

— Когда Кук заснула, — сказала Люси, — я потихоньку спустилась вниз и нашла сэра Роберта, который держал маму и стонал. Они оба были в крови. Красивое платье мамы промокло насквозь. Я дотронулась до ее лица. Что-то было не так. Лицо холодное, как у статуи. И руки холодные. Я подумала, это оттого, что они висят почти у пола, и постаралась их растереть. Сэр Роберт прогнал меня, как собачонку, будто я не имела права находиться там. Он не сказал мне, что она мертва. Просто прогнал. Я поняла, что кто-то ранен, и решила, что он заколол ее ножом. Я подумала, что он узнал о Джеффри и ранил маму, чтобы она больше не виделась со своим другом. И я возненавидела сэра Роберта.

— Но ведь я говорила тебе, что Роберт не виноват в ее смерти, — сказала Филиппа.

— Ты говорила, что она умерла из-за ребенка. Но она была замужем за сэром Робертом, вот я и подумала, что это был его ребенок. Даже когда в монастыре шептались по углам, я была уверена, что люди ошибаются. Сэр Роберт ненавидел ее и убил вместе со своим ребенком.

Тетушка вздохнула.

— А Джеффри обвинил Николаса. Отправился к нему, разбудил среди ночи, избил до бесчувствия, ударил ножом и ушел, решив, что тот умер. Уилтон-старший нашел сына на полу в лавке. Он не желал давать пишу слухам и отправился к Магде Дигби, зная, что она выходит Николаса и будет держать язык за зубами. Еще он позвал архидиакона Ансельма для совершения последнего обряда, зная, что и тот не выдаст Николаса. Поговорив и с Ансельмом, и с Магдой, отец Николаса узнал, что произошло.

Он и архидиакон явились к нам в Фрейторп. Поинтересовались, что мы намерены делать теперь, узнав, какую роль сыграл Николас в судьбе Амели. Мой брат удивил всех нас, взяв всю вину за происшедшее на себя. Оказывается, он уже послал гонца к королю с прошением об отставке. Он собирался совершить паломничество, замаливать грехи. Это был уже сломленный человек. Как и Николас. А Джеффри исчез еще раньше, решив, что убил Николаса. Амели погибла. Все это было слишком ужасно. Когда Роберт велел мне отдать Люси в монастырь, я подумала, что так будет лучше всего для нее. Убраться из этого проклятого дома.

— Почему, скажите на милость, вы позволили ей выйти замуж за Николаса? — спросил Оуэн.

— А разве не ясно? Он совершил ошибку по молодости. Не могла же я проклинать его всю оставшуюся жизнь.

— Но для Люси он служил напоминанием о случившемся.

— Нет, — возразила Люси. — Я ничего не знала о той роли, которую он сыграл во всей этой истории. Мне он напоминал те хорошие времена, когда мама была жива, когда я была любима. И он пообещал мне жизнь, полную смысла. — Она поднялась и, распахнув дверь, набрала в легкие холодный ночной воздух. Филиппа и Оуэн не сводили с нее глаз. Немного погодя Люси тихонько прикрыла дверь и обернулась. — Но ты поступила неправильно, когда решила обмануть меня, тетя Филиппа. И он тоже.

— Ты бы никогда его не приняла, если бы знала обо всем.

— Наверное, это было бы лучше.

— Нет. Он обеспечил тебе будущее, оправдав мои надежды. Я хотела, чтобы ты не знала страхов, одолевавших Амели. Если бы ты составила партию какому-нибудь знатному господину, то тебя ждала бы та же участь: страх потерять уважение мужа, если не сумеешь родить ему сына и наследника, а еще лучше — двух сыновей. Страх потерять все вовсе не по собственной вине, а из-за того, что муж совершил предательство или преступление. Страх, что он может слишком рано умереть, и тогда ты останешься, как я, без дома, без положения, вечно от кого-то зависимой. И к кому ты могла бы тогда обратиться за помощью? С кончиной Роберта ты лишилась бы дома. О тебе начал бы заботиться королевский двор. Деньги, оставленные отцом, скоро кончились бы, и тебя продали с молотка тому, кто дал бы наивысшую цену. Все так бы и вышло, не иначе. — Филиппа поднялась и устало пошатнулась. — В Николасе я увидела того, кто послан нам Богом. — Она поднесла дрожащую руку ко лбу.

Люси помогла тете добраться до постели, а когда выходила из комнаты, то леди Филиппа сказала:

— Неужели ты не понимаешь, Люси? Николас хороший человек.

— Тем не менее он убийца, тетя. Трижды убийца.

23

ОДЕРЖИМОСТЬ

Поводья намокли и скользили в руках. Но к вечеру руки и ноги так закоченели, что уже ничего не чувствовали. От холода и сырости Ансельма то и дело бросало в дрожь. Тепло шло только от потных боков лошади. Его попутчик, Брандон, здоровый детина, послушник из дальних краев, ехал впереди, видимо нимало не страдая из-за того, что промок до костей. Ансельм считал тяготы пути наказанием за собственный грех гордыни и дерзости, позволившей ему вместо Бога решать, кому жить, а кому умереть. Он нужен архиепископу. Торсби — слишком великий человек, чтобы подвергнуть себя такому путешествию, и потому Ансельм не роптал.

На самом деле архиепископ оказал Ансельму огромную честь, доверив такую миссию. Дар, о котором шла речь, составил бы немалую долю в фонде собора. Переговоры следует вести очень деликатно, иначе сэр Джон Далвили может передумать, отдать всю сумму кому-то другому, и они останутся ни с чем. Ансельму предстояло внушить дарителю мысль о важности строительства собора, о вере и благодарении, кои воплощает собою этот храм, о милостях, которые ждут тех, кто внесет свою лепту.

Своего спутника он до разговора не допустит, отошлет его в ближайший монастырь, а то он может ляпнуть что-то неподходящее. Брандону нельзя доверять и в том, что он согласится молчать. В таком деликатном деле он будет только обузой.

Ансельма несказанно удивило, что аббат Кампиан выделил ему в спутники Брандона, а не Микаэло, дальновидного и речистого. Ансельм с самого начала попросил послать с ним Микаэло, который мог бы пригодиться — все-таки второй сын в знатной семье землевладельцев.

Этот послушник обладал аристократической выучкой, способной сослужить ему хорошую службу при разговоре с сэром Джоном. Кампиан ответил, что Микаэло не пожелал ехать и даже молил оставить его в Йорке, ссылаясь на хрупкое здоровье.

Он действительно хрупок. Как и Николас. Дорогой Николас, чего бы только Ансельм не отдал, лишь бы увидеть своего друга прежним. Лишь бы пройтись с ним по саду. Попробуй это, разотри между пальцами и понюхай, полюбуйся цветом — ну разве это не Божья благодать? Разве этот сад не высшее благо Создателя? Николас был преисполнен любви к Божьему созданию.

Тонкий, чувствительный, душевный Николас. Кем бы он стал, если бы продолжал жить в аббатстве Святой Марии, защищенный от всего мира? Он превзошел бы в мастерстве немощного Вульфстана, создал свой собственный чудесный сад в стенах аббатства, не подвергаясь соблазнам французской блудницы. Все то зло, которым она отравила жизнь Николаса, было бы обращено на другое. Он никогда бы не встретился с Амели Д'Арби. Ее отродье, эта Люси, никогда не заманила бы Николаса в свое логово. Но она заманила и высосала из него всю жизнь, всю красоту, всю грацию. Бедный Николас лежит теперь в этой тесной вонючей комнатушке, словно муха, оставленная в паутине для будущего пиршества. Ведьма. Злая, порочная женщина. Ансельм был рад, что дал ей почувствовать вечность прошлой ночью. А сейчас она охвачена по-настоящему ужасным пламенем, вечным пламенем, по сравнению с которым пожар в сарае ничтожный пустяк.

«Ансельм». Это имя прошептали ему на ухо. Сладостное дыхание ласково коснулось шеи. Ансельм обернулся, ожидая увидеть свою любовь. Но Николаса не было рядом с ним на болотах. Это ветер его дразнил. Архидиакон поплотнее запахнул ворот отяжелевшей от дождя накидки. «Ансельм. Ансельм. Ансельм». Жалобный крик. «Почему тебя здесь нет? Неужели ты покинул меня, когда я больше всего нуждаюсь в тебе?»

Николас умирал. Должно быть, именно это хотел сказать ему призрачный голос. Он умирал, а архидиакон тем временем находился далеко, на дороге, ведущей в Дарем. Ансельм покинул свою любовь. Он оставил Николаса одного, с ужасом ждать грядущего. Терзаться страхом преисподней. Николас боялся, что Бог не поймет причины того, что он сделал, что ему пришлось сделать, не простит ему убийств, к которым его подтолкнула Амели Д'Арби. Милый, добрый Николас терзался страхом из-за того, что та ведьма разрушила его душевный покой сладкими речами и потупленным взглядом. Она околдовала его и привела к греху. Николас ни в чем не виноват. Бог это поймет.

Но Ансельму следует быть рядом, чтобы напомнить об этом. Николас не должен умереть в страхе. В ужасе.

Внезапно Брандон остановился и просигналил архидиакону, чтобы тот последовал его примеру. Глаза послушника блеснули в лунном свете.

— Позади нас всадники…

Ансельм прислушался, но до него донеслось только завывание ветра.

— Чепуха. Ты…

Брандон шикнул на него, чтобы он замолчал.

Ансельм закрыл глаза и принялся изо всех сил вслушиваться. И тут, скорее ощутив дрожание земли, чем услышав звук, он понял, что это стучат копыта. Должно быть, гонец из Йорка. Мчится за ними сообщить, что Николас умирает и просит Ансельма вернуться. Он не может умереть без отпущения грехов, которое примет только от своего друга.

— Быстрее. Нужно уносить ноги, — прокричал Брандон.

— Нет. Это гонец, посланный нас вернуть.

— Да какой еще гонец? Там же много лошадей. Конечно, это шотландцы. Есть один только шанс спастись — бежать, пока они нас не заметили. Вперед. — И Брандон с места взял галопом.

Ансельм покачал головой. Глупец. Когда лошадь Брандона исчезла вдали, архидиакон убедился, что парень был прав. Такой шум производил, конечно, не один всадник. И архиепископ, разумеется, посчитал бы миссию Ансельма гораздо более важным делом, чем отпущение грехов старому другу. Значит, никакого гонца за ними не послали. Ансельм пришпорил коня и пустился вслед за Брандоном. Но Николас умирал, архидиакон в этом не сомневался. Чем дальше ехал Ансельм, тем призрачнее становился шанс оказаться у смертного одра дорогого друга.

А затем его окружили шотландцы. От топота их лошадей содрогалась земля. Грозно сверкало в темноте оружие. Громкие крики испугали коня, на котором ехал священник. Конь заржал и встал на дыбы, сбросив Ансельма, а затем опустил подкованное копыто прямо ему на лоб. Все погрузилось во тьму.

* * *

Николас сжимал голову Ансельма. «Проснись. Проснись, Ансельм». Архидиакон попытался сбросить руку друга. Очень больно. Должно быть, Николас не ощущает своей силы. Ансельм с трудом попытался открыть глаза, но Николас давил ему на веки.

— Почему? — простонал Ансельм. — Что я такого сделал? Почему ты меня так мучаешь?

«Я испугался. За мной пришел Создатель, и я испугался. Никак не мог тебя разбудить».

Ансельм с невероятным усилием все-таки открыл глаза. Стояла ночь. В ушах стонал ветер, дождь охлаждал пылающий лоб. Тут архидиакон все вспомнил. Он поднес правую руку ко лбу. Во всяком случае, ему так показалось. Пальцы ничего не почувствовали, хотя рука была живая, пульсировала. Тогда он ощупал лоб другой рукой. Кожа рассечена, содрана, рана припухла. Он снова исследовал правую руку. Пальцы не слушались. Он абсолютно их не чувствовал. Ансельм заставил себя сесть, не обращая внимания на острую боль в животе; влажная темень вокруг него закружилась водоворотом. Когда головокружение прекратилось, он поднялся, пошатываясь, но с ногами вроде все было в порядке. Он прошел несколько шагов и, споткнувшись обо что-то, упал. Препятствием оказался его конь, липкий от крови, мертвый. Ансельм поднялся на колени, и его тут же вывернуло.

«Ансельм».

Он совсем забыл: Николас ведь умирает. Нужно вернуться к нему. Но что он мог сделать без коня? Только идти пешком.

* * *

Люси сидела перед кухонным очагом, кошка Мелисенди устроилась у нее на коленях. Сидящий напротив Оуэн молчал, и Люси была за это ему благодарна.

Она пыталась понять Николаса. Муж клялся, что любит ее. Филиппа этому верила. Верила, будто все совершенное им было сделано для Люси. Он обеспечил ей будущее. Оградил от страхов, преследовавших ее мать и в конце концов убивших Амели. Леди Филиппа хорошо это понимала. Она сама всю жизнь терзалась теми же страхами: оказаться ненужной, вообще никем. Лишиться крова.

Именно этот страх заставил маму сделать страшный шаг. Если бы сэр Роберт узнал, что она вынашивает ребенка от другого мужчины, он бы с позором прогнал ее.

Или нет? Люси не знала. Она вообще плохо знала отца. Ей было странно думать о сэре Роберте и не испытывать при этом ненависти.

Итак, если Николас не был виноват и ее мать не была виновата, тогда кто же? Обязательно должен найтись виновный. Господь никогда бы не предуготовил такую кончину для ее матери. Значит, кто-то согрешил. Нарушил природное равновесие. Этот человек и был виновен.

Жизнь Люси сложилась бы совсем иначе, если бы мама осталась жива.

Ее жизнь была бы совсем другой без Николаса. Муж всегда к ней хорошо относился. Научил ее быть полезной. В Йорке ее уважали за мастерство, а не за то, что она жена своего мужа. Но теперь она лишится всего.

Люси подняла глаза на Оуэна.

— Когда ты обо всем расскажешь архиепископу, как он поступит?

Мелисенди подскочила, капризно мяукнув, навострила ушки, выпустила коготки и бросилась в атаку на какую-то невидимую глазу добычу, пробежавшую по полу.

Оуэн потер шрам на щеке.

— Не знаю, Люси. Я вот тут сижу и стараюсь придумать способ, как бы ему ничего не рассказывать.

— Не бери на себя грех, Оуэн. Ты обязан все рассказать архиепископу, сохранив ему верность.

Люси направилась наверх к Николасу.

А Оуэн понаблюдал, как Мелисенди играет с загнанной в угол мышкой. Он чувствовал себя таким же беспомощным, как эта мышь. Удастся ли ему скрыть от Торсби то, что он узнал?

* * *

Ансельм ковылял по узкой, едва видимой дороге, вслух уверяя Николаса, что скоро придет. Боль в голове, пока он шел, немного притупилась. Больше всего его донимала рука. Ансельм оторвал кусок ткани от и без того порванной накидки, кое-как обмотал им руку, а затем сунул ее в левый рукав. Это немного помогло. Он даже не думал о том, что не дойдет до Йорка.

* * *

Люси нашла Николаса в ужасном состоянии: он стонал, тихонько подвывая. Она опустилась рядом с ним на колени и принялась молиться, чтобы Господь унял его боль, освободил от страданий. Она представляла себе, что мужу грезится страшный суд, та самая минута, когда Господь призовет его ответить за маму, Монтейна и Фицуильяма.

Николас громко вскрикнул и крепко схватил ее руку. Люси поцеловала его и зашептала слова утешения в надежде, что он ее слышит. Позже веки его вздрогнули, и он открыл глаза.

— Я прощаю тебя, Николас, — сказала Люси. — Да пребудет с тобой покой.

Он взглянул на жену и прошептал ее имя. Затем вздрогнул и безжизненно замер.

Сердце у Люси остановилось, все мысли исчезли. Цепенящий холод сковал ее пальцы и полез вверх к плечам. Она обхватила себя руками. Николас мертв. Люси поднялась и подошла к окну, выходящему в сад. Она представила мужа там, среди его любимых растений, в старой шляпе, с выпачканным землей лицом. Летом у него на носу и щеках выскакивали веснушки.

— Все кончено, — прошептала она. — Его больше нет.

Она разрыдалась, снова вернулась к постели и опустилась рядом с Николасом на колени. Она ведь любила его, он хорошо с ней обращался, такой ласковый муж, всегда пекся о ее благополучии, счастье. Его светло-голубые глаза, которые раньше с такой любовью следили за каждым ее движением, смотрели теперь в никуда.

Она не решалась их закрыть, понимая, что видит их в последний раз, эти необычные красивые глаза. Воспоминания увлекли на дно голубых омутов: она с мамой гуляет по его саду, его первый визит в монастырь, робкое нерешительное предложение руки и сердца, период обучения. Как терпелив он был с ней, как излучал радость, когда родился их сын, как оплакивал смерть Мартина. Все, что они вместе пережили, теперь будет помнить только она. Одна. Люси вгляделась в знакомые глаза, но души в них уже не было, проблеск жизни исчез. Она закрыла Николасу веки.

Теперь следовало спуститься вниз, рассказать Оуэну, послать служанку за Бесс. Священник уже не нужен, Ансельм успел совершить над Николасом последний обряд. Ничего не оставалось, Кроме как подготовить тело к захоронению, укутать его в саван. Бесс пошлет своего конюшего к Каттеру, чтобы тот сколотил гроб.

Люси хотелось бы похоронить Николаса в его саду — именно там он проводил свои самые счастливые часы, — но это было невозможно. Его надлежало упокоить в священной земле. Пора было встать, спуститься вниз, начать хлопотать. Но она все медлила, чувствуя, что близка ему, хотя глаза его были закрыты, а душа отлетела. Она знала, что как только отойдет от Николаса, то сразу потеряет его по-настоящему, окончательно.

В этот вечер ее чувства к мужу были в полном смятении. Она ощущала, что ее предали. Ее мать погибла от яда, приготовленного человеком, которому Люси полностью доверяла. С ним были связаны все ее надежды на будущее. Он стал отцом ее единственного ребенка — каким пронзительно-радостным вспоминался тот короткий период. Еще раньше Николас поступил безответственно, вручив ее матери средство, приведшее к смерти. Тогда он обратился за советом к своему бывшему возлюбленному, который не мог не ревновать Николаса к Амели Д'Арби.

Вот кого Люси должна ненавидеть — архидиакона. Она бросила обвинение в лицо Николасу, но по-настоящему ей следовало возненавидеть Ансельма.

Ансельм. Он должен заплатить за всю эту боль.

* * *

Оуэн выругался, когда звякнул дверной колокольчик. Он надеялся спокойно посидеть и подумать, но не обратить внимания на колокольчик было никак нельзя. По вечерам к ним приходили только в случае крайней необходимости. Мелисенди сторожила свою добычу и лишь скосилась на Арчера, когда тот проходил мимо.

— Да пребудет с вами Господь. — Молодой монах раскраснелся, тяжело дышал, глаза его взволнованно горели. — Я должен поговорить с миссис Уилтон. — Брат Себастьян из аббатства.

— В доме больной. Миссис Уилтон ухаживает за своим мужем.

Молодой монах отвесил поклон.

— Аббат послал меня предупредить, что брат Вульфстан отравлен.

Оуэн поразился. Как такое могло случиться с лекарем, если от Ансельма избавились?

— Он мертв?

— Господь пощадил его. Но он очень болен. И аббата беспокоит, что миссис Уилтон в опасности. Он хочет, чтобы вы отвезли обоих Уилтонов во Фрейторп Хадден. Там они будут под защитой сэра Роберта и его слуг.

— Странный выбор. На знакомой территории защищаться проще. Почему вдруг Фрейторп Хадден?

Брат Себастьян пожал плечами.

— Я просто гонец.

Такие гонцы часто знали больше, чем участники событий.

— Подумай хорошенько. Что могло послужить причиной такого предупреждения?

— Возможно, аббат считает Йорк опасным местом. Здесь повсюду могут быть враги. Да и лекаря попытался отравить один из наших братьев. Брат Микаэло, он действовал по приказу архидиакона. Вероятно, аббат подозревает, что у Ансельма есть и другие пособники. — Себастьян нахмурился, испугавшись, что сказал слишком много. — Но я всего лишь гонец.

— А где сейчас архидиакон?

— На пути в Дарем.

— Но если Ансельм вдруг повернет обратно, — спросила Люси с порога, — и обнаружит, что нас здесь нет, он ведь тут же отправится в дом моего отца!

Брат Себастьян отвесил ей поклон.

— Да пребудет с вами Господь, миссис Уилтон. Аббат о вас тревожится. Он считает, что Оуэн Арчер и слуги сэра Роберта сумеют лучше защитить вас во Фрейторпе.

— Оуэн способен защитить меня здесь. Мой муж только что умер. Я хочу похоронить его здесь, среди людей, которых он любил.

— Николас мертв?

Оуэн подошел к Люси. Она держалась слишком прямо, словно боялась, что не выдержит и сломается. Лицо ее было бледным, отчего глаза выглядели огромными.

— Пожалуйста, поблагодари аббата Кампиана за предупреждение и заботу. Скажи ему, что мы будем внимательны. — И Люси, извинившись, вернулась наверх.

Брат Себастьян встревоженно взглянул на Оуэна.

— Аббату это не понравится.

Оуэн внимательно на него посмотрел.

— А брат Микаэло сказал, что архидиакон намерен убить миссис Уилтон?

— Не знаю.

— Как я понял, архидиакона отослали в Дарем. Наверняка не одного?

— Его сопровождает Брандон, послушник.

— А кто еще?

— Только Брандон.

— И все? Один послушник?

Себастьян явно смутился.

— Брандон сильный.

Оуэн рассмеялся, не веря своим ушам. Поистине, его окружают одни глупцы.

— Одному силачу никак не справиться с разбойниками на дороге.

Брат Себастьян пожал плечами.

Оуэн похлопал его по спине.

— Я понимаю, ты здесь ни при чем, и вовсе не собираюсь тебя дразнить. Но ты сам видишь, я не могу спорить с миссис Уилтон, когда у нее только что умер муж. Боюсь, тебе придется передать аббату ее слова.

Гонец ушел, а Оуэн поднялся по лестнице. Люси сидела возле Николаса, изучая его отрешенным взглядом.

— Я отослал брата Себастьяна обратно.

Люси вздрогнула, потерла лоб.

— Я не стану хоронить Николаса в отцовском поместье, — сказала она.

— Отчего?

— То место доставляло нам обоим одну только печаль. Мне бы хотелось похоронить его здесь, в саду. Но, конечно, не во Фрейторпе. Сэр Роберт оттолкнул меня от себя. Там нет любви ни для меня, ни для Николаса.

— Но ведь там был твой дом.

Она как-то странно на него посмотрела.

— Ты предпочел не возвращаться туда, где рос когда-то. Наверное, ты прав.

Оуэн не знал, что ответить на это.

— Чем я могу тебе помочь?

— Тетя Филиппа должна поспать. Попроси Бесс помочь мне обрядить Николаса.

Оуэн взял ее руки в свои.

— Твоя тетя не единственная, кто нуждается в отдыхе.

— Я все равно не засну.

— Люси, подумай, что тебе довелось вынести за прошедшие две ночи. Сначала пожар. Теперь Николас.

— Я подготовлю его. Затем прочту молитвы.

— Пусть кто-нибудь другой почитает молитвы.

— Нет. Это сделаю я. Я убила его, мне и дежурить ночью.

У Оуэна сжалось сердце. Что значит убила? Неужели они совершили полный круг, придя к тому, с чего начали? Неужели она все-таки убийца? Неужели Николас умер от медленно действующего яда, не позволившего ему восстановить свои силы настолько, чтобы все вспомнить и, возможно, обвинить ее?

Люси рассмеялась. Это был резковатый холодный смешок.

— Ты потрясен, оттого что я убила своего мужа.

— Я не знаю, что и думать. Каким образом ты его убила?

После бессонной ночи, при первых лучах рассвета Люси не потеряла силы, а прямо взглянула ему в лицо, да так, что Арчеру показалось, будто она заглянула ему в душу.

— Я не отравительница, если ты это думаешь, — произнесла она без всякого гнева. В ее голосе слышалась только усталость. — Я сказала мужу, что его друг хотел убить меня. Я обвинила его в смерти матери. А когда он попытался объяснить, что убил Монтейна ради меня, я от него отвернулась. А потом вообще спустилась в лавку. А мне нужно было остаться с ним. — Она нежно убрала прядь волос со лба Николаса.

— Он уже умирал, Люси.

Она не сводила взгляда с мужа.

— Я была не права, обвинив его. Все, что произошло, было результатом греховной любви, какую архидиакон питал к Николасу, низкой, удушающей любви. И гореть в аду за все содеянное суждено Ансельму, а не моему Николасу.

— Об этом подумаем завтра.

Люси его не слушала.

— Когда я пришла, Николас стонал во сне. Я пыталась его утешить. Сказала ему, что прощаю. Не знаю, услышал ли он.

— Уверен, что услышал.

— Ты так говоришь, потому что хочешь меня успокоить. А потом собираешься уговорить меня увезти его в Фрейторп.

— Это неправда, Люси.

— Ступай и позови Бесс.

Оуэн, видя, что она безутешна, отправился за хозяйкой таверны.

24

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

За спиной Ансельма загрохотала, заскрипела повозка. Фермерская повозка. Она проехала мимо и остановилась. Фермер оглянулся, увидел сутану священника и то, в каком она плачевном состоянии, и сорвал с головы грязную шапку.

— Что это, воры теперь даже сан не уважают? На вас напали, отец? Вы потеряли лошадь? Ансельм дотащился до телеги и оперся о колесо.

— На нас напали. Мой спутник убит. Мне нужно добраться до аптеки Уилтона в Йорке, той, что недалеко от собора. Сможешь меня довезти?

— Смогу. Я еду как раз туда на рынок. Всевышний милостив ко мне, раз дает возможность помочь одному из его пастырей. Я порядком нагрешил, так что рад как-то искупить грехи.

Вскоре Ансельм уже лежал среди корзин и мешков, утешаясь мыслью, что Бог к нему милостив.

* * *

Бесс прогнала Люси вниз в кухню, после того как они вместе обрядили Николаса. Там она поставила перед подругой чашку бренди и сказала:

— С первым лучом рассвета я пошлю мальчишку за отцом Уильямом. — Это был их приходской священник.

Люси кивнула, уставившись невидящим взглядом куда-то в пустоту. Бесс и Оуэн переглянулись. Звякнул дверной колокольчик.

— Кого это принесло? — Бесс пошла посмотреть и тут же вернулась, раскрасневшись от волнения. — Его светлость архиепископ, — объявила она, ленты на ее чепце подрагивали.

Не успела Бесс договорить, как вошел Торсби, осеняя все вокруг себя крестным знамением.

— Миссис Уилтон, — сказал он, беря Люси за руку, — вашего мужа уважали в Йорке. Николас Уилтон был отличным аптекарем. Людям будет его не хватать.

— Благодарю вас, ваша светлость.

— Вы должны простить меня за вторжение в столь скорбное для вас время, но на то меня вынудили обстоятельства. Весьма печальные.

Он кивнул Оуэну и перевел взгляд на Бесс, которая тут же ушла под предлогом, что хочет подняться к покойному.

Люси сделала глоток бренди. Руки ее дрожали.

— Пожалуйста, присаживайтесь, ваша светлость, — тихо произнесла она.

— Я ненадолго. Хотел просто заверить вас, что все уже устроено. Вскоре двое моих людей доставят телегу и гроб. На рассвете я и четверо сопровождающих отправятся с вами во Фрейторп Хадден.

— Вам не стоило о нас беспокоиться, ваша светлость. Уилтоны вам всегда верны.

— О чем вы говорите?

— Я знаю, что Оуэн ваш человек. Наверное, мне даже следует быть благодарной, что вы позволили мне какое-то время держать его у себя на службе.

Архиепископ помолчал, но только секунду.

— Миссис Уилтон, сейчас не время для оскорбленной гордости. Я пытаюсь помешать архидиакону или его молодчикам причинить вам еще большее горе.

Люси поднялась, раскрасневшись и дрожа от гнева.

— Не хочу показаться неблагодарной, милорд Торсби, но я не могу принять вашего дара. Я не намерена хоронить мужа во Фрейторп Хаддене. Ему там не место.

Торсби поднялся.

— Я вижу, что выбрал неподходящий момент. Простите меня, миссис Уилтон.

Он подал знак Оуэну, чтобы тот следовал за ним. Люси проводила своего ученика мрачным взглядом.

Оказавшись в покрытом росой саду, Торсби тотчас позабыл о приятных манерах.

— Чертовка. Неужели она думает, что мы играем в игры, Арчер? Или она не понимает, насколько шатко ее положение? — Он накинул капюшон.

— Я не знаю, ваша светлость, о чем думает в данный момент миссис Уилтон. Вчера ночью Ансельм запер ее в горящем сарае. Сегодня она потеряла мужа. Теперь вы предлагаете ей похоронить мужа там, где она никогда не собиралась его хоронить. И она сомневается, можно ли мне доверять. Вы не должны судить ее по сегодняшним словам или поступкам.

Оуэн почувствовал на себе тяжелый взгляд Торсби.

— Я вижу, миссис Уилтон успела стать для тебя больше чем хозяйкой. Что она знает об этом деле?

— Все.

— А поточнее?

— Знает, что Монтейн много лет назад обвинил Николаса в смерти Амели Д'Арби. Монтейн был возлюбленным Амели. Она умерла, пытаясь избавиться от ребенка с помощью снадобья, приготовленного Николасом. Приняла слишком большую дозу. Той же ночью Монтейн попытался убить Николаса. Он подумал, что ему это удалось. Его возвращение поставило всю жизнь Николаса под угрозу. Аптекарь опасался, что Монтейн узнает, что он все еще жив, и снова попробует его убить или уничтожить его репутацию, и это разрушило бы все сделанное им для Люси. Поэтому Николас отравил его снадобьем, которое позже по ошибке дали Фицуильяму.

— Я мог бы сразу догадаться, что здесь замешана женщина. Из-за них мы иногда становимся такими глупцами. — Торсби помолчал несколько секунд. — Миссис Уилтон тоже приложила руку к этому отравлению?

— Нет. Она даже не знала, кто был тот пилигрим, для которого Николас приготовил лекарство. Из-за того, что муж слег той же ночью, когда совершил преступление, она не сразу узнала о яде, а потому не смогла спасти Фицуильяма.

Оуэн разглядел в темноте неприятную улыбку на лице Торсби. Значит, он чересчур поспешно начал выгораживать Люси.

— Ты бы мне ничего не сказал, даже если бы она была виновна.

— В первую очередь я служу вам, ваша светлость.

Торсби хмыкнул.

— Думаю, нет. Хотя, вполне возможно, она невиновна. Так и быть, я принимаю твое объяснение. — Он покачал головой. — Почему так распорядился Всевышний, мне никак не понять. Фицуильям заслуживал наказания, но не от того, кто отмерил яд. А теперь мой архидиакон, видимо, сам одержим дьяволом. Под его влиянием оказался брат Микаэло. И кто еще? Ты должен уговорить миссис Уилтон принять мой план.

— На нее не так-то легко повлиять.

— Тебе давно пора придумать, как ее перевезти отсюда. — Архиепископ произнес это холодно, твердо, не терпящим возражений тоном.

Торсби ушел, оставив за собой леденящую тишину. Через несколько секунд Оуэн услышал удаляющийся топот его лошади.

* * *

Под пристальным взглядом Бесс Люси опустилась на табурет возле двери.

— Что за испытание придумал для тебя наш архиепископ, когда ты только что овдовела?

Люси ответила не сразу. Бесс отметила, что у подруги залегли тени под глазами — первый признак бессонных, тревожных ночей.

— Мужчины понятия не имеют, когда лучше не тревожить людей.

Люси вздохнула.

— Здесь оставаться небезопасно. Архиепископ хочет, чтобы я уехала на рассвете. Архидиакон, видимо, лишился рассудка. Но архиепископ добр ко мне, Бесс, он посылает со мной повозку и людей во Фрейторп Хадден. И сам поедет с нами, чтобы отслужить заупокойную мессу.

— Ехать во Фрейторп? Это в твоем-то состоянии? Даже не поспав?

— Шотландцы редко нападают в такой ранний час.

— Но ты ведь совсем не отдохнула, девочка моя.

— Отдохну позже. Тетя Филиппа позаботится об этом.

— Ну да, как она уже заботилась о тебе в прошлом. Не доверяю я ее заботам.

— Я бы не прочь выпить твоего бренди на дорожку.

— Пытаешься от меня отделаться?

— Бренди согрело бы меня, Бесс. И еще одно из тех одеял, которыми ты пользуешься в дороге.

Но Люси не смотрела на Бесс. Ее глаза были прикованы к мужу, закутанному в саван. Непривычное зрелище.

Бесс, сама дважды вдова, сразу поняла, что подруге нужно побыть одной, пока не начнется вся эта похоронная суета.

— Что ж, тебе не мешает согреться. Я принесу все, что ты просишь, если ты посидишь у окна и немного отдохнешь.

Люси пообещала так и сделать.

Бесс, тяжело вздохнув, ушла. Проходя мимо двери в лавку, она услышала, что Оуэн разговаривает с Тилди. Успокоенная тем, что эти двое остаются с Люси и услышат, если ей что-нибудь понадобится, Бесс торопливо вышла из дома через кухонную дверь, чтобы принести все нужное для непростого путешествия.

* * *

Когда Люси очнулась в полной темноте, то оказалось, что ее голова покоится на руке Николаса. Она ни за что бы не поверила, что сможет заснуть, когда муж только что умер. Такая усталость ее пугала. Она хуже соображала и могла наделать ошибок. Люси встряхнулась и, подойдя к окну, широко распахнула его, чтобы холодный воздух ее взбодрил. Николасу сквозняк уже был не страшен. Ветер обжег ей лицо, словно пощечина, и она окончательно проснулась, осознав ужасную реальность. Мужа у нее больше нет. Его добрые глаза навсегда закрылись.

А мужчины вокруг уже пытаются лишить ее всякой власти. Повелевают ею, говорят, где она должна похоронить мужа. По какому праву они вмешиваются? Почему-то утверждают, что якобы это для ее же пользы. Но почему вдруг архиепископа Йоркского и лорд-канцлера Англии заботит ее безопасность? Руководствуясь одной лишь вежливостью, он мог бы просто ее предупредить. Или предложить защиту. Но никак не требовать, чтобы она ему подчинилась. Не готовить заранее ее отъезд.

Торсби и Кампиан решили обезопасить себя. Она знала то, что они предпочли бы хранить в тайне. В любую минуту она могла заговорить. А народ в Йорке с удовольствием стал бы слушать.

Но это ничего бы ей не дало. Людей заинтересовала бы история об Ансельме, Николасе и Амели. Развлекла бы. Они разнесли бы ее по домам и, сидя холодными вечерами у своих очагов, перешептывались, обсуждая новость. Но зачем ей вредить самой себе? Она бы ничего не выиграла и слишком много потеряла. Это окажется история о том, что получается, когда забываешь о здравом смысле. Все равно это отозвалось бы на судьбе Люси. Аптекарь, не всегда способный здраво мыслить, никому не внушает доверия.

У нее не было причин делиться с кем бы то ни было печальными событиями прошлого, и архиепископу следовало это знать. Она поговорит с ним завтра. То есть уже сегодня. Должно быть, рассвет уже близок, хотя из-за дождя небо по-прежнему темное.

Пока она вглядывалась в мокрую темень, за ее спиной открылась дверь. Люси подумала, что это Бесс заглянула проведать ее, и улыбнулась сама себе, несмотря на страхи. Бесс будет рада увидеть, что она дышит свежим воздухом. Крадущиеся шаги. Кто-то подошел к кровати, застонал.

— Неужели я опоздал? Николас, как ты жесток. Почему ты меня не подождал? Сам позвал меня, а потом не подождал. Я прошел через ад этой ночью, чтобы вернуться к тебе.

Люси вздрогнула. Это был архидиакон, виновник всех ее бед. Оуэн, наверное, уснул. Бесс тоже. Люси не могла на них рассчитывать.

В груди у этого человека все хрипело и клокотало — так обычно дышит раненый или больной.

— Я услышал тебя, Николас. Услышал. Меня пытались остановить, но я вырвался. Прекрасный Николас. Они закрыли твои глаза. Они не хотели, чтобы я вновь их увидел.

Люси на ощупь начала передвигаться к маленькому столику, задержав дыхание из страха, что по дороге наткнется на какой-то предмет. Отыскав спиртовку, она повернула фитиль; вспыхнуло яркое пламя.

Ансельм охнул и прикрыл глаза скрюченной, разбухшей рукой. Николас лежал поперек его колен, освобожденный от простыни, в которую был запеленат. Вид у архидиакона был ужасный, к тому же от него исходил отвратительный запах крови и пота. Со лба стекала алая струйка. Темно-красное пятно расползлось по простыне, лежавшей у него на коленях. В конце концов он опустил руку и еще крепче вцепился в Николаса, в его обнаженное тело.

— Я сжег тебя. Как сумела твоя душа освободиться? Прочь отсюда, дьяволица!

— Это мой дом, чудовище. А Николас был моим мужем. — Люси подошла поближе.

Ансельм оскалился и зарычал на нее, как раненый хищник, с силой прижимая к себе мертвое тело.

Происходящее походило на кошмарный сон. Один мертв, второй обезумел от боли и горя. Выглядел он таким же трупом, как покойный. Безумец пробормотал что-то на латыни, принялся поднимать Николасу правое веко своим скрюченным распухшим пальцем, а потом наклонился и поцеловал его в губы.

— Именем всего святого, оставь его в покое. — Люси дрожала от ярости.

Ансельм поднял на нее взгляд.

— Что ты знаешь о святом, дьяволица?

Он гладил волосы Николаса, его живот, бедро, а сам наблюдал за Люси, наслаждаясь ее смятением.

— Прекрати! — прошипела она.

Она пыталась успокоиться, подумать, чем здесь можно воспользоваться вместо оружия. Вспомнила о ноже, которым резала бинты. Он лежал на столике рядом с кроватью.

— У меня есть право попрощаться с ним. — Ансельм наклонился и снова поцеловал Николаса. — Он любил меня. Я защищал его.

— Любил? — Люси подвинулась поближе. — Николас боялся тебя. Он говорил, что ты безумен. Порочен.

Ансельм пронзительно закричал и трясущимися руками положил Николаса на кровать.

Люси схватила нож и, держа его за спиной, попятилась.

Ансельм пришел в бешенство.

— Ты порождение порока, отравившее душу моего Николаса, — кричал он. — Николас любил меня. Это была чистая, искренняя любовь. А затем она отвратила его от меня — Амели Д'Арби. Французская блудница.

— И поэтому ты обманом заставил ничего не подозревающего Николаса убить ее.

Ансельм ухмыльнулся.

— Все произошло так, как я о том молился.

— Ты трус. Ты устроил так, что твой возлюбленный совершил за тебя преступление. И теперь Николасу гореть адским огнем. Не тебе.

— Это ей гореть. Не моему Николасу. Она умерла ужасной смертью. Кровь хлестала из нее, она угасала на глазах. Столько боли. Столько страха. К тому же она умерла без отпущения грехов, ты знала об этом? Без отпущения грехов. Сейчас она горит в аду, моя маленькая волчица. Представляешь себе картину, как она корчится в вечном пламени?

Люси взмахнула рукой, стараясь полоснуть ножом по его лицу. Но действовала она неумело и вспорола ему щеку, а не глаз.

Ансельм заверещал и бросился отнимать нож. Люси брыкалась, но ей мешали юбки. Он выбил нож у нее из руки. Она схватила стул и изо всех сил ударила безумца. Он пошатнулся, но почти сразу набросился на нее. Кровь текла из всех его ран: на животе, на щеке, на лбу. Она не представляла, откуда у него берутся силы, чтобы продолжать драку.

Он схватил ее. Зажал шею обеими руками. Одна рука крепко давила. Вторая бездействовала. Люси дернулась в сторону раненой руки. Он ударил ее головой о стену. Удар оглушил женщину, колени ее подогнулись. Ансельм поддержал ее и снова саданул головой о стену. Люси закричала, чувствуя, что ноги полностью отказывают. Он подхватил ее, прижал к стене, удерживая здоровой рукой за горло.

На лестнице раздался топот. «Господи, дай мне сил убить его. За мою маму, за моего мужа», — молила Люси.

Она вонзила ногти в руку Ансельма. И тогда он нанес удар собственной головой, нацелившись ей в лоб. В ушах у нее зазвенело. Она ощутила запах его пота и крови.

— Отойдите, леди Филиппа, — кричал Оуэн за дверью. — С дороги.

Взломанная дверь с шумом распахнулась.

Ансельм зашипел и прижал к себе Люси. Оуэн вырвал ее из сломанной руки архидиакона. Она поползла в сторону, туда, где лежал нож.

Архидиакон взвыл от ярости и боли и набросился на Оуэна, а тот вывернулся, поймал его сильными ручищами и швырнул о стену. Послышался тошнотворный хруст костей, тело Ансельма, обмякнув, повалилось на пол, голова легла на плечо под неестественным углом. Леди Филиппа закричала.

Оуэн поспешил к Люси.

Она стояла на коленях, занеся над головой нож, и смотрела на бездыханное тело архидиакона.

— Ты убил его? — Она задохнулась, не веря собственным глазам. — Это я должна была его убить. Я.

Оуэн опустился рядом с ней на пол. Дотронулся до ее подбородка, мягким движением повернул ее лицо к себе.

— Ты хорошо сражалась, Люси. Теперь он мертв. И никто из твоей семья больше из-за него не пострадает.

Она дернула головой, чтобы снова посмотреть на Ансельма.

— Он раскрыл тело Николаса, целовал его и…

— Позволь мне отвести тебя вниз, — мягко сказал Оуэн.

— Он… — Люси отпрянула от Оуэна и с трудом поднялась сама. — Он рычал и огрызался, как раненое животное. Я не… Он словно превратился в зверя. А то, как он держал Николаса… — Она шагнула к кровати, поперек которой на простыне, запачканной кровью Ансельма, лежал обнаженный труп. Люси поднесла руку ко рту. — То, как он его держал, дотрагивался до него, мучил меня… Николас умер в страхе перед ним. И этот монстр обнимал его, когда Николас не мог дать ему отпор.

Она была охвачена дрожью.

— Люси! — Оуэн дотронулся до ее руки.

Она попятилась и подошла к кровати, прижимая локти к бокам, в ее руке подрагивал нож.

— Господи. Этот человек цеплялся даже за мертвого Николаса. Такая ужасная, удушающая любовь. Больше ненависть, чем любовь. Чем провинился мой муж, что был вынужден так долго страдать? — Она приподняла край окровавленной простыни. — По какому праву? По какому праву?

Столько крови. Платье ее мамы потяжелело от крови, мокрая юбка цеплялась за рассыпанный по полу тростник. Кожа такая гладкая, холодная.

Оуэн подошел к Люси.

— Позволь мне отвести тебя в кухню.

Люси покачала головой.

— У Бесс найдется чистая простыня. Наверняка у нее есть чистая простыня.

Внизу открылась дверь. Сначала в кухне, а потом на лестнице послышались шаги. На площадке забормотали голоса.

Бесс перешагнула порог.

— Милосердная Мадонна, — прошептала она, увидев обнаженный труп на окровавленной простыне. — Что произошло? — Она глазами обвела комнату, заметила запачканное кровью лицо Люси, пятна крови на рубашке Оуэна и наконец остановила взгляд на теле архидиакона. — Святая Мария, Матерь Божья, — едва слышно пробормотала она, наклонилась к нему, но тут же отвернулась, уловив зловоние. — Не мог же ты один все это натворить! — Она перевела взгляд на Оуэна.

— Он уже был ранен.

Голоса как будто помогли Люси очнуться. Она выронила нож, и тот, зазвенев, упал на пол.

— Люси! — Бесс кинулась к подруге и принялась стирать кровь у нее с лица.

— Бренди и одеяла теперь не понадобятся, — сказала Люси.

Бесс вновь посмотрела на Оуэна.

— На простыне кровь архидиакона?

Оуэн кивнул. Бесс помолчала секунду.

— Люди архиепископа уже привезли гроб. Мы с Филиппой завернем Ансельма в то, что есть, а для Николаса раздобудем чистую простыню. — Она кивнула сама себе и повернулась, чтобы уйти. Потом задержалась. — Вы двое разберитесь с людьми Ансельма.

Люси опять начала дрожать. Оуэн поймал ее руки, они были холодны как лед.

— Я не знаю, что делать.

В ее глазах Оуэн заметил знакомое выражение, которое время от времени видел у своих солдат, когда те чересчур долго не уходили с поля сражения, усеянного трупами, скользя на крови и внутренностях своих собратьев по оружию и своих врагов, и неожиданно понимали, что больше не могут здесь находиться.

— Я не знаю, что делать, — опять прошептала Люси.

— Перво-наперво мы должны спуститься вниз, — мягко ответил Оуэн и повел ее за руку.

Люди архиепископа поднялись, и Оуэн знаком предложил им снова сесть.

— Миссис Уилтон нужно выпить бренди. Мне бы тоже не помешал глоток.

25

ПОСЛЕДСТВИЯ

По каменным плитам часовни раздавались шаги двух человек — один шел сандалиях, а другой — в сапогах. Оба замерли в дверях, а затем двинулись дальше. Громко позвякивали золотые цепи. Вульфстан перестал прислушиваться к этим посторонним звукам и мысленно вернулся к своим размышлениям, лежа на каменном полу перед алтарем, широко раскинув руки, словно распятый на кресте. Распятие, Христовы муки, спасение человечества. Спасение. Благодаря этому акту бескорыстия человек мог надеяться на спасение, даже несмотря на самый тяжкий грех.

Он изо всех сил старался сосредоточиться на кресте, но это никак не удавалось. Мысли его парили где-то далеко, не позволяя собой управлять, только иногда обрывочно возвращаясь к хозяину. Такое приятное чувство парения, от которого невозможно было отказаться. Но он все равно старался. Им владела странная идея, что ему не следует искать утешения, что он совершил нечто непростительное, хотя в тот момент никак не мог припомнить, что именно. Пытаясь это вспомнить, он сразу пугался и прекращал попытки.

— Брат Вульфстан, вы меня слышите?

Тихий незнакомый голос. Низкий и звучный. Вульфстану он понравился. Но старый монах не стал отвечать. Заговорить означало разрушить ту пелену, в которой он витал под облаками. Ну почему всем не оставить его в покое?

— Вульфстан, пришел архиепископ, чтобы с тобой поговорить.

Голос аббата. От волнения высокий. Неприятный голос. Вульфстану больше понравился первый.

— Его светлость хочет расспросить тебя о Люси Уилтон.

Голубые глаза. Нежные прикосновения. Улыбка. Люси Уилтон. Вульфстан вздрогнул. Корабль, в котором он дрейфовал, наклонился, грозя опрокинуться, но тут же выровнялся. Имя Люси Уилтон вызвало какое-то неприятное воспоминание. Он не хотел о ней думать.

— Вульфстан!

Ну почему они не уходят?

— Николас Уилтон умер, Вульфстан. Мы знаем, он отравил твоего друга Монтейна. Люси Уилтон тоже приложила к этому руку?

Монтейн. Благородный пилигрим. Тьма. Милосердная Мария, так вот в чем дело. Вот какой ужасный грех он совершил, ему нет прощения. Никакая епитимья не поможет. Его вина. Ему следовало бы знать. Это был его долг. А так он убил своего друга. И все из-за собственной гордыни. Милая Люси Уилтон. Могла ли она приложить руку к отравлению? Или знать заранее и не предупредить его? Могла ли она хладнокровно отвернуться, пока готовился яд для его друга?

— Нет!

Пелена исчезла. Его сердце подпрыгнуло. Он вцепился в камни, пытаясь встать. Сильные руки подхватили его и помогли подняться. Вульфстан открыл глаза и пошатнулся, ослепленный мигающим светом алтарных свечей. Сильные руки поддержали его.

— Идемте, присядьте на скамью.

Оказалось, что приятный голос принадлежал архиепископу, который так деликатно ему помог. Сам Торсби. На его груди сияла цепь лорд-канцлера. От него исходил запах ароматных масел.

— Я должен знать, каков характер этой женщины, брат Вульфстан. Вы должны рассказать мне о ней.

От Микаэло иногда тоже так пахло. Пряный, мускусный и цветочный запах одновременно. Тщеславный юноша. Но вполне безобидный, как когда-то думал Вульфстан, пока Микаэло не попытался его отравить. Ему почти это удалось.

— Почему я? Почему он захотел убить меня? — вслух удивился Вульфстан.

— Вульфстан. — Лицо аббата Кампиана приблизилось, заслонив собой все. — Ты бредишь, — Обращаясь к Торсби, Кампиан добавил: — Он еще не полностью пришел в себя. Но он умолял позволить ему прийти в часовню и покаяться.

— Покаяться? В каком грехе, брат Вульфстан?

Вульфстан склонил голову.

— Мне следовало распознать состав снадобья. Мне следовало узнать признаки отравления аконитом. Ваш подопечный не должен был умереть. Как и Джеффри. — Лекарь заплакал.

* * *

Леди Филиппа вместе с Бесс заставили Люси и Оуэна пойти в таверну и отдохнуть. Сами они собирались подготовить Николаса к погребению и посидеть у тела. Один из людей архиепископа охранял таверну, а второй — аптечную лавку. Остальные двое отправились сообщить Торсби о смерти архидиакона.

Прежде чем подняться в свою комнату, Оуэн заглянул к Люси. Она стояла у окна, крепко обхватив себя руками, словно готовясь к следующему удару.

— Пожалуйста, попытайся уснуть.

— Стоит мне закрыть глаза, как я вижу Николаса в объятиях Ансельма. — В голосе ее послышались рыдания. — Это невыносимо.

Оуэн замялся на пороге, не зная, позволено ли ему войти. Но он не мог ее оставить.

— Приляг. Я поболтаю с тобой, пока ты не уснешь.

Он повел ее к кровати, и она не сопротивлялась.

— Расскажи, как ты познакомился с архиепископом.

— Нет. Тогда ты точно не уснешь.

Вместо этого он принялся рассказывать о своих лучниках, называл каждого по имени и описывал характер. Вскоре Люси заснула.

Оуэн задремал, сидя на стуле рядом с ней.

Прокричал петух и разбудил Люси, которая открыла глаза и не сразу поняла, где находится.

— Где я?

Оуэн, вздрогнув, проснулся.

— Где я? — повторила она.

— В лучшем номере Йорка. Мы пришли сюда вчера ночью.

— Архидиакон, — прошептала Люси, осторожно дотрагиваясь до головы. На лице и горле успели проступить синяки, убедившие Оуэна, что борьба шла гораздо более серьезная, чем он предполагал.

Вид этих синяков наполнил Оуэна яростью, которую не могло усмирить сознание, что он расправился с Ансельмом. Нет, придется как-то сдерживаться.

— Лежи спокойно. — Он приложил холодную влажную тряпицу к голове Люси. — Ты храбро сражалась.

Она смотрела куда-то мимо Оуэна.

— Я сама хотела его убить и очень рассердилась на тебя за то, что ты отнял у меня эту возможность.

— Теперь все позади.

— Что же мне делать?

— Ты о чем?

— Я все потеряла. Мужа. Лавку. Все.

— Я рассказал архиепископу, что ты ни в чем не виновата.

— Это не будет иметь никакого значения.

— Я сделаю все, что в моих силах.

Люси отбросила компресс и с усилием села.

— Ты будешь продолжать службу у архиепископа?

— Вполне возможно, она окончится для меня в подвалах Олд Бейли.

— Почему? Ты ведь меня защищал. Неужели за это ты можешь угодить в темницу?

— Архиепископ не желал, чтобы от Ансельма избавились в черте города. Он хотел, чтобы это случилось без свидетелей. — Наверняка его светлость успел усомниться в лояльности Оуэна.

— Выходит, тебе следовало позволить Ансельму расправиться со мной?

— Разумеется, нет. Вопрос в том, поверит ли мне теперь его светлость. — Оуэн освежил компресс и снова приложил к ее лбу. — Я видел ножевую рану на лице Ансельма. На это нужна смелость.

— Он меня довел. Я хотела ослепить его, а затем заколоть прямо в сердце. Сам видел, насколько я преуспела. Никогда раньше не нападала ни на кого с ножом. Жаль, ничего не вышло…

Люси закашлялась и согнулась пополам. Он придерживал ей голову, пока ее рвало.

* * *

Джон Торсби снял цепь и накидку. Если бы кровь запачкала мех, то смыть ее было бы очень сложно. Только после этого он наклонился и внимательно осмотрел тело архидиакона. Шея была сломана. Арчер действовал быстро и умело. Архиепископ остался доволен. Но не совсем. Он действительно хотел, чтобы это случилось. Но только не в Йорке. Не так близко от собора. Или если уж это должно было случиться в городе, тогда в его епархии, где он пользовался властью. Хотя, конечно, участники событий вряд ли заговорят. Все-таки жаль, что все это произошло в самом центре города. Какой-нибудь грешник, страдающий бессонницей, мог заметить архидиакона. А потом наблюдать за потасовкой. Да и ради кого Оуэн убил Ансельма? Ради своего хозяина или все-таки ради хорошенькой вдовы?

Торсби знал, как поступить с вдовой. Вульфстан утверждал, что она ждет перевода в мастера. По его словам, она очень этого хочет. И Николас хотел этого для жены. Такой расклад Торсби устраивал. Ему нравился сильный характер миссис Уилтон. Из такой получилась бы хорошая аббатиса. Он даст согласие на перевод ее в мастера в обмен на молчание по поводу всего этого дела. Он не сомневался, что она пойдет ему навстречу.

Но оставался Арчер. Как поступить с ним? Он знал все, не был ни к кому привязан, и у архиепископа не находилось рычагов, чтобы заставить его молчать. Разве только с помощью вдовы. Если Арчер убил Ансельма ради вдовы, то это уже кое-что. Торсби решил за ним понаблюдать.

* * *

Мессы были короткие и тихие, но вполне достойные. Оба, Ансельм и Николас, упокоились в священной земле. Для аптекаря Торсби благословил уголок в саду Уилтонов. Такой пустяк, но вдова преисполнилась трогательной благодарности. Архиепископу это служило на руку.

Торсби не сводил глаз с Арчера, когда тот стоял у могилы. Если этот человек любил вдову, то ему следовало бы выглядеть не таким мрачным. Миссис Уилтон теперь свободна, хотя, конечно, следует соблюсти траур. Арчер же стоял там, мрачно поглядывая на происходящее одним глазом, ни разу не дотронувшись до Люси Уилтон. Словно и не сознавал, какая награда его ждет.

После церемонии Торсби отвел Оуэна в сторону.

— С чего вдруг такая печаль?

Арчер как-то странно на него посмотрел.

— Все это неправильно. Чуть ли не каждый житель Йорка считает Ансельма мучеником. Поговаривают, будто он попал в засаду, когда возвращался в город, чтобы совершить последний обряд над своим другом. Будто Бог увидел его преданность и позволил ему прожить ровно столько, чтобы помочь его другу попасть на небеса.

— Это почти правда, Арчер.

— Люди должны знать всю правду. Они должны понять, что на самом деле совершил Ансельм.

Торсби опустил взгляд на свое кольцо, расстроенный фанатическим блеском в глазу слуги.

— Это я вложил в уста людей историю о благородной смерти Ансельма, — тихо произнес Торсби. — Если я теперь все исправлю и расскажу всем, что мой архидиакон сначала убил Дигби, а потом пытался убить тебя и миссис Уилтон, тогда мы вызовем скандал. Народ не станет дарить деньги церкви, так опорочившей себя. А король пожелал, чтобы в Йорке был создан огромный собор, ведь здесь похоронен его сын, Уильям Хатфилдский, умерший в младенчестве, ибо он оказался слишком хорош для этой жизни. Эдуарду нравится этот созданный образ. Хатфилдская часовня должна находиться в церкви, достойной маленького ангела. Так что сам понимаешь, романтическая история о друзьях детства — это единственное, что они должны запомнить.

— Но это ложь.

— Ты глупец, Арчер. Кому эта ложь может навредить?

— А вы разве не ставленник Божий? Разве вам не следует научить нас выбирать между добром и злом?

Торсби подавил улыбку. Неужели, проведя столько лет на службе у старого герцога, Арчер сохранил наивность?

— Я архиепископ Йорка и лорд-канцлер Англии. О добре и зле я должен судить исходя из пользы для общества.

Оуэн принялся расхаживать перед ним.

— Вы отослали своего архидиакона в Дарем, надеясь, что там его ждет засада.

— Я не надеялся. Я ведь сам тебе сказал, что подписал его смертный приговор. Что, по-твоему, я имел в виду? Те солдаты были моими людьми.

— А как же Брандон?

— Я был вынужден послать кого-то из аббатств, иначе Ансельм сразу бы что-то заподозрил. Молодой Брандон был посвящен в наш план. Он удрал, хотя мог бы этого не делать. Мои люди и так не причинили бы ему вреда.

— На болотах успело стемнеть, ваша светлость. Откуда вашим людям было знать, что это их сообщник?

— Парень довольно находчив. Он мог бы назвать свое имя.

— А что, если бы первыми их нашли шотландцы?

— Я полагался на милость Господа. Брандон силен, к тому же вырос на границе. Он умеет защищаться.

— Один против нескольких горцев? Что вы знаете о сражении в одиночку? Вы, которого баловали с рождения. То же самое происходит на войне. Сидят такие командиры в своих роскошных палатках, придумывают какие-то схемы, а потом двигают нас по полю, словно пешки, подражая тактикам, о которых прочли в книжках. Все это их очень забавляет. Происходящее они воспринимают как увлекательное состязание. Делают ставки. Какой умный тактик этот Торсби, он потерял всего пятьдесят человек.

— Если бы ты был солдатом, ты бы ценил такого командира.

— Почему вы послали послушника? Почему не Микаэло?

— Я не доверял Микаэло, он мог бы попытаться в последний момент спасти Ансельма.

— Вы слишком хладнокровны.

Торсби усмехнулся.

— Мне по нраву твое негодование, Арчер. Я хочу, чтобы ты и дальше оставался у меня на службе. Я всегда найду применение таким, как ты.

— Зачем я вам нужен? Я ведь спутал все карты.

— Каким образом? Ты решил загадку смерти Фицуильяма. Я доволен тем, что его смерть оказалась случайной. Я перестал терзаться виной теперь, когда знаю, что он был не настолько порочен, что Бог захотел его смерти.

— Я вас не понимаю.

— Ты не привык к мирной жизни, Арчер. На воине все кажется ясным: противники сражаются друг с другом. Но на самом деле все не так. На поле брани ты не можешь видеть то, что происходит в кулуарах. Сегодняшний враг завтра становится союзником. Теперь ты сам оказался в кулуарах и видишь, как некрасива порою бывает правда. Все не так элементарно, как ты думал. Ты теперь не столь простодушен.

— Боюсь, я лишился не только простодушия, я лишился души. Когда-то вы предоставили мне выбирать между вами и Гонтом. Я выбрал вас, полагая, что вы честнее. — Арчер испытывал отвращение к самому себе.

— Отужинай со мной сегодня. Мы поговорим.

* * *

В назначенный час Торсби нашел в зале Оуэна; тот мрачно наблюдал за несколькими солдатами, собравшимися вокруг бочонка с элем. Воины обменивались рассказами о былых подвигах, явно наслаждаясь своим братством.

— Ты мог бы вернуться к прежней жизни. Хочешь?

Оуэн покачал головой.

— Причина, по которой я оставил службу, не изменилась. С одним глазом я не вправе отвечать за людей. Мне нужно работать в одиночку. Так я рискую только собственной жизнью.

— Хорошо. Я найду тебе применение у себя.

— Я бы предпочел заняться более честной работой.

— Честной. Вот как. О чем же ты подумывал?

— Что станет с лавкой Уилтонов?

Торсби склонил голову набок.

— Тебя это интересует? Но ведь ты простой ученик.

— Я бы хотел и впредь им оставаться у миссис Уилтон.

Торсби приподнял бровь.

— А я пока не решил, сохранит ли она лавку.

— Было бы неразумно отнимать у нее дело. Вполне возможно, она окажется даже более умелой, чем ее муж.

— И поэтому ты заинтересован в том, чтобы служить у нее в помощниках.

Торсби хитро улыбнулся. Оуэн бросил на архиепископа сердитый взгляд.

— Вы думаете, я намерен уложить ее в постель. Но я хочу жить. И выполнять честную работу.

— Архидиакона ты убил ради нее, а не ради меня, ведь так?

— В ту минуту это не имело никакого значения. Я просто не мог позволить ему убить ее.

Торсби подумал о похоронах. В поведении обоих он тогда не увидел и признака симпатии друг к другу.

— А ты уже обсуждал с ней свои планы?

— Пока нет.

— Что, если она откажется оставить тебя у себя на службе?

— Тогда я буду искать такое же место.

— Понятно. Так или иначе, я все равно тебя теряю. Жаль. Мне нравилось, что ты ненавидишь эту работу. Только так можно сохранить свою честь.

— Когда вы решите насчет лавки?

— Скоро.

— Я хочу провести несколько дней в аббатстве Святой Марии.

— Честная работа и молитва. Интересно, что бы сказали о тебе теперь твои старые друзья.

— С тех самых пор, как вы сочинили для меня историю, будто я охладел к воинскому делу… — Оуэн тряхнул головой. — Сам ничего не понимаю, но никак не могу простить себе смерть Дигби.

Торсби опустил руку на плечо Арчеру.

— Нам не дано предугадать потери, с которыми трудно смириться. Идем. Пора садиться за стол.

26

ПРОЩЕНИЕ

Бесс сидела на скамье в комнате Оуэна и смотрела, как он собирает вещи, чтобы унести с собой в аббатство Святой Марии.

— Хорошо, что после всего случившегося ты решил посвятить время молитвам и раздумьям. Все-таки у тебя есть голова, Оуэн Арчер. — (Он успел рассказать ей обо всем. Даже поделился надеждами на будущее.) — А когда ты вернешься, Люси, возможно, будет готова посмотреть на тебя другими глазами.

— Я не питаю никакой надежды, слишком мало времени прошло. Но вы настоящий друг, раз говорите так. — Он опустил котомку на пол, поднял Бесс со скамейки и крепко обнял.

— Надо же. — Хозяйка таверны взволнованно отпрянула. — Если моя подруга Люси не ждет с нетерпением этого, то она не так умна, как кажется.

— Присмотрите за ней, Бесс. — Оуэн подхватил на плечо котомку.

— Комната будет ждать тебя, — прокричала Бесс ему вслед.

«Но будет ли ждать Люси Уилтон, еще неизвестно», — подумала она. Эта молодуха всегда себе на уме, к тому же упрямица. Бесс не бралась предсказывать, как подруга отреагирует на планы Оуэна.

* * *

Люси поднялась, чтобы подлить архиепископу подогретого вина. Он жестом велел ей сесть.

— Я не могу дольше задерживаться. Условия соглашения вам подходят?

Она исследовала документ с чрезмерной, как ему показалось, тщательностью, он даже подумал, не устраивает ли она здесь спектакль. Бледное напряженное лицо говорило о горе и пережитом испытании. Белый платок на голове только подчеркивал синяки. После смерти мужа и стычки с Ансельмом прошло слишком мало времени, чтобы она успела как следует все обдумать и начала торговаться из-за своего будущего. Именно поэтому архиепископ явился к ней на следующий день после похорон. Она получит то, что всегда хотела, если поклянется сохранять молчание. Только это от нее и требовалось.

— Я всем довольна. А что говорит гильдмейстер Торп?

— Он так и думал, что вы возьмете управление аптекой на себя. И ему совершенно не обязательно знать, что его план не осуществился бы, если бы вы отказались сотрудничать.

Люси так долго всматривалась в лицо Торсби, что ему стало немного не по себе.

— Думаю, я не ошиблась, доверившись вам, — сказала наконец она. — Надеюсь, мне не придется раскаиваться в собственной глупости.

— До тех пор пока вы будете соблюдать нашу договоренность, ничего дурного не случится.

— А что будет с Оуэном Арчером?

— Он разочаровался в своей службе церкви и намерен найти настоящую работу.

— И вы ему позволите?

— Смотря что это будет. Он с вами уже говорил?

Она покачала головой.

— Мы поговорим, когда он вернется из аббатства.

— Ах, да. Сейчас он молится.

Торсби поднялся. Хозяйка аптеки тоже.

— Ваша светлость, а не мог бы он снова стать капитаном лучников, хоть и потерял один глаз?

Странный вопрос.

— Конечно. Лучник все равно закрывает один глаз, чтобы прицелиться. Обзор, разумеется, уже не тот, но старый герцог говорил, что Арчер почти достиг своей прежней точности.

— Так почему он оставил ту жизнь?

— Он больше не доверял себе.

— Так он и говорит. Но что вы думаете, ваша светлость?

Торсби улыбнулся. Она ему нравилась.

— Я ему верю. Думаю, он покончил с убийствами. Он и глаз потерял, потому что спас жизнь того, кто не считал нужным испытывать благодарность за это. Арчер невинная душа. Во всяком случае был таким. Думаю, у меня на службе он кое-чему научился.

— Он спас мне жизнь.

— К счастью, Арчер сохранил повадки воина, если не душу. Да пребудет с вами Господь, миссис Уилтон.

— Вы не станете наказывать его за смерть архидиакона?

Еще один странный вопрос.

— Раз я стал архиепископом Йорка и лорд-канцлером Англии, значит, не настолько глуп, миссис Уилтон.

Люси засиделась внизу до глубокой ночи. Пришла Мелисенди, попила водички, прикорнула на коленях у хозяйки. Тилди принесла ужин, а потом убрала нетронутую остывшую еду. Заглянула Бесс и решила оставить подругу в покое, потом кошка ушла на ночную охоту, и, наконец промерзнув до костей, Люси потащилась наверх, легла в кровать, зарылась лицом в подушку и заплакала.

* * *

Оуэн метался на тюфяке, затыкая уши. Но все равно слышал колокольный звон, который пронзал его тело насквозь. Проклятые колокола.

В дверь робко постучали.

— Пилигрим Арчер, время ночной службы. Оуэн сел, только сейчас поняв, почему колокола звучали так громко. Он ведь не у себя в комнате, а в аббатстве Святой Марии. Нащупав повязку, он надел ее на глаз и только тогда открыл дверь кельи. Перед ним склонился послушник.

— Следуйте за мной.

Колокола смолкли. В наступившей звонкой тишине шаги Оуэна слились с множеством других. Обутые в сандалии ноги шаркали по плохо освещенным каменным коридорам. Молчаливая толпа людей в черных рясах заполнила освещенную свечами часовню и растеклась по рядам скамеек; лишь немногие осмеливались поднять глаза. Послушник подвел Оуэна к его месту. Арчер оглядел своих соседей, почти все из них подняли капюшоны и склонили головы, никто не спорил, никто не толкался в борьбе за лучшее место. Все эти люди выражали собой робость и кроткое послушание. Зрелище наполнило душу Оуэна чувством покоя. Он находил монастырскую жизнь привлекательной. Когда началось песнопение, душа его воспарила.

Но лишь пока взгляд его не упал на брата Вульфстана. Добряк Вульфстан. С тех пор как его пытались отравить, лекарь начал как-то странно смотреть на окружающих, словно мысли его были далеко, в другой жизни. Оуэн подумал, что, наверное, отрава еще не вся вышла из тела Вульфстана и послушнику Генри следовало бы сделать старому монаху кровопускание. Чувство покоя в душе Оуэна исчезло.

На следующее утро Оуэн прошелся после завтрака до лазарета, чтобы переговорить с Генри. Но нашел Вульфстана одного за рабочим столом. Монах добавлял различные масла в лечебную мазь. Каждая капля масла, попав в подогретую массу, начинала источать густой аромат. Оуэн понял, почему старый лекарь стоит возле приоткрытого окошка.

— Можно поговорить с вами? — спросил Оуэн. Он не знал, насколько строга здесь дисциплина.

Вульфстан жестом пригласил Оуэна присесть рядом.

— На лазарет по необходимости это правило не распространяется. А Всевышнему хорошо известно, что я с течением лет позволяю себе послабление в обете молчания.

В это утро взгляд старого монаха казался ясным.

— Вы, как видно, почти поправились, — сказал Оуэн.

Вульфстан секунду подумал, но потом кивнул.

— Скверное дело. Кто бы мог подумать, что Микаэло способен на такое? — Он коротко хохотнул. — Я, например, считаю чудом, что у него хватило прыти.

Этот смех удивил Оуэна.

— Так вы его простили?

Вульфстан пожал плечами.

— Он во всем признался и понес наказание. — Монах прищурился, отмеряя следующую каплю. — И если он искренне раскаивается в душе, то Всевышний простит его. И я должен простить.

— А Николаса Уилтона? Вы его тоже прощаете?

Вульфстан вздохнул, вытер руки и опустился на скамью рядом с Оуэном.

— С ним сложнее. Он использовал меня, чтобы отравить моего друга. Аббат Кампиан объяснил, что Николас это сделал из страха перед Монтейном. Но ему не следовало так поступать, в этом я уверен. Джеффри пришел сюда, чтобы примириться с Господом. Он бы не стал грешить и никогда не навредил бы Уилтону. — Вульфстан смахнул с глаз слезы.

— Мне жаль, что все это причинило вам столько боли.

Лекарь внимательно вгляделся в лицо Оуэна.

— Я верю тебе, хотя поначалу ты мне не понравился.

— Знаю.

— Для незнакомца ты был чересчур хорошо осведомлен. И задавал слишком много вопросов. — Старый монах покачал головой. — Бедная Люси. Неужели эта история станет всеобщим достоянием? Неужели она потеряет все, что Николас старался ей дать?

— У архиепископа нет никакого желания предавать гласности скандал, затрагивающий покойного архидиакона. Но позволит ли он миссис Уилтон сохранить аптеку, я не знаю.

— Ты не одобряешь молчание архиепископа?

— Я рад за миссис Уилтон. И за вас. Но насчет Ансельма народ введен в заблуждение.

Вульфстан пожал печами.

— Заблудшая душа. Как все мы в той или иной степени. Да упокоится он с миром.

Оуэн помолчал.

— Чем теперь займешься? — спросил Вульфстан.

— Хотел бы продолжить ученичество у миссис Уилтон.

Вульфстан вздохнул.

— Понятно.

Оуэн подождет какое-то время, прибегнет к своему обаянию и в конце концов попросит ее руки. Да и кто станет его в этом корить?

* * *

Однажды ранним утром, две недели спустя после похорон, Люси проснулась от свежего запаха, напомнившего ей весну. Она заулыбалась, когда, повернувшись к окну в сад, увидела ветки айвы, которые поставила на подоконник два дня назад. В теплой комнате они пробудились к жизни и расцвели. Хороший знак для первого пробуждения в этой супружеской постели одной. Она так боялась этой ночи. Все откладывала ее и спала в одной комнатушке с тетей Филиппой, пока они проветривали эту комнату и отмывали от всех следов болезни и смерти.

Леди Филиппа уехала к себе накануне с тяжелым сердцем.

— Не хочется мне оставлять тебя одну так скоро. Ты ведь даже не провела еще ни одной ночи в той комнате, где они умерли. Для многих людей это было бы испытанием. Хотя, Бог свидетель, до Николаса и Ансельма там наверняка тоже кто-то умирал. Просто когда знаешь, то это тяжело. Я до сих пор вижу, как Николас лежит здесь, укутанный в саван…

— Прошу тебя, тетя. — Болтовня Филиппы буквально сводила Люси с ума. — Ты приехала, когда я нуждалась в тебе. Теперь я вижу, ты волнуешься, как там сэр Роберт, как дела в поместье. Две недели — срок немалый.

Леди Филиппа вздохнула.

— Да, ты действительно быстро взяла все в свои руки. — Она с довольным видом оглядела опрятную кухню.

Люси улыбнулась. Ведь дом тщательно прибрали сама тетушка и Тилди, а не она.

— Я уверена, что теперь, когда вы обучили Тилди, она сумеет поддерживать здесь чистоту.

Тетушка передвинула поровнее скамью.

— Она хорошая девушка. И твой гильдмейстер правильно с тобой поступил.

— И архиепископ тоже.

— Хм. Это было в его интересах — не разглашать скандальную историю. Я бы не стала на твоем месте испытывать к нему чересчур большую благодарность, дитя мое.

— Ты расскажешь сэру Роберту о Николасе и Джеффри?

— Я спрашивала об этом у Бога в своих молитвах. Боюсь, мой рассказ отправит Роберта в новое паломничество. Но, думаю, нужно ему все рассказать. Кто знает? Возможно, поняв, что круг замкнулся, брат снова откроется для мира. Может быть, даже захочет приехать и повидать свою дочь.

Еще утром Люси думала об этом и тогда уже не знала, как отнестись к такой перспективе. Она вычеркнула из своей жизни сэра Роберта пятнадцать лет тому назад. А еще раньше он был для нее скорее монстром, чем отцом.

Но сознание того, что он и тетя Филиппа в своем поместье станут думать о ней, сглаживало ощущение одиночества.

Никогда до сих пор она не чувствовала себя такой одинокой. В детстве она спала в комнате матери или тети. В монастыре все девочки жили в одной комнате. А после она оказалась в доме Николаса. И вдруг осталась совсем одна. И неизвестно, сколько это продлится.

Мрачные мысли. Наверное, не стоило отпускать тетушку так рано. Но сегодня из аббатства Святой Марии должен вернуться Оуэн.

Мысль, что она снова его увидит, взбодрила Люси. Глупо. Вряд ли можно было ожидать, что он и впредь готов прикидываться ее учеником. Скорее всего, какой-нибудь пилигрим в аббатстве уже предложил ему место. Оуэн мог даже не зайти попрощаться.

Опять мрачные раздумья. Люси подхватила Мелисенди, лежавшую в ногах, и крепко прижала к себе. До той минуты кошка мирно спала. Теперь она открыла один глаз, чтобы посмотреть, зачем ее побеспокоили. Увидев склоненное над ней заплаканное лицо хозяйки, она тут же принялась вылизывать шершавым язычком ее слезы.

— Мне казалось, что если я сохраню лавку, то большего мне и не надо, — шептала Люси в теплую шкурку Мелисенди, — но я не представляла, каково это — остаться совсем одной. — Она отпустила кошку и выбралась из постели. — Лучшее лекарство от такого настроения — побольше работы.

Она только-только оживила огонь в очаге и принялась завтракать, когда вошел Оуэн, неся целую охапку дров.

Сердце в груди у Люси так и подпрыгнуло.

— Никак не ожидала тебя так рано. — Она отвернулась, чтобы скрыть радость на лице.

— Уверен, дел накопилось немало.

— Я справлялась.

Он сложил дрова у камина, а она тем временем приготовила овсянку.

Какое-то время они ели молча. Люси пыталась придумать, как ей спросить у Оуэна о его планах и причинах появления здесь.

Арчер первым нарушил тишину.

— Йоханнес станет новым архидиаконом Йорка.

— Это хорошо?

— Думаю, он отлично справится.

Люси кивнула, уставившись в миску.

— А место Йоханнеса займет Микаэло, — продолжил Оуэн.

— Этот выбор не кажется таким уж удачным.

— Да, тут я с тобой соглашусь. По словам архиепископа, Микаэло считает, будто ему предоставили второй шанс на небесах, а потому будет служить верно. — По тону Оуэна было понятно, что он не слишком лестного мнения об архиепископе.

Люси удивилась.

— Ты не доверяешь его светлости?

— Не очень. — Вид Оуэна был сердитый. — Семейка Микаэло подкупила его.

В эту минуту Люси не желала, чтобы кто-то подрывал ее веру в служителей церкви, поэтому она сменила тему.

— Ты все время, что провел в аббатстве, занимался сплетнями? Разве ты не должен был решить, как жить дальше?

Оуэн настороженно взглянул на нее.

— Архиепископ успел с тобой переговорить?

— Да. В обмен на мое молчание за мной сохраняют лавку. Ну а ты? Ты с ним разговаривал?

— А больше он тебе ничего не говорил?

— Что же еще он мог сказать?

— Насчет меня?

— Он сказал, что ты хочешь найти настоящую работу.

— И это все?

— Да, Оуэн. А ты что думал?

— Я хочу остаться здесь. В качестве твоего ученика.

Глаза ее расширились от удивления, на лице заиграла улыбка.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Не могу представить, чтобы ты довольствовался такой ролью.

— Зато я прекрасно себе это представляю.

— Ты бежишь от жизни.

— От моей прежней жизни, да.

— Ты будешь мучиться, оттого что лишен возможности действовать.

— В таком случае я выйду в сад и буду работать до седьмого пота. Колоть дрова. Рыть ямы. Пересаживать деревья.

Люси рассмеялась.

Оуэн почувствовал разочарование. Глупо было на что-то надеяться. Мог бы сразу догадаться, что она не согласится.

— Ты до сих пор воспринимаешь меня как солдата. Ты навсегда осудила меня за ту прошлую жизнь.

— Прости.

— Люди меняются, но ты ведь в это никогда не поверишь. Где бы ты сейчас была, если бы Николас решил, что ты можешь быть счастлива только как хозяйка поместья? Тебе понравилось бы провести всю жизнь в монастыре?

Люси вспыхнула.

— Кто-нибудь еще мог попросить моей руки.

Ну вот, теперь он ее оскорбляет. Господи, до чего же у него паршивый язык.

— Вопрос не в этом. Я говорил тебе бессчетное количество раз, что с военной службой покончено. Почему ты мне не веришь?

— А с какой стати мне тебе верить? Ты влез в мой дом с помощью лжи. Вынюхивал вокруг и лгал о том, что делаешь. Ну да, теперь ты говоришь, будто хочешь быть моим учеником, но откуда мне знать, что ты по-прежнему не выполняешь задание архиепископа? Вдруг он поручил тебе присматривать за мной? На тот случай, если вдова Уилтон все-таки окажется отравительницей?

Она перешла на крик, ее слова хлестали, как кнут. Она стремилась причинить ему такую же боль, какую он причинил ей.

Оуэн поднялся.

— Я с самого начала не хотел тебе лгать.

— Тем не менее лгал.

— А еще я спас тебе жизнь.

Люси прикусила язычок.

— Я дурак, что пытаюсь заставить тебя мне поверить. Ты настроилась против меня с первой же секунды, как увидела. — Оуэн пошел к двери.

— Пожалуйста, присядь, Оуэн. Мне вовсе не хочется каждый наш разговор переводить в спор.

Он обернулся.

— Возможно, это признак того, что мое ученичество не такая уж хорошая идея.

— А что сказал бы архиепископ насчет этого плана?

Оуэн понял, что она пошла на попятную. Ей не хотелось, чтобы он ушел. Ладно. Посмотрим, куда это приведет. Он вернулся к столу.

— Я поделился с ним своими планами. Он не возражал.

— Мне он ничего не сказал.

— А я думал, что скажет.

Люси убрала тарелки, протерла стол и снова уселась напротив Оуэна.

— Тетя Филиппа вчера уехала. Мне не помешал бы помощник. По крайней мере до тех пор, пока гильдмейстер не найдет мне другого ученика.

— Испытай меня.

Она вздохнула.

— Придется. Другого выхода нет. Я подписала договор. Гильдмейстер его засвидетельствовал.

— Когда я солгал, я лишился какого-либо права требовать от тебя соблюдения договора.

— Ты помогал мне гораздо больше, чем обычный ученик.

* * *

Всю весну он продолжал помогать ей. Поначалу Люси приглядывала за ним, удивляясь, зачем он остался, и пытаясь понять, не поручил ли ему, в самом деле, архиепископ следить за ней. Но Оуэн весь день трудился, по воскресеньям сопровождал ее на мессу и, по словам Бесс, не встречался в таверне ни с какими подозрительными личностями. Если только он не отказался от сна, у Арчера просто не оставалось времени работать на кого-то еще, кроме нее. В конце концов у Люси рассеялись последние сомнения на его счет. Она предоставила ему больше свободы и даже в отдельных случаях соглашалась с его предложениями. Потом, однажды вечером, Люси почувствовала, что ей нужна компания (это был день рождения Николаса), и она пригласила Оуэна остаться после ужина и спеть. Как и прежде, его голос тронул ее душу. Приободрил. Она поняла, как ей полюбилась его кривая усмешка, то, как он по-особому поворачивал голову, чтобы видеть все одним глазом, даже то, как он с ней спорил, когда она начинала упрямиться. Ей нравилось, что в конце дня он сидит рядом с ней перед камином.

Ни одной из этих мыслей она с Бесс не поделилась.

* * *

Бретонец-менестрель навязчиво являлся Оуэну во сне. Каждый раз этот парень с диким взглядом подкрадывался к нему из тени, а за ним — его подружка. Раз за разом Оуэн хватал ее руку, которую она тянула к его глазу, и заламывал мерзавке за спину. На рассвете соратники по оружию поздравляли его с удачей. Он оставался цел. И по-прежнему был капитаном лучников. А за проливом его ждала жена. Она мечтала о нем, жаждала его возвращения. Он видел, как она лежит в его постели, такая белая, с шелковистыми волосами, струящимися по обнаженной груди…

Оуэн проснулся весь в поту, как происходило много ночей всю весну. Потихоньку выскользнул из таверны, чтобы прогуляться. Он шел быстрым шагом, до тех пор пока не улетучились из головы нежность и радость сна. Нет, он не станет мечтать о Люси Уилтон как о жене. Она не проявляла к нему никакой симпатии. Но в этот раз ему не удалось полностью избавиться от наваждения. Он вернулся к дому у Дейвигейт по-прежнему в полном смятении. Открыл калитку и прошел в сад. Нужно было вырыть яму для компоста. Он разделся до пояса и принялся работать при лунном свете.

Люси проснулась от скрипа калитки и пришла в ужас. Час был слишком поздний, поэтому это не могли быть Оуэн или Бесс. Под окном раздались шаги, а потом все стихло. Люси задержала дыхание. Потом она услышала, что в дальней части сада кто-то копает. Набросив шаль, она схватила трость, которую вырезал и обтесал Оуэн для Николаса.

Полная луна освещала сад. Люси держалась в тени, высматривая незваного гостя. Но действительность оказалась хуже ожидаемого. Это был Оуэн, раздетый до пояса, с блестящими от пота спиной и руками, с перекатывающимися на спине мускулами. Джефф когда-то раньше говорил ей, что лучники должны быть очень сильными, иначе стрела не долетит до врага. Она вспомнила объятия этих сильных рук. Оуэн совсем не походил на Николаса. Она представила, как, должно быть, разгорячилось его тело от такой работы. «Господи, прости меня за эти мысли». Ей бы следовало вернуться в дом, но она не могла отвести взгляда от Оуэна. Они оба спятили от луны. Он спятил, потому что рыл яму посреди ночи, а она — потому что наблюдала за ним. Ее охватила дрожь, хотя она не замерзла.

Оуэн почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, он увидел Люси. Господи, он так рьяно копал, чтобы выбросить ее из головы, а она тут как тут, стоит в рубашке с распущенными по худеньким плечам волосами.

— Тебе не надо бы выходить из дома в таком виде.

— Я думала, в сад забрался чужак.

— Тем более.

— Что ты делаешь?

Она шагнула поближе. Ощутила запах пота и свежей земли. Оуэн всадил лопату в насыпь и с ее помощью выбрался наружу, оставаясь по другую сторону ямы, подальше от Люси.

— Мне не спалось.

— Тебя что-то беспокоит?

Он хотел было солгать, но потом передумал. Она явно понятия не имела о его чувствах, раз стояла сейчас перед ним в таком виде.

— Люси, из нашего договора ничего не выйдет. Я глупец — подумал, что смогу работать рядом с тобой, не испытывая к тебе желания. — Он вытерся рубахой.

— Ты мечтал обо мне?

— Угу. Каков подлец, да? — Если обратить все в шутку, возможно, она и не заметит, что он охвачен дрожью в такую теплую ночь.

Люси обошла яму и оказалась так близко, что он разглядел луну в ее глазах, почувствовал тепло ее тела.

— Ты дрожишь, — прошептала она и, распахнув шаль, притянула его к себе, закрыла их обоих, тесно прижавшись к нему. Как приятно ощутить другое тело. А когда он обнял ее, она почувствовала, сколько в нем жизни, тепла, и поцеловала его.

— Ты… понимаешь, что делаешь, Люси?

— Ты тоже один раз мне приснился. Это меня напугало.

— Почему?

— Не знаю. Я никогда не видела таких снов про Николаса.

Их тела соприкасались. Он прижимал ее к себе, с восторгом вдыхая аромат ее волос.

— Я за себя не отвечаю, Люси.

Она тоже за себя не отвечала. Наверное, она делала что-то не то. Люси хотела было убежать, но пустая комната и холодная постель страшили ее, а он стоял перед ней такой теплый, живой, и он хотел ее.

— Поцелуй меня.

Они соскользнули на землю, не разжимая объятий, и предались любви: Люси — со страстью, которой никогда не испытывала прежде с Николасом, Оуэн — с нежностью, которой прежде не знал.

Проснулись они от холодной росы.

— Я люблю тебя, Люси, — прошептал Оуэн, целуя ее.

Она приподнялась на локте и взглянула на него.

— Ты в самом деле думал, что я могла отравить Джеффа, мстя за поруганную честь семьи?

— К чему теперь говорить об этом?

— Я хочу знать.

— Ты сильная и гордая. Я подумал, что такое не исключено. — Она была такой красивой с влажными прядями, облепившими лицо.

— А теперь ты уверен, что я невиновна?

Он улыбнулся.

— Невиновна в том случае, да. Но ты по-прежнему сильная и гордая. Я пока не знаю, на что ты способна.

— Воины предпочитают видеть своих женщин кроткими и послушными.

— В таком случае, хорошо, что я не воин, да?

Она убрала у него со лба прядь волос и нежно дотронулась до щеки.

— Думаю, я могла бы тебя полюбить, Оуэн.

Могла бы. Милосердная Мадонна.

— А ты не могла бы солгать хотя бы в эту минуту и сказать, что любишь меня?

Люси взглянула на него чертовски твердым взглядом.

— Это было бы плохим началом.

Вместо того чтобы затеять спор, он обнял ее и с силой прижал к себе. Она приникла к нему, и тогда он подумал, что поступил не так глупо, когда спас менестреля. Наверное, лишив одного глаза, Бог привел его к Люси.

— Мы поженимся, — заявила Люси за завтраком. — И ты останешься в моих учениках.

— Значит, ты все-таки решила, что любишь меня?

— Думаю, полюблю.

— То есть мне придется здорово постараться, чтобы ты поняла: жизнь гораздо слаще, когда я рядом. Понятно.

Взгляд ее смягчился.

— А вот это хорошее начало.

Она наклонилась, чтобы приласкать Мелисенди, а когда выпрямилась, Оуэн потянулся через стол и взял ее руку.

— Я намерен добиться твоей любви.

Люси взглянула на Оуэна и поняла, что его испещренное шрамами лицо уже дорого ей.

— Думаю, ты мог бы попробовать, Оуэн Арчер.

* * *

Зашедшая в лавку Бесс сразу смекнула, что произошло между этими двоими. И поспешила обратно в таверну Йорка за кувшинчиком бренди от архиепископа.

— А это еще зачем? — удивился Том, так как была середина дня.

— Люси и Оуэн. Все случилось так, как я тебе говорила.

— Что ж, Бесс, значит, ты была права насчет повязки и всего прочего.

— Эта повязка никогда и ни в чем ему не мешала, Том. Даже не знаю, откуда у тебя такие мысли.

Кэндис Робб

Кровные враги

Тадеушу Войтачеку


Хочу поблагодарить Майкла Деннени за поддержку, Лин Дрю — за критические замечания, позволившие поставить все на свои места, а Пола Зибтона — за прекрасную карту. Искреннее спасибо за помощь Уолдену Баркусу, Карен Вутрих, Эвану Маршаллу, Кейт Кала, Джону Кларку и Чарли Роббу.

1

Судный день

В ответ на молитвы гильдмейстеров Йорка и всех, кто с нетерпением ждал праздника Тела Христова, день выдался спокойный и солнечный. Встречать рассвет собралась целая толпа, ибо первое представление начиналось еще до восхода солнца, сразу после того, как участники мистерий получали благословение на крыльце церкви Святой Троицы. Накануне вечером на Миклгейт установили двенадцать помостов, украшенных флагами с гербом города. Уже скоро фургоны с актерами, числом более сорока, проехав по извилистым улицам, станут останавливаться у каждого помоста, чтобы разыгрывать представление перед собравшейся публикой. Для членов гильдий и участников мистерий день предстоял непростой, но славный, ведь перед зрителями должна была ожить история самопожертвования Христа ради спасения человечества.

Актерский фургон торговцев шерстью только что отъехал от моста через реку Уз и направился к помостам на площади Святой Елены. Это был последний фургон, актеры, ехавшие в нем, разыгрывали сцены Судного дня. Юный Джаспер де Мелтон пробирался вдоль фургона с масленкой в руках, стараясь не упустить ничего из происходящего вокруг. В то же время он внимательно прислушивался, не заскрипят ли колеса, готовый сразу подмазать ось. Не всякий восьмилетний мальчик удостаивался такой чести. Чуть зазеваешься — и большие деревянные колеса станут намертво на узких, ухабистых улочках. Джаспер гордился своей работой, так же как и самим представлением, устроенным гильдией торговцев шерстью, самой богатой гильдией Йорка. Джаспер делал первый шаг к тому, чтобы его приняли в гильдию учеником, и близкая перспектива этого рождала в его душе трепетный восторг. Мать мальчика была также несказанно рада, обретая надежду, что сыну уготована лучшая жизнь, чем она могла ему дать как вдова. Специально для этого дня Кристин де Мелтон сшила Джасперу новую кожаную курточку.

Джаспер надеялся вскоре увидеть мать. Она пообещала дождаться его у помоста на площади Святой Елены, напротив таверны Йорка.

Когда фургон подкатил к площади, Джаспер увидел краснолицего человека, который, подойдя поближе, громко позвал мастера Краунса. Откинулся матерчатый полог, и из фургона выпрыгнул долговязый и худой Уилл Краунс, чуть не сбив с ног Джаспера. Присоединившись к толстяку, он радостно хлопнул его по спине.

— А почему ты не принимаешь участия в представлении, дружище? Я думал, ты выступаешь в Беверли, — сказал Краунс.

— Я? — Толстяк рассмеялся. — Нет у меня способности драть горло до посинения по десять раз на дню.

Друзья повернулись и пошли прочь, о чем-то беседуя на ходу. Джаспер удивился. Что, если мастер Краунс потеряет счет времени и пропустит свой выход? Ему досталась роль Иисуса, и отсутствие такого персонажа не останется незамеченным. От этой мысли Джаспер встревожился, ведь именно мастер Краунс помог ему получить работу, а через несколько недель пообещал похлопотать, чтобы его приняли в ученики. Бесчестие для мастера означало бесчестие и для Джаспера.

— Эй, парень! — закричал кто-то из актеров. — Это колесо сейчас начнет визжать, как свинья, которую режут.

Джаспер, покраснев, поспешно занялся делом. Нельзя отвлекаться от работы. Беспокоясь о других, сам того и гляди в беду попадешь.

Обходя фургон спереди и торопливо увертываясь, чтобы не попасть под колеса, Джаспер увидел, что подошла очередь выступать торговцам шерстью. Прищурившись от солнца, мальчик оглядел толпу, собравшуюся перед таверной Йорка. Поначалу он не заметил мать. А потом увидел, как она машет рукой, выкрикивая его имя. Он помахал в ответ, радуясь, что усердно трудился в ту минуту, когда она его заметила. Ему бы очень не хотелось ее разочаровывать.

Качнувшись в последний раз, длинный, тяжелый фургон остановился. Небольшой оркестрик, нанятый по случаю праздника, сыграл вступление, и из повозки выпрыгнули актеры. Все, кроме Уилла Краунса. Джаспер в отчаянии принялся кусать ногти. Наверняка мастер Краунс слышал звуки труб. Так где же он? Актеры разошлись по местам. Наконец, когда партнеры по сцене уже начали перешептываться, заметив отсутствие главного героя, Краунс вскочил в фургон сзади и ловко взобрался на свой насест — шаткую конструкцию, которая должна была опустить его с небес на землю после произнесения первой реплики.

Толпа притихла с первыми словами Бога Отца. На эту роль всегда выбирали актера с низким голосом.


Вначале, когда создал я сей мир —

Деревья и поля, ветра и воды,

И тварей всевозможных, —

Я славно потрудился, мне казалось…


Голос актера грохотал, словно далекие раскаты грома. «Именно так, наверное, звучал бы голос Бога», — подумал Джаспер.


Дуйте в свои фанфары, ангелы,

Созовите всех!


Ангелы послушно загудели в трубы.

У Джаспера по спине пробежали холодные мурашки, когда он подумал, что в этот день всем позволено взглянуть на суд Божий. Он поклялся жить праведной жизнью, чтобы не испытывать страха, как эти грешные души в день последнего суда.


За наши грешные дела

Навек лишились мы прощения,

Жить нам в аду средь черных демонов,

Не зная искупления.


Когда закончил говорить третий ангел, Джаспер поднял глаза на мастера Краунса, который наконец-то вступил в игру.

— Этому скорбному миру — конец… — раздался с небес голос Иисуса.

В толпе кто-то захихикал. Джаспер принялся озираться и увидел хорошенькую женщину, стоявшую в компании с двумя мужчинами, один из которых был тот самый толстяк, вызвавший из фургона мастера Краунса. Хихикала женщина. Толстяк сердито на нее посмотрел, а второй мужчина нахмурился и, наклонившись к ней, что-то произнес.

Джаспера удивила такая непочтительность. Пусть это всего лишь роль, а мастер Краунс такой же смертный, как прочие люди, все же в этот момент он — Иисус.

Но мальчик тут же забыл о случившемся. В эту самую минуту Иисус произнес:

— Все люди будут это лицезреть.

Тут же помост, в клубах дыма, начал со скрипом опускаться. Это место в представлении нравилось Джасперу больше всего. Когда дым рассеялся, мастер Краунс в облике Иисуса уже стоял на главном помосте, откинув капюшон. И тогда стали видны его сияющие глаза. Мастер Краунс весь преобразился.

— Апостолы мои и вы, возлюбленные чада…

Джаспер считал, что его хозяин великолепен. Мальчик с жадностью ловил каждое слово. К сожалению, на последней реплике Иисуса ему пришлось заново смазывать колеса, готовя их к новому пути. Работая, он напряженно вслушивался в последние строки.


Те, кто в грехе погрязли,

Заведут бесконечную песню печали;

Те же, кто станет на путь исправления,

Познают вечное мое благословение.


Смазав последнее колесо, Джаспер поднял глаза и посмотрел туда, где сидела его мать. На трибуне ее не оказалось, и мальчик оторопел. Как она могла уйти, когда представление не закончилось? А потом он увидел, что ее уводят соседки, поддерживая с двух сторон. Мать еле переставляла ноги, голова ее свесилась набок. Святая Мария, Матерь Божия, что случилось? До конца дня у Джаспера перед глазами стояла эта картина. Даже зрелище сияющих глаз мастера Краунса не могло умерить его тревогу.


Джаспер вернулся домой только на рассвете следующего дня. Мать спала, миссис Флетчер, соседка, дежурила рядом. В маленькой комнатушке без окон стоял запах крови и пота, и это напугало Джаспера.

— Что случилось? — спросил он.

В глазах миссис Флетчер читалась печаль.

— Женские неприятности. Ей стало плохо в толпе. Женщине в ее положении нечего было делать в такой толкучке.

«Она выживет?» — хотелось ему спросить, но он так и не смог задать этот вопрос.

Миссис Флетчер вздохнула и поднялась.

— Пойду посплю немного. Будь хорошим мальчиком и приляг рядом с мамой, чтобы сразу услышать, если она проснется, ладно? — Она погладила его по голове. — Я загляну к вам, как только накормлю завтраком свою ораву.

Джаспер снял новую курточку — надо поберечь ее, ведь в ней он пойдет на беседу к гильдмейстеру — и спрятал в сундук, где мать хранила свои сокровища — резную деревянную кружку и большой расписной лук, принадлежавший некогда отцу Джаспера. Сломленный усталостью, мальчик растянулся на соломенном тюфяке рядом с матерью, горевшей в лихорадке, и сразу заснул.

Хотя в комнате не было окон, проснулся мальчик от уличного шума. Стены дома были настолько тонкие, что зимой не удерживали тепло, а летом пропускали жару. Город вовсю шумел: звонили колокола, стучали ставни, грохотали повозки, перекликались прохожие, где-то с визгом лаяла собака.

Мать спала, натянув одеяло до подбородка. Джаспер облегчился в ведро, стоявшее в углу, после чего понес его вниз по наружной лестнице и вылил в канаву, прорытую посреди улицы. Если бы его поймали за этим занятием, то заставили бы платить штраф, но сейчас для него было гораздо важнее поскорее вернуться к матери. За водой он решил пойти, когда вернется миссис Флетчер.

Незадолго до полудня Кристин де Мелтон открыла глаза.

— Я видела тебя в новой курточке, — сказала она, еле шевеля губами, так что сын скорее догадался, чем услышал, о чем она говорит. Она с трудом улыбнулась. — Я горжусь своим мальчиком.

Джаспер прикусил губу и сглотнул комок в горле. Мать умирала. За свои восемь лет он столько раз видел смерть, что сразу узнал ее приближение.

— Я жду миссис Флетчер, поэтому не иду за водой. Ты хочешь пить? С тобой ничего не случится, если я уйду и оставлю тебя одну?

— Я продержусь. — И снова на ее лице появилась слабая улыбка.

Джаспер подхватил кувшин и вышел, вытирая рукавом слезы на щеках. Столкнувшись на лестнице с миссис Флетчер, он облегченно вздохнул.

— Мама проснулась. Я иду за водой.

— Молодец. Я поднимусь к вам и взгляну, не нужно ли ей чего.

Вечером Кристин де Мелтон начала метаться по постели и стонать. Ее лихорадило.

— Джаспер, — прошептала она сыну, — ступай в таверну Йорка. Разыщи Уилла. У него там друг, наверняка они сейчас вместе.

Джаспер перевел взгляд на миссис Флетчер, и та кивнула.

— Я пригляжу за твоей мамочкой. Найди Уилла Краунса. Ему следует быть здесь.

Таверна Йорка находилась неподалеку. Джаспер заглянул внутрь и увидел мастера Краунса, сидящего рядом с толстяком, который вчера вызвал его из фургона. Друзья о чем-то спорили. Решив, что сей час неподходящее время прерывать их, Джаспер попятился за дверь. Лучше подождать немного, а потом снова проверить, не улеглись ли страсти. Отступая, он нечаянно натолкнулся на какого-то человека в накидке с капюшоном, стоявшего под фонарем. По запаху духов Джаспер догадался, что это женщина. Пробормотав извинения, он прошел чуть дальше и уселся в темноте под навесом.

Вскоре в дверях появился мастер Краунс, он слегка покачивался, лицо его было очень сердитым. Джаспер никогда раньше не видел хозяина в таком состоянии. Пошатываясь, мастер шагнул через порог. Джаспер замешкался в испуге и упустил свой шанс. Тем временем женщина в капюшоне протянула Краунсу тонкую белую руку, тот повернулся к ней, радостно вскрикнул, и они пошли рядом.

Джаспер не совсем понимал, в каких отношениях его мать с мастером Краунсом, но кое о чем догадывался. Если он был прав, то эта таинственная незнакомка успела занять место его матери. Так что же ему делать — все равно идти за парочкой? Как отнесется к этому мастер Краунс? Что Джаспер скажет в присутствии его новой подружки?

Мальчик решил проследить за ними. Возможно, вскоре они расстанутся, и тогда удастся поговорить с хозяином, не ставя его в неловкое положение.

Парочка миновала ворота, ведущие на территорию собора. Наверное, женщина жила там и работала на архиепископа или на одного из его архидиаконов. Джасперу не составило труда миновать заставу. Он частенько помогал каменщикам и плотникам. Его отец при жизни состоял в гильдии плотников. Гильдия платила за комнату, в которой жили Джаспер и его мать, и время от времени подкидывала работенку. Так что все стражники знали Джаспера. А дежуривший сегодня был его давнишним знакомым.

— Юный Джаспер. Что так поздно сегодня?

— Мама заболела, — объяснил мальчик. — Я иду за помощью.

— Да, я что-то слышал. Кажется, ей стало плохо во время представления?

Джаспер кивнул.

Стражник махнул, пропуская мальчика.

Джаспер затаился у стены огромного собора, прислушиваясь к шагам парочки, свернувшей налево и направлявшейся к западному входу. Странное направление. Там располагались тюрьма, дворец архиепископа и часовня. Возможно, женщина служила горничной в доме архиепископа. Джаспер пошел быстрее, чтобы не отстать: эту дорогу он знал не очень хорошо. В темноте здесь было страшновато. Справа от него возвышался собор, этакая черная громадина, в тени которой разгуливало эхо ветров. Краунс и женщина обогнули западный фасад. Джаспер быстро миновал башни, спотыкаясь, больше всего боясь остаться одному в этом пугающем месте.

Когда двое, завернув за угол, ступили на двор собора, там пронесся странный смех, отозвавшийся эхом. Джаспер замер и перекрестился. Смех не принадлежал ни мастеру Краунсу, ни его даме и прозвучал отнюдь не дружелюбно. Мастер Краунс споткнулся. К удивлению Джаспера, женщина кинулась бежать назад, прямо к мальчику, тогда он нырнул в тень собора, чтобы остаться незамеченным.

Снова зазвенел смех.

— Кто здесь? — решительно спросил Краунс, хотя язык его заплетался, а потому угрозы не получилось.

Из темноты на него выскочили двое мужчин и сбили его с ног. Один наклонился над упавшим, и крик мастера внезапно захлебнулся. Второй из нападавших занес над ним меч и с силой опустил, потом наклонился, что-то подобрал, после чего убийцы тут же скрылись.

Джаспер подбежал к другу матери.

— Мастер Краунс!

Тот не шевельнулся. Джаспер опустился на колени и ощупал лицо Уилла Краунса. Глаза у него были открыты. В нос Джасперу ударил запах крови.

— Мастер Краунс!

Мальчик хотел было потянуть его за руку, но вместо руки нащупал только горячую тошнотворную влагу. Онемев от потрясения, Джаспер бросился назад, к воротам.

— Что случилось, малыш? Неужели увидел ангела?

Джаспер глотнул воздуха и согнулся пополам. Его вырвало.

Тут стражник встревожился.

— Что случилось?

Джаспер вытер рот пучком травы и с трудом перевел дыхание.

— Мастер Краунс. Убит. У него отрезали руку!


Дневной свет проник в комнату Гилберта Ридли, которую он снимал в таверне Йорка. Ридли выругался и повернулся на другой бок. Голова гудела. Вчера он перебрал эля и наговорил лишнего Уиллу Краунсу, о чем теперь сожалел. Если удастся пережить утро, то он отправится в собор и покается в греховной гордыне и гневе. Ридли снова заворочался в кровати, и тут же молотки в голове застучали сильнее и перед глазами посыпались искры. Он даже застонал. А на улице гремели повозки, звонили колокола. Будь проклят этот город. Будь проклят отличный эль Тома Мерчета.

Тут внимание Ридли привлек какой-то посторонний запах, исходивший из середины комнаты. И действительно, в самом центре лежал какой-то предмет, словно специально подброшенный, чтобы он споткнулся. Ридли никак не мог вспомнить, что он там уронил. Кусок мяса? Наверное, оставил дверь открытой. До какого же состояния нужно было напиться, чтобы отключиться, не прикрыв за собой дверь. Ридли закрыл глаза, ощутив тошнотворную тяжесть в животе. Пузырь переполнился от пива, вот и болел. Ридли сел, одной рукой придерживая голову, а второй обхватив живот, и подождал, пока комната перестанет кружиться. И все-таки что там на полу? Очень похоже… О боже, так оно и есть, человеческая рука. Отрубленная рука.

Ридли метнулся к ночной вазе, и его вывернуло.

2

Неприглядная находка

Отец Гидеон совершил над Кристин де Мелтон последний обряд. Теперь Джасперу позволили опуститься рядом с матерью на колени и помолиться, чтобы его забрали на небо вместо нее.

Джасперу было страшно. Еще в четверг утром он так радовался, что сердце его, казалось, разорвется от счастья. В это субботнее утро от той прежней радости осталось лишь воспоминание. Мать умирала, а покровитель, обещавший помочь ему поступить в гильдию, убит. Когда мама очнется, ему придется сообщить ей ужасную новость о ее возлюбленном Уилле.

Чем Джаспер провинился перед Господом, что тот его так наказывает?

— Джаспер!

Пальцы, коснувшиеся его руки, были ледяными. Мама горела в лихорадке, и все же у нее были холодные руки. Как такое могло быть?

— Мам, я дам тебе попить.

Губы Кристин де Мелтон растрескались от жара.

— Уилл здесь?

Джаспер хотел сказать правду, но не смог. Нельзя было, чтобы мама уходила на небо в тревоге.

— Мастер Краунс не может сейчас прийти, мама. Но он велел передать, что любит тебя.

— Он хороший человек, Джаспер. Попроси его позаботиться о тебе.

Джаспер кивнул. Он не мог говорить из-за комка в горле.

Кристин де Мелтон улыбнулась, дотронулась до щеки сына и закрыла глаза.

— Очень хочется спать.

Джаспер помолился, чтобы Господь простил его маленькую ложь.


Бесс была у булочника, когда услышала новость. О торговце шерстью из Боробриджа.

— Как его звали? — спросила она у Агнес Таннер.

Агнес хмуро посмотрела на малыша, цеплявшегося за ее юбку.

— Уилл. Как моего младшенького.

Бесс переварила услышанное. Уилл, торговец из Боробриджа.

— А фамилия у него не Краунс?

— Может, и так. Ты его знала?

— Один из завсегдатаев. — Бесс пожала плечами. — Казался вполне безобидным.

— Его нашел какой-то мальчишка. Бедняга Краунс.

— Ужасно. Это было ограбление?

— Скорее всего. Иначе зачем было отрезать ему руку? — Агнес подхватила на руки ребенка и рявкнула на старшего, чтобы тот прямо держал корзину с хлебом. — Ладно, я пошла. Привет Тому.


Люси проснулась от громкого стука в дверь, но Оуэн рукой и ногой прижал ее к матрасу. Люси закрыла глаза в надежде, что посетитель постучит-постучит да и уйдет. Ей очень не хотелось тревожить мужа, да и самой спускаться вниз не было никакого желания.

Но стук продолжался. Люси почувствовала, что Оуэн напрягся и рывком сел.

— Кто там? — прокричал он, хотя человек за дверью никак не мог его услышать.

— Почему бы тебе не спуститься вниз и не узнать? — предложила Люси.

— Это тебя. Если случай срочный, то все равно захотят поговорить с аптекарем, а не с учеником. — Он снова лег с довольным вздохом.

— Но выяснить, кто пришел и зачем, — обязанность ученика.

— Я не одет.

— Я тоже.

— Вот именно. — Оуэн улыбнулся и протянул руку к жене, но тут в дверь снова заколотили, теперь гораздо настойчивее и громче, явно уже не рукой, а ногой. — Разрази их гром! — Оуэн накинул рубаху, надвинул повязку на левый глаз, изуродованный шрамом, и спустился по лестнице.

Брат Микаэло оттолкнул юного гонца от двери, заслонив его собой, но Оуэн все равно успел заметить, что мальчишка занес ногу, чтобы снова пнуть в дверь.

— Чего надо? — прорычал Оуэн, глядя на Микаэло.

Брат Микаэло ослепительно улыбнулся и поклонился Оуэну.

— Прошу прощения за вторжение в столь ранний час, капитан Арчер. Но меня прислал архиепископ. Дело очень срочное, его светлость ждет вас в своих покоях немедленно.

— Что, архиепископ при смерти?

— Нет, хвала Господу. — Брат Микаэло перекрестился. — Но произошло убийство. На территории собора.

— Ну и что? Это не я сделал.

Оуэн начал закрывать дверь. Микаэло придержал ее рукой.

— Прошу вас, капитан Арчер, его светлость вовсе не собирается вас обвинять, а просто хочет обсудить с вами это дело.

Снова всплыл старый долг. Будь он проклят.

— А нельзя было подождать, пока порядочные люди проснутся и встанут с постели?

— Он весьма расстроен случившимся.

— Кого убили-то? Я его знаю?

Ноздри брата Микаэло затрепетали — так он выразил удивление.

— Сомневаюсь. Уилл Краунс, торговец шерстью из Боробриджа.

Что ж, слава Богу, это не кто-то из знакомых.

— Скоро буду.

Оуэн захлопнул дверь. Брат Микаэло не входил в число друзей дома, так что он не счел нужным соблюсти вежливость.

Люси дотронулась до руки мужа. А ведь он даже не слышал, как она спустилась и подошла к нему.

— Ты должен идти, сам знаешь, — тихо произнесла она.

Оуэн Арчер услышал в голосе жены сожаление и сжал ее руку.

— Да, я пойду.


Бесс Мерчет поспешила вернуться в таверну Йорка и сразу поднялась в комнату Гилберта Ридли. В дверях она испуганно остановилась. На полу лежала, как брошенная игрушка, человеческая рука со скрюченными пальцами. Ее можно было бы принять за оторванную у куклы, если бы не жуткая кисть, неаккуратно отделенная от руки.

«Пресвятая Дева Мария, во что это вляпался Гилберт?» Она с раздражением отметила, что пожитки Ридли исчезли. Как это похоже на мужчин — убежать и оставить за собой грязь. Она подхватила отвратительный предмет рогожкой и завернула, чтобы служанка Кит, не дай Бог, не увидела, после чего тщательно закрыла за собой дверь. «Будь он проклят, этот Ридли!» Бесс затопала вниз, собираясь расспросить хорошенько своего мужа Тома.

Тот поднял на нее глаза от деревянного клинышка, который выстругивал, чтобы починить табуретку.

— Ридли заплатил за комнату и уехал без особой спешки, — ответил Том на ее вопрос. — А что, Бесс? В чем дело?

— В том, что Уилла Краунса, с которым он вчера вечером разругался, нашли утром в луже собственной крови, вот в чем дело. Горло перерезано и правая рука отрублена.

— Правая рука, говоришь? Выходит, охотились за кольцом?

— А ты как думаешь?

Бесс швырнула рогожку на стол, из нее выкатилась рука.

Том выронил ножик и перекрестился.

— Милостивый Боже, где ты это нашла, Бесс? Это…

— Думаю, вряд ли сегодня утром в городе пропало больше одной руки, согласен?

— Да, конечно…

— Я нашла ее в комнате Гилберта Ридли.

— Вот как? — Том нахмурился и потер подбородок.

— Так где же он? — упорствовала Бесс.

— Думаешь, это он ее там оставил?

— Он или нет, не мне решать, Том Мерчет. Я знаю лишь то, что они поругались, потом одного из них убили, Ридли сбежал, а я нашла у него в комнате руку убитого. Если хочешь знать мое мнение, то у Ридли дела не очень хороши.

Том покачал головой.

— Задумай он бежать, то разве стал бы задерживаться, чтобы оплатить счет? И неужели он настолько глуп, чтобы оставить в комнате такую улику? Зачем вообще ее было переносить в другое место? Лежала бы себе рядом с телом. По-моему, все, что произошло, и без того ужасно.

Муж рассуждал разумно, но его доводы не оправдали Ридли в глазах Бесс.

— Он должен кое-что объяснить. — Бесс завернула руку. — Присмотри за этим, пока я оденусь.

— Куда это ты собралась, женушка?

Она ушам своим не поверила. Разве можно быть таким простаком?

— В собор, конечно. Я должна отнести улику архиепископу Торсби.

— Почему ему?

— Убийство произошло рядом с собором, Агнес Таннер так сказала. Вот и пусть об этом голова болит у архиепископа.

— Почему бы тебе просто не отнести ее Оуэну? Он человек Торсби.

— Раньше был. Теперь он ученик Люси.

Том фыркнул.

— Ошибаешься. Сама увидишь.

И, самодовольно усмехнувшись, снова принялся строгать.

В сентябре прошлого года Джон Гонт, герцог Ланкастер, прислал гонца, приказывая Оуэну Арчеру вернуться на службу. Неслыханная наглость, ведь Оуэн когда-то служил капитаном лучников не у Гонта, а у его тестя, Генриха Гросмонта, прежнего герцога Ланкастера. На службе у старого герцога Оуэн лишился левого глаза. Но когда бывший лучник сказал его светлости, что хотел бы уйти со своего поста, так как больше не уверен в себе на поле брани, старый герцог дал ему новое поручение. Оуэн научился читать, писать и держаться как лорд и был назначен шпионом Ланкастера. Но вскоре Генрих Гросмонт умер, не оставив сыновей, поэтому его титул перешел к зятю, Джону Гонту, третьему сыну короля Эдуарда. Арчер решил, что Гонту вряд ли понадобятся услуги одноглазого лучника или шпиона, поэтому собрался искать счастья в Италии в качестве наемника, но Джон Торсби, лорд-канцлер Англии и архиепископ Йорка, решил исполнить предсмертную просьбу старого герцога и позаботился о будущем Оуэна. Он предоставил бывшему лучнику выбор: служить ему или новому герцогу Ланкастеру. То, что Оуэн успел услышать о Джоне Гонте, ему не очень нравилось, поэтому он предпочел Торсби.

Неожиданный интерес Гонта к Арчеру был связан с его мастерством лучника и умением натаскивать молодых воинов. В 1361 году в стране вновь вспыхнула чума, унесшая жизни многих лучников, как, впрочем, и мастеров других ремесел. Король Эдуард, одержимый идеей завоевать французский престол, необычайно высоко ценил своих лучников и дошел до того, что объявил вне закона все другие виды спорта, кроме стрельбы. А потом обязал всех здоровых мужчин практиковаться в стрельбе по мишеням даже по воскресеньям и праздникам.

Разумеется, Бертольд, друг Оуэна, сменивший его на посту капитана ланкастерских лучников, не поскупился на похвалы Арчеру перед новым хозяином. Бертольд не сомневался, что Оуэну новая жизнь не по душе. И действительно, с тех пор как Арчер оставил службу, он уже не знал той душевной радости, какую испытывал вечерами, за кружечкой эля с друзьями после целого дня стрельбы по мишеням. Хотя ему нравилось изучать аптекарское ремесло и он с удовольствием работал в саду, где росли целебные растения, но тело его жаждало большей деятельности.

Однако ни к чему так не стремился Оуэн Арчер, как завоевать Люси Уилтон, вдову аптекаря, а вызов от Джона Гонта пришел меньше чем за два месяца до их намеченной свадьбы. Оуэн отправился к Торсби искать помощи, полагая, что архиепископ в долгу перед ним.

Торсби был рад помочь. Он как раз приехал в Йорк, оставив на время Виндзорский замок и свои обязанности лорд-канцлера, чтобы уладить распрю по поводу святых мощей между одним из архидиаконов и влиятельным аббатом. Договорились, что Арчер поедет на север, чтобы урегулировать этот спор, а Торсби тем временем вернется ко двору и постарается убедить короля, что таланты Арчера лучше применить в Йорке, где он сможет обучать лучников на лугу Святого Георга. Тогда в Йорке образуется целый отряд обученных стрелков. При таком раскладе король Эдуард наверняка убедит сына отступить от своего решения.

Таким образом, Оуэн был многим обязан Торсби и просьбу архиепископа он никак не мог оставить без внимания, что бы там ни думала Бесс.

Том удовлетворенно кивнул, убедившись, что колышек вышел гладким, и убрал ножик.


Микаэло с серьезной миной провел Оуэна во дворец архиепископа. Торсби сидел у окна с частым переплетом и внимательно рассматривал пергамент. Он оторвался от своего занятия, когда вошел Оуэн, и жестом пригласил гостя присесть рядом.

— Вероятно, по городу уже разошелся слух об убийстве, Арчер.

— Не сомневаюсь.

— Мы должны докопаться до истины, прежде чем я отправлюсь в Виндзор.

— Мне бы не хотелось ввязываться в это.

— А у меня нет выбора. Я окружен никчемными людьми. Спросил стражника, как получилось, что он ничего ночью не слышал. А он в ответ закатил мне целую речь — мол, убийство произошло на другом конце территории и я скорее мог что-то услышать, нежели он. Остается удивляться, что у меня еще ничего не украли во время моего отсутствия.

— Убийство на территории собора — это нечто из ряда вон выходящее, ваша светлость. Даже если бы охранники услышали какие-то звуки, то наверняка не поняли бы, что происходит.

— Хм.

Торсби вновь бросил взгляд на пергамент. Оуэн заметил, что это карта.

— Вы скоро уезжаете? — спросил он.

— Через три недели состоится свадьба принцессы Изабеллы. Как лорд-канцлер, я должен продумать все детали брачного контракта.

— Насколько я знаю, переговоры давно завершены.

— По вине жениха возникли новые проблемы.

— Но ведь Ангерран де Куси какое-то время был пленником короля, теперь живет при дворе, и вы легко можете установить за ним наблюдение. В чем тогда проблемы?

— Он должен королю денежный выкуп и настаивает, чтобы эта сумма была с него снята в счет приданого, которое король дает за принцессой Изабеллой.

Де Куси заявляет, что выкуп его разорит. Мы должны быть уверены, что он говорит нам правду насчет своих владений. Я разослал шпионов по всей Франции и Бретани. А другим шпионам поручил присматривать за этими шпионами. Ни в чем нельзя быть уверенным вплоть до дня церемонии.

— Вас ждут важные государственные дела, так зачем вам беспокоиться об убийстве какого-то торговца шерстью? Пусть у Йоханнеса болит голова. Он архидиакон Йорка.

— Уилл Краунс был членом гильдии торговцев шерстью. А я рассчитываю получить от этой гильдии большие суммы в казну собора.

— Опять казна собора. Наверное, поэтому вы и сделали своим секретарем брата Микаэло — его семейство посулило вам кругленькую сумму.

Торсби свернул пергамент и отбросил в сторону, сердито посмотрев на Оуэна.

— Я не обязан тебе ничего объяснять, Арчер.

— Разумеется, ваша светлость. — Оуэн опустился на стул.

— Я хочу, чтобы ты выведал все, что удастся, насчет этого убийства.

Оуэн уселся поудобнее, вытянув перед собою ноги.

— Мне бы помогло, если бы я узнал подробности.

Торсби взглянул на вытянутые ноги Оуэна, словно собираясь отчитать его, но, встретившись взглядом с бывшим лучником, лишь покачал головой.

— Рассказывать почти нечего. Вчера ночью, когда Краунс с подругой проходил мимо собора, на него напали двое или трое. Ему перерезали горло и отрубили правую руку.

— А что с дамочкой?

— Убежала.

— Она сможет узнать нападавших?

— Мы не знаем, кто она.

Оуэн нахмурился.

— Тогда откуда же вам известно…

— За ними следил мальчишка.

— Зачем?

— Его мать больна. Она попросила привести к ней Краунса.

— И мальчик не знает, кто была та женщина?

— Он говорит, на ней была накидка с капюшоном.

— Это в июне-то?

Торсби пожал плечами.

— Между прочим, рука пропала.


Бесс Мерчет промчалась мимо брата Микаэло и ворвалась прямо в покои архиепископа.

Торсби поднялся с кресла, раздраженно рявкнув:

— Где Микаэло?

— Сейчас явится и пожалуется, что я его зашибла, — ответила Бесс. Она положила на полированную столешницу сверток и кивнула так, что затрепетали все ленточки на ее чепце. — Соблаговолите взглянуть, ваша светлость. Нашла это в одном из номеров. — Она удивленно посмотрела на Оуэна. — Выходит, Том прав. Ты действительно человек архиепископа.

В дверях появился брат Микаэло, дрожа от возмущения. Торсби перевел взгляд с Бесс Мерчет на своего секретаря.

— Ты пришел, чтобы доложить о миссис Мерчет?

— Она ворвалась в приемную, ваша светлость. Я не смог ее остановить.

— Уверен, эта жалоба могла бы прозвучать из уст мужчин и покрепче, чем ты, Микаэло. Раз ты здесь, принеси-ка нам по глоточку бренди.

Секретарь засопел, но поспешил исполнить приказ. Торсби улыбнулся гостье.

— Вы не залучили себе друга.

— Сейчас, когда у меня и без того много дел, я здесь не для того, чтобы заводить друзей, ваша светлость. Соблаговолите осмотреть содержимое свертка. — Бесс уселась без приглашения и выжидательно наклонилась вперед.

Торсби догадывался, что могло оказаться в этом свертке, и пожелал оттянуть финал, пока не принесут бренди. Такие неприятные открытия лучше делать, взбодрившись горячительным. Но Бесс не отличалась терпением.

— Прошу вас, посмотрите, ваша светлость. Я ведь уже сказала, что у меня очень много дел.

— Полагаю, это рука бедняги, которого нашли убитым во дворе собора?

Бесс выпрямилась.

— Так и есть. Как вы догадались?

— Обычно если происходит что-то из ряда вон выходящее, то и остальное, случившееся в тот же день, как-то связано с этим. Можно было предположить, судя по размеру свертка.

— Я нашла ее в комнате Гилберта Ридли. Вчера вечером, знаете ли, они с Краунсом поругались.

Теперь настала очередь Торсби податься вперед. Он знал Гилберта Ридли, представителя «Голдбеттер и компания» в Лондоне и Кале, торговой фирмы, игравшей важную роль в финансовых делах короля. Кроме того, Ридли был членом гильдии торговцев шерстью.

— Кто поругался?

— Гилберт Ридли и тот, кого убили, Уилл Краунс.

— Откуда вам известно имя убитого?

Бесс пожала плечами.

— Услышала в булочной сегодня утром. А вы разве хотели держать его в тайне?

— Вовсе нет.

Микаэло принес бренди и, наполнив три бокала, молча удалился.

— Расскажите о вчерашнем споре, — попросил Торсби, пригубив из своего бокала.

— Рассказывать почти нечего, — пожала плечами Бесс. — Вчера вечером эти двое сидели в зале. Начали громко спорить, раскраснелись. Я подошла к ним и велела вести себя прилично. Уилл Краунс ушел разозленный. А Гилберт Ридли извинился и поднялся к себе в комнату.

— Вы разве ничего не услышали? — поинтересовался Оуэн, нарушив паузу.

Бесс взглянула на Оуэна и сразу уставилась в бокал. Ей не хотелось признаваться, что она подслушивала.

— Я знаю, не в ваших правилах сплетничать, — продолжал Оуэн, — но нам бы весьма помогло, если бы мы знали, о чем шел спор.

— Что ж, как я уже сказала, они горланили вовсю. Я услышала, как Краунс обвинял Ридли в том, что тот разрушил жизнь двух порядочных женщин.

— Гилберт Ридли любитель женщин? — удивился Торсби. — Этот громогласный толстяк с поросячьим лицом? Никогда бы не подумал. Такой только за деньги может снискать женскую благосклонность.

Бесс фыркнула.

— Нет, Краунс имел в виду жену и дочь Ридли. Миссис Ридли почти не видит своего супруга, а дочь замужем за человеком, которого Краунс назвал скотиной, а сам Ридли говорит о нем как о выскочке.

— Где сейчас Ридли?

Бесс дернула плечом.

— Заплатил по счету и съехал, пока я была в булочной. Муж отпустил его без всяких расспросов. Том ведь еще не слышал об этой беде.

— И вы нашли руку в комнате Ридли?

— Она лежала на полу в самом центре. Если бы ее нашла Кит, решив прибраться, то, можете не сомневаться, нам пришлось бы туго. От этой девчонки было бы мало толку недели две, никак не меньше.

— А что этот спор, — продолжал выпытывать Оуэн, — как вы думаете, он был так серьезен, что мог привести к убийству?

Бесс улыбнулась мужу своей лучшей подруги и решительно тряхнула лентами на чепце.

— Нет. Просто два дружка хватили лишку, как сказал мастер Ридли.

— После того как Краунс ушел и Ридли поднялся к себе, он больше не выходил? — поинтересовался Оуэн.

— У него отдельная комната. Что он делал после того, как мы все легли спать, не знаю. Рука не могла сама залезть на второй этаж. — Бесс оглядела слушателей. — И еще одно. — Не успел Торсби ее остановить, как она приподнялась и развернула неприглядный сверток. — Краунс носил кольцо-печатку на правой руке. Так вот, печатка исчезла. Найдете кольцо — найдете убийцу, я бы так сказала.

Торсби, поморщившись, поддел пером край рогожки и накрыл руку.

— Я могу рассчитывать, что вы больше никому не расскажете о своей находке, миссис Мерчет? Нам бы не хотелось лишать Гилберта Ридли его доброго имени.

Ридли как-то намекал, что готов пожертвовать в казну собора большую сумму.

Бесс фыркнула.

— Мы позаботимся о его добром имени, что нам еще остается? Не беспокойтесь, ваша светлость, мне можно доверять. А я, надеюсь, могу быть уверена, что весь белый свет не узнает о находке в одном из номеров моей гостиницы?

— Мы с капитаном Арчером предадим это огласке только в случае крайней необходимости.

Бесс удовлетворенно кивнула и принялась не спеша потягивать бренди.

— Я слышала, будто труп нашел какой-то мальчишка.

Архиепископу не понравилось то, что Бесс Мерчет настраивается на долгую беседу.

Он поднялся.

— Не смею вас больше задерживать, миссис Мерчет. Как вы говорите, у вас много дел.

Бесс осушила бокал и поднялась, расправляя юбки.

— Ваша светлость. — Она слегка присела в книксене.

— Благодарю за помощь, миссис Мерчет.

— Это мой долг, ваша светлость, — заявила она и горделиво выплыла из комнаты.

Оуэн подождал, пока не щелкнул замок, после чего заговорил:

— Итак. Вы полагаете, Ридли убил Краунса после вчерашней ссоры?

Торсби покачал головой.

— Слишком очевидный вывод. Моим стражникам хватило идиотизма оставить на месте преступления эту проклятую руку. Ридли — совсем другое дело, он многие годы ведет дела Голдбеттера, представляя его компанию в Кале и Лондоне. Чтобы продержаться так долго на этом посту, требуется незаурядный ум. И умение заметать за собой следы.

— Краунс был его деловым партнером?

— По утверждению Йоханнеса, да. Он был человеком Ридли в Йорке и в Халле.

— Кто-то отрезал правую руку Краунсу, чтобы обвинить его в воровстве? А затем подкинул улику его деловому партнеру?

Торсби пожал плечами.

— Вот это нам и предстоит выяснить. — Он подошел к камину и постоял немного, разглядывая что-то внутри, после чего внезапно повернулся. — Я хочу, чтобы ты отправился за Ридли. Наверняка сейчас он держит путь домой, в Риддлторп, свое поместье возле Беверли.

— Вы хотите, чтобы я поехал немедленно?

— Да. Догони его, пока он не опомнился. Выясни, что ему известно. Предложи сопроводить его домой, постарайся обыскать его поклажу. Вдруг эта женщина права насчет кольца с печаткой! Хотя Ридли мог взять его на хранение. Как я уже сказал, хочу выяснить все побыстрее. Мне не нужны лишние заботы в Виндзоре.

— Ни за что на свете не стал бы мешать вашему веселью, — отозвался Оуэн, с трудом скрывая раздражение: его возмутили приоритеты Торсби.

— Я еду не на праздник, Арчер, а исполнять официальные обязанности.

Оуэн пожал плечами.

— А что насчет мальчишки, видевшего убийство?

— Ты о Джаспере де Мелтоне? — Торсби покачал головой. — Его мать при смерти. Джаспер рассказал нам все, что видел. Оставь его сейчас в покое.

— Возможно, ему известно что-то еще.

— Поговорим об этом позже.

— Сдается мне, над ним нависла опасность.

— Было темно. Он не мог разглядеть лиц, поэтому и убийцы не могли разглядеть его лица.

— Вы прекрасно знаете, скоро весь город услышит, что этот самый Джаспер стал свидетелем убийства.

Торсби, нахмурившись, сменил тему разговора:

— Для нас важнее Ридли. Микаэло даст тебе рекомендательное письмо с моей печатью, которое ты вручишь Гилберту Ридли.

— Ваша светлость не удостаивает меня чести попросить моей помощи?

Торсби удивленно вскинул брови.

— Я никогда не прошу.

Оуэн покинул покои архиепископа разозленный; бесполезный глаз под повязкой пронзали острые иголки боли. Арчер был раздосадован не только тем, что архиепископ имеет над ним власть, но и тем, с каким равнодушием Торсби отнесся к мальчику. Джаспер де Мелтон не представлял для него важности, ибо не был ни видным членом гильдии, ни богачом. Оуэн возненавидел Торсби за его стяжательство.

В то же самое время Арчер не мог скрыть радости оттого, что появилась возможность покинуть пределы города.


Люси медленно растирала деревянным шпателем масло календулы с ложкой вазелина.

— Беверли? — повторила она, не отрываясь от работы. — Говорят, собор там великолепен. — Она готовила Оуэну мазь от жжения и сухости. Прошло более четырех лет, а шрам все не давал ему покоя.

— Я еду туда не как паломник, — сказал Оуэн.

Люси передала мужу баночку.

— Спрячь хорошенько и не забывай пользоваться. Не хочу ночью чувствовать твою шершавую щеку. — Она чмокнула его в шрам. — Я буду скучать, но ты давно уже рвешься из города. Тебе трудно усидеть на месте. Думаю, это оттого, что ты слишком много лет провел на войне.

Оуэн изумленно покачал головой. А он-то думал, что сумел скрыть радостное возбуждение.

— Как так получается — ты читаешь мои мысли, а сама до сих пор остаешься для меня загадкой? — Он был разочарован тем, что она не возражала против его отъезда. — Будешь скучать?

Голубые глаза Люси округлились.

— Конечно буду. Я ведь уже сказала.

Оуэн заулыбался.

— Тяжело управляться в лавке без ученика.

Он так и застыл с улыбкой на лице. Люси рассмеялась.

— Глупый увалень. Да я глаз не сомкну без тебя от тоски.


Пока Арчер собирал вещи в дорогу, Люси расхаживала по спальне.

— Интересно, догадался ли Гилберт Ридли, чью руку нашел в своей комнате?

— С чего бы ему догадаться?

— А как ты собираешься сообщить ему дурную весть? Ридли рассказывал Бесс, что Краунс — самый близкий его друг.

— Лучше это, чем сообщать новость жене Краунса. Не знаю, кому достанется такая тяжелая обязанность.

— Можешь не волноваться. Джоан Краунс умерла от чумы четыре года назад.

— Когда ты успела это узнать?

— Мне рассказал незнакомец, которого я подвезла до Йорка. Он посоветовал мне обратить особое внимание на представление торговцев шерстью. Уилл Краунс, мол, полностью отдался актерской игре с тех пор, как его жена умерла от чумы.

Оуэн посмотрел на Люси. Она не сводила с него изумительных голубых глаз, ожидая реакции. Из-за этого незнакомца они уже успели поругаться, проведя несколько вечеров в довольно тягостной атмосфере. Это случилось после того, как Люси вернулась домой из отцовского имения, где выхаживала тетю Филиппу. Оуэн всегда предупреждал жену, чтобы не подвозила незнакомцев. Она такая хорошенькая. Уж он-то знал, что было нужно тому типу.

— Ты виделась с ним еще раз?

Люси вздохнула.

— Давай не говорить об этом.

— Так виделась?

— Нет, Оуэн Арчер. А даже если бы и виделась, что в том плохого? Я могу принадлежать только одному мужчине, и пока все мои силы расходуются только на то, чтобы он был доволен.

Люси взяла руку Оуэна и положила на свою тонкую талию, а потом притянула его голову вниз для поцелуя.

Оуэн решил забыть о незнакомце.

— Ты можешь кое в чем помочь мне.

— Мне хватит дел и в аптеке.

— Да ничего сложного, просто порасспрашивай посетителей о мальчике, Джаспере де Мелтоне. Выясни, как там его мать, что будет с Джаспером, если она умрет. Насколько я знаю, отца у него нет.

— Думаешь, Уилл Краунс был ее любовником?

— Похоже на то. Так выполнишь мою просьбу?

Люси подарила Оуэну еще один поцелуй.

— Конечно.

— Просто расспроси тех, кто придет в аптеку. Не хочу, чтобы ты рыскала по улицам в поисках мальчика.

— У меня не будет времени попасть в беду, Оуэн.

— Слава богу.

3

Гордость Ридли

Гилберт Ридли заерзал на низкой каменной изгороди, на которую уселся, как только удостоверился, что Арчера действительно прислал архиепископ. Лицо торговца раскраснелось на солнце. Он заслонил правой рукой глаза, чтобы взглянуть на Оуэна снизу вверх. Каменья на его пальцах так и заиграли.

— Знаю, зачем я вам понадобился. Бесс Мерчет нашла… — Ридли сглотнул. — Почему кому-то вздумалось подбрасывать ко мне в комнату обрубок руки?

Оуэн все рассматривал его кольца. Грабители на дорогах могли позариться и на меньшее. Ридли рисковал собственной жизнью, как и жизнями двух сопровождавших его слуг. Сомневаться не приходилось, что слуг он считал не многим ценнее вьючных животных. Он просто высокомерный глупец, раз так беспечно щеголяет своим богатством.

Оуэн открыл было рот, но ничего не сказал. Его раздражение объяснялось отчасти и тем, что блеск перстней заставил его часто моргать здоровым глазом. Он ненавидел, когда его так ослепляли. Но пришлось прикусить язык и пуститься в объяснения.

— Вчера ночью возле собора был убит один из ваших деловых партнеров.

— Один из моих… — Ридли закрылся от солнца обеими ладонями и уставился на Оуэна. — Не Уилл Краунс?

Вновь ослепнув, Оуэн предложил перейти в тень.

— А то вы багровеете прямо на глазах, так и до удара недалеко.

Ридли не стал возражать, но потом повторил вопрос:

— Так убит Уилл Краунс?

— Да. Вы знали, что это была его рука?

— Уилла? — Ридли поперхнулся. — Я… Господи, нет. Я и не присматривался. Но даже если бы и присмотрелся, разве можно было узнать?.. Я даже собственную руку не узнал бы в таком виде. — Он передернул плечами.

— Почему вы уехали, не сказав никому ни слова? По крайней мере, могли бы предупредить Мерчетов.

Ридли наклонил голову и потупился.

— Я поступил трусливо и необдуманно, тем более что они всегда ко мне хорошо относились. Но в тот момент я не знал, что делать. Мне хотелось лишь поскорее убраться подальше.

— Как вы думаете, что все это значит?

— Не знаю, кто мог сыграть со мною такую омерзительную шутку. — Ридли перекрестился дрожащей рукой.

Оуэн разглядывал луга. Дорога, на которой они находились, тянулась вдоль реки Уз, но сейчас они продвинулись далеко на север, и реку отсюда не было видно. И все же пойменные земли сильно отличались от болот и долин к северу и западу. Умиротворяющий пейзаж. Кроме Арчера, Ридли и двух слуг, никого поблизости не было, хотя Оуэн разглядел обработанные поля. Время шло к полудню, и, должно быть, все работники разбрелись кто куда, чтобы перекусить. Легкий ветерок ворошил полевые цветы. Стояла такая тишина, что Оуэн различал гудение пчел. Временами до него доносилось тихое ржание лошади и пение птиц. Ничто не располагало к разговору об убийстве.

— А вам не пришло в голову ничего другого, кроме того, что кто-то сыграл с вами злую шутку?

— Я очень испугался, в голове все спуталось. Накануне вечером выпил слишком много эля. Мы с Уиллом… — Ридли тряхнул головой. — Значит, его убили?

— Выходит, так.

Ридли прерывисто вздохнул.

— Не сомневаюсь, Бесс Мерчет рассказала вам, что вечер я провел с Уиллом в таверне Йорка и Уилл ушел раздраженным.

Ридли поднялся и, подойдя к лошади, вынул из седельного мешка кожаную флягу.

— Святая Мария и все святые, — еле слышно произнес он и сделал глоток. — Я хотел с ним сегодня помириться. Мне было не по душе, что он ушел рассерженным. — Он сделал еще один глоток и взглянул на Оуэна. — Неужели архиепископ Торсби считает, что я убил Уилла?

— И оставил улику в своей комнате? Нет, его светлость говорит, что вы не такой глупец. Он надеется, вы поможете нам отыскать убийцу. Возможно, вам известно, кто хотел его смерти.

Ридли провел пухлой рукой по лбу, тулья его фетровой шляпы уже потемнела от пота. Он опять приложился к фляге.

— Кто хотел смерти Уилла? — Он покачал головой, уставившись на свои сапоги. Не могу сказать. Уилл ворочал большими деньгами, хотя по его виду этого нельзя было сказать. Одевался он скромно, ничем не выделялся среди других. Но при этом всегда носил с собой туго набитый кошелек. Старина Уилл… Он любил говорить, что неожиданная сделка не застанет его врасплох. — Ридли печально улыбнулся и еще раз глотнул из фляги.

— Поосторожнее, вам еще предстоит дорога до Беверли.

Ридли выпрямился и сунул флягу обратно в мешок.

— Когда вашего друга нашли, денег при нем не оказалось, — сказал Оуэн.

— Значит, его убили ради кошелька. Жадность. Самый страшный грех, по-моему, возжелать имущество ближнего.

Оуэн едва подавил улыбку, услышав эти слова из уст того, кто сам служил лакомой добычей для любого вора.

— У таверны Краунс встретил женщину. У него была подруга?

— Он не говорил мне, что собирается встречаться с женщиной, — удивился Ридли.

— Насколько я знаю, Краунс был вдовцом…

Ридли кивнул.

— Уилл имел успех у дам.

— Можете кого-нибудь выделить?

Ридли снял шляпу, вытер лоб и нахмурился, глядя на промокшую тулью.

— Вчера вечером нам впервые за долгое время выдалась возможность поговорить. Я бы сказал, что его последней пассией была Кристин де Мелтон, вдова со смышленым сынишкой, которого Уилл собирался протащить в гильдию. Такие вещи не делаются для простой знакомой.

Оуэн счел это совпадение интересным.

— Мальчика зовут Джаспер?

Ридли покосился на Оуэна, надевая шляпу.

— Откуда вы знаете?

— Джаспер де Мелтон оказался свидетелем убийства. Он рассказал архиепископу о женщине в капюшоне, которая ждала Краунса перед таверной Йорка.

— Значит, это все-таки была миссис де Мелтон?

— Вряд ли. Архиепископ Торсби говорит, что мальчишку послали привести Краунса к заболевшей Кристин де Мелтон.

Ридли вздохнул.

— Значит, неизвестная женщина. — Потом он взглянул Оуэну прямо в лицо. — Как убили Уилла? Ему отрубили только руку или всего расчленили?

— Ему перерезали горло.

Ридли перекрестился и, склонив голову, зашептал молитву. Оуэн молча выжидал. Он знал, как подкатывает к горлу желчь, когда узнаешь в подробностях о смерти друга.

Ридли поднял на него глаза, блестящие от слез.

— Уилл не заслужил такой смерти. Он был хороший человек. Не святой, конечно, но достойный.

— Руку ему отрубили уже после, — добавил Оуэн. — Не знаете почему?

Ридли покачал головой.

— Говорят, на этой руке он носил кольцо с печаткой. Когда вы нашли руку, на ней было кольцо?

Ридли поморщился, вспомнив о находке в своей комнате.

— Да покоится он с миром. — Он медленно покачал головой. — Думаю, если бы кольцо было, я бы его заметил. Может быть, даже догадался бы, что это рука Уилла… — Он уронил голову и прикрыл глаза пальцами, унизанными перстнями.

— Обычно правую руку отрезают у вора, — сказал Оуэн. — Быть может, кто-то считал, что Краунс его ограбил?

Ридли даже виду не подал, что расслышал вопрос. Тогда Арчер повторил. Ридли встряхнулся.

— Простите. — Он смущенно промокнул глаза. — Ни разу не слышал, чтобы Уилла кто-то назвал вором.

— И вы никого не знаете, кто мог бы считать себя обманутым по вине Краунса? Может быть, у кого-то расстроилось дело? Может быть, кто-то думал, что Краунс мошенническим путем завладел его — или ее — имуществом?

Ридли пожал плечами.

— Я много лет проработал в Лондоне и Кале. Уилл был моим представителем здесь. Он выполнял мои распоряжения, а также поручения самого Голдбеттера, а потому меня не интересовали методы его работы.

— А о чем вы спорили вчера вечером?

Ридли поморщился.

— Ничего важного.

— Возможно, впоследствии это окажется важным.

— Дело частного характера. Выпивка развязала нам языки, и мы несколько повздорили. Никакого отношения к смерти Уилла наш спор не имеет.

— Я знаю, вы говорили о вашей жене и дочери. — Оуэн увидел, что Ридли побагровел, и понимал, что поступает жестоко, расспрашивая его об этом, но вместе с тем он понимал, что обязан все выяснить. Ридли никак не мог знать, что то или иное обстоятельство не имеет отношения к смерти его друга, — если только он говорил правду.

— Вероятно, нас кто-то услышал. Неудивительно. Мы перешли на повышенные тона. Я намеревался сегодня извиниться, угостить Уилла шикарным обедом.

— Расскажите о причине ссоры.

— Я плохой муж, плохой отец. Дела держат меня вдали от Риддлторпа, дома я бываю редко. Уилл проводил с моей семьей больше времени, чем я. Он считал, что я несправедливо поступаю по отношению к жене, Сесилии. Честно говоря, я думал, что он, возможно, чересчур увлекся моей женой. Так, слово за слово, беседа переросла в ссору. А затем он завелся по поводу моего зятя. Этого молодого человека, видите ли, выбирал я, а он оказался… как бы это сказать… несдержан по отношению к моей дочери. Сесилия несчастна оттого, что жизнь Анны — это моя дочь — складывается неудачно. Во всем этом Уилл обвинил меня.

— Неприятное обвинение.

Ридли кивнул.

— В его словах много правды.

— Ваш зять тоже помогает вам в делах?

— Пол Скорби из Рипона. Хорошая семья. Когда-то давно у меня были с ним дела. Они хорошего происхождения. Мой сын, Мэтью, какое-то время прожил у них в доме и научился общаться с такими людьми. Пол Скорби амбициозен, хотя дальше слов дело у него почти не идет. В свое время я этого не понял. Думал, что он хорошая партия для моей Анны.

— Быть может, Краунс разругался со Скорби?

Ридли покачал головой.

— Он не стал бы вмешиваться. Нет. Я уверен, что наша ссора не имеет никакого отношения к смерти Уилла.

Оуэн пожал плечами.

— Мне жаль, что почти ничем не смог вам помочь, — вздохнул Ридли.

Арчер заслонил от солнца здоровый глаз, вглядываясь вдаль.

— К тому времени, как мы доберемся до Риддлторпа, вы сможете вспомнить что-то еще.

Ридли вздрогнул.

— Вы едете в Риддлторп?

Оуэн кивнул.

— Я предлагаю вам свою защиту.

Ридли нахмурился.

— Зачем мне нужна защита?

— Ваш близкий друг и деловой партнер убит, а его отрубленную руку намеренно подкидывают в вашу комнату. По неизвестным причинам. Уилл Краунс мог стать случайной жертвой грабителя, но может быть и так, что убийца тот, кто его знал. И этот кто-то, видимо, знает и вас. Быть может, в эту самую минуту он за вами охотится.

Ридли снял шляпу и вытер лоб. Волосы его свисали влажными прядями.

— Пресвятая Матерь Божия.

— Вы должны побеспокоиться о собственной безопасности.

Ридли повнимательнее пригляделся к Оуэну, чего не сделал до этой минуты.

— Вы больше похожи на разбойника, чем на защитника.

Оуэн тронул повязку на глазу.

— Вы не первый, кто так говорит.

— Как вы потеряли глаз?

— На службе у старого герцога Ланкастера. Во время французской кампании я поймал негодяя, убивавшего наших самых ценных пленников.

— А теперь вы на службе у Торсби?

— Время от времени исполняю его поручения.

— Оуэн Арчер, вы сказали?

Оуэн кивнул.

— Служили капитаном лучников?… — Угадали.

— По правде говоря, я слышал, как вас называли капитаном. К тому же вас выдает акцент западных краев. — Ридли дернул плечом. — Кажется, вы женились на вдове Николаса Уилтона?

— Так и есть.

— Миссис Арчер благородного происхождения, по крайней мере со стороны отца.

— Миссис Уилтон, а не Арчер.

Ридли нахмурился.

— Отчего же?

— Гильдия виновата. Архиепископ заставил их дать Люси возможность продолжать работу, которую она начала в качестве ученика Николаса Уилтона, и при этом стать моей женой. Но в гильдии настояли, чтобы она не меняла фамилию — это должно послужить мне напоминанием, что в случае ее смерти я не имею права претендовать на аптекарскую лавку.

— Жаль, что ваша жена не может сохранить родовое имя. Я знаком с сэром Робертом Д'Арби. Превосходный джентльмен. Если пожелаете удостовериться в моей благонадежности, то за меня сможет поручиться ваш тесть, — с гордостью произнес Ридли.

— Вот как!

Ридли кивнул.

— Во время осады Кале я обеспечивал сэра Роберта лошадьми. Уверяю вас, он сможет за меня поручиться.

— Как вы познакомились с сэром Робертом?

— Сами знаете, как ведутся войны. Зачастую это лишь сделки между знатью. Аристократы также ведут дела с местными торговцами. Мы чувствовали, что надвигаются тяжелые времена, которые особенно коснутся нас, тех, кто торгует не у себя на родине. Я понимал, насколько важно произвести хорошее впечатление на человека, который мог в скором времени стать губернатором Кале, и по всему выходило, что этот пост достанется сэру Роберту Д'Арби.

Оуэн не пожелал обсуждать семейство жены.

— Мастер Ридли, принимая во внимание неприятную находку в вашей комнате, думаю, будет разумно, если я проверю ваш багаж.

— Для чего?

— Вдруг там окажется нечто столь же неприятное или небезопасное для вас.

Ридли побледнел.

— Не могу представить, кому могло бы понадобиться так навредить мне.

— Так я могу осмотреть ваши сумки?

— Сделайте одолжение.

Ридли наблюдал за обыском, удобно расположившись в тени. Оуэн чувствовал, что торговец встревожен, но не мог сказать, то ли Ридли опасался очередной неожиданной находки, то ли все-таки припрятал что-то в багаже. В конце концов он не обнаружил ничего подозрительного в седельных сумках.

Ридли явно испытал облегчение.

— Возможно, подброшенная рука — это всего лишь выходка какого-нибудь сумасшедшего.

Оуэн кивнул.

— Пора ехать, если мы хотим достичь Беверли до темноты. Так вы не против, если я присоединюсь к вам?

Ридли бросил взгляд на слуг, праздно слонявшихся возле лошадей. Один молодой, второй постарше, седой, без нескольких зубов. Ни тот ни другой драться не обучены. Ридли перевел взгляд на Оуэна — высокого, широкоплечего, выглядящего достаточно грозным.

— Да, буду рад вашему обществу, капитан Арчер.

Дорога на Беверли вилась по долине, минуя болота, так что путешественников ничто не отвлекало от беседы. Ридли почти не умолкал: все рассказывал о годах дружбы с Краунсом. Оуэн понимал, что Ридли нужно выговориться — так он прощался со своим другом.

— Теперь, передав все дела «Голдбеттера и компании» моему сыну Мэтью, я предвкушал, как стану проводить время с Уиллом.

— Щедрый жест по отношению к сыну — передать все дела.

— Часть дел.

— Почему именно эту часть?

Ридли немного помолчал. Потом наконец едва слышно произнес:

— Почувствовал, что годы берут свое. За это время мне удалось построить великолепный дом, а теперь захотелось пожить в нем в свое удовольствие.

Оуэн поверил ему, но засомневался, что эта причина была единственной.


Бесс тронула Люси за плечо.

— Ты, наверное, еще не ужинала?

Люси выпрямилась и потерла глаза. Закрыв лавку, она сразу засела за конторские книги в надежде закончить подробный реестр трав, кореньев, порошков, продававшихся в ее аптеке, который начала составлять сразу после возвращения от тети Филиппы.

— Я должна была это закончить еще несколько недель назад, Бесс. Если пустить все на самотек, то всегда есть опасность, что чего-то не хватит. От этих записей порой зависит человеческая жизнь.

— А почему Оуэн не составил реестр, пока тебя не было?

Люси вздохнула.

— Он все еще учится, Бесс. С него хватило и того, что он один работал в лавке. Справился хорошо. Мне не на что жаловаться.

Бесс неодобрительно фыркнула.

— Хорошее время он выбрал, чтобы поехать проветриться по поручению архиепископа.

— Не по собственной воле.

— Ладно, все равно. — Бесс пододвинула к Люси кусок черствого хлеба с вырезанной серединой, служивший тарелкой для рагу, затем налила большую кружку эля. — А теперь займись-ка вот этим.

Бесс и себе налила кружечку, после чего присела напротив Люси, желая удостовериться, что подруга поест. Люси рассмеялась и погрузила ложку в рагу.

— Мне показалось, что в аптеке сегодня было непривычно людно, — заметила Бесс, опираясь сильными руками на стол, рукава у нее так и остались закатанными после целого дня, проведенного за уборкой и стряпней.

Люси кивнула.

— Люди используют любой выдуманный предлог, лишь бы зайти спросить об убийстве. Все ведь знают, что Оуэна вызвали во дворец к архиепископу. Мне это даже на руку: Оуэн хотел, чтобы я побольше разузнала о мальчике, который присутствовал при нападении.

— И что ты разузнала?

— Его мать, Кристин де Мелтон, сегодня умерла. А Джаспер де Мелтон исчез.

— Как ты думаешь, почему?

— Я бы сказала, он боится. Убийцы могут прийти и за ним. Вдруг он что-то видел?

— В темноте?

— Если бы ты, Бесс, кого-то убила, разве ты не попыталась бы уничтожить следы?

Бесс вздохнула.

— Бедняга.

Люси помолчала, наслаждаясь стряпней подруги.

— Мне не нравилось расспрашивать людей. Все те годы, что я провела в монастыре, мне постоянно твердили: сплетничать — это грех. Теперь у меня словно камень на душе.

Бесс фыркнула.

— Не понимаю, почему посплетничать — такой большой грех. Как еще узнать человеку, что вокруг творится?

Люси улыбнулась.

— Ну и что, кто-нибудь знает, где сейчас скрывается парнишка? — спросила Бесс.

Люси покачала головой.

— Но тот, кто повстречался мне на дороге, — помнишь, один человек помог мне вытащить повозку, застрявшую в грязи, когда я возвращалась из Фрейторпа, — предложил поискать мальчика в тех местах, где обычно собираются такие сироты.

— Тот самый, из-за которого Оуэн так разошелся? Незнакомец с приятным голосом?

Люси рассмеялась.

— А знаешь, в тот вечер на дороге незнакомец упомянул в разговоре Уилла Краунса. Посоветовал обратить внимание на Краунса во время представления гильдии. У него, по крайней мере, была причина расспрашивать сегодня об убийстве. Должно быть, они с Краунсом были друзьями.

— Так ты его не расспросила обо всем этом?

— По правде говоря, попыталась, но он сказал только: «Боробридж — небольшой городок».

— Так ты говоришь, он чужестранец?

— У него странный акцент — не норманнский, как у французов, но очень на него похож. Почти так же когда-то говорила моя мама.

— Может, он фламандец? Вроде тех ткачей, что поселились здесь под защитой короля?

— Я никогда с ними не говорила, поэтому не знаю.

— Как его зовут?

— Мартин.

Бесс поморщилась.

— Неудачно.

Люси покачала головой.

— Это хорошее имя, Бесс. Не могу же я всю жизнь оплакивать своего ребенка.

Люси и ее первый муж потеряли единственного ребенка, Мартина, во время чумы.

— Оуэну следовало бы подарить тебе ребенка, — сказала Бесс.

— Бог пока нас не благословил, хотя мы очень стараемся.

Бесс пожала плечами.

— Выходит, ты не знаешь, откуда взялся этот Мартин?

— Я не спрашивала.

Бесс не понравилась такая таинственность.

— И ты пригласила его в дом?

— Он зашел в лавку, Бесс, не в дом.

— А тогда на дороге ты сама предложила подвезти его до Йорка?

Люси внимательно взглянула на подругу.

— В чем дело, Бесс? К чему все эти расспросы? Как же все остальные, кто расспрашивал сегодня об Уилле Краунсе?

— Этот самый Мартин когда-то знал Краунса. Он чужак. Вполне возможно, это и есть убийца.

— Чепуха, Бесс. Зачем бы ему рисковать, придя сюда, если бы он был убийцей?

— Мотылек летит на пламя, Люси, дитя мое. Он хотел узнать, что говорят люди о его преступлении.

— Зачем же тогда он предложил поискать Джаспера де Мелтона?

— Не знаю. А он сам как объяснил?

— Сказал, что ему пришлось жить на улице примерно в таком возрасте. — Люси отодвинула в сторону тарелку из хлеба и вместо нее положила перед собой конторскую книгу. — Я занята, Бесс. У меня больше нет времени на болтовню.

Бесс покачала головой.

— Работа сведет тебя в могилу, Люси.

Та подняла на нее глаза и улыбнулась.

— И тебя тоже, Бесс.

— Это точно, — фыркнула хозяйка таверны. — Пожалуй, пойду проверить, как там Том.

Когда миссис Мерчет ушла, Люси поняла, что ей трудно сосредоточиться на работе. Подруга была права, Мартин что-то скрывал. Так почему она ему поверила? Этот вопрос не давал ей покоя, так что работать стало невозможно.

— Наверное, пора спать, — сказала она кошке Мелисенди, дремавшей возле очага перед ночной охотой.

Потом захлопнула конторскую книгу, потушила огонь и подхватила с пола недовольно заворчавшую кошку.

— Без Оуэна в спальне будет холодно, — сообщила Люси своей любимице и решительно понесла наверх вырывавшуюся из рук царицу Иерусалима.[97]


Уже давно стемнело, когда Оуэн и Ридли въехали в каменные ворота поместья Риддлторп. Судя по размерам особняка и тому, как долго они ехали, миновав границу поместья, Ридли сколотил приличное состояние в компании Голдбеттера. Первый этаж особняка был каменный, а верхние — из дерева. В дверях ждала высокая женщина, в сопровождении служанки, державшей фонарь. Другие слуги помогли Оуэну и Ридли спешиться, после чего отвели на конюшню всех четырех лошадей.

— Моя жена, Сесилия, — произнес Ридли, когда они приблизились к женщине, стоявшей на пороге. — Сесилия, это капитан Арчер. Один из людей архиепископа Торсби.

Сесилия Ридли, не обращая внимания на Оуэна, сразу кинулась к мужу.

— Что-то случилось, Гилберт?

Большие темные глаза на узком лице придавали ей вид испуганной лани. Она была одета просто: белый головной убор с вуалью, темное шерстяное платье — полное отсутствие щегольства, присущего ее мужу. В ее облике угадывалось благородное происхождение.

— Со мной все в порядке, — ответил Ридли, — но вот Уилл Краунс убит.

Сесилия нахмурилась, словно не поняла.

— Уилл с тобой не приехал?

— Ты слышала, что я сказал, женщина? — огрызнулся Ридли. — Уилл мертв. Убит.

Сесилия потрясенно застыла, казалось, глаза ее стали еще больше, черты лица обострились.

— Уилл? Господи! — Она перекрестилась.

— Вам, пожалуй, лучше зайти в дом, присесть, — ласково произнес Оуэн.

Сесилия Ридли обхватила руками живот и кивнула, неподвижно уставившись куда-то вдаль.

— Не могу поверить… Он был здесь всего четыре дня назад.

— Сесилия, — предостерегающим тоном произнес Ридли.

Женщина вздрогнула, бросила взгляд на Арчера, потом на мужа и отступила в сторону, пропуская их в дом.

— Прошу прощения. С дороги вам нужно подкрепиться. — Это прозвучало как заученная формула вежливости. Когда муж проходил мимо нее, Сесилия тронула его за руку и прошептала: — Это случилось, пока ты был в городе?

Ридли кивнул и, вырвав руку, раздраженный, прошел дальше. Он тяжело опустился на скамью возле очага, а мальчик-слуга помог ему стянуть грязные сапоги.

— Уилла убили после того, как он провел вечер со мной. Ему перерезали горло.

Мальчишка, который помогал Оуэну, так и сел, охнув.

— Можешь идти, Джонни, — велела мальчику хозяйка дома. Потом посмотрела на мужа и покачала головой. — От нас сбегут все слуги, если ты будешь в их присутствии делиться такими новостями.

Сказано все было бесстрастно, привычным ровным тоном.

Ридли пожал плечами.

— Это еще не самое страшное. Кто-то отрезал Уиллу руку и подбросил в мою комнату, пока я расплачивался внизу сегодня утром.

Оуэн внимательно наблюдал за Сесилией Ридли, готовый помочь ей присесть. Но слова мужа, видимо, вывели ее из оцепенения.

— Как все плохо для тебя сложилось, Гилберт. — Сказала она это мягко, но в ее замечании слышалась язвительность. Она перевела взгляд на гостя, потом снова посмотрела на мужа. — Капитан Арчер сопровождает тебя потому, что подозревает в убийстве?

— Нет, помилуй Бог, нет, конечно. — Уязвленный, Ридли посмотрел на Оуэна. — Она всегда подозревает самое худшее. Такая уж пессимистка. — Он снова перевел взгляд на жену. — Прикажи подать еду и оставь нас вдвоем.

Сесилия Ридли налила им вина и вышла из зала. Девушка, недавно державшая на крыльце фонарь, принесла холодное мясо, хлеб и сыр.

Ридли отметил, что Оуэн внимательно изучает убранство. Обладатель всего одного здорового глаза не мог скрыть любопытства, так как ему приходилось вертеть головой, чтобы оглядеться.

— Вас удивляет простота, хотя сам дом такой величественный, — догадался Ридли.

Судя по перстням Ридли, дом у него мог быть набит гобеленами, вышитыми подушками и прочими атрибутами, свидетельствующими о том, что хозяева гордятся своим богатством. Но огромный зал оказался почти пуст. Чисто выскобленный деревянный пол, несколько стульев и скамеек вдоль стен, два кресла и стол для хозяина и его гостя. Несколько непримечательных гобеленов висели возле камина, защищая от сквозняков. Вкус Ридли проявился только в одном: на дальней стене виднелись полки с выставленными на них серебряными блюдами и чашами, которыми, как правильно догадался Оуэн, никогда не пользовались. Еду подали на деревянных тарелках, вино разлили по оловянным кружкам. Оуэн сделал вывод, что жене Ридли было несвойственно выставлять богатство напоказ в отличие от ее мужа. Такой подход Оуэну нравился.

— Дом, видно, новый, — сказал он. — Надо полагать, внизу есть подвалы?

Ридли просиял от гордости.

— Да, там вино, сушеное мясо, фрукты. Я многому научился за время путешествий. Утром все вам покажу. Другая хозяйка старалась бы похвастаться, только не Сесилия. По правде говоря, еще вчера вечером я жаловался на нее Уиллу. Он начал ее защищать, утверждая, что она добродетельна, раз предпочитает простоту. Но разве большой грех радоваться тому, что посылает тебе Господь? Сколько тканей я купил для нее, сколько драгоценностей, серебра… Видите, как она выставляет посуду — словно на продажу а не для того, чтобы ею пользоваться. — Ридли покачал головой. — Я знаю, что вы подумали: должно быть, она из простых. Ничуть не бывало! Она племянница епископа и дочь рыцаря.

Оуэн предпочел не высказываться по этому поводу.

— Вы не станете возражать, если я задам вам еще несколько вопросов?

— Зависит от того, что за вопросы.

— Только насчет вашего дела, ничего личного.

Ридли пожал плечами.

— Каковы были ваши деловые отношения с Уиллом Краунсом? Кто еще был посвящен в ваши дела?

Хозяин дома, видимо, счел эти вопросы резонными.

— Когда Джон Голдбеттер решил, что я принесу ему больше пользы в Лондоне и Кале, чем в Йорке и Халле, я начал подыскивать молодого человека, хоть сколько-нибудь сведущего в торговле шерстью, и нашел Уилла Краунса. Отец его жены, Джозеф Стивенсон, состоял в одной из гильдий Йорка и обучал Уилла ремеслу, но, потеряв на одной сделке крупную сумму, он был только рад порекомендовать своего зятя.

— Вы уверены, что Стивенсон с легким сердцем отказался от хорошего работника?

Ридли удивился, но потом кивнул.

— Понятно. Вас интересует, не имеет ли Стивенсон какое-то отношение к смерти своего зятя? Исключено. Стивенсона давно нет в живых. Во время чумы погибла почти вся семья. Словно кто-то их сглазил. Впрочем, у меня с ними всегда были хорошие отношения.

— Значит, Краунс отстаивал ваши интересы в Йорке и Халле?

— Интересы Голдбеттера, если быть точным. Мы все работаем на Голдбеттера.

Оуэн обвел рукой вокруг себя.

— Вы отлично преуспели.

Ридли кивнул.

— Я всегда оставался верен ему, и в хорошие времена, и в тяжелые. Голдбеттер мне доверяет.

— А как он относился к Краунсу?

Ридли задумался.

— Не уверен, что они с Уиллом когда-нибудь встречались. Джона Голдбеттера устраивало, что я доволен этим работником.

— Краунс работал с кем-нибудь еще?

— С отдельными клерками. Из тех, что приходят и уходят.

— Как вы связывались?

— Через посыльных.

— Пользовались услугами кого-нибудь одного?

Ридли поболтал вино в кружке. Оуэн явственно ощутил, что собеседник не спешит ответить вовсе не потому, что пытается что-то вспомнить, а потому, что вопрос ему неприятен и он сейчас решает, насколько откровенным может быть. Оуэн продолжал за ним наблюдать, уж он-то знал, как это делать. Любой лучник специально натренирован ждать, следить, не шевелиться, но в то же время быть готовым нанести удар. Прежний боевой навык подкреплялся теперь искусством молча наблюдать за собеседником в ожидании ответа, не повторяя вопроса. Это убеждало оппонента в его полной осведомленности. Такой тактике Оуэн обучился у Бесс Мерчет, и сейчас прежний опыт ему пригодился, чему оставалось только порадоваться.

— Посыльными становятся не всегда приятные люди, поэтому я и засомневался, — наконец произнес Ридли. — Но все равно у него не было причины убивать Уилла.

— Тем не менее мне бы хотелось с ним поговорить. Возможно, он владеет какими-то полезными сведениями.

Ридли потер двойной подбородок и нахмурился.

— В том-то и проблема. Я понятия не имею, как его отыскать.

— Вы шутите.

Ридли пожал плечами.

— Он просто появлялся через определенные промежутки времени и получал приказы. А теперь, когда я передал дела сыну и Уилла больше нет, сомневаюсь, что когда-нибудь снова увижу этого человека.

— Поразительно неудачная договоренность.

Ридли со вздохом вскинул руки.

— Вы должны понять. Война с Францией то затухает, то вновь возобновляется, при таком раскладе невозможно отыскать честного человека, способного перевозить донесения через пролив. Уэрдир был безотказен и исключительно надежен — за хорошую плату, разумеется, — поэтому я не задавал никаких вопросов. Но подозреваю, он занимался пиратством или контрабандой на стороне.

— Уэрдир?

— Мартин Уэрдир, фламандец. Он наверняка у кого-то останавливался в Йорке, пока Уилл готовил ответ, для чего иногда требовалось закончить сделку. Но я понятия не имею, где жил этот человек.

— Ваш сын не будет пользоваться его услугами?

Ридли покачал головой.

— Мой Мэтью — невинная душа. Это я виноват, нельзя было так долго оставлять его под материнским крылышком. Мне следовало давным-давно отослать его к Скорби. Ладно, он еще научится. Жадность — хороший учитель. Но пока Мэтью верит, что дела можно успешно проводить, оставаясь абсолютно честным человеком. Он никогда не одобрял Уэрдира.

— Ваш сын сейчас в Кале?

Ридли кивнул.

— Будет разъезжать между Кале и Лондоном, как это делал я.

— А как получилось, что вы не испытывали неудобств, пересекая Ла-Манш?

— У Джона Голдбеттера масса всевозможных связей.

— Понятно.

Когда оба покончили с трапезой, вернулась Сесилия Ридли и проводила Оуэна наверх, в маленькую комнату.

— Это комната моего сына. Я подумала, что вам здесь будет удобно. Спасибо, что проводили Гилберта. — Лицо Сесилии уже не было таким бледным. — Прошу вас. — Она дотронулась до его руки. — Не могли бы вы рассказать мне подробнее о смерти Уилла?

— Возможно, это было ограбление, хотя непонятно, почему такое жестокое. Кольцо, которое он носил на правой руке, исчезло. Вы хорошо знали погибшего. Можете описать кольцо?

— Обычная печатка, какую используют для писем. Ничего примечательного. Не то что кольца Гилберта.

— Вы были хорошими друзьями?

Рука Сесилии Ридли метнулась к шее.

— Уилл был добр ко мне. Помогал разбираться со счетами. Нашел нового управляющего, когда наш умер от чумы. Всегда привозил детям подарки на дни рождения.

— Вопрос покажется вам жестоким, но, простите, я должен его задать. Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы захотеть избавиться от Уилла Краунса?

Сесилия покачала головой.

— Он был мягкий человек, капитан Арчер. Не могу представить, чтобы кто-то мог так его ненавидеть.


Утром Ридли показал Оуэну первый этаж, винные запасы из Гаскони, помещение с каменными полами, где хранились все архивы поместья. Больше всего на Оуэна произвела впечатление кладовая, где коптили, высушивали и солили продукты. Это помещение было хитро оборудовано небольшим очагом и глубокой каменной раковиной со сточной трубой. Прежде Оуэн ничего подобного не видел. Ридли остался доволен. А Оуэн, видя неподдельную радость хозяина, гордившегося своим домом, невольно испытал к нему чуть больше приязни.

Тем не менее Арчер был рад покинуть Риддлторп. Между Ридли и его женой чувствовалось какое-то напряжение, и Оуэн сознавал, что явно им мешает. Наверняка им было что сказать друг другу по поводу смерти их общего знакомого.


После ужина Оуэн продолжал рассказывать Люси о результатах своей поездки.

— Самое странное то, как менялась Сесилия Ридли в присутствии мужа. Ее лицо темнело, становилось каменным. Явно несчастливый брак, любовь моя.

Люси задумалась над тем, что услышала. Богатый дом, простота вкусов Сесилии Ридли, спор между Краунсом и Ридли в ночь убийства, мнение Сесилии о Краунсе.

— Похоже, Сесилия Ридли испытывала гораздо более теплые чувства к Уиллу Краунсу, чем к собственному мужу.

Оуэн обратил на жену здоровый глаз.

— У меня создалось такое же впечатление.

Люси задумчиво прикусила губку.

— В этом ничего нет удивительного, Гилберт Ридли постоянно был в отъезде. Но если это так очевидно нам, то что мог решить он?

— Ты хочешь сказать, он мог убить Краунса за то, что тот завоевал любовь его жены?

Люси собиралась было кивнуть, но потом вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Нет, Все это не укладывается в твое описание Гилберта Ридли. Предмет его страсти — богатство, а не супруга.

— А что ты узнала о Джаспере де Мелтоне?

— Он исчез. Его мать умерла, а Джаспер неизвестно где.

— Именно этого я и опасался. Мальчик боится, что за ним придут убийцы.

— Или уже пришли. — Люси не хотелось произносить это вслух.

Оуэн потер шрам.

Люси набрала в легкие побольше воздуха.

— Незнакомец, который помог мне на дороге из Фрейторпа, предложил поискать мальчика.

Оуэн грохнул ладонью по столу.

— А что он здесь делал?

— Ты слышал, что я сказала? Он предложил помочь.

— Не нужна мне его помощь.

В глазах Люси вспыхнуло пламя. Она вскочила, отбросив табуретку.

— Вот как? Я унижаюсь и рискую своей бессмертной душой, сплетничая с горожанами Йорка ради тебя, а ты отвергаешь помощь, которую я нашла? Очень любезно с твоей стороны.

И Люси выскочила из комнаты.

Оуэн почувствовал себя лицемером: и он еще посмел критиковать брак Ридли!

4

Нахальная дама, робкий кавалер

День Святого Мартина, 11 ноября, был праздником, который почти не вызывал радости у архиепископа Торсби. С возрастом ему все меньше и меньше нравился ноябрь с его сумеречными днями. Особенно не любил Торсби ноябрь в Йорке. Обычно ему удавалось задерживаться в Виндзоре до весны, но в этом году несколько архидиаконов повели себя не лучшим образом, и он счел разумным переехать к ним поближе. Беда заключалась в том, что все эти служители церкви оказались впутаны в убийство.

Но праздник был омрачен не полностью. Гилберт Ридли сделал весьма щедрый подарок на строительство придела Святой Марии в соборе, одного из детищ Торсби, самого близкого его сердцу. Принимая во внимание размер дара, самое меньшее, что мог сделать Торсби, — пригласить щедрого прихожанина отобедать.

Архиепископ беспокоился насчет предстоящей встречи; он впервые должен был увидеться с Ридли после убийства Уилла Краунса, и гость наверняка к этому времени уже знал, что Торсби не приложил никаких усилий к поиску убийц Краунса, если не считать поверхностного расследования, которое провел Арчер. Гилберт Ридли был вправе попросить объяснений.

Все-таки Ридли не мог быть чересчур разгневан, раз пожертвовал такую значительную сумму на придел, который воздвигал Торсби…

К сожалению, Арчер ничего не разузнал. Даже Мартин Уэрдир, посредник между Ридли и Краунсом, ускользнул от него. Как сквозь землю провалился.

Торсби принялся вышагивать по комнате. Ничего хорошего. Он был вынужден признаться, хотя бы только самому себе, что от расследования убийства Уилла Краунса его отвлекла ситуация, сложившаяся в королевском замке Шин.

Когда Торсби прибыл в Виндзор, его ждал приказ короля — хотя и сформулированный как просьба — отправиться в Шин и сопровождать королеву Филиппу в Виндзор. Питая глубокую и прочную любовь — разумеется, благоговейную — к королеве Филиппе, Торсби был счастлив услужить.

Но некая новая фрейлина испортила архиепископу все удовольствие. Наглая выскочка из семейства разбогатевших торгашей, семнадцатилетняя Элис Перрерс, оскорбляла Торсби одним своим присутствием в королевских покоях. Востроглазая, грубоватая на язык, нарушавшая покой замка своим смехом, Элис Перрерс необъяснимым образом сумела стать любимицей королевы.

А когда свита прибыла в Виндзор, Торсби с отвращением обнаружил, что король Эдуард в восторге от неприкрытых попыток Элис Перрерс обольстить его. Но это еще были пустяки по сравнению с тем, что открылось архиепископу позже.

На второй день пребывания в Виндзоре Торсби получил приглашение от короля Эдуарда разделить с ним трапезу в его личных покоях. Элис Перрерс тоже оказалась приглашена. Она явилась в глубоко декольтированном, облегающем платье из мягкой, тонкой шерсти. Когда она повернулась и присела в поклоне перед королем, Торсби стало ясно по ее силуэту и по тому, как она придерживала руками живот, что эта женщина носит ребенка.

Архиепископ лишился дара речи. Простолюдинка. Даже не красавица. С виду такая же невзрачная, как и королева, но лишенная малейшей толики добросердечия, отличавшего супругу короля. Тем не менее, судя по тому, каким благосклонным вниманием ее одаривал король, Элис Перрерс была явно у него в фаворе. Простолюдинка приглашена на ужин к королю, к тому же ей позволено выставлять напоказ своего бастарда — ибо Торсби знал, что она не замужем.

Торсби решил выяснить все, что можно, насчет этой особы.

Узнать удалось очень мало.

«Чумное дитя», как называли рожденных во время первого мора, случившегося в Англии, она тогда же осиротела. Ее родственники заплатили семье торговцев, чтобы те воспитали девочку. А затем, несколько лет тому назад, дядюшки решили вернуть Элис в лоно семьи и, обучив как следует, представить ко двору. Денег за Элис давали немного — впрочем, вполне достаточно, чтобы привлечь респектабельного мужа, — но учение ей впрок не пошло, судя по дерзким замечаниям, к тому же манеры ее все равно выдавали воспитание в торгашеском доме. Торсби презирал эту девицу.

В его положении было не совсем прилично осведомляться у придворных, каким образом дядюшки Перрерс купили благосклонность королевы, но как лорд-канцлер Торсби имел доступ ко всем юридическим документам. Он велел своему секретарю, брату Флориану, тщательно просмотреть все бумаги на предмет упоминания в них имен Краунса и Перрерса.

Брат Флориан отчитался: Краунс действительно оказался младшим служащим в компании Голдбеттера; его имя попалось в документах всего лишь раз — он доставил в королевский суд письмо, написанное Ридли в защиту Голдбеттера. Имя Перрерс в королевском архиве отсутствовало.

— Однако, — заметил с самодовольной улыбочкой брат Флориан, — в Лондоне всем известно, что эта самая Перрерс вынашивает королевского бастарда.

— Святые небеса. — Торсби недоверчиво уставился на Флориана. — Как он мог выбрать такое создание? Унизить королеву таким… Невозможно. Ты уверен?

— Это подтвердили мои самые надежные осведомители.

Архиепископу показалось, будто мир перевернулся с ног на голову. Не переставая думать о Перрерс и убедившись, что Краунс был всего лишь незначительным служащим в компании Голдбеттера, Торсби потерял интерес к убийству Краунса, велев занести его в архив как обычное ограбление.

Но остался ли Ридли доволен таким решением?

Когда Микаэло привел Гилберта Ридли в зал, Торсби в смятении уставился на торговца. Архиепископ помнил Ридли как дородного человека, настоящего толстяка. Но сейчас перед ним стоял бледный и худой мужчина. Истощенный, с обвисшими щеками и плохим цветом лица, как бывает у тех, кто перенес тяжелую болезнь.

— А я и не знал, что вы болели, — сказал Торсби.

Ридли покачал головой и присел у стола.

— Нет-нет, я не болел. Во всяком случае болезнью это считать нельзя. Я… — Ридли вздохнул, проведя по лицу рукой, унизанной кольцами. — Мне трудно было смириться со смертью друга. Вы помните. Уилл Краунс. Убит прямо здесь, возле собора. Зарезан. — Ридли удрученно замолк.

Торсби кивнул.

— Разумеется, я помню, что случилось с Уиллом Краунсом. — Заметив, как задрожала рука гостя, когда тот подносил к губам бокал с бордо, Торсби решил успокоить его. — Мне жаль, что наше расследование ни к чему не привело. О жизни Уилла Краунса почти ничего не известно, и, видимо, врагов у него не было.

— Не сомневаюсь, вы сделали все, что могли. Я не сумел ничем помочь вашему человеку, Арчеру. Уверяю вас, я преисполнен благодарности за ваше старание найти убийц.

Ридли улыбнулся архиепископу какой-то странной приторной улыбкой. Торсби подумал, что, похоже, этот человек приблизился к Богу через смерть своего друга. Обрел милосердие и смирение, две благодати, которых прежде ему, к сожалению, не хватало.

— Мы сделали все, что могли, — подтвердил Торсби.

Ридли кивнул.

— У нас с Уиллом… Впрочем, вы знаете о нашем деловом партнерстве. Мы были молоды, полны надежд и думали, что нас ждет успех. И мы действительно преуспели. Без Уилла ничего бы этого не случилось. В отличие от меня, он умел разговаривать с людьми. Мягкий голос, манеры, внушавшие доверие. — Ридли сделал большой глоток вина. В его глазах сверкнули слезы.

— Нам не удалось найти фламандца, который служил у вас посредником, Мартина Уэрдира, — сказал Торсби. — Подозреваем, в Йорке он живет под другим именем.

— Вряд ли он вообще теперь появляется в Йорке. Ему здесь нечего делать.

Торсби согласился.

— Никто по доброй воле не отправится на север. Сюда ездят только по приказу.

Ридли покачал головой.

— Позвольте возразить. Я всегда с нетерпением ждал, когда попаду домой. Мне не хватало этих болот, вереска, тихих зимних снегопадов, первых морозов, когда земля скрипит под ногами.

— Мой дорогой друг, как поэтично вы отзываетесь об этой пустоши…

— Для меня это не пустошь. Вы рассуждаете как южанин. Но вы, кажется, родились в Озерном крае?

Торсби нахмурился.

— Что-то не припомню, когда я вам рассказывал о своей семье. — Ему не нравилась фамильярность.

Ридли почтительно склонил голову.

— Я предлагаю вам большую сумму на то, что вскоре, как я слышал, станет вашей усыпальницей. Мне хотелось все разузнать о вас, убедиться, что именно так следует отблагодарить Господа за мое благоденствие.

Они молчали, пока Мейви, кухарка, расставляла перед ними тарелки с едой.

Торсби, полагая, что разговор может коснуться убийства Краунса, попросил Мейви обслужить их за ужином. Он ей доверял.

На глазах у архиепископа Ридли достал кисет и добавил в вино щепотку какого-то порошка. Мейви, терзаемая любопытством, проходя мимо, как бы ненароком потянула носом и тут же поморщилась.

— Что вы подмешиваете в свое вино? — поинтересовался Торсби.

Ридли передернуло, когда он осушил бокал и вытер рот.

— Это укрепляющее средство, им пичкает меня жена с середины лета. Отвратительный вкус, но она надеется, что снадобье успокоит мои нервы и желудок. Недавно она чуть смягчила его вкус, но все равно лекарство омерзительное. Я его принимаю, лишь бы ублажить Сесилию. Должен признаться, меня несколько тревожит то, что одежда на мне с каждым днем становится свободнее.

Мейви поставила второй графин с вином возле Ридли и бросила взгляд на талию гостя, плотно перехваченную красивым ремнем. Торсби проследил за ее взглядом и кивнул.

— Хорошая форма, но дорого обошлась. Вероятно, вам следует переговорить с аптекаршей, что торгует неподалеку от вашей гостиницы. Люси Уилтон знает свое ремесло.

Ридли покачал головой.

— Сесилия может обидеться.

— Даже если новое лекарство поможет?

— Этого никто не может гарантировать.

Мейви исчезла.

— Что ж, ешьте вдоволь, — посоветовал гостю Торсби. — На зиму следует поднакопить жирку.

Ридли хмыкнул и налил себе еще вина.

— Даже мой ювелир выиграл оттого, что я похудел, — я заказал ему уменьшить все свои перстни.

Торсби посмотрел на пальцы гостя, все в кольцах, и вспомнил рассказ Арчера о безрассудстве Ридли, рискнувшем отправиться в дорогу, даже не сняв украшений.

— Полагаю, вы не выставляете напоказ свои драгоценности на чужбине, во время путешествий?

Ридли поднял левую руку, пошевелив пальцами. Большие каменья — жемчуг и лунный камень, тяжелая золотая оправа.

— Капитан Арчер счел меня глупым павлином, когда встретил на дороге. С тех пор я веду себя более осторожно. Но здесь, в городе, мне важно произвести впечатление человека богатого, не чуждого роскоши, это хорошо для дела.

— Но только не на улицах, надо полагать.

Ридли пожал плечами.

Какое-то время они ели молча, потом Ридли начал выведывать у архиепископа дворцовые новости.

— Поговаривают, будто новая фрейлина завоевала сердце короля.

Торсби поморщился. Даже здесь выскочка Перрерс умудрилась испортить ему настроение.

— В последнее время я посещаю двор только по долгу службы, как канцлер.

Ридли отказался от попыток что-либо выведать.

После обеда, когда они сидели у камина, потягивая бренди, Торсби наконец заговорил о деле.

— Вы предлагаете большую сумму для моего придела Святой Марии, Ридли. На такие деньги можно купить красивый витраж. Даже два. Так обычно и делают, когда пожертвование настолько велико. Подберем подходящую историю какого-нибудь святого, которого изобразят с вашим лицом, а у женской фигуры второго витража будет лицо вашей жены, в уголке вставим ваш семейный герб или ваше имя и принадлежность к гильдии, что-нибудь в этом роде.

Ридли покачал головой.

— Я совершенно не хотел привлекать внимание к своей особе. Я хочу, чтобы Бог знал: мое пожертвование идет от сердца, никакая это не взятка.

Торсби откинулся на спинку, внимательно разглядывая собеседника, в котором не узнавал прежнего Ридли.

— Откуда такая щедрость? — тихо поинтересовался он.

Ридли раскраснелся.

— Вы не хотите принимать мой дар?

— Дело не в том. Просто сумма очень велика. И я чувствую… простите, что говорю об этом, но вы так сильно переменились… я чувствую, вас что-то гнетет. Вы ведь это делаете не в искупление греха? Вас что-то беспокоит?

— Святые небеса, ваша светлость, — воскликнул Ридли, вскакивая. — Если бы я знал, что мои деньги вызовут столько подозрений, я бы никогда их не предложил!

— Прошу вас, друг мой, присядьте. Вы должны меня простить. Но этот придел важен для меня. Когда-нибудь меня там похоронят. И я хочу, чтобы его создание не вызвало никаких нареканий. Я не могу допустить, чтобы в него вкладывались деньги сомнительного происхождения.

— Эти деньги добыты честным трудом. Если угодно, они символизируют мою преданность и то, что со смертью Уилла я осознал, насколько благословенна жизнь и насколько она может быть коротка. Я должен сделать это пожертвование, прежде чем смерть застигнет меня врасплох.

Торсби отлично его понимал.

— Прошу меня простить.

Он предложил Ридли еще бренди. Гость с удовольствием согласился.

— Я о многом сожалею в своей жизни, ваша светлость, но сознаю, что никакие пожертвования на церковь уже не могут ничего исправить.

— О чем же вы сожалеете?

Ридли секунду помолчал.

— Я отдал дочь человеку, который, как я теперь понимаю, недостоин ее. Если бы только можно было исправить эту ошибку.

Торсби улыбнулся.

— Отцы часто такого мнения о мужьях своих дочерей.

Ридли вспыхнул.

— Не обращайте в шутку мое искреннее признание.

— Снова прошу простить меня, — сказал Торсби. — Есть ли надежда аннулировать брак?

— Нет. Этот брачный союз не подлежит расторжению. — Ридли устало провел пальцами по векам. — Ко всему прочему мой зять оказался последним глупцом. Говорит всем направо и налево, что вскоре станет рыцарем, но даже пальцем не пошевелил, чтобы заработать рыцарское звание. Он ведь не дипломат, не воин. И сражаться он может только с моей Анной.

— Мне очень жаль. — Торсби видел, как дрожит рука Ридли, в глазах которого читалась боль. — Нет, мне больше чем жаль. Я скорблю о вас и вашей семье.

Ридли, сделав глоточек бренди, тяжело вздохнул.

— Итак, значит, ваша усыпальница будет располагаться в приделе Святой Марии, — сказал он, меняя предмет разговора. — Как получилось, что вы выбрали это место?

Торсби не сразу ответил, несколько растерявшись от такого быстрого перехода на другую тему.

— Как я сделал этот выбор? Э-э, во время молитвы к Святой Деве мне был дан знак, и я сразу понял, что мое призвание — церковь.

— Разве вы не младший сын?

Торсби улыбнулся.

— Да, но до тех пор я успел стать весьма полезным для королевского двора и быстро продвигался наверх. Я бы все равно наверняка занял прочное положение среди придворных. — Торсби уставился в огонь. — Хотя в наши дни возвыситься при дворе не такая уж большая честь — это стало слишком легко.

— Так, может быть, моему зятю есть на что надеяться? — с улыбкой поинтересовался Ридли.

А потом он вдруг довольно громко отрыгнул. Торсби даже перестал всматриваться в огонь и поднял на него взгляд. Ридли покраснел.

— Прошу прощения, ваша светлость. — Он снова отрыгнул.

— Может быть, ужин виноват?

— Нет. Каждый вечер одно и то же. Это длится уже несколько месяцев.

— Даже несмотря на снадобье вашей жены?

Ридли кивнул.

— Знаете, иногда у меня возникает подозрение, что в некотором отношении мне даже стало хуже от ее помощи. Но в последнее время мы достигли с ней шаткого мира в наших отношениях, и мне никоим образом не хотелось бы его нарушить.

— Выпейте бренди, надеюсь, это поможет вам переварить пищу.

— Очень мягкий напиток. Очень мягкий. — Ридли состроил гримасу, пытаясь подавить очередной приступ изжоги, и поднялся. — Ваша светлость, думаю, пора и честь знать. Завтра мне предстоит долгое путешествие, а я, как сами видите, уже не так крепок, как раньше.

Торсби довел Ридли до дверей. Мейви подала гостю накидку.

— Не хотите, чтобы мой секретарь, брат Микаэло, проводил вас до гостиницы? — предложил архиепископ.

Ридли выглядел смущенным.

— В этом нет нужды. В самом деле. Я привык ходить один. Да и до таверны рукой подать.


Торсби пожалел, что так легко уступил, когда на следующее утро архидиакон Йоханнес наткнулся на тело Ридли во дворе собора.

— Я не раз слышал, что перерезанное горло называют омерзительной улыбкой смерти, — сказал Йоханнес с пепельно-серым лицом. — Мне тоже так показалось. Глаза уставились в небо, губы посинели, а под ними образовались еще одни губы — сатанински кровавые… — Его передернуло. — А вместо правой руки — обрубок.

Торсби подвел Йоханнеса к стулу.

— Присядь. Микаэло сейчас принесет бренди. Прости, что заставляю тебя говорить об этом. Но на левой руке Ридли остались два кольца?

Йоханнес кивнул.

Тем же утром, чуть позднее, каменщики, работавшие на строительстве придела Святой Марии, нашли окровавленную тряпку, но ни руки, ни драгоценных колец в ней не было.

Архиепископу Торсби это не понравилось. Он понял, что ни о каком совпадении не может идти речь. Очевидно, руку Краунса подбросили в комнату Ридли прошлым летом в знак предупреждения. Напрашивался вывод: кому теперь доставили руку Ридли? Торсби послал за мэром. Судебным приставам и городской страже было приказано соблюдать особую бдительность и сообщать любые новости об отрубленной руке, пусть даже неподтвержденные слухи.

Торсби решил, что не повторит ошибки, позволив убийце снова ускользнуть. И послал за Оуэном Арчером.

5

Женщины Ридли

На этот раз, проснувшись от стука пришедшего в аптеку брата Микаэло, Оуэн обнаружил, что Люси нет рядом. Он попытался сообразить, почему жена поднялась в такую рань, но мысли со сна путались. Оуэн спустился вниз, отправил Микаэло восвояси, пообещав скоро прийти, а затем принялся разыскивать Люси. На кухне он нашел только служанку Тилди, возившуюся с очагом.

— Ты видела сегодня утром хозяйку, Тилди?

— Она на заднем дворе, — буркнула та, даже не взглянув на него.

По резкому тону девушки Оуэн догадался, что она не хотела вдаваться в подробности и что даже этот ответ дался ей с трудом. Он сразу понял, что все это означает.

На улице валил мокрый снег. Оуэн прошелся по каменной дорожке, оставляя глубокие следы — значит, снегопад начался несколько часов назад, — но других следов на тропке не было. А потом он увидел Люси: в своей темной, развевающейся на ветру накидке она стояла на коленях у могилы первого мужа.

Сам архиепископ освятил маленький клочок земли в дальнем углу сада. Николас Уилтон был искусным аптекарем и собственноручно создал этот сад, которым по праву мог гордиться. Два года назад, в день первого снегопада, Уилтона сразил паралич, от которого он так и не оправился. В последние дни Люси часто вспоминала Николаса, уверяя Оуэна, что зимой ее мысли невольно возвращаются в прошлое. Арчер старался проявлять терпение. Он согласился на требование гильдии, чтобы Люси носила имя Уилтона до тех пор, пока будет работать в аптеке. Он подписал бумаги, отказываясь от любых притязаний на аптеку в случае смерти Люси. Все это были пустые формальности, не имевшие никакого отношения к их любви. Но непрекращающаяся и словно демонстративная скорбь жены начала истощать его терпение. Вот и теперь: какая глупость стоять на коленях несколько часов под густым снегопадом!

— Люси, скажи на милость, что ты здесь делаешь?

Она взглянула на него покрасневшими глазами.

— Мне не спалось.

— Ты видела, что идет снег?

— Конечно видела. — Она взглянула на него с вызовом.

Но он знал, как поступить. Оуэн сменил тему разговора.

— Меня вызвали к архиепископу. Еще одно убийство во дворе собора.

— Значит, ты должен идти. — В ее голосе не слышалось ни любви, ни сочувствия к нему, вынужденному тащиться в такую рань по поручению, которое наверняка вынудит его отправиться в дорогу.

У Арчера остались не слишком лестные воспоминания о первом муже Люси. Он не понимал, почему она все еще продолжает его любить. Николас ее не заслуживал. Хотя, конечно, Оуэн и себя считал недостойным любви этой женщины, но полагал, что прав на нее у него больше, чем у Николаса.

— Пойдем со мной, выпьем немного эля или горячего вина перед моим уходом. Согласна?

Люси кивнула, перекрестилась и, поднявшись, пошла с мужем в дом. Проходя по саду, она поймала Оуэна за локоть.

— Я не хотела расстраивать тебя.

Оуэн притянул жену к себе и крепко обнял. Ему достаточно было знать, что Люси заботят его чувства.


Архиепископ Торсби сидел за полированным столом, держа в руках свиток.

— Щедрое пожертвование на строительство моего придела Святой Марии. Но вчера ночью, Арчер, моего дарителя убили. Ты мне снова нужен.

— Мне не очень хочется оставлять Люси в это время года, ваша светлость, — сказал Оуэн. — Сегодня утром она стояла на коленях в снегу у могилы Уилтона. Я проклинаю тот день, когда вы согласились освятить землю в саду. Эта могила навевает жуткие мысли.

Торсби пожал плечами.

— В данную минуту мысли о могиле Уилтона меня не тяготят. А вот что меня волнует, так это убийство Ридли. Вчера вечером он был моим гостем. Когда уходил, то плохо себя чувствовал, а я позволил ему пойти без провожатых. Его убили в точности как Краунса. Это не случайное убийство. Гилберта Ридли кто-то поджидал, все было спланировано. На этот раз мы должны найти убийцу.

— Вы узнали что-нибудь новое? В прошлый раз нам ничего не удалось обнаружить.

— Только одно. После смерти Краунса Ридли здорово изменился. Из толстяка превратился в ходячий скелет, от его высокомерия не осталось и следа.

Оуэн призадумался.

— Страх может лишить сна и аппетита.

— Тот же эффект бывает и от яда, — хмыкнул Торсби.

Оуэн кивнул.

— Возможно, Сесилии Ридли что-то известно, — продолжал Торсби. — Она лечила его каким-то снадобьем. Я хочу, чтобы ты отправился к ней и сообщил о смерти мужа, прежде чем она успеет переговорить с кем-то другим. Узнай, кто мог желать смерти Гилберта Ридли.

— Лучше бы с ней поговорил священник, а не воин.

— Ты больше не воин.

— Зато на него похож. С этой нашлепкой на глазу и шрамом… — Оуэн покачал головой. — Не гожусь я для этого дела.

— Я бы послал архидиакона Йоханнеса, но пока не могу без него обойтись. Кроме того, Сесилия Ридли уже с тобой встречалась.

— Да, и в тот раз я привез ей плохую новость. Она сочтет меня за посланника смерти.

— И это тебя беспокоит?

— Да, но не так, как другое.

— О чем это ты?

— Я не хочу сейчас оставлять Люси одну.

Торсби нетерпеливо отмахнулся от последнего довода.

— Скорее всего, твоей жене захочется побыть одной, чтобы никто не мешал ей оплакивать Уилтона.

Замечание архиепископа больно задело Оуэна.

— Она и так пользуется свободой. Я ей не докучаю.

— Брак далек от благодати вопреки общим представлениям.

— Я ни о чем не сожалею, ваша светлость, — заявил Оуэн.

— Вот как? — Священник удивленно поднял брови. — Тогда тебе здорово повезло. В любом случае, я хочу, чтобы ты отправился в Беверли. Сесилия Ридли тебя знает, она настроена к тебе вполне дружелюбно, ты именно тот, кто должен ехать. Я написал ей письмо, принося соболезнования. Получишь его у Микаэло. Тебя будут сопровождать двое моих людей.

— Целых двое? Какая щедрость, ваша светлость.

— Ты становишься заносчивым, Арчер.

— Мне наскучил заведенный порядок.


До Риддлторпа Оуэн добирался два дня. Мог бы доехать и за сутки, но погода и рано наступающие сумерки не позволили. К тому времени, когда показались ворота поместья, Арчеру порядком надоела хвастливая болтовня его спутников, пересыпаемая бранными словами. Он все время спрашивал себя, не был ли сам еще в недавнем прошлом таким же, как они, или Алфред и Колин отличались исключительной тупостью. Они жаждали с кем-нибудь сразиться, хвастались каждым своим шрамом и сломанной косточкой; говоря о женщинах, грязно сквернословили. Если Оуэн был таким, когда впервые появился в Йорке, удивительно, как Люси вообще с ним заговорила. Он начал понимать, почему она испытывала неизменную неприязнь к воинам.

Когда старый привратник позволил им проехать во двор поместья, Оуэн спешился и велел Алфреду и Колину позаботиться о лошадях.

— После найдете кухню и останетесь там, — приказал он. Он не хотел, чтобы они расстроили Сесилию Ридли. Хватит с нее и той ужасной новости, что он привез.

Когда Оуэн пересекал зал, приближаясь к хозяйке поместья, стоявшей у камина, он заметил в ее глазах страх.

— Капитан Арчер. — Она бросила взгляд за его спину, проверяя, не ошиблась ли, действительно ли он приехал один. Оказалось, что не ошиблась. — Что-то случилось с Гилбертом?

— Прошу вас, присядьте, миссис Ридли. — Оуэн знаком велел служанке принести вина.

Сесилия Ридли заметила его жест, тяжело опустилась на стул, словно внезапно потеряв ориентацию. Она сложила белые руки на коленях и подняла испуганные глаза на Оуэна.

— С Гилбертом беда.

— Ваш муж мертв.

Сесилия дернулась, словно ее ударили, а потом, перекрестившись, склонила голову.

— Он долго болел, — тихо произнесла она.

Подошла служанка и, не говоря ни слова, вложила в руку хозяйки чашку с вином.

— Он умер не от болезни, миссис Ридли. Его убили.

Сесилия снова взглянула на Оуэна и покачала головой.

— Нет. Он болел.

— Его убили точно так же, как Уилла Краунса. Горло, рука.

Глаза Сесилии расширились.

— Так же, как Уилла? Значит, болезнь тут ни при чем? — Она поднесла чашку к губам, помедлила. — Вы уверены?

— Абсолютно уверен.

Она выпила.

— Но он действительно был болен.

Оуэн, проведя большую часть жизни на войне, знал, что сейчас творится с этой женщиной. То, что Сесилия Ридли настаивала на болезни мужа, свидетельствовало о потрясении. Архиепископ утверждал, что Ридли был болен и что миссис Ридли пичкала мужа каким-то лекарством. Возможно, она даже не хотела, чтобы муж уезжал из дома.

— Он ужинал с архиепископом, — продолжал Оуэн. — Его подстерегли во дворе.

Сесилия Ридли нахмурилась.

— Но ведь двор охраняется.

— Ворота собора охраняются, стражники несли службу и тогда, когда напали на Краунса. Но за оградой живет много людей. Они приходят и уходят так часто, что стражники беспрепятственно их пропускают.

— У Гилберта при себе была большая сумма.

— К тому времени он уже передал деньги архиепископу.

Сесилия Ридли внимательно вгляделась в лицо Оуэна.

— Значит, вы полагаете, что кто-то вознамерился убить обоих, Уилла и Гилберта?

— Да.

Она посмотрела на свои руки и на несколько минут замолчала.

— Выходит, рука Уилла, подброшенная Гилберту, была предупреждением.

— Или угрозой.

— Кто… — Она сглотнула. — Кто нашел руку Гилберта?

— Пока никто.

Она кивнула, по-прежнему не поднимая глаз.

— Где он сейчас?

— Архиепископ Торсби велел, чтобы тело доставили вам под охраной.

Она кивнула.

— Миссис Ридли, я насчет болезни вашего мужа. Когда и каким образом она началась?

Глаза, глубоко запавшие в глазницах, расширились, руки принялись перебирать ключи.

— Когда? Я… — Она пожала плечами. — Точно не знаю.

— Архиепископ сказал, что ваш муж принимал лекарство, приготовленное вами.

Она нервно обхватила горло.

— Гилберт рассказал его светлости и об этом?

— Когда он начал принимать лекарство?

Женщина нахмурилась.

— Не припомню.

— Причину своей болезни он видел в гибели Уилла Краунса.

Несколько минут Сесилия Ридли смотрела на Оуэна отрешенным взглядом, словно мысли ее витали где-то далеко. Оуэн хотел было уже повторить последнюю фразу, когда она заговорила:

— Да. Смерть Уилла слишком потрясла Гилберта. Он… в общем, да, наверное, его болезнь случилась именно из-за этого.

— Что вы ему давали?

— В точности не скажу. Когда-то моя мама лечила нас этим лекарством. Оно успокаивало ему нервы. Он плохо спал. — Она опустила голову на несколько секунд, словно пряча свои чувства.

— Миссис Ридли!

Она подняла на него глаза, полные слез.

— Что я буду без него делать, капитан Арчер?

И что теперь? Оуэн совсем не умел утешать. Да и кроме того, какое утешение он мог предложить? Ее муж мертв. Ничем тут не поможешь.

— Не послать ли мне за кем-то из родственников?

— Нет. — Она вытерла глаза. — Пользы от них никакой.

Оуэн поднялся.

— Я оставлю вас на несколько минут. Выйду во двор, посмотрю, как там моя лошадь.

Сесилия вынула из рукава платочек, промокнула им глаза и только тогда подняла голову. Глаза у нее были красные, но уже сухие.

— Вам незачем выходить на холод. Я поднимусь наверх к дочери, а потом мы с вами перекусим.

Оуэн молча смотрел Сесилии вслед. Она держалась прямо, как натянутая струна. Восхитительная женщина.

— Еще вина, капитан Арчер? — поинтересовалась служанка.

Оуэн, кивнув, протянул чашку.

— В доме кто-нибудь болеет?

Молодая женщина посмотрела на Оуэна и разрумянилась, встретившись с ним взглядом.

— Да, сэр, миссис Анна, за ней ухаживает ее мать. — Служанка налила вина и заспешила прочь.

Оуэн сидел, погрузившись в мрачные мысли по поводу своей неприятной миссии, когда со двора до него донеслись громкие голоса, топот, лай собак. Охотничий пес, дремавший у камина, навострил уши и начал рычать. Оуэн решил узнать, в чем дело, пользуясь возможностью отвлечься. Он прошел по коридору мимо кладовых и, оказавшись на кухне, велел Алфреду и Колину следовать за собой. Те с ворчанием отошли от теплого очага.

— С самого начала путешествия вы двое ныли, что хотите сразиться. Так будьте же благодарны.

— Назревает драчка? — У Алфреда сон как рукой сняло, глаза радостно вспыхнули.

Сгущались сумерки, над землей нависал холодный туман. Оуэн, прищурившись, всмотрелся в темноту и разглядел огонек, мелькавший возле дома привратника. Он повел туда своих людей, соблюдая осторожность, а приблизившись, расслышал злобные крики:

— Дьявол вас побери! Как вы смеете не пускать меня в дом? Я ее муж! Если с ней случилась беда, я должен быть рядом, утешить ее. Какое право вы имели привезти ее сюда?

— Успокойся, сын мой.

Говорившему отвечал священник, остававшийся по эту сторону арки, которая служила проходом для пеших. Рядом стоял слуга с фонарем.

Оуэн подумал, не совершил ли он ошибку, выйдя к воротам без своего лука. Он не спеша направился к священнику.

Под аркой стоял какой-то человек со злым лицом, путь ему преграждал слуга с двумя огромными псами, которые рвались с поводков, но не могли дотянуться до пришельца. Знаком велев Алфреду и Колину оставаться возле священника, Оуэн взобрался по лестнице на второй этаж сторожки, чтобы узнать, кто сопровождает незваного гостя. Он увидел неподалеку двух вооруженных всадников. У Арчера отлегло от сердца. Они с легкостью удержат домик привратника от вторжения такого малочисленного отряда. Он вернулся к священнику.

— Я просто выполняю распоряжение ее матери, — как раз говорил священник. — Никто не войдет в дом, пока миссис Скорби в таком нервном состоянии.

— Чепуха. — Злобный господин махнул рукой слуге, державшему фонарь. — Джед, скажи моему тестю, что я здесь.

— К сожалению, он не может этого сделать, — отозвался священник.

— Черта с два. Ну, раз не может, тогда сделайте это вы, отец. Приведите сюда Ридли.

— Его здесь нет, мастер Скорби.

Значит, это и был пресловутый зять. Оуэн с интересом принялся его разглядывать. Скорби приехал сюда, заранее ожидая беды, судя по тому, что под плащом у него виднелась кольчуга. Лицо его даже при этом плохом освещении излучало злобу.

— А кто там стоит за вашей спиной? — поинтересовался Скорби, перехватив внимательный взгляд Оуэна. — Вы никак позвали головорезов, чтобы не пускать меня в дом?

Священник удивленно оглянулся, чтобы посмотреть, кто к нему успел присоединиться.

— Это посланник архиепископа Йоркского, — сказал он. — Никакой не головорез. Но с ним приехали два стражника, которые не прочь сразиться, если понадобится.

Оуэн понял по лицу Скорби, что священник совершил промах.

— Значит, вы напрашиваетесь на драку? Эй, люди!

Зазвенев металлом, слуги Скорби тут же оказались рядом, держа наготове ножи. Скорби попытался оттолкнуть в сторону священника, но тот даже не шелохнулся.

— С дороги, отец, — грозно предупредил Скорби.

Тогда вперед выступил Оуэн и загородил собою служителя церкви.

— Ступайте в дом, отец, — тихо сказал он. — Заверьте миссис Ридли, что мы справимся.

К Оуэну присоединились Алфред и Колин.

Скорби вынул кинжал.

— Почему зять Ридли приходит сюда, готовый нарушить покой домочадцев? — спросил Оуэн, стараясь говорить тихо, без эмоций.

— Да потому что проклятый священник привез ее сюда без моего позволения.

Оуэн оглянулся на удалявшегося священника, невысокого худенького человека, потом снова перевел взгляд на скандалиста.

— Как священнику удалось одолеть вас в вашем собственном доме?

Скорби презрительно фыркнул.

— Хотел бы я видеть, как он попытался бы это сделать. Нет, трус дождался, пока я отлучусь.

— Тогда, вероятно, вы не так поняли его действия. Я переговорю с миссис Ридли, узнаю, в чем тут дело. А пока советую вам направиться в Беверли и поискать там пристанища.

Скорби замахнулся кинжалом. Оуэн перехватил его запястье и вывернул. Скорби выругался, уронив кинжал на землю. Арчер схватил другую руку задиры, который не был слабаком, но все-таки не смог вырваться из железной хватки Оуэна, хотя лицо его побагровело от усилия. Упрямец не сумел оценить своего противника и вовремя отступить. Оуэну и раньше попадались такие типы. Значит, жди беды. А пока что он разжал руки и сказал, не сводя глаз со Скорби:

— Алфред, передай господину его кинжал. А потом мы проводим всех троих к их лошадям.

Алфред направился к Скорби, но тут один из слуг накинулся на него с ножом. Колин криком предупредил напарника об опасности, и тот, наклонив голову в железном шлеме, атаковал нападавшего в живот, отчего слуга растянулся на земле во весь рост.

Скорби тем временем занес правый кулак, чтобы ударить Оуэна в незрячий глаз, но Оуэн, заметив движение, перехватил занесенную руку левой рукой, а правой саданул грозного господина в живот.

— Итак, как я уже сказал, мы проводим вас к лошадям.

Так они и сделали.

Разворачивая лошадь, Скорби проорал:

— Я вернусь. Передай сучке, что я вернусь.

Оуэн повернулся к Алфреду и Колину.

— Спасибо, ребята.

Колин усмехнулся.

— Всегда пожалуйста. Нам было приятно.

— Приятно? — возмутился Алфред. — На мой вкус, они слишком быстро ретировались.

Оуэн согласился.

— Они могут вернуться по проторенной дорожке. Подежурьте здесь сегодня ночью. На втором этаже. С неудобствами мириться особо не придется. Я велю прислать вам эля, чтобы вы не заснули.

Он вернулся в дом, спрашивая себя, как мог священник допустить такую оплошность — признать, что хозяина нет. В дверях стояла Сесилия Ридли.

— Спаси меня Господи, никак не думала, что он так скоро появится.

— Его жена наверху?

— Да.

— Странный порядок.

— Я молюсь за всех матерей и дочерей, чтобы этот порядок и впредь оставался странным.

— Ладно, мои люди подежурят у ворот сегодня ночью.

— Спасибо.

— Что здесь вообще происходит, миссис Ридли?

В темных глазах женщины промелькнула обида от такой прямолинейности.

— Уверена, это не имеет никакого отношения к смерти моего мужа.

— Как знать…

— Гилберт всегда защищает… — Сесилия тряхнула головой, — защищал Пола Скорби. И сам выбрал его для Анны. Я была против этого брака.

— Чем ему так понравился Скорби?

— Наш сын, Мэтью, прожил в той семье несколько лет. Когда он уехал, семейство предложило породниться, заключив брак между Полом и Анной. Гилберт отнесся к предложению с энтузиазмом, посчитав его очень удачным — богатство с нашей стороны, связи с их стороны, а молодой человек казался ему трудолюбивым, полным здоровых амбиций.

— Как же получилось, что ваша дочь оказалась здесь без мужа?

— Анну избили, она обратилась к отцу Катберту и умолила привезти ее сюда. Пол находился в отъезде.

— Так кто же ее избил?

Сесилия Ридли оглянулась на слуг. Убедившись, что они возятся у камина и, сблизив головы, несомненно, обсуждают заварушку у ворот, Сесилия предложила Оуэну присесть на скамью возле двери.

— Мы сказали слугам, будто к ней в дом ворвались грабители. — Женщина сложила руки и потупилась.

— Ваша дочь сильно пострадала?

Сесилия кивнула, по-прежнему не поднимая глаз.

— Вот, значит, почему вы испытываете такую сильную неприязнь к своему зятю. Он бьет вашу дочь.

Оуэн услышал тяжелый вздох. Сесилия взглянула на него полными слез глазами.

— Не то чтобы я считала Пола плохим человеком, капитан Арчер. Просто он неподходящий муж для Анны. Моя дочь хотела войти в дом с религиозным укладом. Другой человек, более терпеливый, вполне вероятно, мог завоевать ее и убедить, что брак способен приносить радость. Но Пол… — Сесилия покачала головой. — Его бесят посты Анны. А когда она удаляется из супружеской спальни, он становится еще злобнее. Я сразу заподозрила в нем несдержанный нрав и предупреждала Гилберта.

Снаружи опять донеслись крики. Сесилия испуганно взглянула на Оуэна.

— Как долго, по-вашему, они смогут удерживать ворота?

— Скорби и его слуги не такие опытные воины, как мы. Но мы не можем оставаться здесь неизвестно сколько.

— Тогда я пойду поговорю с Полом.

— А что, если бы он увидел, в каком состоянии ваша дочь?

Сесилия удивленно на него взглянула.

— После того, что он с ней сотворил, ему ли не знать, в каком она состоянии? — Тон ее был внешне спокойным, но чувствовалось, что в ней клокочут эмоции.

— Как вы намерены поступить?

Сесилия Ридли неопределенно пожала плечами.

— Держать дочь от него подальше. Правда, не знаю как.

— Можно мне ее увидеть?

Она пытливо посмотрела на Оуэна, в глазах ее исчезло прежнее дружелюбие.

— Зачем?

— Я ученик аптекаря. Могу оказаться полезным.

— Я думала, вы человек архиепископа.

— И это тоже.

— У вас довольно сложная жизнь, капитан Арчер.

— Вы не знаете и половины, миссис Ридли, — усмехнулся он.

— Что могло заставить капитана лучников пойти в ученики к аптекарю?

Оуэн щелкнул по своей повязке на глазу.

— Это напоминание о том, как легко может подкрасться смерть к любому из нас.

Сесилия несколько секунд пристально смотрела на Оуэна, потом, видимо, приняла решение и, поднявшись, жестом предложила ему следовать за собой.

Комната Анны оказалась рядом с той, где Оуэн останавливался прошлым летом. Внутри было тепло от горевшей жаровни. В постели лежала молодая женщина, одна рука у нее была перевязана, лицо распухло, все в синяках, губа разбита в кровь. Она следила за вошедшими одним глазом, второй почернел и заплыл так, что не открывался.

— Мама? — дрожащим голоском произнесла она.

Миссис Ридли быстро подошла к кровати.

— Все в порядке, Анна. Это капитан Арчер. Он аптекарь, хотя с виду не похож. Он подумал, что может тебе помочь.

Оуэна поразило то, как спокойно держалась Сесилия Ридли, разговаривая с изувеченной дочерью, хотя она только что узнала, что муж убит, а у ворот продолжал горланить зять. Хорошо, что она владела собой, ибо дочь ее выглядела безумно напуганной, даже не зная всего случившегося. Оуэн опустился рядом с Анной на колени.

— Рука сломана?

— Только палец, — ответила Сесилия. — Мы выпрямили его и наложили шину.

— А мазь из посконника применяли?

Сесилия кивнула.

— Что-нибудь еще сломано?

— Нет. Но все тело в синяках — и лицо, и живот. И губы разбиты. — Она рассказала Оуэну, как лечила дочь.

Он знаком попросил Сесилию выйти с ним из комнаты. Они остановились на площадке и посмотрели вниз, в холл.

— Валериана должна ее успокоить, — сказал Оуэн. — Вы говорили, живот у нее в синяках. Кровотечение было?

— Да, но уже прекратилось.

— Думаете, она сможет проглотить немного вина с настоем валерианы?

— Да, мы уже поили ее вином.

— Очень важно, чтобы она успокоилась. — Оуэн потер шрам на левой щеке. — Господи, что за человек мог сотворить такое с собственной женой?

— Он говорит, что у него есть потребности, а она ему отказывает. Это доводит его до бешенства.

— Я могу что-нибудь еще сделать для вас, миссис Ридли?

Она взяла его за руку и сжала.

— Вы хороший человек, капитан Арчер.

Она окинула взглядом его лицо, чуть дольше задержавшись на губах. Миссис Ридли стояла чересчур близко. Была слишком настойчива. Оуэн подавил желание попятиться.

Сесилия улыбнулась сквозь слезы и, вздохнув, разгладила юбку.

— А сейчас я должна встретиться с зятем.


Оуэн устроился на ночь в комнате рядом со спальней Анны. Сесилия Ридли была уверена, что Скорби ночью не станет ничего предпринимать, ведь она убедила его уехать в Беверли и переночевать в гостинице, но Оуэн не знал покоя. Он ворочался с боку на бок на тюфяке, прислушиваясь, как в комнате дочери мечется из угла в угол Сесилия Ридли.

Внезапно шаги за стеной изменились: женщина решительно двинулась к двери и вышла в коридор. Тут же раздался стук в дверь Оуэна.

— Входите.

Сесилия Ридли держала в руках масляную лампу, освещавшую ей лицо.

— Простите, что нарушаю ваш сон.

— Я так и не смог заснуть.

Она вошла, прикрыла за собой дверь, поставила лампу на маленький столик рядом с Оуэном и снова принялась расхаживать от стены к стене, держа руки за спиной.

— Что случилось? — спросил Оуэн.

— Вы должны помочь нам. Анне нельзя здесь оставаться.

Господи, эта женщина все-таки ударилась в панику.

— Я готов помочь, миссис Ридли. Ко мне даже сон не идет, я все думаю о вашей бедной дочери. Но ее нельзя перевозить. У нее кровотечение.

— Уже прекратилось.

— Если она сядет на лошадь, оно может снова открыться.

Сесилия резко повернулась и присела на край кровати.

— Если Анна останется здесь, будет только хуже. Вы должны это понимать. — В ее огромных темных глазах мерцал дикий огонь.

Оуэн догадывался, чего она опасается. Разве не эта же причина не давала ему заснуть, заставляя прислушиваться, не вламывается ли кто в дом? Но Анна в ее состоянии не выдержала бы дороги.

— Я вообще не понимаю, как Анна перенесла поездку сюда, — сказал Оуэн. — И теперь, так скоро, снова отправляться в путь… — Он покачал головой. — Нет, нельзя подвергать ее такому испытанию.

— Всемилостивые небеса, другого выхода нет. — Сесилия склонилась над Оуэном, словно стараясь всем своим видом убедить его, насколько она серьезна. — Вы говорили, что дочери необходимо успокоиться. Как же ей успокоиться, если она боится, что он придет за ней и увезет с собой? Во всем королевстве не хватит валерианового корня, чтобы стереть этот страх из ее сердца.

Что ж, она права, и Анне действительно нужно было спокойствие, чтобы выздороветь. Раскаленные иголки, впившиеся в незрячий глаз, предупредили Оуэна, что он слишком глубоко увяз в проблемах семейства Ридли. Он поднес руку к шраму и обнаружил, что на глазу нет повязки. Ну конечно… он ведь собирался спать. Поразительно, как Сесилия Ридли могла пристально на него смотреть и даже ни разу не поморщиться при виде изуродованного века, полностью не закрывавшего невидящий глаз. Полумрак в комнате был не столь густым, чтобы скрыть его увечье. Оуэн потянулся за повязкой, лежавшей рядом на столике.

Сесилия Ридли восприняла это как знак того, что он решил помочь и начал одеваться. Она поднялась.

— Хорошо. Я соберу дочь в дорогу.

— Ради всего святого, я еще не сказал «да». Просто захотел избавить вас от неприятного зрелища.

Сесилия вновь опустилась на край кровати.

— Именно это — и шрам, и выпавшие на вашу долю страдания — позволило мне думать, что вы поможете. Вы смогли бы спокойно спать, зная, что рядом находится тот, кто с вами сотворил такое?

— Я убил того, кто со мной это сотворил.

Женщина заколебалась. Она сцепила руки на коленях и долго их изучала. Что-то во всем ее облике заставило Оуэна подумать о Люси: та тоже в минуту несчастья старалась держаться прямо и сжимала руки, чтобы они не дрожали.

— Вы напоминаете мне жену.

— Вот как? А как бы поступила на моем месте миссис Арчер?

Оуэн не стал исправлять ошибку в имени. Подумал, что ни к чему Сесилии знать подробности их с Люси отношений. Но в самом деле, что бы сделала Люси? Он мысленно вернулся к тому вечеру, когда Торсби, архиепископ Йорка и лорд-канцлер Англии, отдал Люси одно распоряжение, но она отказалась его исполнить. Она решила, что сама знает, как лучше поступить по отношению к своему мужу, Николасу, и ничто в целом мире не могло бы заставить ее передумать. По решительному настрою Сесилии Ридли в ней угадывалось то же упрямство.

— Люси показала бы Скорби, что он натворил, — ответил Оуэн. — Приведите его сюда, пусть он посмотрит, в каком состоянии Анна. Он наверняка ушел сразу после того, как избил жену. Возможно, он даже не сознает, как далеко зашел.

Глаза Сесилии округлились от удивления. Она не поверила своим ушам.

— Вы сошли с ума? Анна напугана до смерти. Что, если он снова набросится на нее с кулаками?

— Я буду рядом в комнате. Глаз с него не спущу и в любом случае сумею ее защитить. Но, подозреваю, Пол Скорби просто тихо скроется, когда увидит состояние жены. Он ничего не выиграет, заставив ее силой отправиться в дорогу.

Сесилия покачала головой.

— Нет. Я не могу подвергнуть Анну такому испытанию.

— А подвергнуть ее еще одной поездке вы можете?

— Всего лишь до монастыря Святого Клемента, что возле Йорка.

— Ей не доехать.

— Я не могу позволить ему даже приблизиться к дочери.

— Что бы вы сейчас ни чувствовали, она законная жена Пола Скорби. Он имеет право ее видеть.

Оуэну вовсе не хотелось причинять боль этой женщине или разочаровывать ее. Но он понимал, что должен так поступить. Посадить сейчас Анну Скорби на лошадь и повезти сквозь метель означало убить ее. Но Сесилию Ридли его доводы, видимо, пока не убедили.

— У вас есть причины опасаться, что Пол Скорби может пойти дальше? — спросил он.

— Куда же дальше? Разве этого мало?

— Вы не поняли. Я спрашиваю, есть ли у вас основания думать, что Пол намерен убить Анну.

Сесилия засомневалась.

— До сих пор я об этом не думала. Но сами видите, как он ее избил. Боюсь, он не в состоянии себя контролировать.

— Давайте все-таки попробуем действовать по моему плану. Вдруг, увидев воочию, что натворил, да еще в присутствии других людей, он хоть что-то поймет.

— Возможно…

— Простите за любопытство, но каким образом во все это дело вмешался священник?

— Анна умолила его привезти ее сюда в надежде, что отец… — Сесилия замолкла на полуслове. — Господи, на секунду я совсем забыла о Гилберте. Как я могла?

Оуэн взял ее за руки.

— Слишком большая тяжесть легла на ваши плечи. Вы удивительно сильная.

Сесилия едва заметно улыбнулась.

— Знаете, — продолжал Оуэн, — хотя предложенная роль защитника для меня большая честь, но я не могу рисковать. Вы должны помнить, что я здесь по поручению Джона Торсби, архиепископа Йорка и лорд-канцлера Англии. Ему не слишком понравится, если ради вас, миссис Ридли, я нарушу закон. Да и моя жена вряд ли будет довольна.

Сесилия Ридли вспыхнула, поспешно убрала руки.

— Я не думала… Разумеется, вы не должны нарушать закон.

Оуэн кивнул.

— Значит, когда ваш зять вернется утром, впустите его. Я пройду наверх вместе с вами.

Сесилия поднялась, взяла со столика лампу.

— Так и сделаю. — Она медленно пошла к двери, но, не дойдя, обернулась. При свете лампы глаза ее казались совсем черными. — Молю Господа, чтобы вы были правы, капитан Арчер.

С этими словами она вышла из комнаты, а Оуэн продолжал вертеться на кровати до самого рассвета, когда наконец его сморил беспокойный сон.

6

Голдбеттер и компания

Оуэну приснилась Сесилия. Она стояла на пороге его родного дома в Уэльсе и, держа в одной руке миску, а во второй деревянную ложку, спрашивала, вернется ли он домой до темноты. Тогда он повернул обратно к дому и, подойдя к Сесилии, поцеловал ее в лоб, а затем, сделав над собой огромное усилие, удалился, всем сердцем не желая ее покидать.

Проснулся он в смятении. С чего вдруг ему приснилась Сесилия, да еще как его жена? Неужели он испытывал к ней вожделение? Неужели она каким-то образом дала ему понять, что он тоже ей желанен? Оуэн все еще был под впечатлением той секунды, когда нежно поцеловал вдову в лоб. Он был вынужден признаться самому себе, что глаза Сесилии Ридли все время преследуют его, что сила ее духа произвела на него впечатление. Но это не объясняло, почему во сне она предстала перед ним как жена.

Оуэн оделся и втер немного мази в шрам, прежде чем надеть повязку. Он попытался убедить себя, что просто устал — и душевно, и физически, а сон означал только одно: он сильно скучал по Люси.

Тем не менее ему захотелось потихоньку ускользнуть из этого дома и больше никогда не видеть темных глаз миссис Ридли.

Но он был обязан помочь Сесилии разобраться с зятем, а после — кое о чем расспросить ее и только потом мог вернуться в Йорк. Оуэн неохотно покинул свою комнату.

Холл внизу был погружен в темноту, если не считать золотистого свечения возле очага. Это две масляные лампы горели на столике. Наконец разожгли огонь, и он весело запылал. Молодая женщина склонилась над котелком.

Сесилия сидела за столом возле очага. На столе лежал белоснежный головной убор с темной вуалью. Волосы женщины были заплетены в тяжелую косу, как она всегда делала на ночь. Подняв глаза, миссис Ридли поприветствовала Оуэна усталой улыбкой и жестом подозвала к себе, после чего уронила руку на стол, прямо на головной убор.

— Сара! Моя прическа. — Сесилия дотронулась до головы. — Простите, капитан Арчер.

Служанка перестала помешивать в котелке и, смущенно кивнув гостю, начала расплетать косу хозяйки, после чего уложила пряди в два кольца над ушами.

Оуэн опустился на скамью напротив Сесилии. Она умудрилась взять в руки кувшин и налить ему в чашку эля, не шевельнув головой. Вскоре головной убор был на своем месте.

— Самый подходящий напиток для такого утра, — произнес Оуэн, попробовав эль. Он был рад, что не видит теперь ее длинных черных волос. Ему не следовало отвлекаться.

— Вы, наверное, не выспались, — сказала Сесилия. — Мне очень жаль, что вам не удалось отдохнуть после долгого пути.

Отлично. Безопасная тема разговора.

— Тело немного побаливает после целого дня в седле. А ведь было время, когда я этого даже не заметил бы.

Темные глаза смотрели на него сочувственно.

— Вы скучаете по тому времени, когда служили солдатом? Наверное, вам не хватает ваших друзей. Мой отец всегда отзывался о своих соратниках по оружию так, словно они были ему дороже родных братьев.

— Да. Когда сражаешься не на жизнь, а на смерть бок о бок…

Оуэн заставил себя замолчать. Если бы он начал рассказывать Сесилии о своих старых товарищах, а она и дальше слушала бы с таким же сочувствием, это могло иметь далеко идущие последствия. Люси ненавидела все, что связано с вояками. Сочувствие Сесилии было таким же соблазнительным, как и ее волосы. Оуэн теперь понял, что тот сон был небесным предостережением.

— Лучше не вспоминать дни далекого прошлого, — резко закончил он.

Сесилия удивленно нахмурилась, но сменила тему разговора.

— Откуда вы родом? Вы говорите не так, как мы, — гораздо мягче.

— Я из Уэльса.

— Ну разумеется. Кем же еще может быть капитан лучников, как не валлийцем.

— Тут вы ошибаетесь. Так не всегда бывает. На самом деле только такой редкий человек, как старый герцог Генрих Ланкастер, не побоялся доверить валлийцу столько власти, полагаясь лишь на собственное чутье.

— А я доверяю вам. И Анна тоже. Она сказала, что у вас теплые сухие руки и взгляд человека искреннего, который не старается скрыть свои мысли.

Оуэн не хотел обсуждать свою персону. Не желал выслушивать комплименты в свой адрес.

— Пол Скорби еще не появлялся?

Сесилия покачала головой.

— Слуги у ворот сегодня утром получили распоряжение сразу провести его в дом. — Она вздохнула. — Я бы предпочла, чтобы Анна сейчас уже находилась далеко отсюда, но сегодня утром у нее усилилась лихорадка и вновь открылось кровотечение. Теперь я понимаю, что вы правы. Дорога может ее погубить.

К ним присоединился отец Катберт, благословив обоих.

— Мне будет позволено сопровождать вас, когда вы поведете мастера Скорби наверх к дочери? Я чувствую ответственность за то, что миссис Скорби сейчас здесь. Вероятно, мне не следовало уступать ее просьбам, тогда она, скорее всего, осталась бы дома. Она ведь знала, что путешествие в одиночку непосильно для нее.

— Не вините себя, — сказала Сесилия. — Для нее лучше, что она сейчас здесь. Слуги боятся Пола. Останься она дома, так не дождалась бы от них даже сочувствия.

Долго ждать Пола Скорби не пришлось. Он прошел по залу, направившись прямо к Сесилии, и потребовал от нее объяснений, почему вчера вечером его не пускали в дом.

Сесилия при виде зятя поднялась. Умный ход — ведь она была одного с ним роста. Пол Скорби больше не мог злобно взирать на нее сверху вниз, наоборот, ему пришлось отступить, чтобы встретиться с ней взглядом. Оуэн мысленно поаплодировал смелости этой женщины.

— Моей дочери нужен покой, Пол. Ты поймешь, когда увидишь ее. Она серьезно пострадала.

Пол Скорби обвел взглядом Оуэна и священника.

— Вот как?

Сесилия взяла в руки лампу.

— Я немедленно отведу тебя к ней.

Оуэн и отец Катберт тоже поднялись. Пол Скорби нахмурился.

— Я пойду один.

— Нет, Пол, — тихо произнесла Сесилия. — Один ты к ней не войдешь. — С этими словами она повернулась и направилась к лестнице.

Скорби двинулся следом, а за ним зашагали Оуэн и священник. В тот момент, когда все вошли в спальню, служанка, склонившись над Анной, промокала ей лоб.

— Спасибо, Лиза, — сказала Сесилия. — Можешь оставить нас и пойти перекусить, пока мы будем разговаривать с миссис Скорби.

Молодая женщина поспешно удалилась.

Оуэн внимательно наблюдал за Полом Скорби, когда тот подходил к жене. Распухший глаз Анны все еще не открывался. Увидев мужа, она спрятала забинтованную руку и натянула одеяло, закрыв им разбитый рот. Скорби побагровел. Он перевел взгляд на тещу, потом снова посмотрел на жену.

— У Анны есть и другие увечья, помимо тех, что ты видишь, — сдавленно произнесла Сесилия. — Живот черный от синяков, и внутреннее кровотечение не удается остановить.

Скорби повернулся к отцу Катберту.

— Как вы могли ей позволить уехать в таком состоянии? — грубо спросил он.

Молодого, неопытного священника так поразило поведение этого человека, что он открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Бог простит тебя, супруг мой, — сказала Анна.

Скорби удивленно обернулся.

— Простит меня? — Он опустился рядом с ней на колени. — Что ты говоришь, Анна?

Она отвернулась от него. Скорби посмотрел на Сесилию.

— У нее жар?

— Да. — Сесилия намеренно избегала смотреть зятю в глаза.

Пол Скорби потянулся рукой к подбородку Анны.

— Не трогай меня! — вскрикнула женщина, пытаясь отодвинуться подальше от мужниной руки.

— Что мне сделать, Анна, чтобы ты простила меня? — спросил он срывающимся от волнения голосом.

«Хороший актер», — подумал Оуэн.

— Оставь меня в покое, — прошептала Анна.

Скорби поднялся.

— Ну что ж, я, разумеется, не могу здесь оставаться, а тебе нельзя отправляться в дорогу. — Он посмотрел на тещу. — Вы оставите Анну у себя, пока она поправится?

— Она пожелала переехать в монастырь Святого Клемента, когда достаточно окрепнет для путешествия, — сказала Сесилия.

Маска тут же слетела с его лица, Скорби закатил глаза в отвращении.

— Опять об этом.

Отец Катберт обрел дар речи.

— Вам обоим пойдет на пользу, если миссис Скорби побудет наедине со Спасителем, прежде чем вернется домой.

Скорби высокомерно ухмыльнулся, глядя на священника…

— Да, подозреваю, здесь не обошлось без благочестивых наставлений. Вы хотя бы позволяете ей принимать пищу, раз она пострадала телесно?

— Пол! — гаркнула Сесилия. — Я не позволю в своем доме оскорблять священника.

Пол Скорби повернулся на каблуках и с важным видом удалился.

Сесилия опустилась на колени возле дочери, убрала у нее с лица взмокшие пряди и поцеловала в лоб.

— Отдыхай, любовь моя. Он исполнит твое пожелание, я об этом позабочусь.

Когда они спустились вниз, то увидели, что Пол Скорби стоит у огня и попивает эль. На первый взгляд, это был красивый мужчина, если судить только по чертам лица, не обращая внимания на недовольство во взгляде и надутые губы. Даже его осанка выдавала в нем неистребимую жалость к самому себе, что очень ему не шло. Такой человек опасен. Оуэна удивило, что Гилберт Ридли ничего этого не разглядел в будущем зяте.

Сесилия взяла кувшин с элем, предложив Полу Скорби еще раз наполнить кружку. Он не возражал. Но прежде чем он поднес полную кружку к губам, Сесилия задержала его руку.

— Ты исполнишь ее пожелание, Пол?

Он оскалился, скривив губу.

— Разумеется. Иначе я бы совершил святотатство, никак не меньше. Со дня на день можно ожидать, что сам Папа Римский совершит паломничество, чтобы помолиться у ног моей жены.

Скорби осушил кружку одним глотком и, нарочито громко топая, покинул зал. Отец Катберт тяжело вздохнул.

— Храни нас Господь.

Сесилия и Оуэн переглянулись.

— Я бы хотел подняться к миссис Скорби и произнести утреннюю молитву, — объяснил Катберт.

— Уверена, это послужит ей утешением, — сказала Сесилия.


Сесилия пригласила Оуэна за стол, налила две кружки эля, одну поставила перед гостем, а из второй отпила чуть-чуть.

— Мой зять ведет себя как избалованное дитя.

— Но ведь он не ребенок. Он разозленный мужчина.

— Я знаю. Я не глупа.

— Ни секунды в этом не сомневался. Просто хотел убедиться, что вы сознаете, насколько он может быть опасен.

Сесилия вздохнула.

— Вы будете рады уехать отсюда. У нас несчастливый дом. — Она потерла себе затылок.

— Вы устали.

— Очень. Почти всю ночь просидела у постели Анны. Но хотя бы не зря. Глядя на разбитое лицо дочери, я вспомнила одно обстоятельство, которое, возможно, имеет отношение… каким образом, не скажу, ибо знаю слишком мало… но оно может иметь отношение к… обеим смертям.

Оуэн подался вперед.

— Любая мелочь может помочь.

— Гилберт в моем присутствии почти не говорил о делах, но об этом случае я знаю. Все произошло тринадцать лет назад. Довольно долгий срок для мести. Но если этот человек сидел в тюрьме… — Сесилия вопросительно взглянула на Оуэна, ожидая, что он скажет.

— Вы правы. В тюрьме у человека вдоволь времени, чтобы взлелеять месть.

— Вы там бывали?

— Нет, но я командовал людьми, которым довелось там побывать. Заточение может вынуть душу из человека, так что он становится больше похожим на животное.

Сесилия долго смотрела на Оуэна своими темными глазами, блестевшими на бледном худом лице.

— Так вот, пожалуй, я вам расскажу о том случае.

— Почему вы просидели у постели Анны всю ночь? Вам же казалось, что ей лучше.

Сесилия пожала плечами.

— Я не могла заснуть.

— Это настоящее проклятие, что тебя одолевает беспокойство, когда тебе так необходимо забыться сном. Жена прислала вам успокоительное средство. Она сама овдовела несколько лет тому назад и еще не забыла, как трудно бывает в первое время.

— Я с радостью воспользуюсь этим средством, но не сейчас, а через несколько дней, когда буду знать, что Анна действительно идет на поправку, а Пол вернулся к себе в Рипон.

Оуэн кивнул.

— Не хотите, чтобы я проверил, действительно ли он убрался отсюда?

— Да, пожалуйста.

Оуэн был рад возможности размяться и облегчить мочевой пузырь. Ветер усиливался, неся с собой запах океана. С Северного моря надвигался шторм.

Слуга у ворот заверил Оуэна, что Пол Скорби ускакал прочь.

— Как ты думаешь, когда нас накроет штормом?

— Скоро, судя по запаху. Но к полудню он стихнет.

Оуэн надеялся, что слуга не ошибся в своих прогнозах, хотя в путь он намеревался отправиться до полудня. Ветер начал рвать на Арчере плащ, когда он шел к дому.

Миссис Ридли расхаживала перед очагом. Оуэн сел за стол и налил себе эля.

— А теперь расскажите, что случилось тринадцать лет тому назад.

Сесилия опустилась на свое место.

— Вам известно, что Гилберт с Уиллом служили в компании Джона Голдбеттера?

— Угу.

— Компании торговцев шерстью финансировали войну короля Эдуарда с Францией… Вы это знали?

— Не скажу, чтобы меня когда-то интересовал этот вопрос.

— Этим делом заправлял Чиритон со своей компанией. Лет двадцать тому назад Голдбеттер одолжил им деньги для короля. Разумеется, участники сделки надеялись на барыши, но король не обогатился на войне так, как ожидал. Он попытался отвязаться от кредиторов, даровав им таможенные привилегии. Но затем, когда эти привилегии только-только начали приносить доход, король отобрал их у своих торговцев и передал Ганзейскому союзу, торговому объединению немецких городов, обладающему большой властью. Его величество оказался не таким уж верным другом для своих собственных подданных.

— Не думал, что наш король столь недальновиден. Предавать своих сторонников, затрагивая их карман, опасно.

— Скорее глупо, чем опасно. Несмотря на действия короля, торговцы нашли способ вернуть свои деньги. «Чиритон и компания» решили восполнить потери, занявшись нелегальным вывозом, и попались. Корона предложила забыть об их проступках, если они предоставят список своих деловых партнеров, которые должны им деньги. Королевские казначеи собирались отозвать займы и получить барыши.

— Выходит, «Чиритон и компания» должны были предать своих партнеров?

Сесилия улыбнулась.

— Теперь понятно, почему Гилберт, упокой Господь его душу, говорил, что из воинов получаются плохие торговцы. У вас слишком развито чувство чести. Гилберт никогда не нанимал на работу бывших воинов, сделал исключение только для Мартина Уэрдира, да и тот почти не имел касательства к сделкам.

Снова это имя.

— Вы когда-нибудь встречались с Мартином Уэрдиром?

— Нет.

Оуэн решил вернуться к этой теме позже.

— Итак, значит, «Чиритон и компания» обманули своих партнеров?

— Да. Но компания затеяла столь хитрую игру, ведя реестры, что разобраться в них было нелегко, и королевская власть призвала к ответу некоторых торговцев по ошибке. Одним из них был Джон Голдбеттер. Его обвинили в том, что он все еще не расплатился полностью по долговым обязательствам и счетам. С помощью Гилберта Голдбеттер сумел представить документы, доказывающие, что со всеми долгами он расплатился еще несколько лет назад, а «Чиритон и компания», наоборот, должны ему более трех тысяч фунтов. Дело было урегулировано без суда. В тот год Гилберт расщедрился на мой день рождения больше обычного. Я не знаю подробностей сделки, но явно деньги перешли из одних рук в другие.

Оуэн задумался.

— И вы полагаете, что «Чиритон и компания» могли предложить вашему мужу что-то еще помимо денег? Возможно, имена?

Сесилия пожала плечами.

— Мне приходило это в голову. Как и другие варианты. Я просто хочу сказать, что сделки Гилберта, возможно, не всегда были честными. Вероятно, он допускал и предательство.

— В такой степени, что кто-то мог затаить на него злобу и убить?

— Жадность у некоторых перерастает в страсть. Но это еще не все. Три года назад Джон Голдбеттер вновь предстал перед королевским судом, объявившим его вне закона. Год спустя он получил королевское прощение по просьбе графа Фландрии. Полагаю, с графом он тоже совершил какую-то сделку. Как, впрочем, и с королевским двором. Но что-то во всем этом встревожило Гилберта. Он передал дела нашему сыну Мэтью и вернулся домой.

— Незадолго до убийства Краунса?

— Да.

— Ваш муж лично давал показания?

Сесилия кивнула.

— Он был горд появиться перед таким августейшим собранием. Даже хвастался этим.

— Он видел короля?

— Нет, и очень сокрушался по этому поводу. Однако Гилберта представили принцу Эдуарду, и это его несколько успокоило.

— Значит, граф Фландрии просил простить Голдбеттера?

— Торговля шерстью жизненно важна для Фландрии.

— Ваша правда. Ваш муж лично знал графа?

Сесилия пожала плечами.

— Он не хвастал этим знакомством, но, с другой стороны, то, что происходило за проливом, он держал в секрете.

— И вы думаете, все это могло иметь отношение к смерти вашего мужа и Уилла Краунса?

Сесилия уставилась на кружку, которую гоняла по столу между ладонями.

— В свое время я была недовольна помолвкой с Гилбертом и чувствовала себя униженной. Как же: он торговец, а я — дочь рыцаря, племянница епископа. Мой дед сражался вместе с дедом нашего короля, Эдуардом Первым.

Оуэну не понравилось направление, какое принимал разговор. Он сам был простолюдином, женившимся на дочери рыцаря.

— При чем здесь смерть вашего мужа?

Сесилия подняла глаза и увидела, что Оуэн изменился в лице.

— Прошу прощения, со стороны действительно может показаться, что у меня сумбур в голове, но все это связано. Видите ли, мне была ненавистна мысль о браке с алчным человеком, чья единственная цель в жизни — накапливать богатство. — Она устало потерла переносицу. — Я была простодушна. Не одних только купцов отличает алчность. Гилберт был ничем не хуже любого из тех, кто завязан в этой войне с Францией. Даже короля интересует только богатство, которое ему принесет двойная корона, Англии и Франции. Все они стерегут свое богатство ревностнее, чем собственных жен.

— Что вы хотите этим сказать?

Сесилия Ридли внезапно побледнела и, прикрыв рот рукой, покачала головой.

— Ничего. Я… Просто мне кажется, что Гилберта и Уилла, скорее всего, убил какой-то деловой партнер. Алчность — самая распространенная причина убийства.

Оуэн внимательно всматривался в лицо вдовы. Она ловко выпуталась, но, видно, ее что-то тяготило… Что? Что она чуть не выдала себя? Проговорилась?

— И это все, что вы хотели сказать?

Она по-прежнему не поднимала на него глаз.

— Простите мне мое многословие. Я очень устала.

Что ж, это правда. Но на душе у Оуэна, когда он пошел наверх собирать вещи, было неспокойно.

7

Тайник

В соборе шел дождь. Капли глухо стучали по каменным плитам и внутренним колоннам в том месте, где мастеровые не успели закончить крышу. Ветер проникал в каждую щель с визгом, стоном, завыванием. Но звуки не пугали Джаспера. Наоборот, успокаивали. Он свернулся калачиком и заполз в маленькую нишу в стене придела Святой Марии, возле хоров, где его защищали от дождя леса, воздвигнутые плотниками. Каменщики и плотники, члены отцовской гильдии, позволили ему пожить на стройке; и те и другие пытались помочь. Но все равно он не мог тут долго оставаться. Он вообще нигде не мог оставаться подолгу, иначе с ним начинали случаться неприятности. Даже здесь.

Вначале Джаспер объяснял происходящее собственной неловкостью, что было неудивительно, все-таки он много пережил — и смерть матери, и убийство мастера Краунса прямо у него на глазах, так что все его мысли были только об этом, но Женщина с Реки сказала ему, что нечего винить самого себя, а лучше быть поосторожнее.

— Ты единственный, кто может опознать людей, убивших твоего доброго мастера Краунса. Ты говоришь, что было темно и ты не смог разглядеть их лиц, но страх и чувство вины заставят их поверить, будто ты все видел, и они постараются от тебя избавиться, Джаспер. Магда не хочет видеть тебя завернутым в саван, как видела своего дорогого Поттера. Будь осторожен, приходи к Магде, когда сможешь, давай знать, что ты жив.

Женщина с Реки была странная и пугающая, с пронзительными глазами и костлявыми, но сильными руками, в разноцветной одежде, сшитой из разных тряпок, не по возрасту шустрая. Обитала она в чудном доме, где крышей служил опрокинутый корабль викингов и любого гостя приветствовало зловещей улыбкой морское чудище, свисавшее вниз головой с корабельного носа; а кроме того, у нее был особый запах, в котором смешался дым и запах корней, выкопанных глубоко из-под земли, запах речной воды и крови. Но Джаспер доверял Женщине с Реки, как никому другому. Когда-то мать рассказывала ему, что Магда Дигби — единственный человек в Йорке, который никому ничего не должен, а потому ей можно доверять — такая ни за что не выдаст. Поэтому Джаспер каждый раз обращался к ней: и когда сломал руку, упав с крыши, которую помогал укрывать соломой, и когда заработал многочисленные синяки и порезы, свалившись в конюшне и распоров себе бок о плуг, слегка закиданный сеном.

После того случая Джаспер решил прислушаться к советам старухи. Осторожность оправдала себя. Как только те, на кого он работал, начинали расспрашивать его об убийстве мастера Краунса, Джаспер исчезал. И все несчастные случаи прекращались. Время от времени он возвращался в собор под покровительство каменщиков и плотников, но и это долго продолжаться не могло.

Мальчик был несказанно рад этому укромному уголку в соборе, временному пристанищу, которое он нашел в разгар бури. Он поуютнее свернулся калачиком и заснул. Вскоре его что-то разбудило. Шаги, чье-то присутствие совсем рядом. Джаспер подполз к краю щели и выглянул наружу, думая, не забился ли он слишком далеко в темноту и не пропустил ли рассвет. Он всегда старался проснуться на заре, чтобы без помех облегчиться до прихода каменщиков.

Поначалу Джаспер ничего не увидел. Было по-прежнему темно, если не считать предрассветного серого пятна в том месте, где заканчивалась крыша. Но зато мальчик что-то услышал. Похоже, по каменным плитам прошелестел подол плаща или юбки. И потянуло каким-то знакомым ароматом. Лавандовая вода. Ею обычно пользовалась мама, когда ждала мастера Краунса. Джаспер даже подумал, не ищет ли его призрак матери. Она обязательно пришла бы его утешить, если бы смогла. Ему очень этого хотелось. Как было бы здорово, если бы мама обняла его, погладила по голове и принялась рассказывать об отце.

Но несколько месяцев самостоятельности научили Джаспера осторожности. Если он ошибся, если это была не его мать, а кто-то другой, делающий вид, что не представляет угрозы, то как раз он-то и может оказаться убийцей. Мальчик затаил дыхание и прислушался.

— Святой Петр, где же этот камень? — раздалось бормотание. Женский голос. — Как они там сказали — пять ладоней от угла, шесть камней вверх.

Теперь она приблизилась настолько, что Джасперу было слышно ее прерывистое дыхание. Раздался скрежет. Потом что-то щелкнуло. Джаспер даже подпрыгнул, настолько был напряжен.

— Дешевое лезвие, — ворчливо заметила женщина. — Какая она все-таки скупердяйка. Затачивает ножи, пока они не становятся толщиной с пергамент… Ага!

Мальчик снова услышал скрежет и теперь смог разглядеть тень женщины, так как серое пятно стало чуть более ярким в рассветном полумраке. Она стояла лицом к стене напротив ниши, где прятался Джаспер, и, согнувшись, что-то передвигала в сторону. Судя по звуку, камень. Мальчик догадался: там был тайник.

Джаспера охватила дрожь. Ему не хотелось видеть то, о чем он позже мог пожалеть. Он отполз от края ниши в глубину. Тут у него заурчало в животе, и он вообще перестал дышать, уверенный, что эхо этого урчания разнеслось по всему собору. Но женщина, видимо, не обратила на это внимания. Джаспер немного успокоился и начал потихоньку поворачиваться, чтобы светлая шевелюра не выдала его присутствия. Он надеялся, что обноски, в которые был одет, можно принять за кучу тряпья, оставленного каменщиками. Но, шевельнувшись, он поднял кучу пыли и выдал себя, громко чихнув.

— Кто здесь? — вскинулась женщина и, протянув руку, вытащила Джаспера из его норы, после чего проволокла по плитам и швырнула на камни так, что он пролетел фута три. Она была удивительно сильная.

Джаспер упал на правый бок и от боли на какой-то миг перестал дышать. Женщина пнула его.

— Маленький шпион!

— Я спал! — закричал в испуге Джаспер.

Он решил, что правая нога и рука у него сломаны. Он не мог ни защититься, ни убежать.

Она вцепилась ему в капюшон и потащила к свету, потом зажала его голову руками и внимательно вгляделась в лицо.

— Ба, да это Джаспер де Мелтон. Ты выследил меня в последний раз, так и знай. Ты давно у него на крючке. Он с тобой играет, как кошка с мышкой, а потом хвастается. Хотя ты не так уж глуп. Сейчас он потерял твой след.

Темные глаза, большой рот, крупные руки. Больше мальчик ничего не разглядел. Джасперу показалось, что он видел эту женщину раньше, но он никак не мог вспомнить, где именно.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил он.

— Оно известно каждому жителю Йорка. А за пределами городских ворот слава о тебе разнеслась аж до… — Она рассмеялась. — Впрочем, не стану выдавать секреты.

Джаспер, извиваясь, умудрился вырваться из цепкой хватки. Она набросилась на него, как коршун, и выронила при этом то, что сжимала в правой руке, — окровавленный сверток. Он упал на землю, и Джаспер пнул его, надеясь, что женщина кинется следом. Сверток выкатился на дождь, тряпица развернулась, и Джаспер увидел человеческую руку. Мальчик пронзительно закричал. Женщина выхватила из-под плаща нож и занесла его над головой ребенка. Джаспер закрылся руками. И тогда незнакомка рассмеялась.

— Не трусь, Джаспер. Лезвие сломалось о камень, а у меня не хватит духу тыкать в тебя тупым ножом, пока ты не умрешь. — Она подняла мальчика с земли, снова потянув за капюшон. — Но отныне я запасусь острым ножиком с хорошим лезвием, и если услышу, что ты произнес хоть слово о том, что видел, или расскажешь обо мне кому-нибудь, то я тебя убью. Не я, так он убьет. — Она снова рассмеялась.

Теперь Джаспер ее узнал. Он вспомнил, что слышал этот смех в день праздника Тела Христова. Эта самая женщина смеялась над мастером Краунсом.

Она оставила мальчика, подхватила с земли отрубленную кисть и сунула ее под плащ.

— Не забудь, — сказала она, блеснув глазами так, что Джаспер подумал: ей доставит большое удовольствие проткнуть его ножом. А затем она скрылась.

Джаспер, стоя на коленях, произнес благодарственную молитву за свое избавление. Когда он попытался встать, острая боль пронзила его правую ногу. Сжав зубы, он все-таки поднялся с земли и выпрямился в полный рост. Правая рука повисла как плеть, скованная тупой дергающей болью. Ему хотелось сжаться в комочек и заплакать. И еще хотелось к маме. Если бы все могло быть как прежде, когда мама ждала его, а миссис Флетчер покрикивала, чтобы он не бегал по лестнице, потому что от его топота у нее болит голова… По щекам Джаспера текли слезы.

Но к прошлому возврата не было. Джаспер остался один во всем мире. Женщина с Реки оказалась права. У него появились враги — убийцы мастера Краунса. Джаспер понял, что должен исчезнуть. Хромая, он двинулся прочь из собора.


В аптеку с шумом ворвался один из городских судебных приставов, он проклинал погоду, но, увидев за прилавком Люси, сразу извинился.

— Прошу прощения, миссис Уилтон, но сегодня на улице адская погода, сплошной дождь и ветер. — Он передернул плечами и выложил на прилавок перед ней сырой мешок. — Я взял на себя смелость заглянуть в таверну Йорка и попросить миссис Мерчет прийти сюда.

Люси с любопытством оглядывала кожаный мешок.

— Что это такое, Джеффри?

Тут в дверь влетела Бесс.

— Итак, вы нашли мешок под мостом через Фосс и хотите, чтобы я его опознала?

Джеффри стянул с головы шапку.

— Миссис Мерчет, мне нужно знать, узнаете ли вы этот мешок. Затем миссис Уилтон должна определить содержимое лежащего в нем кисета. — Джеффри кивнул на заляпанный грязью седельный мешок. — Его нашли в куче камней возле моста.

Бесс дотронулась до отсыревшей кожи.

— Можно заглянуть внутрь?

Судебный пристав кивнул.

Бесс откинула клапан. Внутри оказался кожаный бурдюк из-под вина, смена одежды, несколько кисетов, небольшая книжица для счетов, ножик, ложка и пара мягких непрактичных туфель ярко-красного цвета.

— Вещи Гилберта Ридли, не сомневайтесь, — объявила Бесс. — Видите камешек, украшающий черенок ложки? И туфли. Точно такого цвета, как была его куртка. — Она кивнула. — Его имущество.

Пристав остался доволен.

— Ну а мне что делать? Какой кисет вас интересует? — спросила Люси.

Пристав указал на потертый кожаный кисет.

— Осторожно открывайте. Внутри порошок.

Люси ловко развязала шнурок, нюхнула, кончиком пальца взяла немного порошка, успевшего отсыреть от пребывания под мостом, поднесла к языку, на секунду закрыла глаза, сосредоточившись на вкусовых ощущениях, снова понюхала порошок и потыкала в него пальцем, чтобы определить зернистость и получше разглядеть цвет.

— Ну что ж, — сказала она, взглянув наконец на собеседников, ожидавших вердикта, — этот порошок опасен. Состоит из смеси веществ в основном полезных для здоровья, но в него подмешан еще и мышьяк. Не в таком количестве, чтобы убить сразу или быстро. Эта смесь будет убивать постепенно, довольно долго. — Она взвесила кисет на ладони. — Я бы сказала, что этого количества хватило бы Ридли больше чем на две недели, учитывая концентрацию остальных составляющих. Самому Ридли или его жертве. Но если взглянуть на кисет, сразу видно, что он был гораздо полнее. Раза в два, наверное. Поэтому смею предположить, что кисет принадлежал ему, так как в Йорке он пробыл всего два дня.

Бесс перекрестилась.

— Всемилостивый Бог, с чего бы кому-то травить Гилберта Ридли? Он был гордый человек, но никому не причинял зла.

Что-то явно смутило пристава.

— Так вы говорите, миссис Уилтон, этот порошок убивал постепенно?

Люси подтвердила.

— Его приготовил тот, кто стремился, чтобы Ридли умер медленной болезненной смертью, но Ридли в конце концов постигла совсем другая участь. Ты, кажется, говорила, Бесс, что в последнее время он очень плохо себя чувствовал?

— Ну да, — подтвердила Бесс. — То и дело жаловался на живот. Стал совсем плох, превратился в собственную тень.

Люси кивнула.

— Похоже это «лекарство» действовало уже давно.

— В таком случае я оставляю все это для капитана Арчера, — заявил пристав, — так как убийство мастера Ридли произошло на территории собора.

Люси убрала мешок под прилавок.

— Капитану Арчеру будет интересно узнать еще кое-что, — продолжил пристав.

— Еще? — удивилась Люси. — Ваши люди, как видно, зря время не теряли.

— Мы здесь ни при чем, миссис Уилтон. Речь о ремесленниках, что трудятся на строительстве нового придела. Они сообщили, что Джаспер де Мелтон, паренек, видевший первое убийство, сегодня утром исчез, бросив даже свою накидку. Она оказалась порванной, со следами крови. Они боятся за мальчишку.

— Ничего не понимаю, — сказала Люси. — Я думала, мальчик давно пропал.

Пристав кивнул.

— Мы все так думали. А теперь они заявляют, что мальчик время от времени ночевал в соборе, а они помалкивали об этом в память о его отце, который тоже служил плотником, как вы знаете. Так вот, сегодня утром мальчик исчез. Как раз во время бури. Оставив плащ. Я подумал, что капитану следует это знать, миссис Уилтон.

Когда пристав ушел, Люси уставилась на кисет с ядом, который не переставала крутить в руках. Глаза у нее были печальные.

— О чем задумалась, Люси? — спросила Бесс, положив ладонь на руку Люси, чтобы успокоить ее. — Волнуешься насчет мальчика? Или тебе неприятно, что у Ридли были два врага?

Люси отложила кисет, но все еще продолжала смотреть на него немигающим взглядом.

— И то и другое. Поначалу я думала, речь идет о простом грабеже. Потом решила, что, возможно, это убийство из мести, совершенное каким-нибудь деловым партнером, потерпевшим неудачу. Но Гилберту Ридли при всем при том давали яд. Медленно травили. Ридли рассказал его светлости, что боли в животе начались у него вскоре после смерти Краунса. Он говорил, что жена собственноручно приготовила для него лекарство. Неприятное на вкус. Ему даже казалось, будто иногда боль усиливалась от приема этого снадобья. Но он все равно продолжал его принимать, ведь был уверен, что жена хотела для него добра.

Бесс внимательно всмотрелась в лицо подруги.

— И ты думаешь, что смесь с мышьяком и была тем самым лекарством?

— Ужасно даже подумать об этом: жена, медленно отравляющая мужа, не важно по какой причине. И все же Оуэн когда-то подозревал меня в таком же преступлении.

Бесс фыркнула.

— Никогда не поверю, что Оуэн мог тебя подозревать в чем-то подобном. Он думал, что ты могла отравить Монтейна и случайно Фицуильяма, но не Николаса… Не может быть.

— Может, Бесс, — возразила Люси почти шепотом.

— Во всяком случае, все в конце концов выяснилось, — запинаясь, произнесла Бесс.

Люси улыбнулась подруге.

— В этом нам еще предстоит удостовериться, но, думаю, да, все выяснилось. А сейчас я должна записать все факты для Оуэна. Он рассердится из-за мальчика. Он ведь предупреждал архиепископа, что ребенок в опасности. Пошлю гонца в Беверли, пусть отвезет этот мешок и письмо.

— Мой конюх может поехать, — предложила Бесс.

Люси обрадовалась.

— Спасибо. Уверена, что Джон сделает все, как надо.


Сесилия Ридли расхаживала по комнате, наблюдая, как Оуэн складывает вещи. В конце концов он не выдержал.

— В чем дело?

Она избегала смотреть ему в лицо.

— Не могли бы вы с вашими людьми остаться еще на одну ночь? — Она подняла глаза, но тут же потупилась, словно от смущения. — Я все время думаю, если Пол изменит решение и вернется, то это произойдет сегодня днем или вечером. Поэтому если бы вы могли задержаться еще немного, на тот случай, если мне понадобитесь…

Оуэну не терпелось уехать. Он скучал по Люси, беспокоился, как бы она снова не вышла в дождь помолиться над могилой Уилтона.

— А как же ваши люди? Они ведь останутся здесь. Ваш управляющий должен сознавать, насколько вы встревожены.

Сесилия покачала головой.

— Вы о Джеке Купере? Воин из него никакой. Да и от слуг в этом отношении толку мало. Я прошу вас остаться только на одну ночь. Я бы никогда не обратилась к вам с такой просьбой, но для меня это очень важно.

Оуэн был вынужден признать, что излишне поторопился, стремясь выполнить свой долг, а кроме того, время приближалось к полудню. Это означало, что до сумерек он далеко не уедет.

— Только на одну ночь. Завтра на рассвете мы уедем.

— Благодарю вас. Никогда не забуду вашей доброты.

— Но раз уж я остаюсь, то хотя бы с пользой проведу это время, — сказал Оуэн. — Мне бы хотелось переговорить с вашим управляющим.

— Зачем?

— Возможно, он знает о делах вашего мужа то, чего не знаете вы.

— Вот как! — В голосе Сесилии слышалось возмущение.

— Прошу меня простить, я не хотел вас оскорбить.

— Знаю. И, возможно, вы правы. Домик Джека Купера стоит у ручья за большим особняком. Туда ведет тропинка, протоптанная между конюшен. Ее трудно не заметить. Но в это время дня он может оказаться где угодно, в любом уголке поместья.

— Я найду его.

Оуэн отправился на задний двор, миновав пекарни и отдельно стоящий флигель, где обычно готовили угощение для больших пиров. Заглянул в конюшни. Его конь был ухожен и спокоен. Трое ребятишек, переговариваясь, стояли вокруг спящего пса.

Оуэн нашел тропу и, пройдя шагов пятьдесят, увидел коттедж. Летом он был бы укрыт тенью от раскидистых крон, но сейчас деревья вокруг стояли, ощетинившись голыми ветвями. Домик с виду был добротным: два окна забраны ставнями, массивная дверь хорошо подогнана к притолоке. Ридли не сэкономил на жилище для своего управляющего. Оуэн постучал в дверь, подождал немного, снова постучал и уже повернулся, чтобы уйти, когда дверь за его спиной распахнулась.

На пороге стоял взъерошенный человек с рябым лицом и седеющей шевелюрой, он не переставая моргал на скудном еще свету.

— Вы человек архиепископа, приехавший вчера вечером. Меня зовут Джек Купер. — Он протянул руку, и Оуэн ее пожал.

— Я рад, что нашел вас здесь. А то было совсем смирился с мыслью, что придется бродить по всему поместью.

Человек нахмурился.

— Зачем вам понадобилось меня искать?

— Вы слышали об убийстве мастера Ридли?

— Еще бы не слышать. Ужасная трагедия. Шотландцы, готов поспорить. Мастер Ридли не нажил себе врагов, желавших его смерти.

— Можно войти?

Купер задумался, но потом пожал плечами.

— Вы, конечно, не привыкли к такой простой обстановке, но входите, пожалуйста. Я отдыхал, потому что дежурил у ворот всю ночь.

— Но ведь там были мои люди.

Купер кивнул.

— Я подумал, что неплохо бы выставить на дежурство и кого-то из дома. Мастер Ридли наверняка отдал бы такое распоряжение.

Внутри дом оказался продымленным и теплым. Посреди комнаты горел жаркий огонь. Рядом с огнем был разложен тюфяк. Тут же, на полу, стояла чашка.

Купер, заметив, как разглядывает Оуэн его жилище, поспешил объяснить:

— Ночка вчера выдалась холоднющая, капитан Арчер. Не то что человек — зверь околеет. Я промерз до костей, никакая одежда не помогала. Думал, никогда не перестану дрожать. Поэтому развел здесь огонь, снял все сырое, сунул раскаленную кочергу в пряное вино и лег к огню как можно ближе, но чтобы не обжечься.

Оуэн продолжал осматривать большую комнату. Чисто побеленные стены, свежая тростниковая подстилка на полу. Чувствовалось присутствие женщины.

— Жены знают, как справиться с холодом, да? — сказал Оуэн.

— Ага, но Кейт сейчас нет, — ответил Джек. — Ухаживает за больной матерью, — добавил он нервно.

— Вы успели отогреться? Можете со мной поговорить? — поинтересовался Оуэн. — Мне нужно задать несколько вопросов о вашем покойном хозяине.

— Я уже почти очухался. Садитесь. — Джек отодвинул от стены скамью так, что она оказалась освещена огнем. — Не хотите ли выпить эля?

— Не откажусь, мастер Купер.

— Зовите меня просто Джек, капитан Арчер.

— Тогда для вас я Оуэн.

Они уселись с двумя кружками эля, оказавшегося не таким хорошим, как у Тома Мерчета, но вполне сносным. Джек Купер вытянул ноги в чулках прямо к огню и зашевелил пальцами. В доме стояла тишина.

— А детей забрала с собой жена? — поинтересовался Оуэн, чтобы сразу не приступать к делу.

— Не-а. Они сейчас на конюшне, присматривают за больной собакой. Не болтаются у меня под ногами, да и им развлечение. — Джек отхлебнул из кружки. — Так что бы вы хотели знать о хозяине?

— Вы когда-нибудь встречались с кем-то из его деловых партнеров?

— Ага. С мастером Краунсом, упокой Господь его душу. — Джек перекрестился.

— С кем-нибудь еще, кроме Краунса?

Джек сморщился, задумавшись.

— Не-а. — Он покачал головой. — Что-то не припомню никого другого.

— Как вы ладили с мастером Краунсом?

На лице управляющего промелькнуло странное выражение.

— Он помогал миссис Ридли. И всегда был справедлив к нам, работникам поместья. — Джек пожал плечами. — Больше ничего не могу сказать. А правда, что вы потеряли глаз, когда на вас напал сарацин?

Оуэн ухмыльнулся.

— Жаль, это не был сарацин. Если бы я убил его, то мне простились бы все мои грехи. Но дело было не во время крестового похода. Я потерял глаз в королевских войсках. — Оуэн снова отпил из кружки. С каждым глотком эль казался лучше. — А что вам не нравилось в Уилле Краунсе?

Джек очень удивился.

— Я ни слова не сказал о том, что он мне не нравился.

— И все-таки? — настаивал Оуэн.

Управляющий уставился на огонь.

— Но это не делает меня убийцей мастера Краунса и моего хозяина.

— Я и не предполагал ничего такого.

Джек задумчиво отхлебнул из кружки.

— Мастеру Краунсу следовало бы снова жениться.

Оуэн поразмышлял над этим ответом.

— Вы хотите сказать, что ему нужна была женщина?

Купер кивнул, по-прежнему не отрывая взгляда от огня.

— Он чересчур подружился с миссис Купер?

Джек прикрыл глаза.

— Я ни разу их не уличил, но о таких вещах всегда знаешь.

— Вы говорили с ним об этом?

Теперь Джек посмотрел Оуэну прямо в лицо. Его взгляд ясно давал понять, что было глупо задавать такой вопрос.

— Он здесь был вместо хозяина, когда мастер Ридли находился в отъезде. Я не мог обвинить его. Кроме того, именно мастер Краунс порекомендовал меня мастеру Ридли. Не мог же я проявить неблагодарность.

— А с другими женщинами здесь он тоже вел себя свободно?

Джек оглянулся на дверь, словно желая удостовериться, что они одни.

— Не хотелось бы попусту сплетничать, но, по правде говоря, у меня частенько возникали подозрения насчет его и миссис Ридли. Как-то по-особенному они переглядывались, разговаривали, будто близкие люди.

— Я об этом тоже подумывал, — признался Оуэн, — так что ты не предал свою хозяйку, Джек. Спасибо, что был со мной честен.

Купер покосился на Оуэна.

— Я не дурак. Не зря ведь служу управляющим.

— Я потому и хотел с тобой переговорить. Управляющий знает все, что творится в поместье, видит самую суть.

Джек улыбнулся.

— Лучше не скажешь. — Он немного помолчал. — Так как же ты потерял свой глаз?

Оуэну надоело рассказывать одну и ту же историю, к тому же хотелось выбраться на свежий воздух. От дыма здоровый глаз слезился, а когда ему что-то мешало хорошо видеть, он чувствовал себя не в своей тарелке. Если правый глаз подводил его, то он становился все равно что слепым. Но Оуэн чувствовал, что обязан Джеку Куперу за гостеприимство и откровенность.

Пришлось рассказывать управляющему о бретонце-менестреле, которого он отбил у своих товарищей и отпустил на все четыре стороны, но однажды ночью, по прошествии всего нескольких дней, поймал его в лагере. Негодяй пробрался туда тайком и перерезал глотки нескольким пленным, за которых король Эдуард мог получить огромный выкуп. Арчер набросился на бродягу и не сразу заметил, как сзади к нему подкралась подружка менестреля. Оуэн расправился с обоими, но прежде эта стерва успела вспороть ему глаз.

На лице Джека появлялось то удивление, то сожаление.

— Думаю, мне пришлась бы по вкусу жизнь воина.

— Вполне возможно. Но к этому времени на твоем теле было бы больше ран, чем ты смог бы сосчитать, если бы остался в живых, конечно. А кроме того, ты мог бы лишиться руки или ноги, а может, и того и другого.

— Зато я бы совершил то, о чем потом мог бы рассказывать своему сынишке.

Оуан пожал плечами.

— Если бы он у тебя был.

— А что, у тебя до сих пор нет детей? — поинтересовался Джек.

— Нет. Но я женат всего год.

— Что ж, — улыбнулся Джек, — дети еще пойдут. Не унывай. — Он покивал. — И тебе будет что им рассказать.

Оуэн встал и потянулся. Потер глаз.

— Бог благословит тебя за твое гостеприимство, Джек. — Он протянул управляющему руку.

Купер подскочил и сердечно пожал ее.

— Я не думаю, что какой-то ревнивый муж превратился в убийцу. Краунс был большим охотником до дам. Но не мастер Ридли. Во всяком случае, я об этом не знаю. Так зачем бы кому-то их убивать?

— В том-то и вопрос, Джек.

— А знаешь, ты давеча спрашивал о деловых партнерах, кроме мастера Краунса. Так вот был такой, Джон Голдбеттер. Приехал как-то раз, навел тут шороху среди домочадцев. Солидный человек, в роскошной одежде. Но кольца у него были не то что у моего хозяина.

Кольца. Оуэн совсем о них позабыл. Интересно, сколько их пропало вместе с отрубленной рукой.

— Как Голдбеттер держался с хозяином поместья? — спросил он.

— Визит прошел отлично. От его шуток дамы то и дело краснели. Он хвалил подряд все блюда, что выставляли перед ним. Весьма приятный господин.

— Спасибо, Джек. Мне пора идти. Да пребудет с тобой Господь.

Погрузившись в раздумья, Оуэн побрел обратно к дому. Его встретила Сесилия, бледная и заплаканная.

— Привезли тело Гилберта, — сообщила она, прижав одну руку к груди, а вторую ко рту. — Что с ним сотворили, какое кощунство. — Она взглянула в лицо Оуэна в надежде на утешение.

Арчер стоял, как каменный истукан, подавляя соблазн обнять и утешить Сесилию Ридли. Он разглядел мольбу в ее глазах, но не доверял самому себе, понимая, что не святой. Все же нужно было что-то сделать, чтобы успокоить женщину. В кисете, висящем на поясе, он привез растертый в порошок корень валерианы, который Люси дала ему для вдовы. Он велел слугам принести вина, всыпал в бокал немного порошка и тихо сидел, наблюдая как Сесилия Ридли пьет эту смесь. Он подождал, пока бледность не исчезла с ее лица. Раны мужа явились для Сесилии большим потрясением, хотя покойника омыли и завернули в саван с ароматическими травами.

— Вам не нужно было смотреть, — сказал Оуэн.

— Нет, нужно. Я должна была удостовериться, что его подготовили к захоронению. Вот и удостоверилась. — Сесилия глотнула еще вина.

— Можете описать все кольца, что были на пальцах вашего мужа, когда он уехал?

— Кольца? Какое мне дело до колец? — вскричала Сесилия.

— Если каких-то не хватает, то мы сможем с их помощью отыскать убийц вашего мужа.

— Да, конечно! — Сесилия виновато посмотрела на него и вытерла глаза. — Сейчас постараюсь припомнить… — Она опустила голову на руки и задумалась.

Оуэн понадеялся, что подсыпал не слишком много порошка в ее вино. Ему бы не хотелось, чтобы лекарство начало действовать так быстро.

Но наконец Сесилия подняла голову и кивнула, глядя на Оуэна.

— В тот день Гилберт надел кольца, которые обычно носил, чтобы произвести впечатление. Он сказал, что архиепископ Торсби — гордый человек. А так как его пожертвование предназначалось для придела, в котором архиепископ завещал себя похоронить, Гилберту хотелось, чтобы архиепископ гордился полученным даром. Он надел четыре кольца: с жемчугом, рубином, лунным камнем и золотую печатку без камней.

Оуэн вспомнил, как ярко поблескивали кольца Ридли в лучах летнего солнца.

— Целое состояние. Хорошая пожива для грабителей.

Сесилия дернула плечом.

— Гилберт по-глупому гордился своими успехами. Но, я думаю, он путешествовал в перчатках.

Оуэн подозвал знаком служанку Сару, вертевшуюся поблизости.

— А теперь вам нужно поспать, — сказал он Сесилии.

Сам он намеревался проверить кольца на оставшейся руке Ридли и в пожитках, что доставили из таверны Йорка.

Сесилия поднялась и вдруг пошатнулась. Сара подхватила хозяйку.

— У меня вдруг закружилась голова, — объяснила Сесилия. — Спасибо, что помогла. — Затем она обратилась к Оуэну: — Гилберт всегда возил с собой маленький кошель с деньгами и важными бумагами. Здесь, среди вещей, которые привезли, я его не вижу. — Она потерла себе лоб. — Что вы подмешали в вино?

— Валериановый корень, — объяснил Оуэн. — Вы немного поспите. Вам обязательно нужно отдохнуть.

— Я бы предпочла выбрать для этого более подходящее время, — ответила Сесилия, но позволила Саре увести себя наверх.

Оуэн подождал, пока они не скрылись из виду, и только потом начал поиски. Вещей в мешке оказалось мало. Пара крепких ботинок, подбитая мехом шапка с длинным отворотом, закрывавшим шею; футляр с ниткой, иголкой и маленькими ножницами; другой футляр со щеткой, небольшим отполированным стальным зеркальцем, куском ароматного розового мыла, завернутым в тряпицу, небольшой бутылочкой розового масла, бритвой и зубочисткой из слоновой кости. Набор щеголя-путешественника. Пара простых рейтуз и заношенная рубашка в придачу. И никаких драгоценностей.

Оуэн повернулся к телу покойного. Сесилия не стала снова заворачивать его в саван, а просто набросила ткань сверху. Оуэн был ей за это благодарен. Лучше уж приподнять простыню, чем разворачивать. В этом жесте было меньше неуважения, хотя Оуэн сам точно не знал, кого боялся оскорбить — покойного или Всевышнего.

Левая рука Гилберта лежала ладонью вверх. Оуэн попытался перекрутить кольца, но пальцы так распухли, что ему не удалось это сделать. Тогда он присел и приподнял руку. Жемчуг и лунный камень. Значит, рубиновое кольцо и золотая печатка, скорее всего, были на отрубленной руке. Оуэн сомневался, что они все еще будут на пальцах, если руку когда-нибудь найдут.

8

На реке

Стражник на заставе Бутам не обратил внимания на мальчишку, который хромал рядом с повозкой, груженной навозом. Джаспер прятался в кустах возле дворца архиепископа до тех пор, пока не отдышался и не решил, куда направиться. Теперь, оказавшись за городскими стенами, он прошептал благодарственную молитву, не обнаружив никого, кто интересовался бы им. Ему оставалось только пройти вдоль стены аббатства до башни Святой Марии, а затем свернуть к реке. Дом Женщины с Реки найти легко. Джаспер не сомневался, что сумеет до него дойти.

Правую руку сковала дергающая боль, и с каждым шагом он все больше припадал на правую ногу. Хотя дождь перешел в мелкую морось, одежонка на мальчике успела промокнуть насквозь. Убегая из собора, он был охвачен таким ужасом, что забыл захватить плащ. Достигнув башни Святой Марии, Джаспер завернул за угол стены аббатства и направился вниз к реке. Чем ближе он подбирался к воде, тем ему становилось холоднее. Голова раскалывалась, в животе урчало. Он не ел, наверное, дня два — точно не мог припомнить. Джаспер даже испугался, что забыл, когда в последний раз ему удалось поесть. Раньше он всегда помнил о еде.

Дорога стала неровной, когда Джаспер проходил мимо шатких лачуг на городских задворках, и он все время спотыкался на изрезанной колеями тропе. Плакали дети, дымили костры из отсыревшего хвороста, не переставая лаяли собаки. Джаспер ни на кого не смотрел, просто старался шагать поувереннее. Он и без того замерз, не хватало еще упасть в одну из многочисленных луж. Ветер усиливался, в реке начался подъем воды. Должно быть, на болотах шел снег или дождь. Джаспер застонал, понимая, что теперь ему, скорее всего, придется вброд добираться до лачуги Магды.

И действительно, когда он с трудом дошел до края трущоб, то увидел, что странный дом Женщины с Реки словно поднимается из разбухшей реки. Вода, разлившаяся вокруг лачуги, пока не выглядела чересчур глубокой, но, переходя вброд, Джаспер окончательно промочил бы ноги. Мальчик остановился в нерешительности, спрашивая себя, что будет, если Магды не окажется дома. Но пока он размышлял, вода продолжала прибывать. Джаспер понял, что должен идти вброд сейчас или искать себе другое убежище, но какое — не мог придумать.

Он сделал первый шаг. Нога провалилась глубже, чем он предполагал, — до середины икры, и он едва удержал равновесие из-за боли. К тому времени, когда он забрался на склон, к голове морского чудища над дверью, у него зуб на зуб не попадал. Морское чудище злорадно ему ухмылялось, и Джасперу почудилось, будто оно помахивает хвостом позади лачуги. Он закрыл глаза и, преодолев ступеньку, заколотил в дверь так, чтобы хозяйка услышала его, несмотря на ветер. Ответа не последовало. Джаспер снова отошел назад и взглянул на крышу. Там вился дымок, значит, внутри горел огонь. Мальчик постучал еще раз. Опять никакого ответа. Он толкнул дверь, позабыв о вежливости: так отчаянно хотелось добраться до тепла.

В продымленной лачуге было темно, если не считать света от огня, разведенного посредине комнаты. Джаспер прошел несколько шагов, закрыв за собою дверь. Что-то слегка коснулось его лба, в ноздрях защекотало от пыли. Мальчик постоял неподвижно, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Со всех потолочных балок свисали пучки трав, развешенных на просушку. В комнате стояло несколько столов и скамеек, два угла были забраны занавесками — должно быть, там Магда Дигби устроила лежанки. Джаспер проверил, но никого не обнаружил. Застланные тюфяки словно приглашали прилечь. Мальчик подумал, что неплохо бы снять промокшую одежду и прикорнуть до возвращения хозяйки. Он подтянул скамью к огню и развесил на ней свою одежонку, чтобы побыстрее просохла. Других вещей у него не было. Устраивая порванные ботинки на краю круглой жаровни, где горел огонь, он заметил на камне котелок с медленно кипевшим супом. Протянув руку, он сунул туда палец, а потом облизал его. Зеленоватое варево горького вкуса. Ни кусочка мяса, ни жиринки. Наверное, какой-то травяной настой. Не очень аппетитный. Зато горячий. Решив согреться, Джаспер снял с полки маленькую плошку и, налив себе немного варева, выпил залпом. Его передернуло от горечи, зато он согрелся изнутри и за одно это был благодарен. Упав на одну из лежанок, он заснул через секунду.

Разбудили мальчика сильнейшие колики. Джаспер обхватил живот руками и выбрался из постели, чтобы не испачкать ее. Голова кружилась, он с трудом держался на ногах. Плюхнувшись на тростниковую подстилку, он согнулся пополам, и его вырвало. Он отполз в сторону, ему казалось, будто его режут изнутри ножами. Джаспер лег на бок, подтянул колени к подбородку и застонал от нового приступа нестерпимой боли. Он был напуган, вспоминая, что люди умирали от таких колик. Попытался молиться, но никак не мог сосредоточиться на священных словах. Это испугало его еще больше. Если он не может молиться, неужели ему придется умереть без Божьей милости? Он забылся беспокойным сном, и ему пригрезилось, что он стал ростом с мышку и тонет в котелке с горьким зеленым варевом, которое ни в коем случае нельзя глотать. Но тут начался другой сон, в котором монах в коричневой рясе принес на руках мать Джаспера на одну из лежанок в лачуге, а сам велел Магде сначала позаботиться о мальчишке. «Нет! — закричал Джаспер. — Спасите мою маму. Не дайте ей снова умереть!»

А потом над ним склонился кто-то, от кого пахло рекой, землей и дымом.

— Джаспер, открой глазки. Что ты съел, Джаспер? Магда должна знать. Ты хлебнул зеленого настоя?

Он слабо кивнул, зажмурившись от света масляной лампы, которую Магда поднесла прямо к его лицу.

— Глупый мальчишка. Это было приготовлено не для тебя, а для той девчушки, что должна освободиться от семени лорда. Сколько ты выпил, Джаспер?

— Маленькую плошку. — Он слабо указал, как ему показалось, в сторону горевшего огня. — Там моя мама?

— Конечно нет, бедный мой мальчик. Там всего-навсего девушка, для которой приготовлено это снадобье, — ответила Магда.

Джаспер прикрыл веки, чтобы скрыть слезы разочарования.

Магда осторожно его уложила, потом подошла к огню, взяла маленькую плошку, валявшуюся рядом с котелком, нюхнула ее, смерила на глаз. Мальчик выпил больше той порции, какую она обычно давала своим пациенткам.

— Джаспер, птенчик мой, ты чуть себя не убил. Магда надеется, что твой живот успел очиститься до того, как яд начал действовать. А теперь Магде придется сделать тебе больно, пока она будет накладывать шины тебе на руку и бинтовать ногу. Тебе повезло, что нога не сломана.

Джаспер тихонько заверещал, когда человек в коричневой сутане из его сна наклонился над ним, чтобы удержать на месте.

— Монах Данстан привез ко мне девушку, чье снадобье ты отведал. Он поможет тебе полежать спокойно, пока Магда будет вправлять сломанную руку.

Когда Магда потянула руку Джаспера, он от боли сразу отключился. Знахарка даже обрадовалась. Мальчишка и без того натерпелся за свои восемь лет жизни — зачем доставлять ему новые мучения? Наложив на перелом шину, обработав примочкой ушибленное бедро и колено, перевязав раны, Магда устроила для Джаспера лежанку поближе к огню, укрыв ребенка одеялами и шкурами, чтобы он хорошенько пропотел. Теперь оставалось только ждать, чтобы выяснить, успел ли подействовать яд.

Пока Джаспер спал, Магда занялась молодой женщиной, но мысли ее были с мальчиком, который лежал у огня такой бледный и неподвижный. Ей не хотелось быть повинной в его смерти. Он был ее любимцем. Смышленый, добрый мальчик. Магда даже подумывала взять Джаспера к себе после смерти его матери, но потом отказалась от этой мысли. Если он сумел выжить на улицах Йорка, то так тому и быть. Быть связанным с «крысятником», как благородные жители Йорка называли жалкое скопище лачуг вдоль реки, означало обречь себя на жизнь нищего или вора.

Мальчик вскрикнул, и Магда кинулась к нему. Она обняла его худенькое тельце вместе с одеялами и прижала к себе. Дыхание у Джаспера было затруднено, но отнюдь не напоминало предсмертный хрип. Возможно, теперь опасность для него миновала. Все-таки он не впал в забытье, неизменно ведущее к смерти. Магда тихонько убаюкала Джаспера, и вскоре он заснул. Когда задремала и молодая женщина, Магда повернулась к монаху.

— Ну и как ты собираешься платить Магде, Данстан?

— Я думал повиниться перед старшим братом и попросить у него денег, — ответил монах. — Разве только ты согласишься, чтобы я до конца своих дней молился о твоей душе?

Магда презрительно фыркнула.

— На что мне молитвы монаха-греховодника? Даже если бы Магда разделяла твою веру, то не считала бы, что твои молитвы чего-то стоят. А что касается денег твоего брата… — Она закатила глаза. — Магда говорит, что ты должен сослужить ей службу. Отправишься к аптекарше, Люси Уилтон, и спросишь у нее, не возьмет ли она мальчика в свой дом до тех пор, пока над ним не рассеется беда. Полностью не рассеется — так ей и передай слово в слово, Данстан. Она поймет.


Амброз Коутс, один из городских музыкантов, спешил по Футлес-лейн, прижимая к груди завернутые в плащ инструменты, хотя нависавшие вторые этажи домов надежно защищали от дождя. Он тихонько напевал новую пьесу, которую только что репетировал с другими музыкантами, и потому не заметил свертка, лежавшего у его двери, пока не споткнулся о него. Амброз подхватил сверток с земли, но не стал разглядывать — уж очень ему не терпелось войти в дом и усесться поближе к огню. Оказавшись внутри, он швырнул сверток к жаровне, а потом осторожно развернул свой ребек,[98] скрипку, два смычка и развесил все на колышках подальше от огня, чтобы до инструментов не дошел жар. Покончив с этим, музыкант нагнулся к свертку, источавшему неприятный запашок.

Амброз решил не снимать перчаток, пока не развернет мокрую тряпку. Он считал обязательным для себя защищать руки от холода. За свою жизнь он часто видел, как хорошие музыканты теряли мастерство из-за того, что пальцы отказывались их слушаться. Коутс присел на табуретку и, наклонившись вперед, размотал сверток.

— Спаси меня, Господи, — прошептал музыкант, уставившись на отрубленную человеческую руку.

Его первой мыслью было, что соседская свинья вновь рылась повсюду и оставила это у его дверей. Но рука была завернута. Значит, это не свинья. Проклятая чушка порвала бы тряпку. Тогда откуда же эта ужасная находка? Боже милостивый, что ему с ней делать? Амброз осторожно завернул ее обратно в тряпку. Если это не свинья, тогда…

Рука. Ну конечно… два убийства. Разве руки нашли? А еще важнее узнать, найдены ли убийцы. Если нет — то все кругом под подозрением, и Амброза вовсе не привлекала мысль сделаться первым подозреваемым. Тем более когда у его приятеля такие сомнительные связи.

Но что делать с находкой? Если закопать в саду, то проклятая хрюшка может снова отрыть ее. Эту свинью вечно выпускали из загона, что считалось в городе незаконным. Амброзу следовало донести на соседа судебным приставам. Давно следовало бы пожаловаться. Но он все не решался, опасаясь, что сосед в отместку пустит слушок насчет него и его друга. Особенно насчет друга. В городе не любили чужестранцев.

Амброз сидел у жаровни, погруженный в мрачные раздумья, вся радость после репетиции растаяла без следа.


Поздно вечером Магда услышала, как со скрежетом и глухими ударами на скалу втягивали лодку. Она осторожно положила Джаспера на тюфяк и пошла за ножом. Магда надеялась, что это брат Данстан привез ответ Люси, но сочла разумным приготовиться к обороне. Не затем она с таким упорством выхаживала Джаспера, чтобы его сейчас убили. Женщина присела у двери и затаилась, сдерживая дыхание.

Дверь медленно открылась. Магда сильнее стиснула рукоять ножа.

— Миссис Дигби? Это брат Данстан с аптекаршей и ее служанкой.

Магда выпрямилась.

— Они приехали? — Она сунула нож за пояс и зажгла масляную лампу.

Люси скинула мокрый плащ и опустилась на колени, чтобы взглянуть на мальчика.

— Вы дали ему слабительного? — спросила она.

Магду рассердил вопрос, но лишь на минуту. Все-таки аптекарше хватило смелости явиться в незнакомое место ночью, в бурю, чтобы спасти больного ребенка.

— Магда сделала все, что можно. Остается ждать. Присаживайся у огня, согрейся.

Магда поднесла к лицу Люси лампу.

— Ты очень похожа на свою мать, только характер у тебя потверже. — Знахарка заулыбалась. — Магда благодарна тебе за то, что ты пришла.

Люси знаком подозвала к себе Тилди, велела присесть рядом.

— Я ничего не поняла. Почему вы просили забрать мальчика к себе, если сами знаете, как его лечить, миссис Дигби?

— Вполне разумный вопрос, — закивала Магда. — Погоди. Отдышись пока. Отведай отличного бренди, которое готовит Магда. Ты ведь замерзла, пересекая реку, Магда знает.

Люси с благодарностью приняла из ее рук чашку.

— Ты более доверчива, чем твой муженек. Птичий Глаз не стал бы пить с Магдой.

Люси рассмеялась.

— Он терпеть не может, когда вы так его называете. А что касается доверия, то я знаю: вы вместе с тетей Филиппой помогали мне появиться на свет. Мне нечего вас опасаться.

Магде нравилась эта женщина, на которой женился Птичий Глаз.

— Ты оправдала все надежды Магды. Возьми в свой дом Джаспера, подлечи его, будь для него защитой. Согласна?

Люси переглянулась со своей служанкой.

— Тилди говорит, что с радостью станет ухаживать за ним.

— Эта девчушка? — Магда смерила Тилди взглядом.

Девушка до этой минуты печально смотрела на Джаспера. Теперь же лицо ее оживилось.

— Я много раз выхаживала своих братьев и сестер. А он напоминает мне братика Альфа, которого убили на болотах. Мне бы хотелось за ним ухаживать.

— Я знаю, Оуэна волнует судьба мальчика, — сказала Люси, — поэтому я готова взять его в дом. Но почему пока не оставить его здесь? Монах рассказал, что Джаспер сам добрался до вас. Должно быть, здесь он чувствует себя в безопасности.

Старуха посмотрела на мальчика.

— Магде хотелось бы оставить Джаспера у себя. Но ему нужна защита, чтобы кто-то был рядом все время. Магда живет одна. Разве она может его оставить?

— Если он поедет со мной, я должна знать все, что вам о нем известно, — сказала Люси.

Магда закивала.

— Ты вправе спросить об этом. Итак. Что известно Магде? Отец его был плотник, что святой Иосиф. Умер, когда Джасперу исполнилось шесть. Мать жила вышиванием. Гильдия торговцев тканями наняла ее, чтобы она приукрасила их костюмы для карнавального шествия и вышила новое знамя гильдии. Уиллу Краунсу поручили принять у нее работу. Слово за слово, в общем, он решил жениться на ней. В доказательство своих добрых намерений Уилл собирался поспособствовать Джасперу вступить в гильдию. Первым шагом была работа, которая досталась мальчишке, — смазывать колеса актерского фургона.

— Это было в тот день, когда его мать слегла? — спросила Люси.

Магда подтвердила.

— Кристин де Мелтон носила под сердцем ребенка Уилла, но боги забрали себе младенца прямо из ее утробы. Часто так случается, что мать при этом заболевает. — Магда пожала плечами. — Рассказывать особо нечего. Ты сама знаешь, что мальчик случайно увидел, как убили Краунса, и начал скрываться. Несколько раз он чуть не погиб, но уцелел. Обращался к Магде за помощью. Эту руку он ломает во второй раз. Бедный паренек. Магда мало что может сделать для его защиты.

Люси посмотрела на спящего мальчика.

— Сколько ему сейчас?

— Почти девять.

— От кого он скрывается?

Магда покачала головой.

— Мальчик думает, что защитит Магду, ничего не рассказав. Можешь себе представить? — Она засмеялась лающим смехом.

— Вы думаете, за ним охотится один и тот же человек?

Старуха ответила не сразу:

— Магда думает, что сейчас Джаспер впервые увидел лицо своего преследователя. Что-то изменилось. Может, его преследователь впал в отчаяние. Это плохо.

— Нам сейчас его забрать? — спросила Люси.

Магда кивнула.

— Так будет лучше всего.


Магда и Люси разбудили мальчика и объяснили, куда он сейчас поедет, но он, видимо, ничего не понял. Джаспер тихонечко стонал, когда его заворачивали в одеяла, и вцепился в Люси, стоило Данстану приподнять его.

— Я сама отнесу его в лодку, — сказала Люси. — Тут всего два шага пройти.

Люси и Тилди, сидя в лодке, держали мальчика на коленях, а брат Данстан был на веслах, пока они преодолевали короткое расстояние до берега. Дул нещадный ветер, и Люси обнимала ребенка, стараясь защитить его от холода. Несмотря на протесты мальчика, брат Данстан отнес его вверх по скользкому склону, а там их уже ждал один из братьев Тилди с повозкой, которую одолжила Бесс.

Городские ворота уже были закрыты на ночь, но путники заранее договорились со стражником на заставе Бутам, что он пропустит их обратно. Джаспер все время стонал и дрожал, поэтому Люси показалось, что прошла целая вечность, прежде чем стражник вышел в ответ на их стук. Когда они добрались до аптеки, было совсем поздно.

— Вас устроить на ночь? — спросила Люси у монаха.

— Благослови тебя Господь, не стоит, мой монастырь совсем рядом, — ответил он.

— Зачем вы взялись нам помогать? — спросила Люси. — Вы знаете мальчика?

Данстан покачал головой.

— Нет. Я делаю это вместо платы за труд миссис Дигби.

Люси нахмурилась.

— За ее труд… Вы имеете в виду молодую женщину, что лежала за занавеской?

Монах закивал.

— Так это вашего ребенка она носила?

— Всевышний, смилуйся над грешником, — взмолился Данстан, ударив себя в грудь. — Мне пора. Да будет благословен этот дом. — Он ушел через черный ход.

Люси невольно улыбнулась, подумав, какую необычную плату назначила монаху Магда Дигби. Ей понравилась логика Женщины с Реки.

9

Лекари и музыканты

Оуэн только что спустился вниз погреться у очага, все еще не отойдя от сна, когда в зал ворвались Алфред и Колин, ведя за собой какого-то субъекта в дорожной пыли. «Проклятье, — подумал Оуэн, — кого мне меньше всего хотелось бы видеть в это утро, так это Пола Скорби». Всю ночь Анна металась в лихорадке, и ученику аптекаря пришлось немало потрудиться, чтобы сбить жар. Сесилия выпила слишком много настоя валерианы, чтобы подняться с постели. Сейчас она была с дочерью, заглянула к ней ранним утром, как только закончилось действие целебного корня. Всем им только и не хватало, чтобы именно сейчас явился Пол Скорби.

— Капитан Арчер, этот парень утверждает, что привез весточку от вашей жены, — сообщил Алфред и грубо стянул с головы пленника капюшон.

— Джон! — воскликнул Оуэн.

— Ага, капитан Арчер. Это всего лишь я, а никакой не разбойник.

— Вы его знаете? — удивился Алфред.

Оуэн грохнул чашкой о стол.

— И где архиепископ отыскал вас, ребята? Вы что, хватаете каждого, кто подходит к воротам?

— Слишком рано для визитов честных путников, — заскулил Колин, отчего Оуэн пришел в еще большую ярость.

— Слишком рано, говоришь? — сердито повторил он. — А что, разве есть какой-то приказ, запрещающий подходить к дому в определенные часы?

Колин дернул плечом.

— Я скакал во весь опор, капитан, — пояснил Джон.

Действительно, вид у него был неважный: мокрая одежда, заляпанная грязью, красный нос, налитые кровью глаза.

— Надеюсь, ты не ехал ночью?

— Не-а, я не настолько хорошо знаю местность. На ночь я устроился в пустой лачуге.

— Разве миссис Уилтон не дала тебе пару монет на гостиницу?

— Ну да, капитан, дала, конечно, но я люблю держаться подальше от странников.

Оуэн плохо знал этого конюха, но ему было известно, что Джон не любит вдаваться в объяснения, поэтому Арчер принял этот странный ответ без дальнейших вопросов.

— Молодец. Когда передашь, зачем приехал, эти двое громил отведут тебя на кухню и ты будешь хорошо вознагражден.

Джон отдал Оуэну седельный мешок и письмо.

— Мешок принадлежал мастеру Ридли, да покоится он с миром. Миссис Уилтон сказала, чтобы вы сначала прочли письмо.

— Она здорова?

— Ну да, капитан. И в лавке все хорошо. Это дело не имеет отношения к аптеке.

— Хорошо. Я посмотрю, что ты привез. А теперь ступай с ними на кухню. — Оуэн, довольный тем, что охранники вежливо пригласили Джона следовать за ними, тут же взялся за письмо.

То, что он прочитал, ему не понравилось. Мышьяк в лекарстве. Он вспомнил, как туманно Сесилия Ридли ответила на вопрос, какое снадобье принимал ее муж. Нет, Оуэну все это определенно не нравилось. Неужели он до сих пор ошибался насчет Сесилии? Или среди домочадцев кто-то еще ненавидел хозяина?

Святые небеса, как он мог взяться за это дело? «Миссис Ридли, почему вы травили своего мужа?» Здесь бы действовать Йоханнесу, вот кто был бы на месте.

Оуэн продолжал читать письмо, из которого узнал, что Джаспер исчез, оставив на стройке лишь плащ. Будь проклят этот Торсби. Оуэн ведь предупреждал его, что мальчику грозит опасность.

— Что не так? — спросила Сесилия.

Оуэн даже вздрогнул от неожиданности. Он не слышал ни как она спустилась в зал, ни как подошла к нему. На голове у нее был повязан платок, стягивающий волосы, рукава поддернуты до локтей.

— Как ваша дочь сегодня? — осведомился Оуэн.

— Поспокойнее. Она выпила чуть-чуть вина пополам с водой, и я спустилась узнать, что может приготовить для нее Ангарад, наша кухарка. — Сесилия присела рядом с Оуэном. — Я слышала голоса.

Оуэн кивнул.

— Приехал посыльный из Йорка, привез остальные вещи вашего мужа — скорее всего, тот самый мешок, который, как вы говорили, пропал. Мы взглянем на него позже, сначала займемся Анной.

— Остальные вещи? — нервно переспросила вдова.

— Не о чем беспокоиться, — солгал Оуэн.

— Посыльный прошел на кухню?

— Да. Быть может, мне пойти туда и переговорить с кухаркой насчет бульона для Анны, а вы тем временем выпьете горячего вина?

Сесилия с беспокойством бросила взгляд на заднюю дверь, затем, вздохнув, согласилась:

— Да, мне не помешает глоток чего-нибудь теплого.

Оуэн ушел, унося с собой письмо, но оставил мешок. Когда он вернулся немного погодя вместе со служанкой Сарой, которая несла миску с бульоном, то увидел, что щеки Сесилии пылают. И мешок лежал не так, как он его оставил. Значит, вдова его осматривала. Это не обязательно означало, что она боялась найти там обличающую улику, но и не исключало такой возможности. Оуэну не нравились сложности, которые начались у него с этим семейством.


Утром Джасперу стало намного лучше. Он понял все, что сказала ему Люси, и даже выпил немного бульона. Люси и Тилди постелили ему в крошечной каморке для прислуги, за кухней, где спала Тилди. Там проходила труба от кухонного очага, так что мальчик мог греться и в то же время не попадаться на глаза посетителям. Мелисенди покружила по разложенному тюфяку, понюхала, подумала, а потом вскочила на грудь мальчику и уставилась ему в лицо. Когда Джаспер протянул руку и нежно погладил ее между ушей, ей это понравилось, она повернулась вокруг себя три раза и, устроившись на животе мальчика, замурлыкала. Джаспер погрузился в здоровый сон.

Люси и Тилди как раз собрались перекусить хлебом с сыром, когда звякнул дверной колокольчик.

— Боже милостивый, что еще? — пробормотала Люси, подходя к двери.

За порогом стоял моложавый человек в цветастом костюме городского музыканта.

— Амброз Коутс, — произнес он с поклоном. — А вы миссис Уилтон?

— Да. — Люси отступила в сторону, давая ему пройти, и заметила у него в руках сверток.

Она зажгла лампу, висевшую у прилавка, и внимательно рассмотрела посетителя. Большие зеленые глаза на худом, даже костлявом лице. Пришедший не выглядел нездоровым, зато явно был встревожен или испуган.

— Чем могу помочь, мастер Коутс? Сейчас довольно ранний час…

— Простите, но я не мог больше ждать. Один мой друг посоветовал прийти с моей бедой к вам.

Амброз Коутс робко улыбнулся и стянул с головы фетровую шапку. На глаза ему тут же упали темно-русые локоны, и он отбросил их назад рукой в перчатке.

— Какая же у вас беда?

Амброз положил сверток на прилавок.

— Вот она… Прошу прощения, что принес в вашу лавку такую мерзость, но другого выхода я не нашел. Насколько я знаю, капитан Арчер помогает архиепископу в поисках убийц обоих торговцев. Я… наверное, мне лучше сразу…

Он развернул тряпицу.

Люси перекрестилась, прошептав молитву.

— Рука Гилберта Ридли?

— Боюсь, что так, миссис Уилтон. Она лежала у моего крыльца вчера вечером. Я подумал, что ее могла отрыть где-то соседская свинья, а потом бросить.

— Она так и лежала, не завернутая?

— Да.

Люси заметила, что, отвечая на этот вопрос, он слегка изменился в лице. Амброз Коутс лгал. Зачем?

— Почему вы не отнесли ее городскому судебному приставу?

Амброз уставился на свои ботинки.

— Я… я бы хотел, чтобы об этом никто не знал. Я работаю на город. Приходится думать о своей репутации. Скандалы мне ни к чему. — Он удрученно пожал плечами.

— Почему вы предположили, что это рука Гилберта Ридли? Между прочим, держать свиней в черте города запрещено из-за их привычки раскапывать могилы. Это может быть чья угодно рука, которую животное отгрызло от трупа.

Амброз поморщился.

— Взгляните на запястье. Ее отрубили мечом, разве не ясно? — Он переминался с ноги на ногу и говорил теперь слегка задыхаясь.

— Мастер Коутс, вам нехорошо?

— О господи, — он провел рукой в перчатке по лбу, — я в порядке, просто мне нелегко об этом говорить.

— Это может быть рука вора, которую отрубили и закопали за городскими воротами.

Амброз покачал головой.

— Слишком далеко. Разве могла свинья тащить ее до моего дома?

— Вы как-то чересчур уверены, что это находка свиньи.

— Возможно, я ошибаюсь.

— Вы знали Уилла Краунса или Гилберта Ридли?

— С мастером Ридли мы только здоровались. Уилла я знал лучше. Познакомились на праздничных представлениях. Вместе репетировали. Да, я знал Уилла. Талантливый человек, к тому же очень добродушный.

— Возможно ли, чтобы кто-то подбросил сверток вам на крыльцо как предупреждение?

Зеленые глаза встревоженно округлились.

— Какое еще предупреждение? Да, я знал Уилла, но с какой стати меня связывать с мастером Ридли?

Люси поняла по его ответу, что он уже обдумывал такую возможность. И снова ей показалось, что если он не врет, то, по крайней мере, что-то скрывает. Тут ее осенило.

— Вы живете один?

— Я… Да. Один. — Амброз слишком энергично закивал, словно убеждая самого себя.

— Прошу вас, мастер Коутс, — с растущим раздражением произнесла Люси. — Если вы не собирались быть откровенным со мной, то зачем было тащить это сюда?

— А что еще я мог сделать?

— Вновь закопать руку. Не думали?

— А свинья?

— Какое вам дело до того, что случится с этой рукой, мастер Коутс?

— Я думал, что помогу капитану Арчеру, если принесу руку сюда. Он должен знать, что она в городе. — Амброз затряс головой. — На самом деле я не знаю, что я думал. Мне просто хотелось скорее убрать ее от моего дома.

Что ж, вполне откровенно — да и кто его осудит за это? У Люси немного отлегло от сердца.

— Кто посоветовал вам принести ее сюда?

— Один друг.

— Я его знаю?

— Вы мастер аптекарь. Вас все знают.

— Это не ответ. Кто ваш друг?

Амброз уставился на шапку, зажатую в руке.

— Этого я не могу сказать, миссис Уилтон.

Люси вздохнула.

— Не нравится мне эта ваша полуправда, мастер Коутс. Невольно напрашивается вопрос: что же вы скрываете? Нет ли у вас весомой причины не обращаться к судебному приставу?

— Простите, что потревожил вас. Вы хотите, чтобы я унес ее?

— Разумеется нет. Но вы могли бы быть более откровенны. Не хотите больше ничего добавить?

Амброз покачал головой.

— Тогда позвольте мне убрать это из своей лавки и вернуться к завтраку. — Люси обошла вокруг прилавка и распахнула дверь.

— Да пребудет с вами Господь, миссис Уилтон. — Амброз Коутс прошмыгнул мимо нее и скрылся в утреннем тумане.

Люси завернула руку в тряпицу и отнесла в сарай, затем выскребла прилавок, вымыла руки и только потом вновь принялась за хлеб с сыром. Она решила поместить сверток в большой каменный сосуд и зарыть его на задворках сада до приезда Оуэна. По крайней мере их сад обнесен стеной. Никакой свинье здесь не отрыть находку, чтобы подкинуть очередному бедняге соседу.

Но так ли уж невиновен Амброз Коутс? Он явно что-то скрывал, хотя и приволок сюда эту руку. Убийца так не поступил бы. И если бы Амброз опасался, что может стать следующей жертвой, то разве стал бы скрытничать?

Люси в очередной раз пожалела, что Оуэна нет дома.

10

Плохие предзнаменования

День выдался холодный, серый, зато без дождя. Оуэн стрелял по самодельной мишени в поле позади особняка. Он не знал лучшего способа расслабиться, чем прогнать прочь все ненужные мысли, сосредоточившись на луке, стреле и мишени.

Все утро Арчер помогал Сесилии ухаживать за дочерью, они пустили Анне кровь, чтобы сбить жар. Когда молодая женщина заснула, Сесилия тоже отправилась немного отдохнуть. Джон уехал обратно в Йорк еще утром, увозя с собою письмо Оуэна к жене. Арчер писал, что скучает по ней, и благодарил за то, что она так быстро прислала Джона с новыми сведениями. Теперь, однако, он был вынужден задержаться дольше, но насколько, пока не знал. В письме он объяснил создавшуюся ситуацию с Полом и Анной Скорби.

Оуэн был рад возможности привести в порядок свои мысли, изложив их на бумаге, хотя он не мог написать обо всем, ведь письмо могло попасть не в те руки. Сейчас, присев возле дерева, чтобы отдохнуть, он даже засомневался, стоило ли ему вообще упоминать в письме имя Пола Скорби. Мысли об этом человеке не давали Оуэну покоя. В открытом бою от такого типа жди неприятностей: он поступает непредсказуемо, может вскипеть от какого-то пустяка, к которому еще накануне относился снисходительно. Оуэну во время короткой встречи со Скорби не удалось понять, что нужно этому человеку. Возможно, сейчас он следит за домом. И если так, то вполне вероятно, что Скорби мог подстеречь Джона и обыскать, прежде чем отпустить восвояси.

Именно такие мелочи заставляли Оуэна жалеть о том, что он согласился служить архиепископу. С другой стороны, если каждый раз, прежде чем делать какой-то шаг, дожидаться уверенности, что все предусмотрено, то можно вообще никогда не сдвинуться с места. И все же именно такие тонкости способны предотвратить катастрофу. Да, жизнь воина была гораздо проще. Кто-то нападает, ты в него стреляешь — только и всего.

Оуэн выбросил все из головы и взялся за второй колчан со стрелами. Сегодня вечером, если Анна Скорби по-прежнему будет спокойно отдыхать, а не метаться в жару, стоит упомянуть в разговоре с Сесилией о ядовитом «лекарстве». А для этого разговора нужна ясная голова.


Отец Катберт сидел в комнате Анны, вознося молитвы, Алфред и Колин несли караул возле домика привратника. Оуэн и Сесилия обедали вдвоем. На Сесилии был остроконечный головной убор, задрапированный прозрачной черной вуалью; она мягкими складками спускалась на волосы, уложенные кольцами над ушами. На этот раз Сесилия не надела платка, скрывавшего точеную белую шею. Оуэна удивило, как Ридли мог оставлять свою жену одну почти все время, что они были женаты. Одевалась она просто, но этот стиль ей шел. Очень даже шел.

Оуэн велел себе отбросить подобные мысли и сосредоточиться на деле, которое не требовало от него добиваться симпатии со стороны Сесилии Ридли. Он позволил себе до конца трапезы придерживаться исключительно приятных тем.

Когда со стола убрали, Оуэн выложил на него седельный мешок Ридли.

— Как я вам говорил, миссис Ридли, это нашли под мостом через Фосс. Мы думаем, он принадлежал Ридли. Пожалуйста, посмотрите его содержимое и скажите, так ли это. И если мы не ошиблись, то вы, наверное, сумеете определить, все ли вещи на месте или чего-то не хватает.

Оуэн придвинул к Сесилии мешок.

Она осторожно до него дотронулась, словно боясь развязать тесемки.

Неужели вчера она только передвинула его и не заглянула внутрь? Боялась найти там что-то пугающее? Или опасалась выдать себя?

— Я уже заглядывал внутрь, — успокоил ее Оуэн. — Руки там нет, если вас это пугает.

— Кожа сырая, — натянуто произнесла она, не отрывая взгляда от мешка.

— Так и должно быть.

Сесилия развязала тесемки. Сначала вынула туфли, и глаза ее тут же наполнились слезами.

— Да, это туфли Гилберта. — Она заморгала, прижав их к себе.

Оуэна даже передернуло при мысли, что бы он чувствовал, если бы это были туфли Люси, а сама она лежала мертвой в часовне. Самые обычные вещи, такие как шаль, щетка для волос, напоминали бы ему о ней.

— Не торопитесь, — мягко произнес Оуэн. — Постарайтесь вспомнить, что обычно носил Гилберт в этом мешке.

Сесилия поставила туфли на стол.

— Право, не знаю, смогу ли помочь. Гилберт всегда сам складывал вещи в дорогу.

— А денег он с собой повез много? Было ли у него еще какое-нибудь дело, помимо того, с каким он ехал к архиепископу?

Сесилия покачала головой.

— Думаю, нет. Он… Он почти все дела передал нашему сыну Мэтью. В последний раз, мне кажется, он ездил только для того, чтобы сделать пожертвование на собор.

— Почему же он передал все дела Мэтью? — Объяснения самого Ридли не устроили Оуэна.

Сесилия теребила шнурок от пустого кошелька.

— Вы хотите знать, какую причину назвал мне Гилберт или что я сама об этом думаю? — Теперь она взглянула Оуэну в лицо.

Помня, какое неудовлетворительное объяснение привел Ридли, Оуэн ответил:

— Мне бы хотелось знать, что думаете вы.

— В последнее время Гилберт слишком часто критиковал Джона Голдбеттера. Ему казалось, тот чересчур заискивает перед королем. А наш Мэтью обожествляет короля и принца Эдуарда. Он поведет дело гораздо более гибко.

— Вы обсуждали это с мужем?

Сесилия покачала головой.

— Уилл рассказал, — тихо ответила она и, отложив в сторону кошелек, потянулась за другой вещью.

Один за другим Сесилия перебрала все кисеты, каждый развязала, заглянула внутрь, снова завязала, переложила в общую кучу. Руки ее подрагивали. Проверив все вещицы, она сцепила руки перед собой на столе.

— Интересно, — заговорил Оуэн, беря в руки ложку, — камень в ней ценный?

Сесилия едва бросила на нее взгляд.

— Не очень. Гилберту, правда, она понравилась. Он велел лондонскому ювелиру вставить камень в черенок. Это было перед тем, как его пригласили на ужин к принцу Эдуарду.

Оуэн кивнул.

— Вы просмотрели все вещи. Что-нибудь пропало? Может быть, какая-нибудь вещь, которую Гилберт все время возил при себе, но теперь ее нет ни в первом, ни в этом мешке?

Сесилия покачала головой.

Оуэн подумал, что заслужил неудачу. Он ведь попытался обвести вдову вокруг пальца. И это не сработало. Теперь нужно было действовать прямо.

— Миссис Ридли, в этом мешке лежал еще один кисет, который изъяли. Он был наполовину заполнен порошком, с виду каким-то снадобьем.

Она настороженно на него взглянула.

— Снадобьем?

— Полагаю, тем самым, что ваш муж принимал во время обеда с архиепископом. Тем, которое, по его словам, приготовили для него вы.

Сесилия покачала головой.

— Я уже вам говорила, что перестала давать ему лекарство, когда убедилась, что оно не приносит пользы. Гилберту становилось от него только хуже.

— А из чего это лекарство? Вы говорили, оно должно было помочь ему снять бессонницу?

— Да. И успокоить пищеварение. Мята, анис, лист малины, немного окопника, несколько видов сушеной коры, собранной еще моей мамой давным-давно… Похоже на то, что вы нашли в котомке?

Если она лгала, то делала это очень по-умному, описывая нечто совершенно непохожее на изобличающий ее порошок.

— Нет, — ответил Оуэн. — То, что мы нашли, дают для загустения крови и просветления рассудка. При плохом пищеварении обычно пользуются другими лекарствами.

Сесилия покачала головой.

— Такого я для него не готовила.

— Куда он мог обратиться за подобным лекарством? — спросил Оуэн.

— Даже не знаю, что сказать. Но Гилберт чувствовал себя плохо и угасал прямо на глазах. Вполне вероятно, что ему захотелось испытать еще чье-то врачебное искусство. — Сесилия нахмурилась, глядя на мешок, потом вскинула глаза на Оуэна. — Вы сказали, что тот порошок изъяли. Почему? — Она долго изучала лицо Оуэна, потом внезапно поднялась с места, прижав правую руку к горлу. — Вы затеяли со мной игру? Чего вы добиваетесь?

— Состав лекарства был совершенно безобидный, за исключением одной составляющей. — Оуэн замолчал, следя за реакцией Сесилии. Она не смотрела ему в лицо. — Этой составляющей был мышьяк, — продолжил он.

— Мышьяк, — прошептала она, уставившись на руки. — О господи.

— Мышьяк в очень небольшом количестве. Ваш муж умирал медленно. Он испытывал не острую, а постоянную тупую боль.

— Гилберт, — прошептала Сесилия.

— Я должен задать вам один вопрос. Это вы приготовили то снадобье для своего мужа, которое я описал?

Наконец она подняла глаза на Оуэна и долго, не мигая, смотрела на него.

— Капитан Арчер, я вам сказала, что прекратила готовить свою мятную смесь, когда не увидела улучшений. — Она перевела дыхание. — Я не понимаю. Вы сказали, что Гилберт умер оттого, что ему перерезали горло. Точно такой смертью умер Уилл. Вы что, солгали? Зачем кому-то еще и травить его?

— Ваш муж умер именно так, как я рассказал. Не думаю, что тот, кто перерезал ему горло, в то же время подсыпал ему яд. Это было бы бессмысленно.

Сесилия Ридли продолжала молча смотреть на Оуэна.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось скрыться от взгляда этих темных глаз, полных боли, но долг велел ему продолжать. Он понимал, что будет трудно вернуться к этому разговору позже.

— Значит, тот порошок, что ваш муж вез в мешке, не был похож на лекарство, которое вы для него готовили?

— Не понимаю, как может быть иначе, — тихо произнесла Сесилия, продолжая смотреть на него своими темными глазищами.

Ответ не успокоил Оуэна — слова вдовы все еще казались ему неубедительными, хотя он сам не понимал почему. Однако какое-то время ему удавалось смотреть на нее таким же прямым и твердым взглядом, при этом сожалея в душе, что он не очень хорошо разбирается в людях. «Неужели можно вот так смотреть на кого-то, как она, и при этом лгать?» — недоумевал он. Или лгуну легче удаются подобные трюки, чем человеку, застигнутому врасплох, ни в чем не виновному, но над которым нависло ужасное подозрение? Оуэн понятия не имел, почему архиепископ доверил ему это дело. Он слишком плохо знал людей.

Сесилия поднялась.

— Я должна распорядиться, чтобы Анне принесли поесть.

— Прошу прощения, что пришлось расспрашивать вас, — сказал Оуэн. — Я никак не мог придумать, как помягче задать свои вопросы, а вообще отказаться от них не мог по долгу службы.

— Понимаю, — без всяких эмоций произнесла Сесилия. — Я ни на секунду не забывала, зачем вы здесь. — Она оставила гостя.

Спина и ноги Оуэна ныли так, словно он за весь обед не шелохнулся. Он вытянул ноги и подлил себе вина. В том, что касалось снадобья, он не поверил Сесилии. Почему? Ведь он не сомневался, что она не играла, когда плакала, держа в руках туфли убитого мужа. Но было что-то еще, что никак не давало ему покоя. Когда он впервые оказался в Риддлторпе, то сразу почувствовал, что эта женщина очень несчастна. Ему не показалось, что она из тех, кто легко скрывает свои чувства. Зато теперь она вела себя очень тонко. Отвечала осторожно. В нужный момент роняла слезу. Пускала в ход все свои чары — и таинственный взгляд, и шелковистые волосы, — чтобы отвлечь его внимание. Но, черт возьми, от чего отвлечь?

Он взял в руки чашку, осушил ее и хотел было грохнуть об пол, но вовремя остановился. Из-за этого дела он превратился в сжатую пружину. Ему хотелось действовать. Он с удовольствием сейчас врезал бы хорошенько кому-то.

Но только не Сесилии. Он не мог представить, как мог бы причинить ей боль.

И она знала об этом. Она ведь именно этого и добивалась.


Бесс пригласила Люси прийти к ней поужинать в конце дня, когда закроет лавку. Тилди с энтузиазмом поддержала идею.

— Обязательно пойдите, миссис Люси. Миссис Мерчет всегда удается вас подбодрить.

Люси переживала по поводу неприятного разговора с Амброзом Коутсом, который трудно было забыть, после того как пришлось закапывать в саду страшную находку. И теперь она очень нуждалась в здравомыслии Бесс, поэтому с радостью отправилась в таверну.

Все трое, Бесс, Том и Люси, расположились на кухне перед огнем и молча ели, наслаждаясь приятной тишиной. Потом, за чашкой эля, сваренного Томом, Люси рассказала друзьям о странном визите.

— Святая Мария, — произнесла Бесс, — надо же подбросить тебе такое.

— Меня другое беспокоит, — сказала Люси. — Мне кажется, Коутс лжет, только я не пойму в чем. Что вы о нем знаете?

Бесс пожала плечами.

— Талантливый музыкант, безобидный человек. Если заходит в таверну, то никогда не напивается, никогда не шумит. — Бесс взглянула на мужа. — Вот вроде бы и все, да?

Том призадумался.

— Могу добавить, что человек он скрытный. Однако, заметь, вполне дружелюбный. Умеет слушать. Люди говорят, он щедр и благороден. Просто не любит распространяться о своих делах.

— Кто его друзья? — спросила Люси.

— В том-то все и дело, я понятия не имею, с кем он дружит, — ответил Том. — Наверное, с такими же музыкантами. Вроде бы он с ними в хороших отношениях, но не поручусь, что они рассказали бы о нем больше, чем я.

— Если уж мы заговорили о скрытных молчунах, могу сказать, что наш конюх Джон в последнее время вдруг начал проявлять интерес к женскому полу, — вставила Бесс.

Том и Люси удивленно переглянулись.

— А при чем здесь Коутс? — спросил Том.

— Речь теперь не о нем, а о Джоне и Тилди.

— Тилди? — встрепенулась Люси.

— А ты до сих пор не замечала? Стоит девушке увидеть Джона, как она сразу вспыхивает, а он и рад раздувать пламя. Коварный тип. А сам тем временем спит с какой-то многоопытной особой.

Том чуть не подавился.

— А ты откуда знаешь? Ты что, следишь за парнем?

Бесс закатила глаза.

— Очень мне нужно следить за ним. Просто от него стало пахнуть духами, и наряжается он так, что сразу видно: какой-то женщине удалось вскружить ему голову. Небось все время твердит ему, какой он отличный мужчина.

Люси поднялась из-за стола.

— Бедная Тилди.

Бесс закивала.

— Я потому и решила заговорить об этом. У тебя хлопот будет полон рот, когда он разобьет ей сердце.

Уходя от друзей, Люси решила поговорить с Тилди. Но, войдя на кухню, она увидела, что Джон и Тилди потягивают эль, сидя за столом. Лежанку Джаспера подвинули к самому огню. Мальчик пил бульон и сонно слушал разговоры взрослых.

— Это был великолепный конь, — услышала Люси слова Джона, — и меня предупредили, что он позволяет до себя дотрагиваться только сэру Томасу. Но со мной скакун был кроток, как ягненок. — Тут Джон почувствовал сквозняк из открытой двери и сразу обернулся. Узнав Люси, он склонил голову. — Да благословит вас Господь, миссис Уилтон.

Люси кивнула в ответ.

— Кажется, вы с Тилди приободрили Джаспера. Спасибо.

Джон кивнул, не сводя с нее немигающих глаз, отчего ей стало немного не по себе. Парень явно изменился с тех пор, как они вместе с Люси совершали путешествие летом.

Тилди взяла у Люси накидку и повесила на колышек, вбитый в стену.

— Джаспер действительно сегодня выглядит намного лучше, ведь правда? — Щеки у нее раскраснелись, так что она казалась почти хорошенькой.

Люси не стала приписывать это тому, что Джаспер пошел на поправку. Бесс, должно быть, права. Люси сама убедилась, как жадно Тилди ловит каждое слово Джона. Милостивая Мадонна, до сих пор Люси не сознавала, что Тилди отдала свое сердце конюху.

А ведь девушка почти ничего о нем не знала. Джон никогда о себе не рассказывал. Даже любопытная Бесс не сумела ничего у него разузнать о той жизни, которую он вел до того, как однажды объявился на конюшне, в лихорадке и с раздробленной рукой. Три пальца на правой руке пришлось ампутировать, оставив большой и мизинец. Но благодаря заботам Бесс Джон быстро выздоровел и проявил себя как трудолюбивый, честный и находчивый молодой человек. Прошло четыре года, но ни Бесс, ни Том так и не узнали, каким образом Джон покалечил себе руку и вообще откуда он взялся. Люси пожалела, что Тилди не выбрала кого-нибудь более надежного.


Оуэн проснулся рано и тихонько прокрался мимо двери Анны, радуясь, что она спит. Внизу только что развели огонь, и воздух еще не согрелся. Оуэн вышел из дома на обжигающий ветер, предвещавший снегопад, и тут же поспешил назад, чтобы согреться.

Кухня, с большим очагом и двумя пекарскими печами, располагалась в каменной пристройке. Ангарад, краснощекая кухарка, закатав рукава на сильных руках, обвязывала веревкой олений окорок, готовя его к копчению, а сама тем временем говорила что-то молодой женщине, примостившейся у огня. Рядом лежал мокрый, забрызганный дорожной грязью плащ, и ботинки гостьи, как заметил Оуэн, тоже были заляпаны грязью. Казалось, незнакомку полностью поглотил рассказ кухарки. Оуэн, остановившись в дверях, прислушался. Оказалось, кухарка рассказывала какую-то сказку из его детства, и в ее мягком акценте Оуэн узнал говорок родных краев.

Ангарад вспоминала историю времен Бранвен, дочери Ллира,[99] когда у Матолуха, короля Ирландии, искалечили несколько лошадей.

— Когда король Бран услышал об этом, — говорила Ангарад, — то расстроился не меньше ирландца, ведь в моем родном краю лошадь считается благородным животным, о котором заботятся не меньше, чем о младенце.

— Взаправду? — Гостья следила за каждым движением кухарки.

— В этом рассказе столько же правды, сколько в песне любого хорошего барда, — со смехом произнес Оуэн.

Обе женщины повернули к нему перепуганные лица. Молодая женщина оказалась симпатичной — решительный подбородок, широко посаженные карие глаза, пухлый рот. Когда глаза ее встретились со взглядом Оуэна, в них промелькнул секундный интерес, а затем тревога. У Арчера сразу испортилось настроение. Снова проклятый шрам и повязка. Никогда ему не дадут забыть об этом. Женщина резко поднялась, сбросив плащ на пол. Она оказалась довольно высокой, широкой в кости, сильной, но не лишенной грациозности.

Кухарка поздоровалась с Оуэном.

— Я пересказывала Кейт байку, которой попотчевала ее сынка Уильяма, чтобы он как следует присматривал за вашей лошадкой, капитан Арчер.

— Как приятно послушать старые легенды, — сказал Оуэн и повернулся к молодой женщине. — Я вижу, вы только что с дороги. Как вам удалось избежать эскорта моих бравых молодцев, что дежурят у ворот?

— Да ведь это Кейт Купер, — сказала Ангарад. — Жена управляющего. Она пришла со стороны полей.

— Да-да. Я прошла через поля. — Кейт Купер не отрывала взгляда от пола. — Мне пора идти. Скоро дети захотят есть. — Она повернулась, чтобы забрать плащ, и на мгновение смутилась, не увидев его на скамье.

Оуэн подобрал плащ с пола и протянул женщине.

— Спасибо. — Она все еще не поднимала взгляда на Арчера, хотя они стояли лицом к лицу. — Я… наверное, случайно сбросила его. — Она казалась чересчур расстроенной, когда брала плащ, и чуть снова не уронила его. Оуэн подумал, что дело тут не в его чарах. Миссис Купер ведь едва взглянула на него. Возможно, он повел себя недостаточно дружелюбно.

— Значит, вашей маме стало лучше?

Кейт Купер нахмурилась, но потом кивнула.

— Да, Бог пощадил ее еще раз. — Она бросила на него взгляд, поправляя плащ, но тут же потупилась, увидев, что он внимательно ее изучает.

— Уже уходишь? — Оуэн услышал в голосе кухарки удивление.

— Нужно заняться детьми, Ангарад. — Кейт Купер спешно исчезла за дверью.

— Симпатичная женщина, — заметил Оуэн, опускаясь на скамью, которую только что освободила жена управляющего.

— Да, она такая, эта Кейт. И знает, как пользоваться своей привлекательностью. Удивительно, как она вас-то не взяла в оборот. Неужто жена навесила вам какой-нибудь амулет, чтобы вы хранили ей верность?

— Наверное, Кейт просто не понравилась повязка у меня на глазу.

— Не-а, уверена, дело не в этом. — Ангарад поставила перед Оуэном кружку эля и присела рядом на скамье. — А откуда вы знаете насчет ее мамаши?

— От Джека Купера.

Кухарка закивала.

— Так и думала, что хозяйка не станет ничего о ней рассказывать.

— Отчего же?

— Да хозяйка сразу ее невзлюбила. Она с самого начала раскусила, что за птица Кейт Купер, и из-за этого чуть не отказала Джеку от места.

— Выходит, Кейт отличается непостоянством? — Оуэну захотелось удостовериться, что он правильно понял намек кухарки.

— Угу, к тому же хозяйка не верит, что Кейт ездит выхаживать мать.

— Должно быть, это осложняет жизнь Джеку Куперу.

— Он никогда словом не обмолвится о жене в присутствии хозяйки. Как он сам говорит, зачем напоминать ей о колючке, если рана затянулась?

— Какая рана, Ангарад?

— Я лучше помолчу. Скажу лишь, что хозяйка была совершенно права насчет Кейт. Поэтому-то меня и удивляет, почему вы сидите здесь со мной, вместо того чтобы прохлаждаться с Кейт на конюшне.

Тут со стороны зала вбежала служанка Сара.

— Ангарад, миссис Ридли спустилась вниз.

Кухарка со вздохом поднялась.

— Что ж, мне пора заняться делом, а хозяйка наверняка захочет видеть вас в зале. Я и вам пришлю что-нибудь подкрепиться — вдруг Кейт передумает. — Она подмигнула Оуэну и вновь занялась стряпней.


Сесилия Ридли стояла, подбоченясь, и метала грозные молнии из глаз, глядя, как Оуэн пересекает зал, направляясь к ней.

— Я слышала, вы уже успели побывать на кухне и познакомиться с блудницей.

Язвительность ее тона ошеломила Оуэна, хотя он и был предупрежден кухаркой.

— Я ходил туда согреться, — сказал он. — Я не знал, что там окажется Кейт Купер.

— Так что она сказала обо мне?

— О вас? Ничего. По правде говоря, она мне и двух слов не сказала. Тут же ушла, словно я прокаженный. А что она могла о вас сказать?

— Она держится от меня подальше, с тех пор как я застукала ее с Уиллом Краунсом. На конюшне.

По тому, как вспыхнули глаза Сесилии, Оуэн сразу понял, за каким занятием она их застала. Значит, вот о какой колючке говорила Ангарад. Оуэн решил сделать выпад.

— Вам, наверное, было очень неприятно, учитывая ваши чувства к Уиллу.

Сесилия хотела что-то ответить, но, раздумав, отвернулась.

— Мои чувства? — наконец сдавленно произнесла она. — Откуда вы… — Ее глаза снова вспыхнули. — Что вам наболтала эта девка?

— Ничего. Никому не пришлось мне ничего объяснять. Я обо всем догадался еще в первый раз, когда приехал сюда с вестью об убийстве Краунса.

— Господи помилуй. — Сесилия перекрестилась и опустилась на стул, побелев, как полотно. — Неужели это было так очевидно? Думаете, Гилберт знал, что я превратилась в Марию Магдалину?

— Вряд ли один неосторожный поступок сделал из вас Марию Магдалину. Как бы то ни было, мне не казалось, что ваш муж обладает какой-то особой проницательностью, миссис Ридли. Я обратил на это внимание только потому, что моя служба архиепископу обязывает меня изучать людей.

Сесилия опустила голову и с невероятным усердием принялась разглаживать юбку. Оуэн догадался, что она пытается скрыть слезы. Ее голос, когда она заговорила, подтвердил правильность догадки.

— Уилл Краунс был нежным, любящим мужчиной. — Она, не поднимая головы, прерывисто вздохнула. — Судьба свела нас. Он был добр. Никогда не отказывал в помощи. Таким, я надеялась когда-то, станет Гилберт. Уилл был в большей степени моим мужем, чем Гилберт.

— Я здесь не для того, чтобы судить вас.

Только теперь она подняла на него взгляд. При свете пламени ее темные глаза поблескивали от слез.

— Но в последние месяцы, после смерти Уилла, Гилберт стал настоящим мужем. Он тяжело воспринял смерть друга. Она изменила его, словно Божья благодать каким-то образом перешла от Уилли к Гилберту. Если бы я только знала, что Гилберт может быть так добр… — Сесилия покачала головой. — Но я так и не узнала мужа. Двадцать пять лет я считалась его женой, но так и не узнала его. Теперь я очень об этом сожалею. — Она закрыла голову руками и разрыдалась так, что больно было слушать.

Оуэн сидел не шевелясь.

— Прошу вас, простите. — С трудом выговорив это, Сесилия поднялась, вытерла глаза и взбежала по лестнице, к полному смятению Сары, которая только что вошла из кухни с полным подносом еды.

Оуэн ненавидел себя за то, что вынудил Сесилию выказать столь сокровенные чувства. Только сейчас ему стало понятно ее сдержанное поведение. Она страдала из-за того, что предала мужа с его лучшим другом и эту ошибку уже нельзя было исправить. Теперь Оуэн уже не верил, что Сесилия приготовила то злополучное снадобье.

Поев, он отправился к домику управляющего, решив выяснить, почему так разнервничалась Кейт Купер.

На стук никто не откликнулся. Он вошел в дом и не увидел никаких признаков возвращения хозяйки. Возможно, Кейт Купер успела навести порядок. Оуэн вышел из дома и пошел к конюшне. По дороге ему встретился Джек Купер, выглядевший весьма разозленным.

— Ты успел побывать в моем доме? Кейт видел? Правда, что она вернулась?

— Я видел ее на кухне сегодня утром. Только что побывал в твоем доме в надежде переговорить с ней, но никого не застал.

— Кейт там нет? — Джек быстрым шагом пошел к дому и ворвался в дверь, словно стараясь поймать какого-то беглеца, все время от него ускользающего. Повернувшись на каблуках, он злобно уставился в лицо Оуэну. — Так куда же она подевалась, вот что я хочу знать!

Оуэну тоже хотелось это знать. И почему Джек так сердит?

— Когда она убегала из кухни сегодня утром, то сказала, что ее ждут дети.

Джек покачал головой.

— Я только что отвел детей на кухню, чтобы они поели. Ангарад спросила меня, сколько раз ей кормить сегодня детей. Она ведь, как и ты, думала, что Кейт вернулась домой. Но ее что-то не видно. Все как было утром.

Оуэн огляделся. Большой тюфяк в углу выглядел так, словно с него только что встали, одеяло было смято, а подушки разбросаны. Ни мешков, ни котомок. Ни плаща на стене.

— По-моему, ты прав, Джек. Похоже, она сюда даже не заходила. Так куда она ездила?

— К матери.

— Далеко отсюда?

— В Йорк. Ее мамаша живет там же, где и ты.

— Твоя жена была в Йорке? Она ездила туда с Гилбертом Ридли?

— Ну да, они вместе отправились в дорогу.

— Почему миссис Ридли не сказала мне об этом, никак не пойму, — воскликнул Оуэн. — Это ведь очень важно.

— На этот вопрос легко ответить. Мы ничего не сказали хозяйке. Я подумал, что для нее лучше всего забыть о существовании Кейт.

— Но после убийства Ридли твоя жена осталась без средств в Йорке. Наверняка ты беспокоился. И почему-то не счел нужным рассказать мне об этом.

— Ошибаешься, с ней было все в порядке.

— Как это?

— Кейт и не собиралась возвращаться с мастером Ридли. Она рассчитывала задержаться подольше — ее мать слегла, видишь ли. Кейт нашла бы способ вернуться. И я полагаю, уже нашла. Куда только подевалась эта женщина? — Джек закрыл за собой дверь в дом и принялся озираться, словно решая, куда направить шаги.

Оуэн попытался соединить в одно целое разрозненные куски картины. Сесилия застала Кейт с Краунсом, которого любила. Кейт отправилась в Йорк вместе с Ридли. Краунс и Ридли погибли. Кто-то планомерно травил Ридли. Нет, картина что-то не складывалась. Ему не давала покоя мысль о Кейт Купер.

— Как часто твоя жена ездит в Йорк? — поинтересовался Оуэн.

Джек Купер дернул плечом.

— Наверное, мне не следует жаловаться. Мать ее живет одна. Кроме Кейт, у нее никого не осталось.

— Как часто она ездит туда, Джек?

— Дай подумать. Значит так, на день Святого Мартина, на праздник Тела Христова…

— Поехала полюбоваться на представление? — Оуэн вспомнил о спутнице Краунса, облаченной в плащ.

— Ну да. И я с ней был. Но в тот раз мы ездили не ради ее матери. Нас пригласили к родственникам на свадьбу в Боробридж. Мы и ее мамашу с собой захватили.

Оуэн попытался скрыть волнение.

— Сколько дней вы провели в Йорке на празднике Тела Христова?

— Дай подумать. Мы приехали за день до шествия и провели еще один день после праздника.

— Значит, вы уехали той ночью, когда убили Краунса?

— Ну нет, мы уехали на следующее утро. А об убийстве вообще узнали только на свадьбе. Краунс был родом из Боробриджа, знаешь ли, туда быстро дошла дурная весть, — Джек нахмурился. — К чему все эти расспросы?

— Я просто пытаюсь понять, кто где был во время убийства, Джек.

— Ты в чем-то нас обвиняешь?

— Нет, пока ты вроде бы ничего не скрываешь. С какой стати я бы стал тебя обвинять?

Джек пожал плечами.

— Просто все эти расспросы…

— А что ты и твоя жена почувствовали, узнав о смерти Краунса?

— Мы оба были потрясены, не сомневайся. Ужасно, когда погибает хороший человек. Хотя, конечно, он был не святой… Я ведь тебе рассказывал о нем и о хозяйке.

— Ты все время был рядом с женой в Йорке, Джек?

— Не-а, — ответил Джек. — В один из вечеров Кейт расклеилась, знаешь ли, и я отправился посидеть в таверну. Не каждый же день выбираешься в Йорк. А сидеть и смотреть весь вечер, как работает ее мать, я не мог.

— И что это был за вечер, Джек?

Джек скосился на Оуэна.

— А тебе зачем знать?

Оуэн моментально нашелся.

— Краунс тоже посетил таверну Йорка незадолго до того, как его убили. Если и ты был там в ту ночь, то мог что-то слышать. Или видеть, не подходил ли к нему кто-то.

— Что ж, это было в ту самую ночь, только я пошел не в таверну Йорка, поэтому ничем помочь не могу. Может быть, теперь ты и твои люди поищете со мной Кейт?

Весь день они искали Кейт Купер, но даже следа не нашли.


На следующее утро Оуэн попрощался с Сесилией Ридли и Анной Скорби. Перед отъездом он попросил Анну прислать ему весточку сразу, как она приедет в монастырь Святого Клемента. Возможно, ему понадобится с ней поговорить.

Он в последний раз заглянул к Джеку Куперу, надеясь, что Кейт вернулась среди ночи. Джек хмуро одевал трех ребятишек.

— Как зовут мать Кейт, Джек?

— Фелис. Слишком вычурно для вышивальщицы.

— Вышивальщица? В Йорке?

— Ну да. В основном ризы и алтарные покрывала — все такое прочее.

— Она живет на территории собора?

— Да, за воротами. Скромная и тихая эта Фелис. Хоть и имя у нее громкое.

Ночью Оуэн почти не сомкнул глаз, стараясь разобраться во всех фактах, которые узнал о Кейт Купер. Никак они не складывались в единую картину. А теперь еще и это. При таком раскладе Кейт могла беспрепятственно проходить через ворота собора. Но Оуэн никак не мог придумать причины, почему Кейт Купер понадобилось убить двух человек. Утром он спешно побросал вещи в мешок, горя нетерпением вернуться в Йорк и поговорить обо всем с Люси. Она часто подмечала то, что ускользало от него.

Сесилия вышла из дома, когда Оуэн привязывал мешок к седлу. Она поднесла ему бокал вина на дорогу.

— Вы узнали то, что хотели? — поинтересовалась она, пока он пил.

— Пока нет.

— А как насчет ядовитого снадобья?

— Простите, что пришлось помучить вас расспросами вчера, миссис Ридли.

— Это был ваш долг.

— Да, но я очень сожалею.

Сесилия улыбнулась и, потянувшись, пригнула к себе голову Оуэна и поцеловала его прямо в губы.

— Прощаю тебя от всего сердца, — прошептала она ему в ухо.

Слава Богу, он уезжал. Когда Оуэн выпрямился, то заметил ухмылку на лицах Алфреда и Колина. Он решил расстаться на более официальной ноте.

— Насчет Мартина Уэрдира, который работал на вашего мужа. Вы сказали, он был солдатом?

Она удивленно взглянула на него.

— Мартин Уэрдир? Да. Гилберт не хотел, чтобы я с ним зналась. Он говорил, что Уэрдир сохранил все дурные привычки солдатской жизни. Я не совсем понимала, что имелось в виду.

Оуэн оглянулся на Алфреда и Колина.

— Зато я понимаю. А что-нибудь еще ваш муж рассказывал о нем?

— Он думал, что Уэрдир был связным между французскими военнопленными в Англии и их семьями на континенте. Опасное дело.

— Вы так ни разу и не встретились?

Сесилия покачала головой.

— Я хотела. Гилберт и Мэтью оба отзывались о Мартине Уэрдире как о человеке, обладавшем опасным обаянием, но мне так ни разу и не представилась возможность составить о нем собственное мнение.

— Вы готовы, капитан? — прокричал Алфред.

— Да. — Оуэн сел на коня.

— Храни вас Господь. — Сесилия дотронулась до его руки в перчатке.

Выезжая со двора, Оуэн чувствовал на себе взгляд темных глаз и молился, чтобы ему вновь не пришлось вернуться в Риддлторп по приказу архиепископа.


Люси не сдержала крика, когда увидела плащ Оуэна, покрытый ледяной коркой. Она настояла, чтобы муж для начала оттаял, отогрев пальцы ног и рук. Вскоре он согрелся и сидел, протянув ноги к огню, с кружкой эля, сваренного Томом Мерчетом.

Люси тем временем накладывала на тарелку рагу, которому не дала остыть, и рассказывала о Джаспере, радуясь возможности удивить мужа.

— Слава Богу, мальчик в безопасности, — с облегчением сказал Оуэн. — Где он сейчас? Мне нужно задать ему несколько вопросов.

Люси улыбнулась.

— Сейчас он спит. Подожди до утра.

Однако Оуэн уже начал хмуриться.

— Кто привез его от Магды Дигби? — Такой тон обычно приводил к ссорам.

Люси не хотела сейчас спорить. Она пододвинула к мужу тарелку.

— Попробуй. За два дня пути, уверена, тебе ни разу не удалось толком поесть.

Оуэн не обратил внимания на рагу.

— Ты ездила к Магде Дигби за Джаспером?

Люси вздохнула.

— Я бы предпочла, чтобы ты сначала поел. Когда ты голоден, с тобой разговаривать невозможно, сам знаешь.

— Ты не ответила на мой вопрос, Люси.

— Я ездила не одна, Оуэн. И не обращайся со мной как с ребенком.

— Там очень опасное место. Со всеми этими дождями и снегопадами река, должно быть, вышла из берегов.

— Я же сказала, что не настолько глупа, чтобы отправиться туда в одиночку. Меня сопровождали монах, Тилди и один из ее братьев. У нас была лодка, а Бесс дала повозку, запряженную ослом. Мы хорошо подготовились к путешествию.

— Ты позаботилась о том, чтобы Джаспера никто не видел?

— А как же! — возмутилась Люси.

— Ты ездила туда ночью?

— Да, Оуэн, а теперь ты скажешь мне, как это было глупо.

Оуэн стукнул кулаком по столу.

— Ты хотя бы понимаешь, как опасно пересекать в темноте полноводную реку?

— Господи, а ты как хотел, Оуэн? Чтобы я оставила там мальчика? А не ты ли проклинал Джона Торсби за то, что тот отказался защитить ребенка?

— А кто тебя защитит? Стоит мне только уехать, как ты тут же пускаешься в какие-то авантюры. В последний раз, когда ты одна путешествовала, то подвезла незнакомца. Сейчас чуть не накликала беды, отправившись ночью на реку во время паводка. Что прикажешь с тобой делать?

Люси уставилась на мужа.

— О чем ты говоришь? Ты бы сам волновался за мальчика. Он пришел к Магде Дигби, и тогда она прислала сюда монаха узнать, не возьму ли я мальчика к себе. Я благополучно привезла его. Сейчас он поправляется. Я сделала это для тебя. А теперь вместо того, чтобы поблагодарить, ты ищешь повод поссориться. Я тебя не понимаю.

— Тебе совсем не обязательно было ехать самой.

— Но я хотела поехать.

Оба разозлились и долго смотрели друг на друга. Потом Оуэн закрыл глаз и покачал головой.

— Прости меня, Люси, я устал, разочарован результатами поездки. У меня все болит от долгой тряски в седле, и желудок бунтует от жирного рагу, которое я съел в дороге. — Он поймал Люси за руку. — Проклятье! Мы всегда портим нашу встречу после долгого расставания какой-нибудь ссорой.

— Это ты все испортил, не я. Я сообщила тебе то, что считала — да и любой разумный человек посчитал бы — хорошей новостью. — Люси отняла руку и поднялась. — Пойду спать. Ты переваришь ужин лучше, если меня не будет в комнате.

Оуэн отодвинул скамью от стола и усадил Люси к себе на колени. Она нарочно отворачивалась от него и смотрела только на огонь.

— Ты все время не шла у меня из головы, Люси. — Оуэн погладил ее волосы. — Мне очень не хотелось покидать тебя, когда ты так грустила. Пожалуйста, прости. А еще прости за мою неблагодарность.

Люси пришлось признать, что это начало раскаяния.

— Не буду отрицать, у меня были опасения насчет поездки. Но я приняла меры предосторожности. А ты, Оуэн, продолжаешь себя вести так, словно я ребенок.

— Как же мне оправдаться?

— Доедай свое рагу и иди спать.

Люси попыталась высвободиться из объятий Оуэна, но не тут-то было.

— Даже самым великим грешникам Господь дает шанс искупить свою вину. Неужели ты лишишь меня этой возможности?

Люси не выдержала. Уголки ее губ дрогнули, и она отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa.[100] — Оуэн прижался головой к ее груди.

Проклятый тип. Обаяния у него не отнять.

— Ты ведь знаешь, что я тебя прощу. Всегда прощаю.

Оуэн обнял Люси. Она повернулась и обхватила его руками, зарывшись лицом в курчавые волосы.

— Я не настолько голоден, как думал, — сказал он, поднимаясь со скамьи вместе с ней.

Люси оторвалась от него.

— Тогда иди наверх. Я здесь все приберу и приду.

Оуэн осторожно отпустил Люси.

— Мы вместе приберемся. Что мне делать одному в холодной постели?

— Размышлять над своими грехами.

Оуэн фыркнул. Люси рассмеялась и поцеловала его.

— Я тоже скучала по тебе, негодник.

Он крепко обнял ее, и она почувствовала, как бьется его сердце.

— Я думал об этом всю дорогу домой. — Голос Оуэна изменился: стал тихим и ласковым. — Почему каждый раз нам нужно столько времени, чтобы настал мир?

Люси промолчала. Она сама задавалась тем же вопросом. Похоже, их характеры были совершенно не схожи. Любой пустяковый разговор мог перерасти у них в ссору. Это ее беспокоило.

11

Война торговцев шерстью

К тому времени, когда Оуэн добрался до покоев архиепископа, наступил полдень. Брат Микаэло презрительно скривил нос при виде опоздавшего, но через минуту вернулся с приглашением Торсби отужинать с ним.

Вечером Оуэна провели в зал, величественно обставленный и украшенный гобеленами, не уступавшими по качеству тем, что висели в лондонских покоях Торсби. Пол был выложен плиткой. Огромный камин источал тепло; перед ним стоял накрытый скатертью стол. Слуга как раз ставил дополнительные приборы — кубок, тарелку, ложку.

Торсби, облаченный в простую черную сутану, стоял у камина, сцепив руки за спиной, и неподвижно смотрел на огонь. Оуэн прошел до середины зала, не переставая удивляться непривычному виду этого важного человека. Ни тебе канцлерской цепи, ни алых одежд, ни меховых оторочек. Оуэн с удивлением отметил, что архиепископ, при своем возрасте и положении, удивительно строен и подтянут. Джон Торсби обернулся и, поймав изучающий взгляд Оуэна, жестом подозвал гостя к себе.

— Удивлен моим видом?

Оуэн кивнул.

Торсби оглядел себя.

— Действительно, необычно. Мне и самому трудно объяснить, почему я так оделся. Сегодня утром ходил в аббатство Святой Марии и помогал раздавать еду бедным. Можешь себе представить? А проснулся я от желания сделать что-нибудь бескорыстное. Милосердное. Угодное Господу. — Торсби улыбнулся. — Тебе должно это понравиться. Как-то раз ты заметил, что я забыл о своем долге наместника Господа.

— Да, было такое. — Оуэн не знал, то ли улыбаться, то ли готовиться к неприятностям. Архиепископ вел себя очень странно.

Торсби перешел к столу.

— Присаживайся. В конце такого дня мне обязательно нужно поесть и выпить вина.

— С удовольствием.

Они наполнили бокалы. Мейви для начала подала рыбный суп и хлеб. Оуэн обтер нож о край скатерти.

— Мейви, твоя стряпня — подарок небес, — заметил Торсби, отведав супа.

Толстуха вспыхнула и поспешила на кухню за следующим блюдом.

Торсби зачерпнул вторую ложку супа.

— Для тех людей, которых я сегодня видел, такой супчик был бы настоящим праздником. Только суп и хлеб, не говоря уже о вине, которое вообще для них невообразимый восторг. — От его обычной благостности не осталось и следа.

— Не хочу показаться дерзким, ваша светлость, но вы сегодня не такой, как всегда. Вам нездоровится?

Торсби на секунду нахмурился, глядя в тарелку, а потом вдруг расхохотался.

— Вот что мне нравится в тебе, Арчер. Ты совершенно не робеешь при виде моего кольца и цепи канцлера.

— Сегодня на вас цепи нет, — напомнил Оуэн.

— Действительно. Но она никогда не мешала тебе откровенно высказываться. Сегодняшнее мое одеяние привело меня к смирению, которого ты еще ни разу во мне не видел.

Оуэн испугался, не был ли он чересчур дерзок с архиепископом.

— Я имел в виду, что вы выглядите обеспокоенным, ваша светлость, бледным.

Торсби вздернул брови.

— Бледным? — Он задумался. — Возможно, Господь предупреждает меня, что мое время на исходе.

— К чему столь мрачные мысли, ваша светлость?

— Греховная погруженность в самого себя — вот моя проблема в последнее время. — Торсби наполнил бокал и осушил его. — Итак, что тебе удалось узнать в Беверли?

Оуэн, поняв, что Торсби не желает больше обсуждать свое настроение, описал непростые взаимоотношения обитателей Риддлторпа, а потом сообщил то, что узнал от миссис Ридли о Голдбеттере и его компании.

— Я не нахожу удивительным, что вновь всплыло это дело, затрагивающее корону, — заметил Торсби.

Оуэн изумился, убедившись, что имя Голдбеттера знакомо архиепископу. Тот даже на секунду не задумался, чтобы припомнить, кто это.

— Неужели это правда? — спросил Оуэн. — Неужели торговцы шерстью финансируют войну?

Торсби вздохнул.

— И да, и нет. Давай сначала воздадим должное превосходным блюдам, потом я расскажу тебе, откуда король Эдуард берет деньги на войну. Во время еды я не могу об этом думать, иначе аппетит пропадет.

Несколько минут они ели молча, потом Торсби все-таки не выдержал и нарушил тишину.

— А что ты думаешь о дочери Ридли?

Оуэн потянулся за вином, а сам тем временем подыскивал слова.

— Анна Скорби любит Господа, а не своего мужа. Думаю, поклонение Господу и есть ее истинное призвание. Но она единственная дочь в семье, а Гилберту Ридли хотелось породниться с семьей Скорби — видимо, на него произвела впечатление древность их рода. По словам миссис Ридли, ее зять вовсе не отличается терпением. Она полагает, что союз Пола Скорби с ее дочерью не приносит счастья обоим. Более нежному и любящему человеку, возможно, и удалось бы отвлечь Анну от чрезмерной святости.

— Ничего, поживет какое-то время в монастыре и, возможно, сама поймет, что ее прежняя жизнь не была такой ужасной.

Оуэн пожал плечами.

— Они бенедиктинки. Не думаю, что они подвергают себя большим лишениям.

— Тем лучше. Она увидит, что даже в монастыре трудно отрешиться от внешнего мира.

Торсби захихикал, радуясь собственной шутке. Еда и вино вернули его в прежнее состояние. Оуэну стало легче на душе. Ему не хотелось сочувствовать архиепископу.

Когда Мейви принесла твердый сыр, еще хлеба и вина, Торсби отодвинул стул и удовлетворенно вздохнул.

— Теперь я могу подумать о королевском дворе. Но сначала должен дать поручение Микаэло.

Он поднялся и вышел из зала. Оуэн воспользовался возможностью, чтобы выйти на задний двор и поискать отхожее место. Вернулся он через кухню, тепло натопленное помещение, где витали вкусные ароматы. При виде его Мейви заулыбалась.

— Вам приятно прислуживать, капитан Арчер. У вас хороший аппетит, как у настоящего воина.

— Поверьте, мне тоже было очень приятно.

— Когда будете уходить, я дам вам свежего хлеба. Для вас и миссис Уилтон. Ее мазь, которую она для меня приготовила, здорово помогла моим костям. Бог свидетель, но и в Лондоне не сыщется лучшей аптеки, чем наша.

Оуэн знал, что Люси обожает белые буханки, которые пекла Мейви. Кухарка использовала муку второго сорта, но благодаря ее мастерству хлеб у нее всегда выходил превосходный.

— Она будет вам очень благодарна, Мейви. И я тоже.

Оуэн наливал себе второй бокал вина, когда вернулся архиепископ. Торсби удивил его, войдя из кухни.

— Итак, теперь нам никто не помешает. Я бы отвел тебя в свои личные покои, но там только что разожгли огонь, и комната еще не прогрелась, а день, как назло, выдался весьма холодный.

— Не думаете ли вы, что дела Голдбеттера могли быть как-то связаны с убийством?

Торсби сделал глоток вина, затем, задрав голову, принялся разглядывать балки на потолке. Наконец он взглянул на Оуэна и кивнул.

— Вполне возможно. Хотя каким образом, я точно сейчас не скажу. Когда Эдуард затеял свои игры с торговцами шерстью, я его предупреждал. Натравите одного из них на другого — и разрушите все связи, все честные договоренности, на которых строится цивилизованная коммерция. А нецивилизованные торговцы опаснее целой армии наемников. Особенно торговцы шерстью, именно те, что контролируют самый важный товар для всех стран, втянутых в войну Эдуарда.

— Вы так прямо и сказали королю?

— Я всегда откровенен с королем. Но в последние дни начал сомневаться, мудро ли поступаю. — Торсби взглянул на свои руки, лежавшие на подлокотниках кресла, и, согнув палец, на котором было кольцо архиепископа, поймал лучик пламени. Казалось, он весь погружен в созерцание кольца.

Оуэн вернул погрустневшего архиепископа в настоящее.

— А вы знаете этого Джона Голдбеттера?

Торсби встряхнул головой, словно отбрасывая ненужные мысли.

— Хотя мы никогда не встречались, кое-что о нем мне известно. Он очень похож на Уильяма де ла Пола в своем отношении к закону, а де ла Пола я знаю хорошо. Более того, именно де ла Пол впервые упомянул при мне имя Голдбеттера. Он заметил, что некто Голдбеттер совершил не меньше проступков, чем он, и тем не менее Голдбеттера не привлекли к суду лорд-канцлера. Я заверил де ла Пола, что знаю много виновных, но все они навредили казне в гораздо меньшей степени, чем он, поэтому на них не стоило даже тратить наше время.

— Вам нравится повелевать в качестве лорд-канцлера.

Торсби покачал головой.

— Не часто. Власть — крепкое вино, к тому же не очень высокого качества. Оно вызывает тошноту и головную боль, по мере того как скисает в наших желудках.

— Вы бы предпочли держаться подальше от королевского двора?

— Если бы только это было возможно.

— Из-за войны?

— Как ни печально, из-за короля. — Торсби принялся сверлить Оуэна взглядом глубоко запавших глаз. — Вот почему я побеспокоился, чтобы нас никто не подслушивал, особенно Микаэло. Стоит только кому-то покритиковать короля, как его тут же обвиняют в измене. Я полагаю, ты понимаешь разницу между недовольством, способным привести к восстанию, и тем, что просто-напросто является выражением разочарования. Но Микаэло я не доверяю.

Оуэну не слишком нравился этот разговор, но он понял, что Торсби вряд ли отменит ту задачу, которую поставил перед ним.

— Вы можете мне доверять, ваша светлость.

Торсби кивнул.

— Очень немногим я могу доверять, и каждый мне дорог.

— Почему вы держите Микаэло своим секретарем?

— А какой другой невинной душе я могу его подсунуть? Микаэло теперь стал для меня чем-то вроде власяницы.

Оуэна очень позабавила эта картина — брат Микаэло в виде власяницы. Он даже расхохотался.

Торсби покивал, потянувшись к вину.

— Да, да, можешь посмеяться над моей глупостью, — проворчал он, но глаза его улыбались. Он наполнил свой бокал, отрезал кусочек сыра, бросил его в рот, посмаковал и запил глотком вина. — Когда все сказанное сделано, это и есть награда, которую дарит высокое положение, а вовсе не власть, которая вместе с ним приходит. Власть — очень опасная штука. — Архиепископ покачал головой, вновь став серьезным. — Итак, к делу. Когда король вознамерился объявить о своих притязаниях на корону Франции, ему понадобились огромные деньги для реализации собственных амбиций. Кто-то напел ему хитроумный план, как получить больший, чем обычно, доход от шерсти, манипулируя запасами и подняв пошлины. Торговцев и юристов, предложивших этот план, несомненно, подстрекали лорды, боявшиеся, что средства на войну будут взяты из их кармана.

— Или у церкви? — предположил Оуэн.

— Нет, церковь и не думала избегать налогов. — Торсби отхлебнул еще вина. — В то время торговцы шерстью обладали большими запасами денег, чем любое другое сообщество в королевстве. Шерсть была, — он пожал плечами, — и, возможно, остается самым ценным товаром на нашем прекрасном острове. И очень важным для фламандцев, которые весьма переменчивы в своей лояльности: иногда верны нам, иногда — французскому королю. — Торсби вздохнул, печально покачав головой. — Златокудрый Эдуард. Высокий, величественный, упрямый. Я был не единственным советником, напоминавшим Эдуарду, что король Франции может точно так же раздавать дары и угрожать Фландрии.

— Король, наверное, не склонен принимать критику?

— Нет, когда считает, что придумал блестящий план. На девятый год своего правления он собрал торговцев и объявил запрет на вывоз шерсти. Таким образом он намеревался заставить их смириться с увеличением пошлин и привлечь Фландрию на свою сторону. Но на самом деле вышло по-другому: избыток шерсти и низкие цены здесь, и недостаток шерсти и высокие цены во Фландрии. Фламандцев охватила тревога. Наши торговцы, наоборот, ликовали. Они согласились на повышение пошлин и на тарифы, диктующие производителям шерсти максимальные цены, которые они могли запросить, — это обеспечивало торговцам доход, несмотря на повышение таможенных платежей.

Торсби рассеянно покрошил сыр на куске хлеба, потом налил себе еще немного вина.

— Воцарился беспорядок. Как и все в этом плане, тарифы изменялись год от года, иногда принося прибыли производителям, иногда — торговцам. Таким образом, никто не был уверен, на чьей стороне король. Я с самого начала считал это ошибкой, но в то время было очень трудно понять, оправданны ли мои дурные предчувствия.

— А король не считает создавшееся положение беспорядком?

Торсби свел пальцы вместе и уставился на огонь.

— Горестно наблюдать за стареющим воином, — грустно признался он. — Эдуард в свои лучшие годы был львом, а не человеком. Ты сам наблюдал его перед битвой, когда он объезжал строй, вдохновляя обычных смертных на подвиги. Ты ведь слышал, как приветствовали его воины?

Оуэн кивнул.

— Много раз я сидел, воткнув в землю стрелы, в ожидании, когда же появятся французы.

— Эдуард настоящий король. Ослепительный в своем величии. Но вне поля боя, — архиепископ покачал головой, — он не всегда поступает мудро. Например, эта война. Да, конечно, был прецедент. У него действительно больше прав на эту корону, чем у Валуа, но вся эта военная распря в основном только тешит королевское самолюбие.

У Оуэна начал покалывать шрам.

— Не желаю этого слышать, ваша светлость. Не желаю слышать, что я потерял глаз и стольких людей из-за королевской прихоти.

— Да. — Торсби перевел взгляд на Оуэна. — Мне не следовало отвлекаться в сторону. Наверное, выпил слишком много вина. Знаешь, Арчер, я начал сознавать, что смертен. — Торсби взглянул на кусок хлеба, лежавший перед ним, и отодвинул в сторону.

Оуэн продолжал молчать, чувствуя себя очень неуютно. Торсби кивнул.

— Я тебя расстроил. В последние дни я сам себя расстраиваю неприятными мыслями. — Он потер веки. — Так на чем я остановился? Ах да, торговцы не были уверены, на чьей стороне король. Атмосфера накалялась, но король не обращал на это внимания. На десятый год правления Эдуарда торговцы согласились одолжить казне двести тысяч фунтов и также пообещали заплатить королю половину выручки с продажи тридцати тысяч мешков шерсти. В обмен им давалась монополия. Торговцы, согласившиеся с условиями сделки, могли получить разрешение на вывоз шерсти в другие страны. Долг им собирались выплатить, разделив пополам с казной таможенную выручку, а пошлины тогда были подняты до сорока шиллингов за мешок. Шерсть следовало отослать в Дордрехт тремя грузами, а король должен был получить деньги тремя частями. Большая часть монополистов входила в состав английской Шерстяной компании, возглавляемой небольшим советом, включавшим Реджинальда Кондуита, Уильяма де ла Пола и Джона Голдбеттера.

Оуэн подался вперед. Все это напомнило ему рассказ Сесилии Ридли.

— Не пойму, почему не все торговцы шерстью согласились на эту сделку. По крайней мере, она давала им возможность хоть как-то торговать.

— Но к этому времени многие уже не доверяли королю. По правде говоря, согласились только те, у кого было достаточно денег и могущества, чтобы изменить положение вещей в свою пользу. Мелкие же торговцы надеялись продолжать дело, припрятав свои грузы с помощью… неофициальных судовладельцев.

— Пиратов, что ли?

Торсби закивал.

— Крупные торговцы тоже скрывали грузы. Кое-что на палубе, кое-что в трюме. Поэтому король и был разочарован результатом. Грузы шли медленно, выручка была никудышной. Он приказал конфисковать ту малую часть груза, что официально прибыла в таможню, около двенадцати тысяч мешков, и выставить на продажу. Торговцы вместо шерсти получили долговые обязательства, которые они могли либо погасить непосредственно в казначействе, либо использовать в дальнейшем для беспошлинной переправки шерсти. Но в казне денег было мало, поэтому выплата оставалась маловероятной. И разумеется, торговцы давно нашли другой способ перепродать шерсть без пошлины. План короля бесславно провалился, доходы от шерсти приостановились.

— Что же, торговцы изменили короне?

— Если быть справедливым, у них были на то причины.

— Но он ведь их король.

Торсби улыбнулся собеседнику.

— А ты не полностью растерял свое простодушие, Арчер, я этому рад.

— У вас есть одна способность — заставлять меня чувствовать себя дураком. За все годы службы…

— Годы службы, — печально повторил Торсби и покачал головой. — Я снова отвлекся. Король был разочарован. Тем не менее, вопреки здравому смыслу, он не отступил от своего плана и на следующий год. Был издан приказ конфисковать еще двадцать тысяч мешков, а производители получили королевские долговые обязательства с обещанием выплат из налоговых поступлений. Шерсти собрали еще меньше. Все больше и больше мешков прятали по закромам, затем потихоньку перевозили за море и продавали. Официально производство пошло на убыль в те годы, но оно не могло быть настолько низким, как это фиксировала таможня. Во Фландрии торговля шла вовсю. Подозреваю, разногласия Голдбеттера с короной имели отношение как раз к этой деятельности.

— Я даже не представлял, что финансовые дела могут быть такими запутанными.

Торсби вздохнул.

— Это один из самых сложных аспектов деятельности правительства.

— Почему вы как лорд-канцлер допускаете такую нечестность?

— Воров, обладающих таким статусом, трудно поймать за руку, Арчер, да к тому же это обошлось бы нам слишком дорого.

Оуэн потер щеку.

— Такое впечатление, что у короля под ногами нетвердая почва.

— Всю свою смертную жизнь мы балансируем на краю пропасти, Арчер. И чем выше мы забираемся, тем дольше нам падать, если оступимся. — Торсби наклонился вперед, положив ладони на колени. — К сожалению, я в скором времени должен отправиться в Виндзор, чтобы вместе с королем встречать Рождество. Но я не собираюсь праздно проводить время. В Виндзоре я выкрою несколько дней, чтобы съездить в Лондон, а там постараюсь выяснить все, что можно, насчет Голдбеттера.

— А моя задача? — У Оуэна появилась надежда, что архиепископ освободит его от дела до своего возвращения.

— Продолжай расспросы. Мой придел Святой Марии с каждым днем становится для меня все дороже. Мне бы все-таки хотелось воспользоваться деньгами Ридли.

Оуэн вздохнул.

— Не нравится мне это поручение.

— Я знаю. Но ты его исполнишь.


Оуэн покинул архиепископа в смятении. Когда Торсби рассказывал о королевских прихотях, он снова казался прежним — уверенным в себе, ироничным человеком. Но потом мрачное настроение вновь вернулось. Оуэну не понравилось видеть Торсби таким угрюмым. Его тревожило, что в таком расположении духа архиепископ может с ним разоткровенничаться. А чем больше Оуэн узнавал о Торсби и его окружении, тем меньше ему хотелось это знать.

Торговцы тоже предстали в самом неприглядном свете. Голдбеттер и его сподвижники служили королю, только если это приносило им выгоду. Неужели лишь солдаты из-за собственной глупости служат без всяких вопросов?

Хватит об этом. Лучше хорошенько подумать о том, что он узнал от Торсби. Делая вид, что сотрудничают с короной, торговцы шерстью прятали большую часть грузов и с помощью пиратов перевозили шерсть во Фландрию. Гилберт Ридли, вероятно, играл опасную двойную роль в Кале. А Мартин Уэрдир, бывший солдат, умевший прятаться в тени, — неужели он пират? По словам Сесилии, муж подозревал, что Уэрдир действовал как посредник между военнопленными в Англии и их семьями во Франции, — но, быть может, Ридли все это придумал, чтобы удовлетворить любопытство жены?

И что это было за соглашение между Голдбеттером и Чиритоном, принесшее такие барыши? Сесилия подозревала, что Гилберт Ридли вел дела не совсем честно. Сомневаться не приходилось. Оуэн теперь был уверен, что, когда Торсби начнет наводить справки о Голдбеттере и компании, наружу выплывут какие-то неприглядные факты.

12

Веселый заговорщик

Одолеваемый тяжелыми мыслями, Оуэн шел по Питергейт, потом пересек Королевскую площадь и направился к зданию Торгового собрания. Проходя мимо позорного столба, Арчер увидел, что к нему прикован какой-то бедолага, а два маленьких грязных сорванца обстреливают его комьями грязи. Оуэн тут же вспомнил о мальчишке, который появился у них в доме. Когда теперь Джаспер сможет безбоязненно бегать по улицам?

Снег, выпавший прошлой ночью, почти не растаял, и, когда солнце сделало храбрую попытку выглянуть из-за облаков, обледеневшие крыши ярко заблестели. Приятное зрелище для такого мрачного города. С самого первого дня своего пребывания в Йорке Оуэн ощутил, какой здесь царит мрак — здания теснились друг к другу, верхние этажи нависали над нижними. Дневной свет редко освещал узкие улочки. Лишившись одного глаза, Оуэн невзлюбил полумрак. Он убедился, что тень бывает обманчиво глубокой или, наоборот, мелкой. Одним глазом это было трудно определить. Впрочем, другим людям темные улицы нравились не больше, чем ему. Жители инстинктивно выбирали маршруты через площади и церковные дворы, чтобы увидеть хотя бы кусочек неба.

Здание Торгового собрания было окружено аккуратной полоской травы, покрытой сейчас блестящим белым одеялом. Оуэн постарался не думать о неправедных деньгах, на которые могли построить такое здание. Он подошел и постучал в тяжелую дверь. Ему открыл какой-то клерк.

— Капитан Арчер? Чем мы можем помочь?

Оуэна поразило, что его здесь знают. Причина, вероятно, была в том, что он учил городских лучников, как правильно стрелять по мишеням.

— Я выполняю поручение архиепископа. Не уделите ли вы мне немного времени?

Человек кивнул и провел Оуэна внутрь. На первом этаже была устроена больница для пожилых членов гильдии и их жен. На втором этаже находился огромный зал с деревянными перегородками, отделявшими от него несколько мелких помещений. Клерк повел Оуэна в одну из таких боковых комнатушек, крошечную каморку с единственным окном в частый переплет. Сейчас окно было открыто, чтобы впустить немного света. Полки для документов и письменный стол с чернильницами и перьями — вот и все убранство. Маленькая жаровня почти не давала тепла, лишь слегка подсушивала сырой, холодный воздух из открытого окна.

— Бьюсь об заклад, вы пришли поговорить насчет мастера Ридли и мастера Краунса, — вполне дружелюбно начал клерк.

— Вы почти угадали. У меня к вам две просьбы: я хотел бы с вашей помощью узнать имена и местонахождение актеров, выступавших вместе с Краунсом на последнем празднике Тела Христова, а также найти Мартина Уэрдира, фламандца, работавшего на Ридли.

— Уэрдир, говорите? Мартин Уэрдир? — Клерк покачал головой. — Он не член гильдии. Я знаю все имена наперечет.

— А вы слышали когда-нибудь раньше это имя?

Клерк снова покачал головой.

— Да и откуда мне его знать, если он не имел отношения к делам гильдии…

Он пожал плечами. Это был маленький, тщедушный человечек, рано состарившийся для своего явно еще не преклонного возраста.

— А как насчет актеров?

Клерк энергично закивал.

— Это я могу. Вы умеете читать?

— Я ученик аптекаря. Как бы я обслуживал покупателей, если бы не умел?

Клерк разрумянился.

— Простите, капитан Арчер. Я вас вижу только на лугу Святого Георга, когда вы нас учите стрелять, и забываю, что это не основное ваше ремесло.

— Значит, запишете для меня имена и адреса?

— Да, конечно, капитан. Хотя… в общем, мне нужно знать, зачем вам эти сведения. — Вид у него был смущенный.

Оуэн счел вопрос разумным.

— Краунса убили на следующий день после представления, и я подумал, что, возможно — если мне очень повезет, — кто-нибудь что-нибудь заметил.

Клерк просиял от такого объяснения.

— В самом деле, отличная мысль. — Он наморщил и без того морщинистое лицо. — Но мне понадобится немного времени. Вы уже осмотрели наше красивое здание? Не хотите ли пройтись по нему, пока я составлю список?

Оуэна обрадовала возможность немного размяться.

— Где члены вашей гильдии хранят свои луки? Сейчас как раз подходящее время осмотреть их.

Арчер был обязан проверять оружие городских стрелков, но обычно ему не хватало на это времени, так что теперь он с радостью воспользовался подвернувшейся возможностью.

Клерк указал за дверь.

— Луки хранятся на тех стойках, у противоположной стены зала. Пожалуйста, осматривайте, капитан.

Оуэн вышел из крошечной клетушки и снова оказался в огромном зале с высоченным потолком. Все здесь свидетельствовало о богатстве гильдии — и толстые дубовые балки, и белая штукатурка, и заново переложенный деревянный пол. Снизу поднимались запахи перестоявшей еды и человеческих тел, из окон несло речной сыростью, но зал был чистый, хорошо освещенный, а на запахи можно было не обращать внимания и радоваться окнам с настоящими бледно-зелеными стеклами.

Оуэн быстро отыскал стойки и осмотрел луки. Только один из них оказался слишком короток и сделан из плохо высушенной древесины, так что в любой момент мог треснуть. Когда клерк торопливо подошел с готовым списком, Оуэн указал ему на этот лук. Клерк закивал.

— Я скажу смотрителю, и он поговорит с владельцем. — Клерк вручил Оуэну список. — Ужасно, что случилось с Краунсом и Ридли. Некоторые из нас опасаются, что это заговор против гильдии.

— Думаю, нет. Краунс и Ридли вели общие дела. Были друзьями.

— Значит, не стоит надеяться, что это просто совпадение?

— А вы сами как думаете? Похоже это на совпадение?

Клерк покачал головой.

— А что этот Уэрдир, о котором вы спрашивали… Вы полагаете, он может быть виновен? Или он будет следующей жертвой?

— Виновен? — Оуэн покачал головой. — Разумеется, я не могу знать наверняка, но я бы сказал, что он вполне может оказаться следующей жертвой. Если только он не покинул эту часть королевства навсегда, то был бы последним идиотом, если бы убил двух человек, так тесно с ним связанных, а вы как думаете?

— Ненависть толкает людей на глупые поступки, — глубокомысленно заметил клерк.

Оуэн кивнул.

— Я запомню это. А теперь о списке. Кого бы вы первым расспросили?

Клерк задумался.

— Стантона, прозвучало в ответ. — Он лучше всех знал Краунса.


Стантон жил в просторном доме на Стоунгейт. Оуэну повезло, что он застал его дома. Хозяин как раз занимался проверкой запасов в подвале, каменном помещении во всю длину здания. При виде гостя Стантон начал стряхивать с себя пыль.

— Поднимайтесь в зал, — пригласил он, ведя Оуэна по лестнице. — Всегда рад предлогу после пыльной работы промочить горло глотком вина. Присоединитесь ко мне?

Оуэн не возражал.

— Нам никто не помешает, — пообещал Стантон. — Жена и вся челядь делают на кухне свечи.

Обстановку зала составляли тяжелый стол, два стула с высокими спинками и скамейки вдоль стен. На стене, подальше от огня, висел простой гобелен. Стантон пригласил гостя за стол и разлил вино из затейливого графина, которым Оуэн невольно залюбовался.

— Привез из Италии. Единственный раз съездил так далеко. Моя гордость, — заметил довольный Стантон. — Итак. Вы, значит, занимаетесь убийством Уилла Краунса? Ужасное дело. Он был хороший человек, капитан Арчер. Щедрая душа. И наш лучший актер. Будь у него голос пониже, наверняка играл бы Бога Отца. Он всегда знал роль назубок, никогда не запинался, никогда не торопился. — Говоря это, Стантон вертел в руках графин то в одну, то в другую сторону, восхищенно разглядывая. — Его родственникам со стороны жены это очень не нравилось.

— Что именно?

— То, что он принимал участие в представлении. Был актером. — Стантон досадливо покачал головой. — Столько шума из-за того, что происходило всего лишь раз в год. К тому же во имя нашего Господа Иисуса Христа. — Он снова покачал головой.

— А было ли что-нибудь необычное в том, как играл Краунс в этом году? Вы не заметили, может, он был встревожен, растерян?

Стантон отставил графин и откинулся на спинку стула, держа бокал в руке.

— Нет. Он был, как обычно, хорош, наш Уилл. Сцена преображала его. Думаю, сам Господь Иисус его вдохновлял. Зрители всегда хвалили нашу гильдию именно за его игру. Даже не представляю, кто сможет его заменить. — Стантон погрустнел.

— Значит, в тот день вы не заметили ничего необычного?

— Нет. Другие тоже ничего не заметили. Можете не сомневаться, мы обсудили все случившееся. — Стантон сделал глоток, нахмурился и задумчиво взглянул на Оуэна. — А знаете, я теперь припоминаю, что Джон де Бург заметил то, на что я не обратил внимания. Когда Уилл произносил последние слова роли, миссис де Мелтон увели с представления. Это вдова, мать мальчонки, которого Уилл собирался рекомендовать в гильдию. Мы все думали, что Уилл собирается снова жениться. Когда наш фургон тронулся в путь, Уилл спрыгнул, чтобы узнать, что случилось, но никто ничего не знал, кроме того, что женщине стало плохо.

— И это происшествие не повлияло на его дальнейшую игру?

— Вы, видимо, не понимаете. Наше представление — что-то вроде молитвы. Уилл обращался к Богу, прося за миссис де Мелтон, когда играл Христа лучше, чем прежде. Вот как было в тот день.

Оба осушили свои бокалы. Оуэн собрался уходить.

— Не стану больше отрывать вас от работы. Последний вопрос, мастер Стантон. У Краунса были враги?

— Вы имеете в виду, не хотел ли кто-нибудь его убить? — Стантон покачал головой. — Как я уже говорил, у него была щедрая душа. Я мог бы назвать с десяток других людей, смерть которых от рук убийц никого бы не удивила.

— А были у него просто недоброжелатели, которые, быть может, и не желали его смерти?

Стантон огляделся вокруг, хотя никого, кроме них, в зале не было, затем придвинул свой стул к Оуэну и с заговорщицким видом наклонился вперед.

— Я не имею обыкновения сплетничать, капитан Арчер, но нас всех удивляли отношения, сложившиеся между Уиллом и миссис Ридли. Гилберт Ридли был человеком вспыльчивым, и я не представляю, как он и Уилл ни разу не поругались из-за миссис Ридли. Остается только предположить, что они были такие хорошие друзья, что Уилл значил для Ридли больше, чем его собственная жена.

— Вы хотите сказать, что Краунс и миссис Ридли были любовниками?

Стантон изогнул брови и пожал плечами, давая понять, что не знает.

— Но вы это предполагаете.

— Не я. Все.

— Значит, были разговоры? Повсюду?

— Только среди членов гильдии, будьте уверены. Мы не делимся нашими проблемами с горожанами.

— Что, правила гильдии не позволяют?

— Не совсем так, но мы даем обет соблюдать все заповеди.

— И тем не менее ни один из вас не поговорил официально с Уиллом Краунсом насчет его поведения по отношению к миссис Ридли, жене другого члена гильдии?

Стантон заерзал на месте.

— Уилла ни разу не поймали, видите ли. К тому же у него была миссис де Мелтон. Все шло к тому, что Уилл намеревался изменить свой образ жизни. — Стантон пожал плечами. — С другой стороны, все это, возможно, одни сплетни, а я оскорбил покойного. — Он перекрестился.

Оуэн заметил смущение собеседника и переменил тему.

— Вы когда-нибудь встречались с деловым партнером Краунса по имени Мартин Уэрдир?

Стантон наморщил лоб, задумавшись, а потом покачал головой.

— Это имя мне ничего не говорит. — Он с любопытством взглянул на Оуэна. — Значит, он и есть убийца? Этот Мартин Уэрдир?

— Если бы он им был, то мы легко бы нашли такого глупца. А что вам известно о Ридли? У него были враги?

Стантон откинулся на спинку стула и прищелкнул языком.

— Это был грубиян, каких поискать, капитан Арчер. И очень довольный собой. Пусть меня простит Всевышний, но мне много раз хотелось съездить Ридли кулаком по зубам.

— А убить не хотелось?

— Никогда! — Торговец выпрямился и засучил рукава. — Я способен убить, только защищая свою семью. Я хоть и выступаю в роли грешной души в ежегодном представлении, человек я не свирепый.

Оуэну стало любопытно, понимает ли Стантон, насколько ему повезло, что он имеет возможность выбирать между миром и насилием в пользу первого. Никто до сих пор не приказывал Стантону участвовать в сражении.

— А вы не думаете, что кто-то из членов гильдии, отличающийся более жестоким нравом, мог убить в приступе бешенства?

Стантон покачал головой.

— Выходит, Ридли мог вызвать раздражение своей напыщенностью и зазнайством, но все-таки не настолько, чтобы его убивать?

— Точно, — сказал Стантон. — К тому же он так часто уезжал, что никому не приходилось подолгу его терпеть.


— О!

Клерк оторвался от переписывания и поднял заляпанный чернилами палец, когда его осенила мысль. Следует ли пойти к капитану и рассказать ему? Вроде бы мелочь, но вдруг все-таки это важно. Пожалуй, по дороге домой он зайдет в аптеку и купит что-нибудь успокаивающее для глаз. В последнее время они слишком устают.


Оуэн только что вернулся и, устало опустившись на скамью, вытянул замерзшие ноги к огню.

— У хозяйки выдался трудный день? — спросил он у Тилди.

— Ага.

— Завтра я стану за прилавок, так что она сможет заняться другими делами.

— Вот было бы хорошо, капитан, а то корнеплоды уже подсохли, и нам бы следовало их перебрать.

Зазвенела занавеска из бусин, и в кухню вошла Люси.

— Тебя хочет видеть какой-то человек, Оуэн.

Он застонал.

— Кто еще?

— Судя по чернильным пятнам на пальцах, какой-то писарь. Говорит, что ты сегодня с ним беседовал.

— А, тот клерк. — Оуэн поднялся и потянулся, расправив затекшие плечи. Расспрашивать людей — не мужская работа. От нее только хиреет тело.

Он прошел в лавку.

— Капитан Арчер.

Клерк улыбался. На нем был сильно потертый плащ из тонкой шерсти. Наверное, достался от какого-нибудь богатенького торговца, решил Оуэн.

— Когда вы ушли, я кое-что вспомнил, — сказал клерк, — может быть, это пустяк, но мне все равно нужно было купить что-то для глаз, вот я и решил заодно вам об этом рассказать.

— А что с глазами?

— К вечеру я стал хуже видеть.

— Целый день вы корпите над бумагой при плохом освещении. Это довольно распространенная жалоба среди вашей братии. У миссис Уилтон найдется смягчающая примочка. Полпенни за порцию.

Клерк кивнул.

— С удовольствием попробую. Так вот что я вспомнил после вашего ухода. Иногда к мастеру Краунсу или мастеру Ридли приходил по делу какой-то человек. Говор у него совсем как у фламандских ткачей. Приходил он редко, а в последнее время я вообще его не видел. Но есть еще кое-что. Однажды мне понадобилось переслать ему какую-то вещь, и он велел принести ее к одному из городских музыкантов, Амброзу Коутсу, и сказать «для чужеземца».

Коутс. Люси рассказала Оуэну о визите этого музыканта. И о том, что теперь захоронено в саду.

— Амброз Коутс, вы уверены?

Клерк закивал.

— Он играет на ребеке и скрипке. В общем, водит смычком по струнам, как вы стрелами по тетиве. — Клерк засмеялся собственной шутке.

— Он дружит с Мартином Уэрдиром?

Клерк вновь стал серьезным.

— Дружит? Этого я не знаю. И даже не знаю, вспомнит ли Коутс этого чужеземца. Быть может, тот всего лишь раз и останавливался у него в доме. Но разузнать, наверное, стоило бы.

— Благодарю вас, — сказал Оуэн и вручил клерку маленькую глиняную бутылочку. — А теперь я должен внести ваше имя в реестр. Миссис Уилтон очень тщательно ведет записи.

— Меня зовут Джон Фортескью, — тщательно выговаривая каждую букву, произнес клерк. — Бьюсь об заклад, вы подумали, что имя мне не очень подходит, — с усмешкой добавил он.

Оуэн скроил вежливую мину.

— Вы говорите как коренной йоркширец.

— Так и есть, капитан, здесь сменилось не одно наше поколение. Но в далеком прошлом мои предки пришли в Англию с Уильямом Бастардом, и хотя мы обеднели, все равно носим наше имя с гордостью.

— Выходит, ваши предки строили замки Йорка?

— Так и есть, капитан, так и есть.

Оуэн снова поблагодарил Фортескью, и клерк удалился, горделиво расправив плечи и даже сделавшись как будто выше.

— Странный тип, — заметила Люси, когда вернулась, чтобы помочь Оуэну закрыть лавку на ночь.

Оуэн задумался.

— Он напомнил мне Поттера Дигби.

— Ну нет! — Люси никогда не нравился пристав, хоть он и помогал Оуэну. — Этот человек с виду честный, и от него не идет дурной запах. Чем, по-твоему, он похож на Дигби?

Оуэн пожал плечами.

— Не могу сказать. Манерой держаться, наверное. Этакий веселый заговорщик.

Люси выгнула брови.

— Не скажу, чтобы это было так уж мило.

— Он приятный человек, просто я, как всегда, плохо выражаю свои мысли.

— О нет, ты умеешь говорить комплименты, — сказала Люси. — Все дело в том, что мне недостает чувства юмора.

— А знаешь, зачем он хотел меня видеть? Пришел рассказать, что один чужестранец, работавший на Краунса и Ридли — Мартин Уэрдир, скорее всего, — по крайней мере один раз останавливался в доме у городского музыканта по имени Амброз Коутс.

— Господи Иисусе. Значит, руку подбросили для Мартина Уэрдира в качестве предупреждения, точно так, как это произошло с Гилбертом Ридли?

— Возможно. А возможно и другое — друг музыканта вовсе не Уэрдир. В Йорке ведь полно чужестранцев. Завтра утром, перед тем как открыть лавку, я схожу побеседовать с Коутсом.

— Ты собираешься открывать лавку? А что на это скажет его светлость?

— Торсби уехал в Виндзор на Рождество. Кроме того, я должен отработать пропущенные дни, как мне кажется. В конце концов, я ведь твой ученик.

Люси обняла мужа, улыбнулась ему, и Оуэн почувствовал себя вознагражденным.

— А теперь пойду навестить Джаспера, — заявил он.

Люси задержала его, не отпустив руки.

— А может быть, ты для начала просто познакомишься с мальчиком и не станешь задавать никаких вопросов еще день или два? Ему столько пришлось пережить, и я хочу, чтобы он чувствовал себя здесь в полной безопасности.

Оуэну трудно было согласиться. Ему не терпелось описать мальчику Кейт Купер и узнать, не она ли была той женщиной в плаще, но, увидев тревогу в глазах Люси, он пошел на попятный.

— Сделаю, как ты считаешь нужным. Буду ждать, пока ты не позволишь расспросить его.

Когда Люси подарила ему поцелуй, Оуэн уже был рад, что принял такое решение. Он готов был подождать с расспросами сколько угодно, если от этого жена становилась такой ласковой.

13

Связи

Амброз Коутс жил на Футлес-лейн, как раз напротив больницы Святого Леонарда. Не очень привлекательное место. Подкрепившись куском хлеба и кружкой эля, Оуэн отправился выяснить, помнит ли Амброз Коутс Мартина Уэрдира.

— Он, наверное, даже еще не проснулся, — предупредила мужа Люси. — Музыканты встают поздно, если накануне всю ночь работали.

— Давай надеяться, что он благоразумный человек и мне удастся сдержать слово и открыть лавку вовремя.

Дом оказался ничем не примечательным, таким же, как и остальные на этой улице, только у дверей вопил большой рыжий кот. Не успел Оуэн постучать, как дверь открыл худой юноша с темно-русой курчавой шевелюрой. Он улыбнулся коту, впустил его в дом и только потом поднял глаза.

— Извините Мерлина, сэр. Он имеет привычку впадать в истерику, если нарушить его маршрут. Я сегодня не сразу открыл ему дверь. — Он виновато улыбнулся, но, вглядевшись в Оуэна, переменился в лице. — Капитан Арчер? — В голосе послышалась настороженность, которой еще секунду назад не было.

Оуэн чертыхнулся про себя, что его изуродованное лицо тревожит людей.

— Вы, должно быть, Амброз Коутс, музыкант?

Юноша кивнул.

— Да, это я. — Он отступил в сторону. — Прошу вас, входите, капитан. Самое меньшее, что я могу сделать, после того как оставил у миссис Уилтон ту жуткую находку, — это проявить гостеприимство.

— Меня удивляет, что вы знаете, кто я, раз не стреляете из лука по воскресеньям, — сказал Оуэн, входя в маленький домишко. От музыкантов не требовалось умения стрелять из лука, они должны были беречь руки для своего дела.

— Вы заметный человек, — пожал плечами Амброз.

Оуэн дотронулся до повязки на глазу.

— Это точно.

Амброз улыбнулся.

— Ваше лицо и без того привлекает внимание, а повязка лишь усиливает впечатление опасности.

Оуэн не знал, как реагировать. Если бы эти слова прозвучали из уст женщины, он счел бы их своеобразным комплиментом. Но что мог подразумевать Амброз Коутс, отпустив подобное замечание?

Огромные темно-зеленые глаза юноши нервно следили за Оуэном.

— Прошу вас, садитесь. — Амброз подвинул единственный стул в комнате поближе к жаровне. — Не хотите ли разделить со мной утреннюю кружечку эля?

— Если предложите, — ответил Оуэн, присаживаясь.

Амброз налил две кружки эля и сам опустился на табуретку.

— Я рассказал миссис Уилтон все, что мог, насчет этой руки. Право не знаю, что еще добавить.

— Так вы полагаете, эту находку оставила на вашем крыльце соседская свинья?

— Не представляю, как иначе рука могла там оказаться.

— Зато я представляю. Мне сказали, что вы можете помочь мне отыскать одного человека.

— Кого вы хотите отыскать? Музыканта? На праздник?

— Нет. Мне нужно сказать этому человеку, что ему, возможно, грозит опасность.

Амброз напрягся еще больше, чем прежде.

— И кто же этот человек?

— Мартин Уэрдир.

Музыкант стиснул зубы, выпятив подбородок.

— Так вы знаете его?

Судя по лицу, конечно знал.

Коутс подумал немного, потом пожал плечами.

— Я знаю Уэрдира. Но мы давно не виделись. Может быть, потому он и не приходит, что над ним нависла опасность?

Амброз Коутс был умен. Быстро соображал.

— Вряд ли Уэрдир подозревает об опасности, если давно не был в Йорке, — ответил Оуэн. — Но очень важно, чтобы до него дошли мои слова.

— Он не имеет обыкновения заранее объявлять о своих визитах. Быть может, вы расскажете мне, в чем дело, и если он появится…

— Ваш друг работал на Уилла Краунса и Гилберта Ридли. Вы знали об этом?

— Мне ничего не известно о его делах.

— Но имена вам знакомы, вы знали, что руку Гилберта Ридли так и не нашли. А вам известно, что руку Уилла Краунса подбросили Ридли? Видимо, в качестве предупреждения, что он следующий. Теперь же рука Гилберта Ридли оставлена для Мартина Уэрдира.

Амброз заерзал на табуретке.

— Это мой дом, а не Мартина.

Оуэн хмыкнул.

— Руку Краунса оставили не в доме у Ридли, а в комнате, которую он снимал в таверне Йорка. Насколько я понял, Мартин Уэрдир останавливался здесь…

— Чего вы хотите?

— Поговорить с Уэрдиром. Рассказать, что ему грозит. Расспросить, какая его сделка могла породить такие жуткие убийства.

— На кого вы работаете?

— На архиепископа.

Зеленые глаза округлились.

— Вот как.

— Убийства произошли на территории собора.

— Верно. И вы полагаете, что кто-то, зная, что Мартин один раз здесь останавливался, подбросил руку на мое крыльцо, чтобы его предупредить?

— Вполне вероятно. А у вас есть лучшее объяснение странного совпадения, по которому все трое были деловыми партнерами?

— Как я уже сказал, я не знал, что Мартин работал с теми людьми. Как я могу быть уверен, что архиепископ не хочет обвинить в убийствах Мартина?

— Убийца был бы слишком глуп, если бы оставил такую улику, как рука, — сказал Оуэн. — Судя по тому, что я слышал о его деятельности, Уэрдир далеко не дурак.

Амброз вертел кружку в ладонях.

— Кажется, какой-то мальчишка случайно увидел одно из убийств? Что с ним теперь?

Он не поднимал глаз, говорил тихо, но Оуэн сразу понял, что это не праздный вопрос, что Амброзу не терпится услышать ответ.

— Вы, должно быть, имеете в виду Джаспера де Мелтона. Он исчез. Бедняга, я уверен, ему грозит опасность. А почему вы спрашиваете?

Амброз сделал глоток.

— Просто так. Говорите, он исчез? Кому-то следовало приглядеть за мальчиком. — В зеленых глазах читалась печаль.

— Я пытался уговорить его светлость взять мальчика под свою защиту, но он счел это необязательным. — Оуэн осушил свою кружку. — Что ж, не стану вас больше задерживать. Пожалуйста, передайте сегодняшний наш разговор своему другу, если увидите его. — Он подошел к двери, но потом обернулся. — Вы могли бы оказать мне одну услугу.

— Какую?

— Расскажите, как выглядит Мартин Уэрдир.

Амброз пожал плечами.

— Если я его опишу, думаю, в этом ничего плохого не будет. Высокий, осанистый, с дерзким взглядом. — Он склонил голову набок, изучая Оуэна. — Темные волосы, как у вас, только прямые. — Он покачал головой. — Нет, они все-таки чуть светлее ваших. Приятный низкий голос. Вы не найдете его, если только он сам не захочет, чтобы его нашли.

— А я все-таки попробую. — Оуэн открыл дверь и на секунду остановился. — Знаете, мне любопытно — если соседская свинья вам так сильно досаждает, почему вы не пожаловались в городской совет?

Амброз встретил взгляд Оуэна, даже глазом не моргнув. Держался с вызовом.

— Я считаю, что с соседями бессмысленно затевать вражду.

Оуэн, внимательно вглядываясь в юношу, решил, что Люси права. Амброз кое о чем умалчивал. И все же Оуэн почему-то был уверен, что в остальном музыкант не лгал.

— Как вы подружились с Уэрдиром, чужестранцем?

Амброз покраснел.

— Благодаря своей работе я встречаю всяких людей, капитан Арчер. Мартину просто негде было остановиться. А вообще он — отличный парень.

Оуэн поверил сказанному, но не сомневался, что юноше есть что добавить.

Возвращаясь к себе в лавку, Оуэн обдумывал состоявшийся разговор. Музыкант стоял за приятеля горой. Точно так же относились друг к другу его соратники по оружию. Но Уэрдир — пират, а Коутс — городской музыкант. Какая между ними связь?


Люси чистила корни хрена и передавала Тилди, которая размалывала их в крошку. От едкого корня Люси вытирала глаза каждые несколько минут, а Тилди как будто вообще не замечала запаха. Она лишь хмурилась, крутя жернов, и бормотала что-то себе под нос.

— Что тебя беспокоит? — наконец не вытерпела Люси.

Тилди пожала плечами.

— Ничего, миссис Люси.

— Как сегодня чувствует себя Джаспер?

— Ему лучше с каждым днем. Хорошо, что он у нас.

— Я видела, ты сегодня готовила пирожки с рыбой.

Тилди кивнула.

— Что, разве Джаспер уже может есть такую пищу?

— Нет, это для вас и капитана Арчера. За то, что вы так хорошо отнеслись к Джасперу. Не каждый взял бы мальчика к себе в дом.

— Так что же все-таки тебя беспокоит?

Девушка прикусила нижнюю губу и повернулась к Люси.

— Скажите, хозяйка, это грех — дать клятву кому-нибудь, кроме Господа?

Люси не нашлась, что ответить. Она лишь понадеялась, что Тилди и Джон пока не успели поклясться друг другу в верности.

— О какой клятве ты говоришь, Тилди?

— О тайне. О такой, какую никому нельзя рассказать, сами знаете.

— Ты имеешь в виду, что какой-то друг поведал тебе тайну? Или взял с тебя тайную клятву?

Тилди хмуро задумалась.

— Сама толком не пойму.

— Может быть, тебе рассказали что-то и ты пообещала об этом молчать? Или кто-то попросил тебя дать клятву — скажем, к примеру, ты поклялась никогда больше не есть пирожков с рыбой — и велел никому об этом не рассказывать?

— Пожалуй, первое.

У Люси от сердца отлегло.

— В таком случае все в порядке, Тилди, если твоя тайна никому не принесет вреда.

Тилди примолкла, все еще покусывая нижнюю губу. Горка размолотого корня росла под жерновом, девушка начала шмыгать носом.

Люси распахнула дверь, чтобы проветрить кухню.

— Мне кажется, тебе нравится Джон. Я права, Тилди?

Девушка покраснела и склонила голову.

— Я не хочу совать нос в чужие дела, но невольно напрашивается мысль, что твое сегодняшнее настроение как-то связано с Джоном.

— Ой, нет. С Джоном интересно поболтать, и он подружился с Джаспером. Я… мне просто жаль Джаспера, столько всего ужасного с ним приключилось.

— Ладно, я рада слышать, что Джон не разбивает тебе сердце.

Тилди улыбнулась сквозь слезы.

— Он никогда бы так не поступил.

Люси закашлялась.

— От этого корня просто можно задохнуться.

— У вас глаза совсем красные, миссис Люси.

— У тебя тоже. Так чего мы стоим здесь, как дуры?

Они расхохотались и, выскочив за дверь, зашлись кашлем, который вскоре перешел в смех. Люси сознавала, как дорога ей эта девушка, и понадеялась, что Бесс ошиблась насчет Джона. Если Бесс все-таки права, то никто не смог бы защитить Тилди от душевной травмы. Она была очень постоянна в своих симпатиях.

14

Возлюбленная короля

Мелкий дождик барабанил по капюшону накидки, когда Торсби торопливо спускался по тропинке к реке. Он уже чувствовал, как ледяная вода просачивается сквозь капюшон и головной убор. За ним семенили двое слуг, с трудом удерживая на плечах сундук, набитый бумагами и подарками. Нед, оруженосец Торсби, нес корзинку с провизией и вином; от Лондона до Виндзора по реке путь довольно короток, но Торсби был так занят, что за весь день не успел поесть. Новые сапоги утонули в грязи у самой кромки воды, и архиепископ выругался. Матрос с баржи очень удивился, услышав такие слова из уст самого архиепископа Йоркского.

— Печальная правда состоит в том, что я в большей степени лорд-канцлер, чем архиепископ, — пояснил, заметив его реакцию, Торсби.

— Ваша светлость? — недоуменно переспросил матрос.

— Ничего. — Торсби поморщился и отступил в сторону, пропуская слуг с сундуком. — Сейчас и посмотрим, сможешь ли ты доставить меня в Виндзор, прежде чем я замерзну до смерти.

— Да, ваша светлость.

Архиепископа утешала только одна мысль, что ледяной дождь здесь, в Лондоне, вероятнее всего, означал снегопад в Йорке, поэтому ему еще повезло, хоть он вымок и замерз.

Торсби нырнул под навес. Нед подложил подушку на солидный стул с подлокотниками, выставленный в центре этого небольшого укрытия, и архиепископ сел, подоткнув плащ, чтобы быстрее согреться.

— Не хотите ли глоток вина, ваша светлость? — спросил Нед.

— Пока нет. Для начала попытайся соскоблить грязь с этих сапог.

Пока парень трудился над сапогами, очищая их палочкой и тряпкой, Торсби откинулся на стуле, обдумывая свой визит в Лондон. Там он встречался со вторым сыном одного своего старого друга и посоветовал юноше, что если тот искренне желает отдалиться от соблазна — его застали в постели с двумя кузинами одновременно, причем обе были замужними дамами, — то должен уговорить отца написать священнику, стоявшему во главе цистерцианского аббатства Риво, что на болотах. В том краю юноша, скорее всего, вообще не встретит ни одной женщины за всю жизнь. Кроме того, Торсби поручил своему самому расторопному секретарю, брату Флориану, отыскать записи, относящиеся к деятельности Голдбеттера и его компании. Флориан был чрезвычайно заинтригован, узнав, что его задача — выявить убийцу. Среди всех этих забот, на которые ушел целый день, Торсби успел приказать разделить винные запасы между подвалами Йорка и Лондона, а также приобрел сапоги, которые сейчас уже были очищены от грязи, но оставались еще сырыми.

— Благослови тебя Господь, Нед, — произнес Торсби, осматривая сапоги. — Эта пара стоила мне столько же, сколько весь твой гардероб. Вот теперь я могу насладиться вином.

Дождь продолжал моросить, когда они втиснулись в виндзорский док. Торсби неохотно вышел из-под навеса, но, по крайней мере, здесь он ступил с баржи на деревянный настил, не успевший обрасти грязью. На холме возвышался замок. Торсби убедился, что Уикем все еще занимался расширением здания. Строительные проекты Уильяма де Уикема успели завоевать благосклонность короля. Теперь Уикем был хранителем личной печати — должность, которая обычно предшествовала назначению на пост лорд-канцлера. Торсби прежде тоже был хранителем личной печати. Архиепископ начал задумываться, сколько еще времени пройдет, прежде чем Эдуард снимет с его шеи цепь канцлера и повесит ее на Уикема.

В огромном зале ревели камины и вино лилось рекой, согревая придворных, а сотни свечей сжигали без остатка все воспоминания о мокрой слякоти снаружи. Языки пламени отражались от драгоценных камней и блестящих тканей. Торсби слышал рассказы о первом рождественском празднике Эдуарда, когда тот только взошел на трон, — скромное, тихое, простое собрание. Экономия была вынужденной из-за того, что родители Эдуарда, король Эдуард II и королева Изабелла, а также Роджер Мортимер, любовник Изабеллы, опустошили королевскую казну. Но сейчас, когда победы во Франции принесли трофеи и выкупы, Эдуард позволил своему двору сиять.

Обсохнув как следует, Торсби поспешил к королеве Филиппе. К своему прискорбию, он увидел, что ее здоровье не улучшилось. Лицо королевы, всегда такое цветущее, теперь было пепельного цвета, щеки обвисли. Расхаживая по своим покоям, ее величество опиралась на трость — украшенную драгоценными камнями, но все-таки трость. Королева так и не оправилась после неудачной прогулки верхом восемь лет назад, но до сих пор ей удавалось скрывать хромоту. Зато наряд ее сиял, как прежде.

Торсби проникся сочувствием к королеве. Он всегда восхищался этой женщиной. Она была верной подругой Эдуарда, его вдохновительницей, воплощением всех добродетелей, которых не хватало королю. Филиппа понимала, какой хотят видеть свою королеву ее подданные, и соответствовала их желаниям, за это народ ее и любил. Эдуард мог вспылить, впасть в гнев в любую секунду, а Филиппа реагировала умом, а не сердцем. Эдуард затаивал злобу, Филиппа старалась прощать. Она родила Эдуарду двенадцать детей; хотя некоторые умерли еще во младенчестве, многие выжили, обеспечивая преемственность власти и заручаясь всесильными союзниками посредством тщательно продуманных браков. У Торсби было такое чувство, будто он знал королеву Филиппу всю свою жизнь, во всяком случае всю свою жизнь при дворе. Она всегда встречала его с искренней радостью, а ее дары отличались скорее продуманностью, нежели пышностью.

В этот день королева приняла его не одна. Возле окна сидела и шила Элис Перрерс. На ней было платье из светло-коричневого шелка под цвет глаз. У ног стояла люлька с младенцем. Значит, новорожденный все еще был при дворе. Торсби предполагал, что сразу после рождения ребенка отошлют кормилице, хорошо ей за это заплатив.

Королева Филиппа жестом пригласила Торсби сесть рядом.

— Рада, что вы приехали. Я слышала, началось строительство придела Святой Марии. Надеюсь, оно продвигается хорошо?

— Бог даровал мне искусных и расторопных каменщиков. Надеюсь, однажды вы сможете приехать и убедиться, насколько мы продвинулись в работе с тех пор, как в соборе прозвучала ваша свадебная месса.

Королева Филиппа покачала головой; в глазах ее читалась печаль.

— Не думаю, мой добрый друг, что Богу угодно, чтобы я вновь совершила это путешествие.

Какие храбрые и какие печальные слова. Торсби не стал тратить время на вежливые фразы. Пустые заверения были бессмысленны с такой женщиной, как королева. В целом это был тягостный визит, и когда Торсби уходил от Филиппы, то пребывал в самом хмуром расположении духа. Хорошо, что хотя бы Элис Перрерс с ним не заговорила, а то он не смог бы оставаться вежливым.

Надо же так выставлять напоказ своего выродка. Как только королева это позволяет? И почему она допускает, чтобы эта Элис Перрерс дурачила короля?

Эдуард, когда-то славный воин, теперь действительно выглядел выжившим из ума стариком: сутулый, с редкими тусклыми волосенками вместо золотистых локонов, как в прошлом, с запавшими красными глазами, сморщенной кожей, багровыми щеками от жирной пищи и избытка вина.

Таким увидел Эдуарда Торсби, когда вошел в зал приемов, где состоялся обед. Король уже сидел за столом, с Филиппой по правую руку и Элис по левую. Увидев Торсби, он радостно его поприветствовал. Королева мило улыбнулась, но произнесла всего несколько слов. Оба выглядели дряхлыми стариками рядом с Элис Перрерс, которая переоделась в алое платье и украсила шею и прическу жемчугом. Платье было вырезано непростительно низко, открывая длинную белую шею, округлые плечи и высокую, молодую и соблазнительно разбухшую грудь.

Усаживаясь, Торсби старался не смотреть на эту грудь. Элис хоть и не красавица, но знала, как подчеркнуть свои молодые прелести.

— Ваша светлость, — обратилась Элис к архиепископу, — насколько я знаю, вы пристраиваете придел Святой Марии к великолепному Йоркскому собору.

Алый цвет платья подчеркивал белизну ее кожи, но необычно оттенял янтарные глаза — казалось, они светятся красным. «Такие глаза, наверное, у дьяволиц», — подумал Торсби.

— Да, я начал строительство придела, — подтвердил он.

Выгнув тонкую бровь и улыбнувшись пухлыми губами, она спросила:

— Как вы объясняете возродившийся недавно интерес к Святой Деве?

Торсби не знал, как понять вопрос. Что это — заранее отрепетированная фраза с подачи короля или какой-то хитрый ход? Он решил прибегнуть к самому верному приему в разговоре — отдать вопрос обратно.

— Раз этот вопрос занимает все ваши мысли, думаю, будет гораздо интереснее услышать ваше мнение, — произнес он вежливо, с церемонным поклоном.

Король заулыбался и закивал, явно довольный тем, как повел себя Торсби.

Элис Перрерс села попрямее и уставилась на кубок в руке. Торсби заметил, как ее скулы и ключицы покрылись яркими пятнами. Неужели эта женщина сочла его ответ пренебрежительным? Если так, то в уме ей действительно не откажешь.

Под взглядом архиепископа Элис отставила бокал и смело взглянула в глаза собеседнику.

— Мое мнение, ваша светлость, не представляет интереса, я ведь не могу похвастаться ученостью. Но если оно хоть чего-то стоит, то могу сказать: я думаю, что людям не хватает заступника во времена невзгод, заступника перед Богом Отцом, заступника, который мог бы попросить Его за грешных детей и напомнить, что они хоть несовершенны, но стараются быть лучше. Мария, Богоматерь, идеально подходит на роль этого заступника.

Элис снова потупилась, но Торсби все-таки успел разглядеть вызов в ее глазах. Или браваду. Он не знал, действительно ли эта женщина обладает столь изощренным умом, или ему это только почудилось.

— А разве сейчас мы переживаем времена невзгод? — спросил Торсби.

Элис приняла удивленный вид.

— Прошу прощения, ваша светлость, но вы сами знаете, какое сейчас страшное время. Я родилась в годы чумы и всю жизнь прожила в страхе, что эта напасть вернется. Она действительно то и дело возвращается. Нам говорят, что это наказание за наши грехи. Два года назад был неурожай, в этом году тоже. А еще идет война, хотя, с Божьей милостью, наши войска сражаются во Франции, а не здесь.

— Миссис Элис высказалась вполне аргументированно, не правда ли? — со снисходительной улыбкой заметила королева Филиппа.

Король просиял.

Торсби понял, что с него хватит.

— Истинно так. И вполне подобающим образом для того, кто остался сиротой из-за страшной болезни.

Элис не пыталась скрыть свое изумление.

— Вы расспрашивали о моей жизни, ваша светлость?

— Не совсем так, миссис Элис. Просто о таких вещах становится известно. — Он одарил ее самой благосклонной улыбкой, на какую был способен. — Широко распространено мнение, что дети, родившиеся в чумные годы, отличаются отменным здоровьем и способностью выживать в трудных условиях, вы не знали этого? Некоторые утверждают, что Бог дает эту силу с тем, чтобы доказать: он не забыл о человечестве, смерть — это всего лишь предостережение.

— Как замечательно, — произнес король, поднимаясь из-за стола. — А теперь мы должны позволить нашим дамам отдохнуть, а сами тем временем займемся делом, Джон.

Торсби не сводил взгляда с Элис, которая грациозно покидала зал, держась прямо, с высоко поднятой головой и поддерживая королеву Филиппу одной рукой. Всем своим видом Элис Перрерс, по мнению Торсби, нарушала правила приличия. Она не знала своего места. Она играла в королеву, хотя не имела права подниматься до уровня королевы — брак с подобной простолюдинкой никоим образом не мог служить интересам государства. Но Элис Перрерс несла себя с королевской важностью и высокомерием. Опасная штучка.

Когда король и Торсби остались вдвоем, если не считать нескольких верных слуг, которые должны были разливать вино и поддерживать огонь, король обратился к канцлеру:

— Вы уже видели ребенка миссис Элис, Джон? Она выдающаяся женщина. Родила мальчика и ни на день не оставила службу у Филиппы. За такое внимание к своему долгу я бы хотел отписать ей в качестве рождественского подарка кое-какую недвижимость в Лондоне.

— Недвижимость в Лондоне? — Торсби подавил стон. — Но ведь у нее есть ежегодная рента, наряды, драгоценности, она пользуется привилегией жить при дворе — все это уже более чем щедро.

— А я намерен быть по отношению к ней более чем щедрым, Джон. Вам известно, что миссис Элис дорога мне, она вторая после Филиппы, моей любимой королевы. Родившийся ребенок мой, вы знаете. Надеюсь, вас это не шокирует. Он мой незаконнорожденный сын и ни в чем не должен нуждаться, хотя, разумеется, я никогда не смогу публично признать его своим.

Спасибо Всевышнему и за это, но все остальное очень удручало. Архиепископу хотелось встряхнуть короля, спросить у него, как он мог оскорбить королеву Филиппу, приблизив ко двору интриганку. Но канцлер сознавал границы, за которые не следовало переступать. Он, конечно, пользовался благосклонностью короля, но такой выпад мог иметь самые неприятные последствия.

— Меня не шокирует новое доказательство чрезвычайной плодовитости вашей светлости, — произнес Торсби, как ему казалось, любезно и в то же время иронично.

Эдуард откинулся назад и расхохотался.

Хвала Господу, Торсби до сих пор не утерял способности убедительно притворяться.

— Вы никогда не разочаровываете меня, Джон. — Король стал серьезным. — Миссис Элис уже назвала вам имя ребенка?

— Нет.

Лицо Эдуарда осветилось широкой улыбкой.

— Его окрестили Джоном. В вашу честь, за вашу дружбу.

Господи, только не это. Разумеется, мальчика назвали в честь сына Эдуарда, Джона Гонта, герцога Ланкастера. Торсби в этом не сомневался. Король хитрил, добиваясь, чтобы Торсби благосклонно отнесся к ребенку.

— Мне не нужна иная награда, кроме вашей дружбы, мой король. — Торсби поднял бокал. — Так выпьем же за юного Джона.

Эдуард просиял.

— Я знал, что вы останетесь довольны.

Торсби сделал большой глоток.

— Что касается лондонской недвижимости, то, если вы приняли твердое решение, я бы осмелился посоветовать сделать этот дар без огласки. — Торсби тщательно подбирал слова. — Вашу симпатию к миссис Элис уже заметили при дворе. Если привлечь еще большее внимание к ее особому положению, то это может создать для нее трудности. А через несколько лет вся тяжесть ляжет на ребенка.

Король хмуро уставился в свой бокал.

— Миссис Элис замечательная молодая женщина. Против чего, собственно, они тут могут возражать?

На этот вопрос Торсби не мог искренне ответить, как бы ему этого ни хотелось.

— Все было бы точно так же с любой другой. Ваши придворные ревнивы. Их делает такими величайшая любовь к вам.

Эдуард допил вино и отмахнулся от слуги, поспешившего вновь наполнить бокал.

— Уже поздно. Я устал. — Он долго вглядывался в лицо архиепископа. — Вы хороший друг, Джон, и я благодарен вам за это. Но не нужно мне льстить. Я знаю, что миссис Элис не всем нравится из-за своего острого ума и тонкого делового чутья. Моя королева обладает теми же качествами, но их смягчает врожденное благородство, потому люди и любят ее.

Значит, Эдуард не был настолько слеп. У Торсби отлегло от сердца.

— Королева Филиппа родилась в знатной семье, мой король. Это важно для людей. У миссис Элис вообще никакого происхождения.

Король согласился.

— И поэтому она еще больше достойна восхищения, Джон.

— Вы мудрый человек, способный это понять, ваша светлость. Народ не настолько мудр.

— Действительно. — Король поднялся. — Мы продолжим разговор о дарственной. Вам принесут список недвижимости. — Эдуард направился к двери, но потом обернулся и ласково произнес: — Мы с Филиппой очень рады, что вы сейчас с нами, Джон. Королеве нездоровится, как вы убедились. Нам сейчас просто необходимо утешение добрых друзей.

— Для меня большая честь находиться здесь, ваша светлость.

Торсби ушел вслед за королем, изможденный проделанным путем и усилиями держаться в рамках вежливости по отношению к Элис Перрерс. Декабрь обещал быть трудным.


Брат Флориан появился в Виндзоре через три дня после приезда Торсби. Он промок насквозь, так как ему пришлось делить баржу с ансамблем бродячих актеров. Эти люди успели полностью занять крытую часть палубы еще до того, как клерк попал на борт, а потому он был вынужден проделать все путешествие как обычный матрос. К счастью, ледяной дождь предыдущих дней перешел в промозглый туман и редкую морось, но и этой влаги хватило, чтобы испортить Флориану плащ и настроение.

— Позволено ли мне будет узнать, ваша светлость, почему эти бумаги нельзя было доверить брату Микаэло, вашему секретарю, который так уютно устроился в ваших лондонских покоях? Неужели у него действительно столько работы с заказом и отправкой грузов в Йорк, что его нельзя было оторвать на пару дней для этого путешествия? — Брат Флориан, седовласый и умудренный долгой службой, не привык выбирать слова помягче.

— Вы задали вопрос, брат Флориан, и я рад на него ответить. — Торсби улыбнулся. — Я не доверяю документы брату Микаэло, ибо никак не могу быть уверен, что он не выдаст их содержание в обмен на предметы роскоши, без которых не может обойтись. С Другой стороны, Микаэло отлично справляется с той задачей, которую я ему поручил, ведь он знает, что и ему удастся воспользоваться теми запасами, что попадут в мои дома в Йоркшире. Все продумано. Разве вам не радостно сознание собственной незаменимости?

Брат Флориан фыркнул.

— Если бы я действительно был незаменим, то вы не прошли бы мимо меня, когда искали секретаря взамен Йоханнеса, ваша светлость. Что действительно незаменимо — так это норманнское богатство родственничков Микаэло. — Флориан поднес к губам бокал, убедился, что он пуст, и с недовольным ворчанием стукнул им по столу.

— Я вижу, ваш вояж по реке остудил вам душу, такое наказание чрезмерно за ваши малые грехи. — Торсби подвинул монаху графин с вином. — Сегодня вечером отужинаем на славу. Это должно вас приободрить.

Когда брат Флориан удалился, чтобы подкрепить свой упавший дух молитвой и коротким сном, Торсби распечатал пакет с документами и устроился читать. Он с удовольствием отметил, что Флориан, как всегда, выполнил работу самым тщательным образом.

Согласно судебным записям, Чиритон и компания доносили на Голдбеттера, а тот, в свою очередь, доносил на деловых партнеров, тайком перевозивших шерсть во Фландрию, чтобы не платить таможенные сборы. Многочисленные агенты Голдбеттера составили целый список контрабандистов, а в обмен на это правительство смотрело вполглаза на их собственные сомнительные, не совсем законные делишки. Ридли и Краунс оказались среди тех агентов, которые сообщали имена, но точных данных, кто именно на кого доносил, не было.

Флориан добавил к имеющимся документам список угодивших в тюрьму контрабандистов, сопроводив его сведениями, полученными в самой тюрьме. Превосходный работник этот Флориан, не пожалел времени, чтобы съездить в тюрьму. Оказалось, что большинство нарушителей закона были отпущены на волю после краткого заточения, двое все еще сидели в камере, так как на них поступили дополнительные сведения, усугубившие приговор, и один умер в тюрьме. Этим несчастным оказался некто Алан д'Олдборо.

Это заинтересовало Торсби. Олдборо располагался поблизости от Боробриджа, где когда-то проживал Уилл Краунс. Последний мог быть в курсе местных сплетен о делах Алана. Вполне возможно, кто-то из его семейства сейчас мстил за смерть Алана д'Олдборо.

Брат Флориан обнаружил еще один интересный факт насчет Алана. После двух стопок бренди тюремщик признался, что его очень удивило, когда д'Олдборо заболел и через два дня умер. До того времени он отличался отменным здоровьем и оптимизмом.

На следующий день Торсби нашел придворного, который посылал на север гонца, и прибавил к отправляемому грузу письмо, адресованное Оуэну Арчеру.

15

Дурной сон

Ветер грохотал ставнями, по всему дому гуляли сквозняки. Люси проснулась от шума, поняла, что это всего лишь ветер, и снова свернулась калачиком у теплой спины Оуэна. А потом она услышала крик. Он повторился. Теперь уже проснулся Оуэн.

— Какого черта? — проворчал он, садясь и потирая шрам.

— Это опять Джаспер. Пойду взгляну, не нужно ли помочь Тилди. — Люси накинула рубашку, а сверху шаль.

Оуэн поймал жену за руку.

— Не ходи. Тилди сама справится. Ей нравится его убаюкивать, а тебе нужно отдохнуть. В последнее время ты какая-то бледная. Если будешь вскакивать каждую ночь от криков Джаспера, то скоро заболеешь, и тогда я выставлю его из дома.

Люси присела на край кровати.

— Оуэн, прошу тебя. Он всего лишь маленький мальчик. Мне тоже снились кошмары, когда умерла мама. Я знаю, как он напуган.

— Ты взяла его в дом. Совершила доброе дело. А Тилди сейчас там внизу качает его, напевая колыбельную, не сомневайся. Пусть так и будет. Она творит чудеса с мальчиком. — Оуэн схватил Люси за рубашку, притянул к себе и крепко обнял.

— Он напуган, Оуэн. Ему нужно здесь освоиться, почувствовать себя своим. Тогда он будет знать, что у нас ему ничего не грозит. А пока он все время смущается и чувствует себя неловко из-за того, что живет в нашем доме.

— Я поговорю с ним утром, но тебе не позволю не спать из-за мальчишки. В этом нет нужды.

Когда утром Оуэн спустился на кухню, Джаспер сидел у огня, держа обеими руками чашку с чем-то горячим. Симпатичный парнишка, с выразительными глазенками и золотыми локонами.

Оуэн взял табуретку и сел рядом с Джаспером.

— Рад видеть, что ты идешь на поправку, парень. Мы все благодарны Господу, что он не взял тебя к себе.

— Спасибо, капитан Арчер. — Взгляд у Джаспера был настороженный.

Оуэн налил себе эля.

— Сколько тебе лет, Джаспер?

— Зимой исполнится девять.

— Девять лет. — Оуэн сделал глоток из кружки. — Как мне кажется, хороший возраст, чтобы начать накапливать силенки для стрельбы из лука. Что ты на это скажешь, Джаспер?

Мальчик пожал плечами и отвел взгляд, но Оуэн заметил, как у него на щеке блеснула слеза.

— Рука все еще перевязана. — Мальчик продемонстрировал правую руку.

— Я слышал, она быстро заживает. Мы начнем потихоньку. А кроме того, такому сильному парнишке как ты, наверное, тяжело весь день сидеть взаперти. После завтрака не хочешь выйти со мной и начать тренировать левую руку?

Джаспер взглянул на Оуэна гораздо дружелюбнее, но тут же нахмурился.

— Меня не должны видеть.

— Хорошо, что у нас высокая ограда. Миссис Мерчет из таверны Йорка пока не сдала никому комнату, окно которой выходит в наш сад, а все остальные дома вокруг низкие, из них ничего не разглядеть, если только не залезть на крышу. Если все-таки кто-то соберется почистить снег с крыши — мы сразу это заметим, правда, парень? Так что нечего тебе сидеть дома, ведь есть место, где можно погулять.

Мальчик немного оживился, но во взгляде его по-прежнему читалась неуверенность.

— Почему вы ко мне так добры?

Оуэн усмехнулся.

— Хороший вопрос, Джаспер. Ты знаешь, что миссис Уилтон мастер аптекарь?

Мальчик кивнул.

— Так что у нас есть человек, который знает, как оказать тебе помощь. Женщина с Реки тоже это знает, но ее дом открыт на все четыре стороны, там спрятаться негде. А мы не пускаем незнакомцев в заднюю половину дома. В целом, это самое подходящее место для тебя.

— Но почему вы мне помогаете?

— Тебе бы понравился ответ: потому что это по-христиански? — Оуэн улыбнулся, когда Джаспер покачал головой. — И ты прав, что не доверяешь таким словам, Джаспер. Весь город наслышан о твоей беде, тебя наверняка ищут убийцы.

Джаспер уставился в свою чашку.

— Вы уже знаете, что я видел, как они убили мастера Краунса.

— Ужасное зрелище, когда на твоего друга нападают.

— А я ему не помог, — прошептал Джаспер.

Вот, значит, что мучило парнишку. Он терзался чувством вины.

— Ты ни в чем не виноват, Джаспер. Что ты мог сделать против вооруженных мужчин? Настоящий воин знает, когда лучше всего затаиться, выждать, а потом позвать на помощь. Так ты и поступил.

Мальчик поднял на него глаза.

— В самом деле?

Оуэн кивнул.

— Я также слышал, что вскоре умерла твоя мама. Это все в городе знают.

— Миссис Дигби рассказала вам что-нибудь еще?

Оуэн не понял, куда клонит мальчик. Ему хотелось быть максимально честным с ребенком, но при этом не говорить ему, что он сам разыскивает убийц, а то мальчик сразу бы занервничал.

— А тебе было бы неприятно, если бы миссис Дигби нам что-то рассказала?

Джаспер пожал плечами.

— Я просто спросил.

— Мы знаем то, что знает миссис Дигби.

Джаспер попытался улыбнуться.

— Если Женщина с Реки вам доверяет, то и я доверяю.

— Спасибо. Что ж. — Оуэн поднялся. — Допивай что там у тебя в кружке и поешь хлеба с сыром, а потом мы пойдем в сад и посмотрим, есть ли у тебя силенки.

Тилди поняла намек и погнала Джаспера завтракать. Мальчик запихал в рот приготовленную для него еду и объявил, что готов.

Низкие серые облака предвещали снегопад, но пока воздух был сух. Буря, бушевавшая ночью, раскидала по всему саду сухие ветки с деревьев.

— После можешь собрать все ветки и отнести их в конец сада, — предложил Оуэн.

— Все сделаю, капитан Арчер. — Джаспер был доволен, что ему дали поручение.

Оуэн, дойдя с мальчиком до поленницы, скинул лук и поставил рядом с Джаспером. Семифутовый лук оказался на несколько футов выше стрелка, хотя тот для своего возраста был рослым.

— Отцовский лук был раскрашен, — заметил Джаспер, разглядывая простую деревянную дугу.

— Да, попадаются очень красиво раскрашенные луки, — сказал Оуэн, хотя всегда предпочитал оружие без украшений. Ему нравилась простая древесина. — А где сейчас лук твоего отца? Припрятан?

Джаспер понуро опустил голову.

— Мне пришлось оставить его, когда я пустился в бега.

— Понимаю, как это было тяжело для тебя. Тебе пришлось быть храбрым. Случись со мной такое в твоем возрасте, я вряд ли бы выжил.

— Тилди говорит, вы из Уэльса.

— Она правильно говорит. Мой дом далеко отсюда. — Оуэн протянул Джасперу лук. — Знаешь, как правильно его держать?

— Я наблюдал за стрельбой по мишеням.

— Покажи. — Оуэн перекинул мальчику широкую и толстую дощечку. — Нижний конец лука поставь сюда, чтобы он не завяз в грязи, а то мне потом придется менять тетиву.

Джаспер взял лук левой рукой, едва дотянувшись до середины. Правой он дотронулся до тетивы и посмотрел на Оуэна, ожидая одобрения.

— Превосходно. А теперь оттяни тетиву правой рукой.

Джаспер посмотрел на свое предплечье между двух шин.

— Не получится.

— А ты попробуй. Нам нужно знать, с чего ты начал, чтобы потом проследить за твоими успехами.

Мальчик набрал в легкие побольше воздуха, сжал зубы и сумел чуть-чуть оттянуть тетиву. От усилия у него на лбу и верхней губе выступили капельки пота, хотя день был прохладный.

— Хватит! — сказал Оуэн.

Джаспер выдохнул и отпустил тетиву. Оуэн подхватил лук и вновь надел его через плечо.

— А теперь начнем тренировать твою левую руку. Лук нужно держать крепко, неподвижно, а для этого нужна сила. Итак, — Оуэн вручил Джасперу округлую гладкую палочку, которую захватил с собой, — держи это перед собой на вытянутой руке и не шевелись.

— Как долго? — спросил Джаспер, поднимая руку.

— До тех пор, пока выдержишь. Тебе вдруг покажется, что палка стала свинцовой или каменной. Вот тогда и настанет нужный момент, который постепенно сделает из тебя силача.

Джаспер снова набрал в легкие воздуха и поднял палку на вытянутой руке. Оуэн улыбнулся.

— Нельзя ни разговаривать, ни вертеться, паренек, но дышать-то надо, а то никакого толку от такой тренировки, если у тебя закружится голова.

Через несколько секунд мальчика начало покачивать из стороны в сторону.

— Начни снова, на этот раз расставь ноги на ширину плеч. — Оуэн показал как. — Такая стойка помогает сохранять равновесие.

Мальчик встряхнул рукой, расставил ноги и вновь поднял руку с решительным и мрачным видом.

Оуэн обошел Джаспера вокруг, поправил мальчику руку, ощупал спину, чуть изменил ему осанку и наклон головы. Бывший стрелок знал, какую боль может вызвать неправильная поза.

Джаспер ровно держал палку. Ему удалось продержаться даже дольше, чем ожидал Оуэн, учитывая ослабленное состояние ребенка.

— Отлично, Джаспер. На сегодня хватит. Завтра повторим.

— Спасибо, капитан Арчер. — Впервые Джаспер выглядел счастливым.

Оуэн одобрительно кивнул.

— Хорошо, когда есть возможность обучить кого-то с нуля. Так я смогу с самого начала привить тебе нужные навыки.

— Тилди говорит, валлийцы рождаются, уже зная, как стрелять из лука.

Оуэн расхохотался.

— Это неправда, Джаспер. Нам тоже приходится учиться. Практиковаться. Быть лучником — тяжелая работа.

— Я готов много работать, капитан.

Оуэн вгляделся в серьезное личико, раскрасневшееся от свежего воздуха и небольшой физической нагрузки.

— Ты уже мне это доказал. Твой отец был лучником?

— Он стрелял из лука просто ради тренировки. Он был плотником. Но люди говорили, что он хорошо стрелял.

— Ты говоришь, он был плотником? А мне казалось, ты собирался поступить в ученики в гильдию торговцев шерстью.

Мальчик кивнул.

— Что, не захотел учиться плотницкому ремеслу?

Джаспер, прикусив губу, пожал плечами.

— Папа упал с лесов на строительстве замка.

— Понятно. Твоя мама решила, что тебе безопаснее стать торговцем. — Оуэн кивнул. — Разумно. — Хотя, если вспомнить судьбы Краунса и Ридли…

Джаспер наклонил голову набок и взглянул на Оуэна.

— А можно мне еще раз попробовать?

Оуэн с улыбкой отдал мальчику палку. Тот решительно расправил плечи, поднял руку и замер точно в той позе, какую ему показал Оуэн. Арчер понял, что из мальчишки выйдет толк.

Оуэн отошел от Джаспера на минуту и, озираясь по сторонам, проверил крыши ближайших домов. Вернувшись, он убедился, что мальчик стоит в той же позе. Оуэн опустился на землю и принялся ждать. Рука Джаспера слегка подрагивала, пот выступил над верхней губой и на лбу, отчего у мальчишки взмокла челка. Наконец, громко вздохнув, он уронил руку. На этот раз он продержался почти в три раза дольше, чем в предыдущий.

— Сегодня, если вдруг заноет плечо, сделай вот так, — Оуэн показал Джасперу, как правильно двигать плечом вперед, назад, вверх, вкруговую. Джаспер повторил движения. — Хорошо. Эти упражнения помогут тебе продолжить тренировку завтра. Если, конечно, ты хочешь продолжать. — Оуэн вопросительно взглянул на мальчика.

— Да, капитан, хочу. — Джаспер улыбнулся.

— А ты силен для своего возраста. Наверное, такой мальчик и нужен, чтобы смазывать колеса фургона. Ты устал в тот день?

Мальчик кивнул.

— Спину ломило. А еще я заработал несколько синяков, когда нечаянно оступался.

— Еще бы. А кто тебя научил?

— Накануне мне показали, как это делается.

— Тебя выбрали, потому что ты такой сильный?

Джаспер пожал плечами.

— Мастер Краунс просто сказал мне, что я должен сделать эту работу. Наверное, в гильдии даже не знали, кто я такой.

Начал падать тихий снег. Оуэн поднялся.

— Пожалуй, тебе сейчас лучше собрать упавшие ветки, а то их занесет снегом. А после приходи в дом, и пусть Тилди даст тебе чего-нибудь горячего. Не хочу, чтобы ты простудился. — Оуэн похлопал Джаспера по спине. — Надо полагать, сегодня тебя не будут мучить кошмары.

Джаспер покраснел, услышав замечание о его беспокойном сне.

— Мне жаль, если я разбудил вас и миссис Уилтон.

— А мне жаль, что тебе до сих пор снятся дурные сны. С нами ты в безопасности. Знай это.

Джаспер принялся собирать ветки.

— Что тебе снится, Джаспер?

Взгляд мальчика снова стал настороженным.

— Ничего.

Оуэн понял, что переступил тщательно охраняемую границу. Придется выждать и попытаться в другой раз.


Капли дождя барабанили в решетчатый оконный переплет рядом со столом, который король приказал поставить архиепископу для работы. Торсби сидел, упершись левым локтем в стол, и, поддерживая ладонью подбородок, праздно наблюдал, как вода сбегает по стеклу, обходя неровности, падает на карниз, где накапливается в лужицы и низвергается вниз потоком.

Хотя глазами он следил за дождем, мысли его были полностью заняты Элис Перрерс. Как хитро она вторглась в королевский дом, как мастерски научилась трогать струны королевского сердца, которые поют от легчайшего прикосновения ее пальцев. Торсби видел, как она подстраивается к изменчивому настроению короля, как всюду сует свой нос, выведывает и вынюхивает причины таких перемен, а потом становится на сторону его величества, что бы тот ни пожелал, на что бы ни пожаловался, — почти всякий раз. Поэтому стоило ей предложить альтернативу, как король прислушивался, ведь она так редко выражала противоположное мнение, значит, говорила что-то важное. Разве найдется вторая такая интриганка, как Элис Перрерс?

На столе перед Торсби лежало несколько документов с описанием недвижимости в Лондоне, находящейся во владении короля. Эта собственность должна была бы перейти к кому-то из королевских детей, но никак не к Элис Перрерс. И что только его величество в ней увидел? Торсби припомнил красные отблески в ее глазах в первый вечер, когда прибыл в Виндзор. Неужто она в самом деле заключила сделку с дьяволом? Вполне возможно. Если подумать, как иначе могла такая вульгарная, порочная простолюдинка окрутить короля?

Даже не женщина, фыркнул Торсби, девчонка. Ей едва минуло семнадцать. А уже получила такую власть — и знает, как ею пользоваться. Дядюшки, должно быть, давно угадали в ней природный ум и обратили его себе на пользу. Но как им удалось протащить ее в королевский двор? Торсби заподозрил здесь что-то неладное, даже больше, чем неладное, — но ему нужны были доказательства. Пока самой весомой уликой против этой семейки было полное отсутствие улик. Семейство, недавно достигшее таких высот, наверняка действовало через каких-то богачей и придворных и не могло не оставить за собой ворох документов и писем. Но архиепископу до сих пор не удалось найти ни клочка бумаги, подписанной кем-нибудь из Перрерсов. Они тщательно замели все следы. Будь они прокляты. Торсби знал, что должен четко представлять себе все это дело, прежде чем заговорить о нем с околдованным королем.

Он взглянул на списки и, отодвинув их в сторону, потянулся к плоскому графину с вином, который принесла ему хорошенькая служанка. Почему бы королю не удовлетворить свое вожделение с какой-нибудь непритязательной девушкой вроде этой горничной, которая была бы счастлива, что на нее обратил внимание хозяин и повелитель? Если бы такой довелось родить ребенка от короля, она бы не стала требовать лондонские дома в собственность. Ребенка, разумеется, воспитали бы в другом месте, в каком-нибудь приличном доме. А сама девушка была бы счастлива получить при отъезде кошелек золота и выйти замуж за какого-нибудь фермера.

При отъезде. Хорошая мысль. Что, если бы он предложил такого претендента на руку миссис Элис, что даже король не сумел бы возразить? Какого-нибудь богатого и важного господина.

Но если с этим ничего не выйдет, то что насчет неожиданной смерти? При таинственных обстоятельствах.

Святые небеса, он ведь архиепископ Йорка, лорд-канцлер Англии. Ему не следует тратить время, замышляя убийство любовницы короля. Она ничтожное создание, не имеющее никакой важности.

Нет, этот аргумент не сработал. Король уже сделал Элис Перрерс очень важной особой. Пусть ко двору ее представили дядюшки, но только сам король мог оставить ее здесь. Торсби хотел знать лишь одно — почему король выбрал именно ее. Вероятно, она действительно дьявольское отродье.

Торсби встрепенулся, услышав за дверью шум, звон оружия, решительную поступь. Наверняка это король, раздраженный тем, что Торсби до сих пор не выполнил его поручения. Торсби собрал документы перед собой, и когда король вошел, то увидел канцлера, склонившегося над работой. Изобразив смущение и удивление, Торсби поднял глаза и тут же поспешил вскочить.

— Милорд. — Он отвесил нервный поклон.

Побагровевшее лицо и мрачный взгляд подтвердили предположение Торсби, что король разгневан.

— С какой стати моему лорд-канцлеру интересоваться переправлявшими шерсть контрабандистами, которых я отослал во Флит?[101] — рявкнул Эдуард.

Торсби был застигнут врасплох, так что даже не смог сразу найти ответ. Кто рассказал королю?

— Вы осмеливаетесь не одобрять мой приказ? — грозно поинтересовался король.

— Не одобрять? Нет, ваша светлость. Вовсе нет.

— Я не позволю, чтобы мне диктовали, как финансировать эту войну. — Эдуард саданул кулаком по столу.

Торсби ловко подхватил кубок с вином, грозивший упасть. Пролилось всего несколько капель.

— Ваше величество, прошу вас, позвольте мне объяснить. Я поручил своим клеркам собрать все сведения, касающиеся подоплеки двух убийств в Йорке. Мне бы и в голову не пришло критиковать ваше решение, милорд.

Король уселся напротив Торсби.

— Каких убийств?

— Убили двух членов гильдии торговцев шерстью. Оба погибли на территории моего собора. Обоих порешили одинаково — перерезали глотки и отрубили правые руки.

Эдуард схватил кубок с вином и осушил.

— Значит, кто-то посчитал их ворами. Наверное, сорвалась какая-то сделка. Эти торговцы вечно надувают друг друга.

Торсби пожал плечами.

— Вероятно, ваша светлость. Но мне нужны факты. Оба погибших служили на Джона Голдбеттера, и я подумал, что в документах может отыскаться какой-то мотив убийства, а если повезет, то я выявлю и личность убийцы.

— Какое вам дело до северян, Джон? Неужели вам не хватает забот в качестве моего канцлера? Я не ожидал, что вы станете пренебрегать своими обязанностями канцлера, когда сделал вас архиепископом Йорка.

— Простите, если невольно вас оскорбил. Наверное, я действительно уделяю этому делу слишком много внимания. Но, видите ли, один из убитых, Гилберт Ридли, незадолго до гибели пожертвовал мне большую сумму денег на создание придела Святой Марии в моем соборе. Если окажется, что эти деньги краденые, то я не желаю использовать их для церкви.

Король откинул голову и расхохотался.

— Да если эти деньги заработаны на торговле, то наверняка они у кого-то украдены.

— Ваша светлость, я намерен доставить радость этим приделом нашему божественному повелителю и Святой Деве Марии.

— Думаете купить себе место среди святых? А ведь вы не святой, Джон. Вам никого не одурачить.

— Я говорю вполне серьезно, ваша светлость. Я хочу искупить свои грехи.

Король смерил канцлера долгим пытливым взглядом.

— А знаете, Джон, вы начинаете слишком серьезно относиться к своей должности в Йорке. Что, разве у вас там нет ни настоятелей, ни архидиаконов?

— Разумеется есть, но…

— Ну вот видите. Они и должны делать за вас работу, а то вы слишком часто туда ездите. Так они совсем разленятся и начнут полностью от вас зависеть.

Пожалуй, прежде чем Торсби разделается с Элис Перрерс, ему следует изучить ее методы, а то он довольно неловок в общении с королем.

Эдуард вынул усыпанный каменьями кинжал, потыкал им в ладонь, а потом, протянув руку, ткнул в бумаги, лежавшие перед Торсби.

— Что так долго возитесь, Джон? Я ведь вас просто попросил выбрать какой-то дом, который лучше всего подойдет для миссис Элис.

Торсби надавил большим пальцем на точку между бровей. Боль успокоила его. Он взглянул на короля.

— А что лучше всего подойдет для миссис Элис? Вы не желаете привлекать к ней внимания? Тогда следует выбрать какое-нибудь место подальше от Лондона. Вы предпочитаете, чтобы она находилась где-то поблизости? Тогда лучше всего оставить ее фрейлиной при королеве. Дом в Лондоне разлучит вас. Намереваетесь обеспечить хорошим домом мальчика? Тогда выбирайте дом подальше от королевского двора. — Торсби развел руками. — Вы видите мою дилемму. Я вообще считаю такой дар нецелесообразным.

— Проклятье. Одни аргументы, никакого решения. Ваши речи с каждым днем все больше и больше становятся похожи на проповеди. Вы разочаровываете меня, Джон.

Эти слова вполне могли означать конец карьеры Торсби, но вместо того, чтобы встревожиться, он вдруг почувствовал легкость. Нет, он все-таки явно не в себе. Должно быть, заболел.

Заболел. Это может сыграть на руку.

— Ваша светлость, должен признаться, в последнее время я сам не свой. — Торсби заговорил искренним и смиренным тоном. — Этот нездоровый интерес к убийствам, навязчивая идея построить себе усыпальницу — придел Святой Марии. Наверное, мне следует оставить двор на этот веселый праздник и удалиться в Йорк. Я сейчас неподходящая компания…

— Нет! — загремел король. Потом заговорил тише: — Не позволю. — На крупных руках Эдуарда вздулись вены, свидетельствуя о гневе, несмотря на мягкость тона. — Вы нужны мне здесь, чтобы выправить документы на собственность для миссис Элис. Я не позволю вам убежать на север, чтобы устроить там возню с убийствами и усыпальницами. Болота сделали из вас неврастеника, Джон. В этом проблема. Что за идея: упустить солнцестояние, спрятавшись в темноте, — хуже не бывает.

— Но если я не в состоянии принять правильного решения, ваша светлость… — Торсби молитвенно сложил руки. — Я вам не нужен для передачи собственности. Любой юрист составит документ.

Король поигрывал кинжалом, поворачивая его то в одну, то в другую сторону. В комнате нависла гнетущая тишина. Слышалось лишь, как потрескивают поленья в камине и стучит по окну дождь. Потом король вздохнул.

— Можно подумать, что вы не одобряете наших с миссис Элис отношений. Но мы старые друзья, Джон. Вы всегда служили мне верой и правдой. Я не стану в вас сомневаться. — Король поднялся.

Торсби тоже.

— Завтра снова поговорим. — Голос короля звучал тихо, спокойно. — Тогда и сообщите мне о своем решении.

Повернувшись, Эдуард вышел из комнаты.

Торсби поежился. Разговор ему не удался. Совершенно не удался. Наверное, Элис Перрерс наложила на него проклятие.

16

Неприятная встреча

Ветер хлестал Торсби, когда он, стоя на зубчатой стене Виндзорского замка, наблюдал за догорающими головешками пожара, учинившего краткий переполох ранним утром, — сгорела хижина дровосека, построенная на краю леса. Дождь прекратился, стоило подняться холодному северному ветру. От одного дерева оторвалась огромная ветвь и упала на крышу лачуги, когда вся семья собралась поужинать перед очагом. Сначала запылал ветхий домишко, затем огонь перекинулся на поленницу дров. Двоим ребятишкам удалось выжить — они оказались проворнее родителей.

Обычное несчастье, не кара Божья. Чему такая смерть может научить человека? Не строить жилище на краю леса? Не разводить в доме огонь? Сделает из ребятишек, оставшихся в живых, хороших христиан, после того как погибли их родители вместе с грудным младенцем? Или любая смерть бессмысленна? Быть может, навязчивая идея Торсби докопаться до истинной причины двух убийств — всего лишь средство избавиться от собственного страха смерти?

Торсби отвернулся от тлеющих головешек, сделал несколько шагов по обледеневшим каменным плитам и спустился в замок, к свету и теплу. Перед дверью своих покоев он задержался, раздумывая, не отправиться ли ему в часовню, чтобы помолиться о душах дровосека, его жены и младенца. Но руки и ноги у него совсем застыли от холода, и он решил сначала согреться глоточком бренди перед камином.

И тут же поплатился за свой эгоизм. Едва войдя в комнату, он увидел Элис Перрерс: она сидела перед огнем и потягивала что-то из собственного драгоценного кубка. Нед в ответ на вопросительный взгляд Торсби лишь пожал плечами.

При виде архиепископа Элис почтительно привстала.

— Ваша светлость, — пробормотала она, делая изящный книксен, и подняла на него глаза, которые в отблесках пламени мерцали янтарным огнем, совсем как у кошки.

Торсби вдруг почувствовал, как сильно у него забилось сердце.

— Прошу вас. — Он жестом пригласил Элис снова занять ее место. — Вы так хорошо здесь устроились. — Он решил ни за что не показывать, как она ему ненавистна. — Весьма неожиданное удовольствие, миссис Элис.

Нед принес стул канцлеру, затем налил ему бренди. Торсби остался доволен.

— Ты предвосхищаешь мои желания. Благослови тебя Господь.

Элис молча наблюдала, как устраивается Торсби.

Архиепископ не торопился. Он передал Неду бокал с бренди, чтобы тот его подержал, пока он сам согревал руки над огнем. Потом Торсби снова взял бокал, уже не боясь его опрокинуть, и попросил Неда поменять ему отсыревшие сапоги на сухие туфли.

Все это время за ним следили кошачьи глазки. Когда Торсби наконец устроился, а Нед удалился на свое место в темном углу, миссис Элис улыбнулась.

— Прошу простить мое вторжение, ваша светлость, но мне не хотелось ждать. Сегодня вечером за столом король говорил, что вы очень обеспокоены убийствами, произошедшими на территории вашего собора.

Торсби потягивал бренди мелкими глотками, не сводя глаз с продолговатого бледного личика, и ничего не говорил.

Миссис Элис даже бровью не повела от такого пристального взгляда. Более того, казалось, она гордилась собой. Кошачьи глазки поблескивали при свете камина.

— Я сказала, что такое беспокойство, по-моему, только достойно похвалы и что ваши обязанности архиепископа гораздо более важны, чем рождественский подарок для меня.

Торсби никак не мог понять, что в этой женщине позволяло ей держаться так уверенно и смело в разговоре с лорд-канцлером Англии.

— Король рассказывал об убийствах? — Он попытался сосредоточиться на ее словах и не думать больше о тонкой шейке, которую было бы так легко сломать, или белой груди, вызывавшей у него совсем другие мысли.

— Однажды мне довелось посетить представление на празднике Тела Христова в вашем городе. — Элис улыбнулась. — Король говорит, что один из убитых — это тот человек, который играл Христа в сценах Судного дня. Я запомнила его. То ли из-за того, что это было последнее представление, то ли из-за его игры. Он так превосходно справился с ролью, что я, помнится, подумала, какой, наверное, это хороший человек, раз так убедителен в образе Иисуса. Вы должны найти его убийцу.

«Вы должны». Милостивый Боже, как ему вынести это? Торсби не смотрел ей в глаза, зная, что в его взгляде бушует ярость. Но голос все равно его выдал.

— Мне приятно слышать от вас такие слова.

Воцарилось молчание. Только в камине шуршал пепел догоравшего бревна. Торсби слышал, как наверху в трубе завывает ветер. Он бросил взгляд на миссис Элис. Кошачьи глазки вопросительно всматривались в его лицо. Бледные щеки покрылись румянцем.

— Простите меня, — сказала Элис. — Я вижу, что зашла слишком далеко. Прошу вас, ваша светлость, я вовсе не хотела вас оскорбить. Я надеялась… — Она вытянула из рукава платок и промокнула уголки губ. — Король считает вас одним из самых надежных своих помощников. Мне хотелось стать вам другом. Но я себя неловко повела.

Торсби ни на секунду не поверил, что она ищет его дружбы. Но он ничего бы не выиграл, если бы стал ее запугивать.

— Начнем сначала, миссис Элис. Вы узнали об убийствах, случившихся возле моего собора. Вы понимаете мою озабоченность. Вы помните Уилла Краунса. И считаете, что расследовать убийство важнее, чем решить вопрос о вашем рождественском подарке. Я правильно изложил?

Она не была настолько хорошей актрисой, чтобы удержаться и не позволить румянцу вспыхнуть на бледном лице, когда он кратко суммировал все сказанное. Но голос ее звучал мягко и кротко.

— Это все подоплека, ваша милость. На самом деле я пришла сказать, что уговорила короля разрешить вам вернуться в Йорк. Я надеюсь, что в ответ вы окажете мне услугу — возьмете с собой письмо к моему кузену из Рипона. Я ведь не о многом прошу?

Торсби не мог отрицать, что просьба пустяковая. Он был волен уехать, избежать неразрешимой проблемы. А захватив с собой письмо, он тем самым освобождался от дальнейших обязательств перед этой женщиной. Тем не менее ему претило оказывать ей хоть какую-то услугу.

— Рипон, говорите? Это к северу от Йорка.

— Но у вас ведь наверняка найдется посыльный, которого вы можете отправить из города?

— Наверняка и у вас найдутся посыльные, которых вы могли бы послать из Виндзора.

Их взгляды встретились. Они обменялись такой энергией, которая могла бы сломить чью угодно волю. Торсби, к своему ужасу, почувствовал, что испытывает плотское возбуждение.

Элис неожиданно потупилась и незаметно улыбнулась самой себе, разглаживая юбку.

— Ваша светлость, я попросила вас об этом одолжении, узнав о вашей доброте к прежней фаворитке короля, Маргарите. — Она снова подняла на него кошачьи глазки.

Архиепископу оставалось только надеяться, что он ничем не выдал своего потрясения. Маргарита. Каким образом эта шлюха узнала о Маргарите? Они ведь были так осторожны… так боялись, что король о них узнает. Маргарита. Если он сейчас станет все отрицать, то женщина, смотрящая на мир таким циничным взглядом, найдет способ, как погубить его в глазах короля. Она умелый игрок, и сейчас ему нужно отступить. Должно быть, это наказание за те изумительные ночи с прекраснейшим и божественным созданием. Он должен уступить этой Элис Перрерс.

Торсби кивнул.

— Я посылаю гонцов к своему епископу в Рипон, поэтому никаких хлопот не будет. Кто ваш кузен?

В кошачьих глазках зажегся победный огонек.

— Пол Скорби.

Скорби. Имя как будто знакомое, но архиепископу оно пока ничего не говорило.

— Он что, член гильдии Йорка? Вы сказали, что видели праздничное представление.

— Я побывала там не в качестве гостьи Пола. Один из моих дядюшек отправился в Йорк на деловую встречу и взял меня, чтобы я выступила в роли хозяйки.

— Ясно. Что ж, имя вроде бы мне знакомо, но я не могу вспомнить, откуда его знаю.

— Значит, захватите письмо?

Торсби слегка кивнул в знак согласия, хотя внутри у него все протестовало.

— Вряд ли я могу отказать вам в такой пустяковой просьбе, когда вы освободили меня от решения проблемы, которая тяжким грузом легла на мои плечи.

Когда миссис Элис удалилась, Торсби едва подавил желание метнуть кубок в закрывшуюся за ней дверь. Как она посмела заступаться за него перед королем? Как она посмела думать, что обладает большим, чем у него, влиянием на короля? Как посмела просить его послужить ей гонцом? Как она дерзнула произнести имя Маргариты? Дрожа от ярости, Торсби принялся расхаживать по комнате, чтобы успокоиться. Когда наконец он взял себя в руки, то направился в часовню.

Там в тиши Торсби признался самому себе, что в конечном итоге Элис Перрерс сделала ему одолжение. И себе тоже. Оставив Виндзор, Торсби избежит дальнейших с ней встреч. Его реакция на Перрерс не давала ему покоя. Эта женщина возбуждала его, как дикаря. Ему хотелось швырнуть ее на пол и надругаться над ней. Вонзить зубы в белую грудь. Поглотить чертовку целиком. Возможно, он слишком долго был лишен женщины. А возможно, она ведьма. Как иначе она сумела пробудить в нем страсть такой силы? Когда Маргарита умерла в родах, Торсби решил, что его плотская страсть навсегда угасла. Элис Перрерс доказала, что это не так. С Маргаритой ушла навсегда только его нежность.


Джаспер, одержимый желанием научиться стрелять из лука, упросил Оуэна взять его с собой в одно из воскресений на луг Святого Георга. Несмотря на все доводы, что появляться среди людей опасно, мальчик настаивал. Наконец Оуэн сжалился над ним и согласился — при одном условии, что Джаспер изменит внешность.

В назначенное утро Тилди поднесла Джасперу отполированное стальное зеркало, и он увидел, что его светлые волосы стали ярко-рыжими. Это Люси перекрасила хной его шевелюру и брови. Тилди сшила для Джаспера кожаный жилет и рейтузы, перекроив старые вещи Оуэна. Подложив кое-где подушечки, чтобы изменить форму тела, и набросив короткий плащ с капюшоном, закрывавшим лицо, Джаспер убедился, что его действительно трудно узнать.

Мальчик приободрился. За последнее время он постепенно натренировал левую руку, а с правой руки уже сняли шины, так что теперь он трудился, вырезая себе маленький лук. Работа была пока не закончена, но сегодня он вовсе не собирался начать тренировку, ему хотелось только понаблюдать, послушать наставления капитана Арчера другим стрелкам, подготовиться самому к тому близкому уже дню, когда он приладит стрелу к собственному маленькому луку.

Люси с тревогой наблюдала за мальчиком.

— Я буду осторожен, — пообещал Джаспер.

Люси улыбнулась.

— Я не боюсь, что ты поведешь себя беспечно, Джаспер, просто сомневаюсь, готов ли ты к такой прогулке. Как тебе кажется, ты достаточно окреп, чтобы провести весь день на воздухе? У реки гораздо прохладнее, чем здесь в саду.

— Я чувствую себя отлично, — упорствовал Джаспер.

Оуэн расхохотался, когда, зайдя на кухню, увидел рыжую шевелюру.

— А кто этот рыжик? — поддразнивая, спросил он и хлопнул Джаспера по плечу.

Джаспер восхищался Оуэном. Вот кто выглядел как настоящий воин — высокий, широкоплечий, с повязкой на глазу, из-под которой виднелся шрам, с луком и колчаном стрел. И сережкой. Джаспер надеялся, что однажды он тоже сможет носить серьгу. У него был еще один друг, носивший серьгу с драгоценным камнем, и мальчику это очень нравилось.

Когда они шли мимо мужского монастыря, небо над головой почти очистилось и выглянуло солнце. Джаспер был счастлив. Он знал, что в дождливые дни тренировка отменялась, потому что тетива всегда должна оставаться сухой.

— Взгляните на небо, капитан. Отличное утро для стрельбы из лука.

— Солнце не всегда друг лучника, Джаспер, — заметил Оуэн, шагая рядом. — На тренировке мы можем переставить мишени, с тем чтобы солнце не било в глаза во время стрельбы. Но во время боя это невозможно. Остается только надеяться, что твой командир понимает, как нужно расставить воинов, чтобы солнце не светило в лицо, а оставалось за спиной, ослепляя противника. Это сработало нам на руку во время битвы при Креси.

Они миновали замок, затем часовню Святого Георга и вышли на луг Святого Георга, треугольный участок земли между реками Уз и Фосс, к вершине той точки, где реки сливались в одну. Солнце палило, но ветер был сильный, он принялся развевать короткие полы накидки и сорвал с мальчика капюшон. Джаспер снова накинул его, когда у него заныли уши от пронизывающего ветра.

— Этот ветер только усложнит сегодня задачу, — нахмурившись, сказал Оуэн.

Джаспер принялся озираться. На лугу собрались мужчины всех возрастов, они натягивали тетиву на свои луки.

Оуэн положил руку на плечо мальчика и повел его сквозь толпу.

— То ли дело отряд настоящих лучников, все в одинаковых нарядах с гербом их лорда. Вот это зрелище. Дисциплинированный отряд, никакой тебе праздной болтовни, вроде этой. Видишь, какой взгляд у этого человека? Он уже смущен, а ведь еще ни разу не выстрелил. Никто его не тренировал, как я тебя сейчас тренирую. Он не имеет ни малейшего представления, что делать, и сам это сознает. — Оуэн покачал головой. — Не знаю, о чем только думает король. Толку от этих вояк будет мало.

Заметив появление Оуэна, мужчины примолкли и разошлись по группам, по одной на каждую из выставленных в ряд мишеней. В каждой группе был старший, назначавший очередность стрельбы. Тренировка началась.

Оуэн переходил от одной группы к другой, отдавая распоряжения старшим. Джасперу заранее было строго приказано не отходить от Оуэна ни на шаг, но время от времени он отставал, чтобы понаблюдать, как стреляют мужчины. Как раз в такой момент, когда Оуэн ушел далеко вперед, а Джаспер крутил головой, чтобы отыскать его, мальчик заметил знакомую фигуру у края толпы. Это был друг Джаспера, Мартин, тот самый человек, который не раз помогал ему с едой и кровом. Почти в ту же секунду Мартин заметил Джаспера и поспешил к нему.

— Джаспер? Это ты? — На лице Мартина читались радость и удивление.

Джаспер оглянулся, удостоверяясь, что никто не подслушивает.

— Ты не должен был меня узнать. Я ведь изменил внешность.

— Недостаточно. Во всяком случае для того, кто тебя ищет. Тебе еще повезло, что тебя узнал я, а не кто-нибудь из твоих преследователей.

— А капитан Арчер считает, что я хорошо замаскировался.

— Арчер? — Мартин резко оглянулся, сверкнув сережкой на солнце. — При чем здесь Арчер?

— Это он привел меня сюда.

— Так вот куда ты пропал. Ты у него прячешься?

Джаспер кивнул.

— Отлично. Я рад, что ты нашел убежище, где тебе ничего не грозит. Но ты должен быть рядом с капитаном. Не знаю, о чем он только думал, когда привел тебя сюда да еще упустил из виду.

Джаспер начал боязливо озираться.

— Ты пугаешь меня, Мартин.

— Возможно, я знаю тебя лучше, чем те, от кого ты прячешься, но тут нельзя быть уверенным. Ты должен быть осторожнее. — Темные глаза Мартина скользнули по толпе. Он указал на группу людей. — Вон твой капитан. Идем.

Он взял Джаспера за руку и повел сквозь толпу. Когда до Оуэна оставалось несколько шагов, Мартин прошептал: «Храни тебя Господь» — и растворился среди людей.

До конца тренировки Джаспер не отходил от Оуэна. Когда они уже шли домой, Джаспер рассказал капитану о встрече с другом.

— Он дал тебе хороший совет. Но вы, наверное, давно знакомы, раз он узнал тебя в толпе, потому что, честное слово, ты хорошо замаскирован.

Джаспер пожал плечами.

— Мартин уже привык искать меня повсюду. Наверное, поэтому моя маскировка его не обманула.

— Почему же он не привел тебя прямо ко мне? Я бы хотел с ним познакомиться.

— Он тоже в бегах. Наверное, не хотел знакомиться даже с вами.

Оуэн присел на корточки, чтобы взглянуть в глаза Джасперу.

— Так говоришь, Мартин в бегах? Почему?

— Не знаю. — Джаспера напугала внезапная серьезность Оуэна. — Он рассказывал мне, что родился на материке и что люди здесь не любят чужестранцев. Но он совсем не плохой, капитан. И мне частенько помогал.

— Он назвался Мартином, да к тому же он родом из чужих краев?

Джаспер подтвердил.

— А как он выглядит?

— Темные глаза и волосы, с вас ростом, но не такой сильный. А еще он носит серьгу. — Джаспер прикусил губу. — Почему вы спрашиваете?

— Он из Фландрии, Джаспер?

— Не знаю. А что такое, капитан? Вы знакомы с Мартином?

— Возможно, он тот, кого я давно ищу. Тогда над ним нависла опасность, а он об этом даже не знает.

Это было совсем другое дело.

— Какая опасность?

— Ты знаешь, где он живет, Джаспер?

— Думаю, нигде не живет. Прячется в разных местах, как я это делал раньше. Так какая ему грозит опасность, капитан?

— Возможно, его ищут. — Оуэн огляделся вокруг.

— Наверное, он об этом уже знает, потому и прячется.

— Может, и так, Джаспер. Нам остается только на это надеяться. Он когда-нибудь называл фамилию Уэрдир? Он говорил, что его зовут Мартин Уэрдир?

— Только не мне. Так, может быть, он не тот, кого вы ищете?

— Может, и так.

Но Оуэн не перестал хмуриться. Он выпрямился и еще раз оглядел толпу.


Арчер сделал вид, что не придал значения рассказу Джаспера, но на самом деле встревожился. Неужели это простое совпадение, что кто-то, очень похожий по описанию на Мартина Уэрдира, пустился в бега? И как он связан с мальчиком?

Оуэн рассказал обо всем Люси, когда они пошли спать.

Люси опустилась на кровать и посмотрела на мужа.

— А знаешь, на кого он вроде бы похож?

— Только не говори, что ты знакома с этим человеком.

— По описанию это вроде бы тот самый мужчина, который помог нам с Джоном вытащить повозку из канавы, когда я возвращалась из отцовского поместья.

Оуэн сел в кровати и уставился на Люси в тусклом свете спиртовки.

— Ты хочешь сказать, что все это время знала Мартина Уэрдира?

— Я знала его только как Мартина. И я только сейчас от тебя услышала, как выглядит Уэрдир. Похоже, это один и тот же человек. И он знал Уилла Краунса, не забыл? Это ведь он посоветовал мне обратить внимание на его игру.

— Если это так, значит, он находился в Йорке еще во время первого убийства.

— Ничего не понимаю.

Оуэн покачал головой.

— Я тоже.

Они оба долго не могли заснуть.

17

Ночная вылазка Джаспера

— Прекрати ерзать, — закричала Тилди, больно всаживая деревянную расческу в голову Джаспера.

Мальчик, вздохнув, закрыл глаза. Кожа на голове уже болела от попыток Тилди расчесать ему волосы после мытья.

— За что ты меня так ненавидишь?

— Ничего подобного, малыш. Я это делаю, чтобы тебе помочь.

Джаспер закатил глаза, качнув головой, так что Тилди снова всадила ему зубцы расчески прямо в кожу.

— Ой! Из-за тебя у меня будет в голове полно щепок. Мама пользовалась гребнем из рога. От него не бывает щепок. Он расчесывал мягко, не запутывался в волосах.

— Другого у меня нет.

— Если бы ты столько не терла мою голову полотенцем, то волосы были бы влажными и легче расчесывались.

Тилди фыркнула.

— Ты как мой брат Уильям. Тоже вечно полон идей о вещах, в которых ничего не смыслит. — Она больно дернула гребнем за волосы.

Джаспер решил больше не спорить.

— Сколько же у тебя братьев и сестер?

— Живых? Четыре брата, три сестры.

— А каково это — иметь братьев и сестер?

— Шуму много. И еды никогда не хватает. Мальчишки все съедают до крошки.

— Все равно, я уверен, тебе никогда не было одиноко.

Тилди рассмеялась.

— Можешь не сомневаться, чего не было, того не было. У капитана Арчера тоже был полон дом братьев и сестер. Так он говорит, что один из его братьев решил податься в монахи, узнав, что в монастыре у каждого собственная маленькая келья. Он-то думал, что будет сидеть там целый день и спокойно размышлять, а когда оказалось, что почти все время нужно проводить в церкви, молясь с другими монахами, он убежал оттуда, даже не приняв обета.

Джаспер слушал как завороженный.

— Капитан Арчер рассказывал тебе о своей семье?

Тилди расчесала последнюю спутанную прядь.

— Готово, — сказала она, оставшись довольной, и присела рядом с Джаспером. — Да, капитан Арчер часто со мной разговаривает. Я для него словно родственница. Добрый человек.

Джаспер кивнул.

— Как бы мне хотелось быть его сыном.

— Да, тогда бы тебе повезло.

За их спинами раскрылась дверь, ведущая в сад. Джаспер заметил, как покраснела Тилди, когда обернулась к двери, и сразу понял — пришел Джон.

— Как приятно на вас посмотреть. — Джон смахнул с плеч снежинки и подвинул табуретку ближе к огню. — Я видел, как капитан с хозяйкой ужинают в таверне, и подумал, что могу проведать вас. — Он улыбнулся щербатым ртом и, увидев гребень на коленях у Тилди и мокрую шевелюру Джаспера, добавил: — Решила сделать из него красавчика, Тилди?

Джаспер смутился, а Тилди захихикала.

— Ну ты и заноза, Джон. Нет, конечно. Просто миссис Люси выкрасила хной Джасперу волосы, чтобы он мог вчера выйти из дома и его никто не узнал. А теперь у него появилась под волосами сыпь, вот она и велела мне вымыть ему голову розмариновой водой. Если взглянешь на лицо Джаспера, сам увидишь, как ему это понравилось.

Джон скосился на мальчика и кивнул.

— Бедняга. И все зря, я бы сказал. Я ведь тебя предупреждал, никому не доверяй. Капитан Арчер хороший человек, но в первую очередь он служит архиепископу. Думаю, он использует тебя как живца, чтобы клюнули убийцы. Он-то знал, что они узнают тебя даже с другим цветом волос. Перекрашивали только для твоего успокоения. Зато теперь убийцам известно, где тебя искать — возле капитана.

— Что ты хочешь этим сказать? — растерянно спросил Джаспер. — Это ведь я просил капитана взять меня с собой.

Джон кивнул.

— Ты сам ему подбросил эту идею, понятно?

— Куда ты клонишь, Джон? — возмутилась Тилди. — В чем это ты хочешь обвинить капитана?

Джон даже обрадовался тону Тилди. Когда он посмотрел на нее, в глазах у него играла насмешка.

— Ну что, Тилди, втрескалась в капитана?

— Еще чего!

Джон пожал плечами.

— Ты знаешь, что архиепископ поручил капитану Арчеру выяснить, кто убил тех двух торговцев, Уилла Краунса и Гилберта Ридли. Вот почему он и взял Джаспера к себе в дом. Защитить его от убийц. Но может быть и так, чтобы привлечь их.

Господи, Джаспер никогда так не думал… Неужели капитан готов был его предать?

Тилди окончательно разозлилась на Джона.

— Капитан Арчер никогда бы не позволил, чтобы с Джаспером что-то случилось.

— Конечно, — робко подтвердил мальчик. — Он всегда ко мне хорошо относился.

— А кроме того, миссис Люси ни за что бы ни позволила капитану подвергать Джаспера опасности. — Тилди сжала плечо мальчику, чтобы он успокоился.

Джон вытянул длинные ноги к огню. От него пахло конюшней.

— Был бы рад ошибиться, но я уже говорил тебе, Джаспер, никому не доверяй. Это единственный верный способ избежать неприятностей.

Джасперу вдруг пришла в голову ужасная мысль.

— Ты ведь никому не рассказала о моей тайне, Тилди?

Девушка сердито взглянула на Джаспера.

— Конечно, я никому ничего не сказала. Миссис Люси объяснила мне, что можно хранить тайну, если от этого никому не будет плохо. — Она перевела взгляд на Джона, чтобы узнать, поверил ли он, что она могла предать Джаспера.

Джон не сводил глаз с кувшина, стоявшего перед ним.

— Смелее, — сказала Тилди, — угощайся.

Джон поднялся, чтобы взять кружку.

— Хорошо, что ты не проговорилась, Тилди, — тихо сказал Джаспер.

— Я ведь дала слово. Хотя по-прежнему думаю, что, наверное, лучше все рассказать капитану.

— Если Джон прав, то я рад, что ничего не рассказал.

Тилди обняла мальчика.

— Капитан никому бы не позволил причинить тебе вред. Не пойму, зачем только Джон подначивает тебя. — Последнюю фразу она произнесла достаточно громко, чтобы услышал и Джон.

Конюх уселся на место и налил себе эля.

— Я не имел в виду ничего дурного, Тилди. Просто хотел, чтобы Джаспер понял, что в его положении нужно быть очень осторожным. А то, что он вышел вчера из дому, было глупо. — Джон наклонился к Джасперу. — Ну раз уж все произошло, расскажи, как там было.

Джаспер нахмурился, засомневавшись, такой ли хороший друг этот Джон.

— Почему бы тебе в следующий раз не пойти с нами? Ты никогда не ходишь стрелять из лука по воскресеньям. А ведь тебе лет больше, чем мне. Тебя примут в отряд.

Джон поднял правую руку, демонстрируя обрубки трех средних пальцев.

— Такой рукой стрелы не удержать, иначе я бы тоже там был. Мне бы очень хотелось научиться стрелять из лука. — Теперь он не улыбался.

Джаспер не знал, что сказать. Он ведь хотел поддеть Джона, а не ранить его чувства; он совсем забыл о его искалеченной руке.

— Прости. Я не подумал.

Джон пожал плечами.

— Неважно. Господь даровал мне честную работу. Мне не на что жаловаться. — Он сделал глоток эля. — Итак. Расскажи мне, что там происходит на лугу Святого Георга.

Джаспер задумался на секунду, решая с чего начать.

— Из пристройки, что рядом с часовней, выносят мишени и устанавливают их так, чтобы солнце не светило стрелкам в глаза. Это важно. А потом капитан Арчер обходит всех лучников и говорит им, что они делают не так. У некоторых ничего не выходит даже после того, как он объясняет им, что делать. Как он говорит, это происходит потому, что они прежде никогда не тренировались. Но они стараются, никто не спорит с капитаном. Все его уважают. Он особенный человек.

— Этого ты мог бы мне и не говорить, — заметил Джон. — Мне тоже нравится капитан Арчер. Я просто предупреждаю тебя, что архиепископ Торсби всесильный человек. Ведь он не только архиепископ, но и лорд-канцлер всей Англии. И если он велит капитану отыскать убийц, то капитан так и должен сделать, невзирая ни на что. А если единственный способ поймать убийц — заманить их в ловушку с твоей помощью, раз только ты их видел, что ж… — Джон прикрыл глаза и запрокинул голову, допивая эль.

Джаспер молчал. Ему не хотелось верить, что капитан способен навлечь на него опасность.

Джон отставил кружку и наклонился к Джасперу.

— У меня не идет из головы, что тебе пришлось оставить отцовский лук, а ведь он был особенный, разрисованный.

Джаспер пожал плечами.

— Все равно я для него слишком мал.

— Не всегда же тебе быть маленьким, Джаспер де Мелтон, — фыркнул Джон. — Ты растешь с каждым днем. И вот что я подумал — как-нибудь с утра пораньше мы отправимся и посмотрим, на месте ли он.

Джаспер нахмурился.

— Но ведь ты только что мне говорил, как я глупо поступил, появившись вчера на людях.

Джон кивнул.

— Конечно глупо, расхаживал там в толпе. Но на этот раз мы будем только вдвоем, прокрадемся незаметно самыми глухими закоулками. Кто тогда нас увидит? Неужели тебе не хотелось бы вернуть отцовский лук, если есть такая возможность?

Джаспер сложил руки и задумчиво уставился в пол.

— Даже не знаю, идти ли мне. Ты сам мог бы наведаться к миссис Флетчер и узнать у нее о луке. Это ее дом. Она должна была забрать к себе сундук, если в той комнате теперь живут новые постояльцы. Тебя ведь никто не ищет, Джон.

Тилди согласилась.

— Вот эта идея мне больше нравится. Даже я могла бы сходить.

Джон округлил глаза.

— С какой стати миссис Флетчер отдавать мне, чужаку, твои вещи, Джаспер?

— Тогда напиши записку миссис Флетчер, а он ее передаст, — предложила Тилди.

— Миссис Флетчер не умеет читать. У нее в семье нет грамотных, — сказал Джаспер. Впрочем, ни он сам, ни Тилди с Джоном тоже не умели читать и писать.

— Ладно, — решил Джон. — Значит, пойдем и посмотрим, как там и что. Даже если кто-то за тобой охотится, то разве он сможет тебя выследить ранним утром, Джаспер? А если мы не найдем лук там, где ты его оставил, тогда, может быть, Тилди сходит к миссис Флетчер и все у нее узнает.

Джаспер внимательно вгляделся в лицо Джона. Глаза юноши горели, словно он сию минуту собирался начать поиски.

— Почему ты хочешь, чтобы я это сделал? — поинтересовался мальчик.

— Потому что на твоем месте я поступил бы именно так — вернулся и все разузнал. Только поэтому.

— Дурацкая причина, — заметила Тилди.

Джон застонал.

— Девчонки ничего не смыслят в таких вещах. Ты ведь даже ни разу не стреляла из лука, чтобы знать, каково это.

Тилди открыла было рот, но не нашлась, что сказать. Лицо ее покраснело, в глазах блеснули сердитые слезы.

— Ты ошибаешься, Джон, — наконец выдавила она. — Ты доведешь Джаспера до беды, только потому что тебе захотелось приключений. Вот чего ты не понимаешь. — Она отшвырнула гребень и решительно вышла вон.

— Девчонки, — вздохнул Джон.

Джаспер ничего не понял, и уже не в первый раз. Он многого не понимал из того, что происходило между Тилди и Джоном. У этих двоих была какая-то странная дружба. Обзывая друг друга и поддразнивая, они почему-то улыбались. Но сейчас все было серьезнее.

— Пожалуй, тебе стоит пойти и попросить прощения у Тилди. Ты обидел ее.

Джон усмехнулся.

— Я обязательно с ней поговорю, но позже, а то она сейчас сделает вид, что очень занята в лавке. Для начала скажи мне, что ты сам думаешь. Не попробовать ли нам завтра утром потихоньку сделать вылазку? Вдруг удастся вернуть лук твоего отца?

Джаспер не знал, что ответить. С одной стороны, ему не хотелось показаться трусом, да и на месте ли вещи, тоже неплохо бы выяснить. Но что, если Тилди права?

— Ну, что скажешь? — Джон, прищурившись, ждал ответа.

Джаспер взглянул на изуродованную руку Джона, свидетельство того, как опасен бывает мир. Но Джон не дурак. Ему досталось немало, и он выжил. Мальчик кивнул.

— Сделаем. Завтра утром. А теперь ступай извиняться к Тилди.


Джаспер нашел Джона в конюшне при таверне Йорка. Тот уютно устроился на сене, завернувшись в несколько одеял. Колокола давно прозвенели к заутренней, и Джаспер, который никак не мог заснуть, посчитал это самым подходящим временем для вылазки. Было еще темно.

Разбудить Джона оказалось делом нелегким. Но когда мальчик растормошил его и объявил, что к заутренней звонили, наверное, час назад, Джон заявил, что Джаспер спятил.

— Что подумают Флетчеры, услышав наш топот посреди ночи? Наверняка решат, что мы воры, и набросятся на нас с дубинками.

— А мы и есть воры. Даже днем мы все равно постарались бы потихоньку прокрасться в комнату.

— Давай подождем немного. — Джон откинул одеяла. — Забирайся ко мне, свернись калачиком, и поспим еще немного.

— Тебе лишь бы дрыхнуть. Ты с самого начала не собирался никуда со мной идти.

— Неправда. Послушай, я знаю, о чем говорю. Отправимся в путь незадолго до рассвета.

— Тогда я пойду один.

Джон схватил Джаспера и начал вылезать из сена.

— Нет, один ты никуда не пойдешь. — Он сел рядом с Джаспером, потер глаза. — Как там снаружи? Снег идет?

— Пока перестал.

— Что ж, уже хорошо. С чего тебе захотелось сделать это посреди ночи?

— Вдруг кто-то следит за домом. Или за аптекой.

Джон зевнул и потянулся.

— Пожалуй, ты прав. — Он поднялся. — Итак, будем держаться вместе, прятаться в тени и стараться не шуметь. Заберемся потихоньку по лестнице… Кстати, а дверь там скрипит?

Джаспер прикрыл веки и постарался вспомнить, как отворялась дверь. Казалось, прошла целая вечность, после того как он был в том доме в последний раз.

— Нет, не скрипит, но навешена она плохо, поэтому задевает пол.

— Раз так — тебе ее и открывать… Ты знаешь, как нужно будет ее приподнять.

Джаспер согласился. Теперь, когда он действительно что-то предпринял, чтобы вернуть себе лук, внутри у него все трепетало.

— А что, если в комнате кто-то спит?

— Мы это сразу поймем и скроемся как можно быстрее и тише. — Джон поднял плащ, собираясь его надеть. — Пожалуй, лучше оставить плащи здесь, а то в темноте ненароком что-нибудь заденем.

Джаспер за это время успел замерзнуть.

— Если на мне не будет плаща, то я стану громко стучать зубами.

— Ничего, зато шевелиться будешь быстрее.

Джасперу не понравилось взволнованное нетерпение в голосе Джона, но отступать, видимо, было поздно. Не мог же мальчик признаться, что напуган. Он неохотно скинул плащ.

Они шли по улицам, прижимаясь к домам и держась в тени. Недавно выпавший снег припорошил заледеневшие лужицы. Джон поскользнулся один раз и шлепнулся на землю, громко вскрикнув. Потом мимо прошел ночной патрульный, и обоим пришлось чуть ли не вжаться в дверной косяк. Джаспер был прав: зубы его стучали так громко, что даже Джон услышал и пихнул его локтем. Когда патрульный скрылся из виду, Джон подал сигнал двигаться дальше. Первым должен был идти Джаспер. Он знал путь.

Дом миссис Флетчер был погружен во тьму. Они подкрались к боковой лестнице и начали подниматься. Одиннадцать коротких и высоких ступенек.

— Господи, — прошептал Джон, — да это шаткая стремянка, а не лестница. В темноте мы не сможем спустить по ней сундук.

— Возьмем только лук. Ну и, может быть, прихватим мою курточку, — прошептал Джаспер.

Он тронул дверь, и она подалась. Не заперто. Отлично. Слегка приподняв дверь, Джаспер потянул ее на себя ровно настолько, чтобы проскользнуть в комнату. Джон последовал за ним. Мальчик открыл створку маленького фонарика, который предусмотрительно захватил с собой. Фонарик светил слабо, но все равно позволил ему увидеть, что сундук стоит на прежнем месте. Джаспер опустился рядом с ним на колени и открыл. И ощутил болезненный укол в сердце: сундук оказался пуст. Лишь чувствовался запах лавандовой воды, которой пользовалась мама.

А за спиной Джаспера Джон издал какой-то странный звук, словно ударился обо что-то в темноте.

— Ш-ш, — прошептал мальчик, оборачиваясь, чтобы рассказать Джону о неудаче. Святые небеса, над его лицом зависло лезвие ножа.

— А я была права. Ты вернулся за своими вещами. — Это был голос женщины из собора, той самой, что припрятала руку.

Джаспер разглядел возле дверей ноги Джона. Его спутник лежал, растянувшись на полу. Крови мальчик не заметил, но это было неважно. Его друг не двигался, в то время как женщина угрожала ему самому ножом, — значит, дело плохо.

По-прежнему не опуская нож, незнакомка нагнулась и подобрала фонарь, после чего поднесла его к лицу Джаспера. Он отвернулся от света, но лезвие ножа быстро повернуло его голову обратно, так что пришлось посмотреть женщине в глаза.

— Ну что, малыш, — тихо произнесла незнакомка, — как мне с тобой поступить? Он хочет твоей смерти, знаешь ли. Ты поступил глупо, когда рассказал кому-то о том, что видел. Если бы ты в ту ночь убежал, ничего никому не сказав, не пришлось бы сейчас расплачиваться своей жизнью.

— Я не разглядел лиц.

Нож, который она приставила к его подбородку, оставил глубокий порез. Джаспер стоял на дрожащих коленях, чувствуя, как в ногу впивается щепка от грубо обтесанной деревянной доски.

На секунду лицо женщины осветил мигающий свет. Она внимательно вглядывалась в Джаспера.

— А я ведь еще той ночью знала, что ты идешь за нами, — ты не догадывался? — Ее голос звучал спокойно, словно она вела обычную светскую беседу. — Я заметила тебя еще там, у таверны, а когда мы пошли с Уиллом Краунсом, то спиной почувствовала, что ты идешь следом. Такой честный мальчик. — Она погладила его щеку лезвием ножа. — Позже я узнала, что твоя мать умирает. Красавица Кристин. Уилл Краунс хотел на ней жениться, знаешь ли. А я просто с ним заигрывала, чтобы в нужный момент заманить его в ловушку. Точно так я использовала Джона, чтобы добраться до тебя.

Джаспер охнул.

— Да, он знал, что я здесь, но думал, будто я хочу открыть тебе какую-то тайну, вот и привел сюда. А у меня были другие планы.

Джаспер сквозь слезы попытался разглядеть своего друга. Значит, Джона обвели вокруг пальца.

— Он мертв?

Женщина усмехнулась.

— Глупо убивать своего любимца, согласен? А ведь и ты мог бы стать моим любимцем. — Она снова ласково провела лезвием ножа по его щеке. — Если бы ты только держал язык за зубами, мальчик. Я не собиралась рассказывать ему о том, что ты все видел. Какое мне до этого дело? Не я ведь убила Уилла Краунса. Его погубила собственная жадность. Он был не таким храбрым, как ты, Джаспер. Совсем не таким храбрым.

Она поднесла фонарь так близко к Джасперу, что его опалил жар. Мальчик подпрыгнул, а женщина рассмеялась и отвела фонарь в сторону.

— У тебя были такое хорошенькие светлые кудряшки. Этот рыжий цвет идет тебе меньше. — Она подбросила локон острием ножа. — Какой милый мальчуган. — Еще секунду назад она смеялась, а теперь нахмурилась. — Ну как можно ранить такого милого ребенка? — прошептала она, дотрагиваясь острием ножа до щеки Джаспера. Он почувствовал укол, а потом влагу. — Я ведь тебя предупреждала, что в следующий раз у меня будет острый нож с хорошим лезвием.

Джаспер поднес руку к лицу. Порез был небольшой, но кровоточил сильно.

— Ты меня убьешь? — спросил он.

— А как, по-твоему, я должна поступить, сладкий мой? На мне такая же вина, как и на нем. Ни я, ни он не убивали, но мы приговорили их к смерти. — Ее взгляд скользнул по телу мальчика, нож опустился вниз, зависнув над пахом. — Мы так славно развлеклись, планируя это. Он такой крепкий мужчина. Не знаю, станешь ли ты таким же когда-нибудь.

Джаспер почувствовал, как по ногам струится влага. На этот раз не кровь, а моча. Женщина то ли увидела темное пятно, то ли почувствовала запах, потому что рассмеялась.

— Страх всегда унизителен. Нам бы следовало спросить Уилла перед смертью, обмочился ли Иисус, когда оказался на кресте. Он столько лет играл Иисуса, что наверняка смог бы ответить. Тебе хотелось бы это узнать?

Джаспер покачал головой.

— Так говорить — святотатство.

Она навалилась на него, поставив фонарь на сундук за спиной Джаспера. Схватив его за плечи и удерживая нож рядом с ухом, она уставилась ему в глаза.

— Ты боишься меня, Джаспер? Но скажи мне одно: разве ты не чувствуешь ненависти к нам за то, что мы убили Уилла Краунса?

Джаспер молча кивнул.

— Представь, что такая ненависть терзает тебя многие годы. Ты смотришь на других детей, жизнь которых совсем не похожа на твою, и зависть отравляет тебя своим ядом, сжигая изнутри. Точно так я ненавидела Уилла Краунса и Гилберта Ридли. Я молилась, чтобы им пришлось страдать. Они уничтожили моего отца. И Господь ответил на мою молитву — Ридли начал меняться таинственным образом. Этот кабан усох, превратившись в перепуганного тощего человечка. — Она кольнула ухо Джаспера острием ножа и захохотала, когда он поморщился. — Какая у тебя здоровая красная кровь, мальчуган.

Краешком глаза Джаспер заметил, что Джон шевельнул ногой. «Прошу тебя, Господи, пусть он очнется». Джаспер не знал, чем Джон мог ему помочь. Скорее всего, его друг не захватил никакого оружия. Но если бы Джон просто испугал ее…

Женщина вцепилась в плечо Джаспера той рукой, которой держала нож, и, перегнувшись, потушила фонарь.

Наступила полная темнота. Женщина прижала мальчика к себе, яростно впившись пальцами ему в затылок и в плечо.

— Я не хочу убивать тебя, мой сладкий пупсик, — прошептала она в темноте, — но я должна. Иначе, боюсь, он убьет меня.

Она отпустила плечо Джаспера и отвела в сторону руку с ножом, чтобы нанести удар. Джаспер задержал дыхание, ожидая смерти.

Но женщина вдруг повалилась на бок, увлекая за собой мальчика. Пока они падали, нож скользнул по его лицу и боку.

— Беги Джаспер! — прошипел Джон в темноте. — Беги!

Джаспер выскользнул из-под женщины, которая судорожно извивалась. С трудом поднявшись, он пошел, покачиваясь, к двери. Он так хорошо знал эту комнату, что не задумывался, куда идти. Но на середине лестницы его скрутил приступ кашля. Бок горел огнем. Джаспер споткнулся и упал, загремев вниз со ступенек. Он приземлился внизу пролета дрожащим комочком и отполз в тень, поскуливая от боли, сердце его стучало, как молот. Он понимал, что должен добраться до капитана Арчера и привести его сюда, чтобы тот спас Джона. Но лестница и весь дом поплыли у него перед глазами. Он подумал, что если прикроет веки на секунду, то все станет на свои места. Он так и сделал.

Когда Джаспер снова открыл глаза, снег падал густыми, тяжелыми хлопьями. Мальчик никак не мог унять дрожь, бок горел огнем, щека, похоже, была рассечена сверху донизу, голова раскалывалась от боли.

Он укрылся от снежной бури под нависающим вторым этажом, но снег сразу таял, и у него промокли ноги. Джаспер поджал их под себя и хотел поплотнее запахнуться в плащ. Плаща не оказалось. Тогда он вспомнил. Джон. Он должен пойти помочь Джону.

Тут с лестницы донеслись тяжелые, неровные шаги.

— Святые небеса, — говорила миссис Флетчер. — Что этот юноша делал там наверху? Кто на него напал, пока мы спали? Господь оставил нас после чумного мора. Никто из нас не умрет своей смертью. А ведь мы не грешники. Святая Мария, какой же он тяжелый.

— Как все мертвяки, — проворчал мастер Флетчер. — До того как его выносить, нам следовало бы позвать коронера и судебного пристава.

— Кто знает, когда они придут? Мы должны отнести его вниз, вдруг он не умер. Пошевеливайся. Устроим его у огня.

— Я способен отличить труп от живого, Джоанна, — буркнул мастер Флетчер.

Джаспер не настолько отключился, чтобы не понять — Джон мертв. И это его, Джаспера, вина. Он бросил Джона наверху с той женщиной, и она убила его друга. Никто никогда не простит Джаспера за этот поступок, и в первую очередь он сам не простит себя. А теперь у этой злодейки появилось еще больше причин убить его. Она отыщет его где угодно. Он должен поскорее скрыться. Нельзя никому доверять. Он доверился Джону, а тот привел его прямо к ней. Неужели Джон не знал, кто она такая? «Джон, неужели ты поэтому велел мне бежать, а сам остался?» У Джаспера закружилась голова, его одолел приступ тошноты, но он заставил себя не шевелиться, пока Флетчеры не скрылись в доме. Тогда ему удалось подняться, держась за стену. Его вывернуло наизнанку, и боль в боку от потуг заставила его, охнув, вновь привалиться к стене. Но он понимал, что должен отсюда уйти. Забиться куда-то в нору. В темноту. Где нет посторонних глаз. Где нет снега. Небо посветлело от снегопада, но рассвет еще не наступил. Самое время спрятаться.

18

Тайна Тилди

Когда Тилди пошла будить Джаспера, в постели его не оказалось. Только Мелисенди спала на хитро сложенных холмиком одеялах.

Тилди проверила заснеженный сад. Там Джаспера тоже не было. Искать следы было бесполезно — шел слишком сильный снег. Она побежала обратно в дом и заглянула в лавку, надеясь, вопреки всему, что мальчик там, прибирается перед приходом миссис Люси. Так случалось иногда по утрам.

Но и в лавке Джаспера не было. Должно быть, они с Джоном отправились к миссис Флетчер. Если только Джаспер не ушел к Джону просто поговорить об этом.

Когда Люси спустилась вниз, Тилди разматывала свою шаль.

— Куда ты ходила так рано? — поинтересовалась Люси. Потом она взглянула Тилди в лицо и встревожилась. — В чем дело? Что случилось?

— О, миссис Люси, Джаспер пропал. Его нет ни в постели, ни в лавке, ни в саду. И Джона нет в конюшне. Только плащ Джаспера… — Тилди протянула его хозяйке и расплакалась.

— Где ты нашла плащ Джаспера, Тилди? — спросил Оуэн, появляясь на кухне.

Тилди пыталась успокоиться.

— Это Джон виноват. Все твердил мальчику, что нужно вернуть отцовский лук, вот Джаспер и загорелся.

— Где ты нашла его плащ, Тилди? — спросила Люси.

— В конюшне, где спит Джон.

Люси обняла девушку за плечи и подвела к стулу.

— Садись и успокойся.

Тилди сделала несколько глубоких вдохов и промокнула глаза уголком шали. Когда девушка почти успокоилась, Люси продолжила расспросы:

— Что это за история с отцовским луком?

Тилди рассказала им о сундуке, который Джаспер оставил у Флетчеров, и об идее Джона, что они с Джаспером должны забрать оттуда лук.

— Я как-то раз побывал в том доме, когда искал мальчика, — сказал Оуэн. — Это довольно близко. Пойду узнаю, что случилось.

— Уверена, что уже слишком поздно, — рыдала Тилди. — Она расправилась с ним. Она расправилась с обоими. Святая Мария, Матерь Божья, зачем только Джаспер его послушал?

Оуэн обернулся в дверях.

— О ком это ты, Тилди? Кто «она»?

Тилди выпучила глаза и затрясла головой.

— Тилди, ты должна нам рассказать, — строго произнесла Люси.

— Не могу, хозяйка. Я поклялась.

Поклялась. Люси вспомнила их последний разговор.

— Тилди, я говорила тебе, что можно клясться, если тайна не причиняет никому вреда. Но тебе что-то известно о той опасности, которая грозит Джасперу. Капитану Арчеру тоже это нужно знать, прежде чем он туда отправится.

Оуэн присел перед Тилди и взял ее руки в свои.

— Джаспер единственный, кто видел, что случилось с Уиллом Краунсом, Тилди, и убийцы это знают — весь город знает. Будь я на месте убийцы, я бы захотел избавиться от любого, кто мог бы узнать меня и рассказать, что я сделал. А ты бы, Тилди, разве иначе поступила ради спасения собственной жизни?

— Но Джаспер не видел, кто убивал. — Девушке не хотелось верить, что мальчику грозит такая опасность. И Джону. Дорогому Джону.

— Я знаю, Джаспер утверждает, что не смог бы узнать этих людей, — сказала Люси, — но они, скорее всего, не хотят рисковать, Тилди.

— Я обещала, — слабеньким, неуверенным голоском пропищала девушка.

— Именно сейчас молчание может повредить Джасперу, — мягко произнесла Люси, — если нам не удастся его найти, если те люди опередят нас.

Тилди совсем растерялась. Она-то думала, что, храня тайну Джаспера, помогает ему. Но миссис Люси и капитан говорили другое, а они умные люди. Так что, наверное, ей следует прислушаться к их словам. Она не сомневалась, что они не захотят навредить Джасперу. Это только Джаспер не доверял им, хотя и жалел, что не приходится капитану сыном.

— Вы объясните ему, почему я выдала тайну, капитан Арчер?

— Обещаю тебе, Тилди. Просто расскажи все, что знаешь, причем быстро.

— Во время праздника Тела Христова он обратил внимание на какую-то женщину, которая разговаривала со вторым погибшим. Потом Джаспер увидел ее еще раз, когда спал в соборе. Она достала из стены окровавленный сверток. Тот упал, и из него выкатилась рука. Господи, помилуй мальчика. — Тилди перекрестилась. — А потом она пригрозила Джасперу, что убьет его, если он кому хоть слово скажет. А еще она говорила что-то насчет какого-то мужчины — убийцы, как подумал Джаспер, который хотел с ним расправиться. Да, еще одно. Это была та самая женщина, которая, как ему кажется, шла рядом с мистером Краунсом, когда на него напали убийцы. Теперь вы понимаете, она за ним охотится.

— Он рассказывал, как она выглядит? — спросил Оуэн.

Тилди призадумалась.

— Он говорил, что она красивая. И сильная. Она выволокла его из собора.

Оуэн и Люси встревоженно переглянулись, затем Оуэн ушел.


В доме Флетчеров Арчер увидел судебного пристава и коронера. Он приготовился найти Джаспера мертвым или раненым, но, к своему изумлению, обнаружил тело Джона.

— Что делал конюх из таверны Йорка наверху дома? — недоумевал судебный пристав.

Оуэн подошел к семейству, сгрудившемуся возле очага. Казалось, они оцепенели.

— А не было с ним еще мальчика? — спросил у них Оуэн. — Светловолосого… нет, рыженького.

Джоанна Флетчер покачала головой.

— Мы увидели, как кто-то бежит по улице. Поднялся шум. Тогда я поняла, что галдят наверху, в пустой комнате, разбудила Мэтта, и мы вместе пошли на второй этаж, вооружившись палками. И там возле опрокинутого фонаря лежал этот паренек. Дом мог бы сгореть дотла, если бы я не услышала их и не поднялась узнать, в чем дело. Лицо у парня было обожжено, сами видите, и на полу столько кровищи… — Она замолчала, глядя на окровавленное тело Джона.

— Так вы не видели Джаспера де Мелтона? — уточнил Оуэн.

Джоанна Флетчер удивленно на него взглянула.

— Джаспера? Так вот в чем дело? Этот парень выслеживал мальчика? Он убийца?

— Нет, миссис Флетчер. Он был другом Джаспера.

— Так что же им понадобилось там среди ночи?

— Им пришла в голову глупая мысль прийти и поискать лук, который мать Джаспера хранила в сундуке в той комнате.

— Но лук внизу, здесь, ждет Джаспера, — воскликнула женщина. — Почему он сразу ко мне не пришел?

— Не знаю, миссис Флетчер. Но хотел бы узнать.

— Бедный мальчик. Так куда же он подевался?

— А тот человек, который бежал по улице, не мог быть Джаспером? — спросил Оуэн.

Джоанна задумчиво уставилась поверх головы Оуэна.

— Нет. Он был выше Джаспера. И потом, так мальчишки не бегают.

— Это была женщина, вот что, — буркнул Мэтт Флетчер.

Джоанна фыркнула.

— Какая женщина может сотворить такое с сильным юношей?

— Клянусь, капитан Арчер, я видел, что это бежала женщина. — Мэтт закивал, подтверждая свои слова.

Снова женщина. Оуэн был готов отдать год жизни, лишь бы найти эту сильную женщину, которая преследовала Джаспера. И, вероятно, убила Джона.

— Спасибо за то, что рассказали. Если вспомните что-то еще — или увидите что-нибудь подозрительное, — прошу вас, сообщите мне или судебному приставу.

Чета Флетчеров торжественно пообещала так и сделать.

Оуэн повернулся к приставу.

— Тело нужно доставить Мерчетам. Они захотят похоронить Джона.

— А вы куда направляетесь? — поинтересовался пристав.

— Я должен посмотреть, нет ли там следов Джаспера. Мальчика могли ранить. Или просто напугать. Я бы хотел подняться наверх и осмотреть комнату.

Судебный пристав не возражал.

— Только потом и мне сообщите то, что узнаете.

— Обязательно.

Оуэн задержался над телом Джона, произнес про себя молитву. Сегодня в двух домах будут сильно горевать.


При таком снегопаде Оуэн не надеялся найти перед домом чего-либо важного, но от поисков не отказался. С помощью небольшого фонаря он внимательно все осмотрел под лестницей и обнаружил кровавый отпечаток руки на стене — детскую ладошку, — а еще кровь и следы рвоты на земле. Он прошел несколько футов, затем капли крови стали попадаться реже, а вскоре он вообще потерял след, так как улочка привела его на небольшую площадь, где снег падал беспрепятственно. Оуэн почувствовал разочарование, но в то же время у него появилась слабая надежда. Джаспер хоть и ранен, но, возможно, все еще жив.

Вернувшись к дому, Оуэн поднялся в комнату, где некогда жили Джаспер и Кристин де Мелтон. Возле старого сундука чернело обугленное пятно, обозначая место, где разбился фонарь. На полу перед сундуком была размазана кровь. Возле двери — лужица крови. Но никаких следов Джаспера.

Если мальчик тяжело ранен, то скорее всего он забился в какую-нибудь щель. Если все-таки у него остались какие-то силы, то, как подозревал Оуэн, он мог пойти к Магде Дигби, где скрывался раньше, попадая в беду. Оуэну хотелось вернуться сначала домой, чтобы рассказать женщинам о том, что случилось, но он понимал, что прежде всего должен повидаться с Магдой. У Женщины с Реки по всему городу были глаза и уши. Она предупредит своих людей, что Джаспер в опасности.

А если Оуэну очень повезет, то он найдет мальчика возле очага в лачуге Магды.

Он шел по притихшему городу, проклиная снежинки, которые приходилось смаргивать, и свой незрячий глаз, из-за которого он был вынужден все время вертеть головой, чтобы не поскользнуться. Если же он надевал капюшон слишком глубоко, чтобы закрыть лицо от падающего снега, то совсем лишал себя бокового зрения. Так и получалось, что двигался он с черепашьей скоростью.


Магда задернула занавеску, закрывая больного на угловой лежанке, после чего предложила Оуэну отведать эля.

— Один клиент вчера подарил Магде. Птичьему Глазу понравится.

— Жаль, что в том углу ты прячешь не Джаспера де Мелтона, — произнес Оуэн. Он уже стянул сапоги и теперь грелся, скрестив ноги у огня. — Если Джаспер в такой снегопад бродит сейчас где-то раненый, то надежды выжить у него мало.

— Джаспер? Нет, там лежит другой. Что опять приключилось с парнишкой?

Оуэн рассказал Магде, что знал.

— В трудную минуту он приходил к тебе. Я надеялся, что и сейчас он так поступит.

Магда хмуро потягивала эль, полуприкрыв глаза.

— У тебя усталый вид. Сложный больной?

— Метался всю ночь в бреду. Магда так стара, что уже не нуждается в долгом сне, но поспать часок не мешало бы, а она не смыкает глаз вот уже два дня.

— А тут еще я со своими проблемами. Даже не подумал, что у тебя могут быть свои неприятности.

Магда улыбнулась.

— Ты ведь хлопочешь не за себя, Птичий Глаз. Ты хороший человек. И пока не стоит отчаиваться.

Оуэн запротестовал, но знахарка перебила его:

— Нет, Магду не проведешь, Магда видит печаль в твоем единственном глазу. Да и старые раны дают знать — ты медленно двигаешься. Но ничего. Джаспер еще объявится.

— Ты дашь знать всем, кому доверяешь? И предупреди своих людей, что Джаспер теперь рыжий. Мы выкрасили его хной.

Магда округлила усталые глаза.

— Выкрасили хной? — Она презрительно фыркнула. — Вы что, думали, он станет менее приметным с такой яркой шевелюрой?

— Если я ищу светлоголового мальчишку, то рыженький, скорее всего, не привлечет моего внимания.

Оуэн почувствовал себя уязвленным. Когда они с Люси изменяли внешность мальчика, ему казалось, они поступают правильно, но стоило Магде обронить два-три слова, как их поступок уже казался глупым.

Магда допила свой эль и утерла рот рукавом.

— Что сделано, то сделано. Магда сообщит кому следует, так что вскорости жди новостей. А что еще тебе известно, Птичий Глаз?

Оуэн рассказал ей о женщине в плаще, а также поделился своим подозрением о том, что друг Джаспера Мартин и незнакомец, с которым подружилась Люси, — одно и то же лицо, Мартин Уэрдир, который иногда останавливался в доме городского музыканта Амброза Коутса. Он также рассказал Магде о том, что Коутс принес Люси отрубленную руку.

— Бедняга Амброз живет в постоянном страхе, как бы его руки не потеряли гибкость, ведь тогда он больше не сможет играть. Какая жестокая шутка, — Магда захихикала, но тут же стала серьезной. — Так, говоришь, фламандский друг Амброза — это Мартин Уэрдир? Возможно, Магда его знает.

Оуэн был поражен.

— Ты знакома с Мартином Уэрдиром?

Магда потерла глаза и потрясла головой, словно стараясь проснуться.

— Сегодня Магда должна отдохнуть. Ничего не поделаешь. Да, Магда думает, что знает этого человека. Пират — вот как она зовет этого жулика. Судя по тому, что ты рассказываешь, это он. Присматривает за Джаспером, хотя толку от этого мало, ведь он сам прячется.

— От кого же он прячется?

Магда пожала плечами и зевнула.

— Он потому и пришел к Магде, что она не задает таких вопросов. Хорошо все-таки, что это Пират, а не кто другой. Он любит мальчика. Новость обязательно дойдет и до него. Не так скоро, как тебе хотелось бы, но тут нам ничего не изменить. Он защищает Амброза Коутса тем, что никогда не сообщает бедняге, где его можно найти.

— Почему ты зовешь его Пиратом?

Магда дернула плечом.

— Есть в нем что-то такое. Говорок. Фламандский. Магда догадалась об этом еще раньше тебя. Он разговаривает как ткачи, что поселились здесь под защитой короля. Так что понадобилось такому человеку, не ткачу, в Йорке, спрашивает себя Магда. И почему он прячется? А-а, думает она, наверное, он потихоньку переправляет шерсть, которую король хочет украсть у торговцев, чтобы вести свою войну.

Оуэн изумился. Не ему, а Магде следовало бы работать на Торсби. Она даже знала, откуда берутся деньги на войну короля. Оуэн допил остатки эля.

— А Пират когда-нибудь упоминал имя Мартина Уэрдира?

Магда задумчиво сморщила лицо.

— Не-а. Но это имя, пожалуй, ему подходит. — Она кивнула. — А ты соображаешь, что к чему, Птичий Глаз. Сумел о многом догадаться.

Оуэну стало до смешного приятно от такой похвалы.

— Пожалуй, мне стоит начать приглядывать за домом Амброза Коутса.

— Магда уже сказала, что Пират ограждает Амброза от беды. Они скрывают свою дружбу.

— Почему? Потому что Уэрдир фламандец?

Магда пожала плечами.

— Откуда ты знаешь Уэрдира? Он что, тоже приводил к тебе свою подружку, чтобы ты избавила ее от нежелательного плода?

Магда прищелкнула языком.

— Нет, Птичий Глаз. Пират не той породы, чтобы привести в лачугу Магды дамочку.

— Он верный друг, волнуется о Джаспере и не приводит сюда скомпрометированных женщин. Образец добродетели, — иронически заметил Оуэн. — Так зачем он сюда приходит?

Магда зашлась лающим смехом.

— Магда знает все, что ты думаешь о ней. Так вот, можешь удивляться, Птичий Глаз. Мартин Уэрдир дружит с Магдой Дигби. Только и всего. Он любит с ней поболтать.


Оуэн медленно брел домой. Снегопад еще не прекратился. Арчер страшился минуты, когда придется сообщить новость о смерти Джона жене и служанке. После такого известия как убедить их, что Джаспер, вероятно, где-то спрятался, раненый, но живой? Ему самому в это не очень-то верилось.

Он зашел в собор помолиться за Джаспера, а затем заглянул к ремесленникам, узнать, не видел ли кто мальчишку. Особенно подробно он расспрашивал плотников, людей, владевших ремеслом его отца, — они наверняка не отказали бы в помощи одному из своих. Оказалось, что никто не видел Джаспера с того утра, когда случилась буря и когда плащ мальчика нашли в недостроенном приделе Святой Марии. Но плотники пообещали Оуэну поискать мальчика и в случае чего сообщить Арчеру любую новость.

В недостроенном приделе Оуэна нагнал архидиакон Йоханнес.

— Почему вы такой мрачный, друг мой?

Оуэн объяснил.

— Да направит его Господь в безопасную гавань, — Йоханнес перекрестился. — Над мальчиком сгустились тучи. Время от времени я оставлял ему немножко еды, когда он спал в стенной нише. Я знал, что стоит ему заподозрить в ком-то жалость к себе, он сразу исчезнет, поэтому я делал это не слишком часто, чтобы его не спугнуть.

— Я надеялся, мы заслужили его доверие, так что в случае опасности он вернется к нам.

Йоханнес покачал головой.

— Мальчик давно понял, что в его случае безопасней всего никому не доверять. И как бы ни были вы к нему добры, он бы не передумал. Все изменится, только когда минует опасность.

— Вы знаете вышивальщицу по имени Фелис? Это вдова, живет при соборе.

Йоханнес задумался.

— Нет. Впрочем, я мало имею дел с вышивальщицами. Мне порасспрашивать о ней?

— Нет. Она не должна заподозрить, что ею кто-то интересуется. Я просто подумал, вдруг вы случайно знаете, не навещала ли ее дочь в последнее время.

— Я запомню это имя. Так что буду начеку. Это имеет отношение к убийствам?

— Возможно. Но я ни на шаг не продвинулся в поиске убийц. Где начал, там и топчусь. Не гожусь я для этой работы.

Йоханнес похлопал Оуэна по спине.

— Вы говорите это всякий раз, когда его светлость дает вам поручение, и всякий раз успешно справляетесь с делом. Вы отыщете грешников, Оуэн, и они предстанут перед судом. Быть может, вам только и осталось найти последнее звено в цепи.

— В вас слишком много веры, Йоханнес.

Тот рассмеялся.

— У священника не может быть слишком много веры, друг мой. — Он стал серьезным. — Но не считайте, что меня не волнует судьба мальчика. Я бы завел разговор с прихожанами, только сомневаюсь, что это разумно, раз тот, кто совершил убийство, как-то связан с собором. Не хотелось бы думать, что кто-то из нашего ордена виноват, но даже если его грех только в том, что он знает виновника, случайно оброненное слово может оказаться губительным для мальчика.

Оуэн согласился.

— Да, чуть не забыл. Сегодня утром на мессу пришел отец Катберт. Он попросил меня передать вам кое-что на словах. Миссис Анна Скорби сейчас находится в женском монастыре Святого Клемента. Он сказал, что для вас важно это знать.

— Спасибо, Йоханнес. Я навещу ее, когда смогу. Пока что я должен пойти и сообщить о смерти Джона тем, кто его любил.

— Пусть Господь дарует вам силы для этой тяжелой миссии.

19

Горе

Бесс распахнула кухонную дверь, и кошмар обрушился на нее. Джон, мальчик, к которому она относилась как к собственному ребенку, висел на плечевых ремнях меж двух помощников судебного пристава. Окровавленная рубаха и рейтузы. Багровый ожог, уже начавший стягивать правую сторону красивого лица.

— Святой Спаситель, какой жуткий день. — Бесс погладила левую щеку юноши. — Благослови вас Господь за то, что принесли его домой. Положите его сюда. — Она подошла к приставу. — Рассказывайте, что случилось.

— Ваш сосед, капитан Арчер, расскажет лучше меня, хозяйка. Он скоро придет. — Пристав изложил скупые факты.

— Значит, Оуэн сейчас ищет Джаспера? — Бесс попыталась разглядеть что-то за пеленой падающего снега. — Неудачный день для такого занятия. — Она жестом пригласила пристава зайти на кухню. — Присаживайтесь, Джеффри. И ваши мальчики, доставившие такую тяжкую ношу, пусть тоже отдохнут.

Она предложила всем пряного вина, разбавленного водой, как это полагалось делать утром.

Судебный пристав с благодарным поклоном принял напиток.

— Мы думаем, юноша уже был мертв от ран, прежде чем получил этот ожог на лице, хозяйка. Остается на это надеяться.

Бесс перекрестилась и промокнула глаза фартуком.

Пристав прокашлялся и, не глядя на Бесс, спросил:

— А что, этот парнишка, о котором говорил капитан Арчер, тоже здесь жил?

Бесс покачала головой.

— За ним присматривал капитан Арчер. А миссис Уилтон его лечила. Ребенку досталось с лихвой.

— Джон и этот Джаспер де Мелтон дружили?

— Бедняга Джаспер пришелся по душе Джону. Уверена, что-то в этом мальчике напомнило Джону о мрачных временах в его собственном прошлом.

— Знаете, как ваш Джон лишился пальцев?

— Не знаю ни как, ни почему. Когда мы нашли Джона в своей конюшне, он был в беспамятстве, пальцы на одной руке раздроблены, в ужасном состоянии. Мастер Уилтон, упокой Господь его душу, послал за цирюльником, который и удалил бесполезные обрубки. Потом мастер Уилтон обработал раны, дал бедняге лекарство от лихорадки. Никто из нас не стал расспрашивать Джона. Спросили только, нужно ли сообщить его родным. Он ответил, что родных у него не осталось: все умерли. Вот и весь сказ. Он не стал ничего объяснять — видно, не хотел. И был нам очень благодарен за то, что мы не терзали его вопросами.

Пристав закивал.

— Вчерашнее нападение было нацелено против Джона, как вы думаете?

Бесс взглянула на искалеченное тело юноши.

— Наверное, оно связано с Джаспером. Куда именно ранен Джон?

— У него распорот живот. Он потерял много крови. Остальное — синяки, а еще голова рассечена — наверное, от этого он потерял сознание. Похоже, он долго боролся.

— Убийца, значит, был силен, — сказала Бесс.

— Это и странно, хозяйка. Мэтт Флетчер утверждает, что видел убегавшую женщину. Можете себе представить, чтобы женщина была такой сильной?

Бесс закатила глаза.

— Да, мы вынашиваем детей и отличаемся кротостью, но это вовсе не означает, что мы не можем быть сильными и злобными. Что ж, — она поднялась, — пожалуй, мне пора обрядить беднягу, прежде чем служанка миссис Уилтон, Тилди, увидит его и покажет всему городу, какой сильной и злобной может быть женщина, если ее довести. — Она подошла к Джону. — Так, говорите, женщина? Нам придется ее найти, да, Джеффри?

— Точно так. Мы постараемся.

— Мы все постараемся, — пробормотала себе под нос Бесс, наливая воду из тяжелого чайника в мелкую миску.


У Люси сжалось горло, когда она увидела лицо Оуэна.

— Господи, что случилось? Джаспер мертв? Ранен?

Оуэн опустился на табурет у прилавка.

— Тилди нас не слышит?

Люси на цыпочках подошла к занавеске из бус, послушала и вернулась к мужу, качая головой.

— Она с таким рвением чистит очаг, поливая камни водой, что не услышит ни слова, даже если мы будем говорить нормальными голосами.

— Джон мертв.

Люси тоже присела на табурет и перекрестилась.

— А Джаспер?

— Я думаю, ранен. Но он снова прячется где-то в городе. — Оуэн сорвал с глаза повязку и растер шрам. — Не знаю, как сказать об этом девчушке или Тому с Бесс… Хотя, наверное, судебный пристав уже доставил тело Джона в таверну Йорка.

— Кто это сделал?

— Думаю, та самая женщина, о которой Джаспер рассказал нашей Тилди. Должно быть, злодейка следила за его прежним домом в надежде поймать мальчика, когда он потихоньку вернется.

— Глупые мальчишки. Зачем только они туда полезли?

— Я кое-что подозреваю, Люси. Ты говоришь, Бесс считала, что у Джона появилась женщина?

Люси кивнула.

— Вот что я думаю. — Оуэн запустил обе руки в свою шевелюру. — Кейт Купер, жена управляющего поместьем у Ридли, охотница до мужчин. Она высокая, широкая в кости, так что силенок у нее хватило бы, как мне кажется, совладать с Джоном. Она могла узнать, что он знаком с Джаспером, и хитростью убедить его привести мальчика к ней. Когда Джон понял, что она намерена расправиться с ребенком, он напал на нее, но она знала, как отразить удар. А Джаспер тем временем убежал.

— Все вроде бы складывается в одну картину, но зачем это нужно Кейт Купер?

Оуэн вздохнул.

— В том-то и проблема. Я не знаю. Может быть, одолжение любовнику?

— Маловероятно. Ее добродетель сомнительна, но из этого не вытекает, что она лишена разума или собственного мнения. Нет. Здесь дело в другом. Она сама как-то связана с этим делом.

Оуэн вертел в руках повязку.

— Я слишком мало о ней знаю. Даже предположить не могу, каким образом она ввязалась в эту историю. — Он привалился спиной к стене и закрыл глаз. — Никак не могу поверить, что Джона нет в живых.

Люси промолчала, ожидая, что еще скажет муж.

Наконец он открыл глаз и взял руки Люси в свои.

— Мы старались, как могли, чтобы защитить Джаспера, — сказала Люси.

Оуэн согласно кивнул.

У него был такой потерянный вид, что Люси захотела обнять его, закрыв от всего. Но сейчас было не до того.

Наконец Оуэн снова надел повязку на глаз и разогнул спину.

— Йоханнес говорит, что Анна Скорби находится сейчас в монастыре Святого Клемента. Пойду поговорю с ней. Расспрошу, что она знает о Кейт Купер. Той женщине, что сопровождала Гилберта Ридли в Йорк на праздник Тела Христова и на день Святого Мартина.

— Ты в самом деле надеешься, что убийцу Джона можно найти так легко?

— Легко? Нет. Если Кейт Купер — та самая сильная женщина, которая убила юношу и ранила мальчика, не говоря уже об убийстве двух взрослых мужчин, то она отчаянная и дьявольски хитрая. Найти ее будет нелегко.

— Она могла утащить с собою Джаспера?

— Не знаю. Флетчерам показалось, что женщина убегала одна. Надеюсь, что так. Я пришел бы раньше, но нужно было зайти к Магде Дигби и рассказать о случившемся. Я попросил ее держать ухо востро. Признаюсь, меня не покидала надежда, что Джаспер убежал к ней.

— Возможно, он у нее еще появится.

— То же самое сказала Магда.

— Оуэн, я все время думаю об этом Мартине Уэрдире.

— У меня тоже он не идет из головы.

Оуэн пересказал жене то, что узнал от Магды об этом юноше.

Люси несколько оживилась.

— А вдруг это нам поможет? Пожалуй, мне стоит сходить к Амброзу Коутсу и рассказать ему о Джаспере. — Люси с вызовом посмотрела на мужа.

К ее удивлению, Оуэн согласился.

— Думаю, мы так и сделаем.

Люси уставилась на него.

— И ты не собираешься спорить?

— Нет. Джаспер бродит неизвестно где, раненый, а может, он вообще уже мертв. Я должен найти его как можно быстрее. В моем положении не отказываются от помощи.

Люси нежно коснулась щеки мужа.

— Не вини себя ни в чем. Мальчишки пошли туда по собственной воле. Тилди ясно это сказала.

Оуэн пожал плечами и уставился на свои руки.

— От архиепископа пришло письмо, — сообщила Люси, желая отвлечь мужа. Она передала ему послание. — Я взяла на себя смелость прочесть. Все какое-то занятие, пока ждала тебя.

— Что-нибудь полезное?

— Вероятно. Если бы нам только удалось соединить все факты вместе.

Оуэн пробежал глазами письмо.

— Алан из Олдборо. Это возле Боробриджа. Возможно, связан с Уиллом Краунсом. У нас столько отдельных мелких кусочков, но ни один из них не стыкуется с другим.

— Я навещу Амброза Коутса, когда ты вернешься из монастыря Святого Клемента, — сказала Люси.

Оуэн кивнул и, пристукнув по коленям сжатыми кулаками, поднялся.

— А теперь я должен рассказать Тилди о Джоне.

— Да. Такого не скроешь. Все равно она догадается обо всем по нашим лицам.

— Как мне смягчить известие?

— Скажи ей, он умер, защищая Джаспера. Тилди в том возрасте, когда героизм еще имеет значение. По крайней мере она сможет увидеть в этом доблестную кончину. А я пока пойду посмотрю, как там Бесс.


Том Мерчет сидел на табуретке возле стола, на котором Бесс омывала Джона, и все никак не мог отвести взгляда от рваной раны, тянувшейся через весь живот.

Бесс подняла глаза и, увидев подругу, не выдержала. Все ее хладнокровие и деловитость рассыпались в прах.

— Люси, взгляни только, что сделали с нашим Джоном! — воскликнула она и на подгибающихся ногах подошла к подруге.

Люси обняла Бесс, борясь с собственными слезами. Она понимала, что должна как-то утешить женщину. Но разве словами тут поможешь? Она просто дала волю слезам и крепче обняла Бесс, пока та всхлипывала.


Тилди хмуро посмотрела на промокший подол платья, потом подняла глаза на Оуэна.

— Зачем кому-то понадобилось убивать Джона? — дрожащим голоском спросила она.

— Возможно, Джон защищал Джаспера, — сказал Оуэн.

— Я должна его видеть.

— Он бы хотел, чтобы ты запомнила его живым, Тилди.

Девушка подняла с пола лоханку с грязной водой, прижала ее к себе и вдруг швырнула в очаг. Вода мигом превратилась в клубящийся пар.

Оуэн подскочил и выхватил лохань, прежде чем она успела загореться от нескольких уцелевших язычков пламени.

Тилди сжала кулачки и принялась озираться в поисках, что бы еще швырнуть.

Оуэн схватил ее за плечи и подвел к стулу, усадив на который велел ждать, пока принесет ей чашку вина.

— Не нужно мне никакого вина, мне нужен мой Джон, — решительно заявила Тилди, по-прежнему не разжимая кулачков. Она уставилась в пол, словно старалась прожечь его взглядом.

— Джон погиб, Тилди. Господь призвал его к себе. Сейчас ты должна быть сильной ради Джаспера. Когда мы его найдем, ему понадобятся твои заботы.

— Кто это был, капитан Арчер? Кто убил Джона?

— Мы не знаем, Тилди, — ответил Оуэн.

— Это та женщина. Она с ним спала. Вот почему он вдруг стал таким зазнайкой.

— Может, и так, Тилди, но мы не знаем, кто она.

— Когда я это узнаю, я ее убью. С нечестивым удовольствием. — Тилди зловеще улыбнулась.

Оуэн сунул ей в руки чашку с вином и приказал выпить.

Вино возымело действие: щеки и нос девушки покраснели, и она залилась слезами. Оуэн опустился рядом с ней на колени и удерживал ее, пока она, рыдая, твердила имя Джона и осыпала убийцу такими словами, что бывший вояка был поражен.


Когда Оуэн подходил к монастырю Святого Клемента, колокол возвестил начало дневной службы. Арчер замедлил шаги, зная, что придется подождать с полчаса, прежде чем женщины выйдут из церкви. Снегопад прекратился, и солнце отражалось от снежного ковра, заставляя его искриться. Оуэн остановился среди деревьев, окружавших монастырскую стену. На голых ветвях лежали тонкие гребешки снега. Цепочка мелких отпечатков указывала, где прошла соседская кошка. За его спиной перекликались матросы с одной баржи на другую. Оуэн оглянулся и посмотрел на грязную воду, отступившую от берегов после наводнения, но готовую вновь подняться, как только на болотах начнет таять снег. Ему вспомнился Поттер Дигби, утонувший в реке Уз, еще одна ненужная жертва. По крайней мере, на этот раз Оуэн не тащил на себе груз ответственности. Люси была права, но он находил в этом небольшое утешение.

Бродя бесцельно по зимнему саду, бывший лучник испытывал какое-то неприятное чувство, заставившее несколько раз резко оглянуться. Оно тоже предвещало опасность, как и резкое покалывание в слепом глазу. Кто-то за ним следил, причем так ловко, что Оуэн никак не мог поймать его — или ее — за этим занятием.

В следующий раз, когда что-то почувствовал, он молниеносно повернулся и побежал туда, где, как ему казалось, находился источник его беспокойства. Неожиданно он увидел двух мужчин, бегущих вдоль берега. Они то и дело скользили по обледеневшей грязи. Имея ограниченный обзор, Оуэн передвигался менее проворно и вскоре потерял их из виду. Что ж, во всяком случае он их напугал — уже немало. Он вошел в ворота монастыря.

В приемной появилась Анна Скорби, одетая как сестра-бенедиктинка. Голова опущена, руки сложены на животе и спрятаны в рукава.

— Похоже, вы здесь совсем освоились, миссис Скорби.

Она подняла взгляд на Оуэна и застенчиво улыбнулась. Опухоль на лице спала, о побоях напоминали только бледные синяки.

— Я рада, что это вы, капитан Арчер. Мне давно хотелось поблагодарить вас за то, что вы помогли мне остаться в Риддлторпе и окрепнуть для путешествия сюда. Да благословит вас Всевышний. Я каждый день молюсь за вас.

— А больше неприятностей с мужем у вас не было?

Анна покачала головой.

— Но я знаю, что не избавилась от него. Он не из тех, кто отступает. Хотя, скорее всего, совсем меня не любит.

— Почему вы так думаете?

Она покраснела и опустила голову.

— У него есть другая женщина. Быть может, даже не одна. — Голос ее дрожал.

— Значит, вы его все-таки любили, — удивился Оуэн.

— Да, поначалу я его любила. — Анна подняла голову. — Хотя и знала, что наш брак был заключен с деловыми целями. Я казалась сама себе счастливицей, ведь мне достался такой красивый муж. К тому же умный. Но он убил мою любовь своим нравом. Знаете, какой проступок я совершила, за что он меня избил? Я взяла в руки письмо, пришедшее на его имя. Он застал меня с письмом в руке. Я даже не прочла послание, просто взяла в руки.

— Да, нрав у него, видимо, несдержанный. Возможно, он не хотел, чтобы это письмо видел кто-то еще. Печать была сломана?

— Нет. Он сказал, что я должна усвоить урок — не дотрагиваться до его вещей. — Анна теперь смотрела Оуэну прямо в лицо, у нее были такие же темные глаза, как у ее матери, только печальные. — Вот видите, капитан, я обычная женщина. Я бы с радостью любила мужа. Но он превратил мою любовь в ненависть. И, чтобы спасти свою душу от этого непростительного греха, я отдалась всем сердцем молитве.

— Раньше он вас бил?

Анна отвела взгляд.

— Не так сильно. Стоило мне припоздниться с обедом или разбить тарелку, как я получала затрещину. Я боялась за наших будущих детей — их ждали побои за каждый проступок.

— Вы знаете, кто прислал ему письмо?

Анна покачала головой.

— Только подозреваю. Что-то в этой печати подсказало мне, что письмо от женщины. Поэтому я и думаю, что у Пола, скорее всего, не одна подружка. Вряд ли жена управляющего умеет читать или писать, и, разумеется, у такой женщины не может быть собственной печати, поэтому предполагаю, есть еще одна любовница, более высокого ранга. Возможно, он опасался скандала. Не знаю.

— Вы сказали, жена управляющего? Вашего управляющего или того, который служит у вашей матери? — спросил Оуэн.

— Я имела в виду Купера.

Вот и еще одна ниточка.

— Кейт Купер — любовница вашего мужа? Вы уверены?

«Должно быть, ненасытная женщина», — подумал он.

— Насчет нее у меня нет никаких сомнений. Точно так, как моя мать застала ее с Уиллом, я не раз заставала ее с Полом. До нашей свадьбы и после. Когда я в первый раз увидела их в конюшне, мы еще не были женаты, и я простила его, думая, что молодые мужчины должны как-то удовлетворять себя до брака. Но после… — Глаза ее налились слезами. — Конечно, я ничего не сказала. Я бы никогда не осмелилась обвинить его. — Она прижала рукав к глазам.

— А Джек Купер был женат на Кейт до того, как появился в Риддлторпе?

— Да. Когда они приехали, она уже носила первого ребенка.

— Вам что-нибудь известно о ее прошлом?

Анна покачала головой.

— Не знаю и знать не хочу.

— А как по-вашему, ваша матушка что-нибудь знает о Кейт Купер?

— Спросите у нее самой. Она приедет навестить меня на Рождество.

— Обязательно. — Оуэн собрался уходить, но потом помедлил секунду. — Когда будете за меня молиться, миссис Скорби, помолитесь и за Джаспера де Мелтона. Это тот парнишка, на глазах которого убили Уилла. Он пропал, возможно, ранен, но, надеюсь, все еще жив. Убит еще один человек, совсем молодой, чей единственный грех был в том, что он дружил с Джаспером.

Анна перекрестилась.

— Я помолюсь за всех вас.


Амброз Коутс слушал рассказ Люси, а сам протирал промасленной тканью деку скрипки. Это позволяло ему не поднимать головы, скрывая за повисшими волосами выражение лица, — Я знаю, ваш друг Мартин Уэрдир хочет остаться в тени, — завершила рассказ Люси, — но Магда Дигби утверждает, что он пытался присматривать за мальчиком. Поэтому я подумала, что ему следует все знать и начать поиски малыша. Ребенок слаб, наверняка у него лихорадка. В таком состоянии он не способен защитить себя.

Только теперь Амброз поднял глаза.

— Если бы я мог найти Мартина и все ему передать, я бы так и сделал. Но правда в том, что я понятия не имею, где он. Он бы наверняка захотел услышать об этом происшествии. Я буду молиться, чтобы он в самом скором времени заглянул сюда или к Магде. Его действительно волнует судьба мальчика. Он говорит, что малыш — невинная жертва.

— Когда Мартин помогал мне на дороге, я чувствовала, что его тяготит какая-то печаль, — сказала Люси. — Но он был ко мне очень добр.

Амброз кивнул.

— Мне трудно понять Мартина, его мораль. Он то ведет себя как самый добрый и щедрый человек на свете, то вдруг становится жадным и жестоким. Все зависит от того, с кем он общается. — Амброз пожал плечами. — Я нахожу эту его странность неотразимой.

Их взгляды встретились, и внезапно Люси поняла, кем был Мартин для Амброза.

— Наши сердца редко подчиняются уму, когда мы любим, не правда ли? — сказала она.

Амброз рассмеялся.

— Хвала Господу. Иначе о чем бы мы пели?

20

Отчаянные меры

По раненому боку пробежала крыса. Не крупная, средних размеров, и все же боль разбудила Джаспера. Правый бок и щека были скованы дергающей болью. Мальчик попытался перевязать раны, но со щекой у него никак не выходило — он не сумел наложить повязку так, чтобы хорошо дышать. Его одолел прерывистый лихорадочный сон. Над ним склонилась огромная женщина высотой с дом, в руках она держала нож, который сверкал, как пламя. На ее поясе висел шнурок с нанизанными на него руками, и стоило этим рукам коснуться его лица, как они ожили и вцепились когтями в его правую щеку.

Время от времени Джаспер просыпался и старался заставить себя сесть. Он знал, что находится в одной из улочек, настолько узких, что там не проехала бы ни одна повозка. Когда жар усиливался, то дом на противоположной стороне начинал казаться неимоверно высоким и очень далеким. Мальчик вспомнил, что как-то раз у него был сильный жар, а мама, которая тогда была жива, остановилась в дверях, и ему почудилось, что она такая большая и так далеко от него, что он закричал, испугавшись, что Бог забирает его к себе. Тогда она подошла к нему, прошагав много миль по полу, и подняла на руки. И в ту же секунду ему стало хорошо. Комната обрела свои обычные размеры.

Но теперь мамы рядом не было, чтобы все стало хорошо.

Зато здесь он в безопасности. Он знал по прошлому опыту, что самое безопасное место — такая вот глухая улочка. Люди, спешащие мимо, не станут его трогать, а если он случайно окажется у них под ногами, то просто пнут его, чтобы не мешал. По запаху он понимал, что вывалялся в навозе и моче, но из-за слабости ему было все равно.

Нет, так нельзя. Он должен встряхнуться, должен поесть. Нужно вспомнить, что произошло. Кто-то попал в беду, однако он никак не мог вспомнить, кто именно. Голова раскалывалась. Ему казалось, что он упал, но раны на щеке и боку мог оставить только нож, в этом он не сомневался. Он все время думал о женщине-великане из своих снов. Такого ведь быть не могло? Но он уже сомневался.

Нет, все-таки нужно поесть. Если он поест, то сможет думать лучше. Он вспомнил, как ходил к аббатству, к двери нищих, где раздавали еду. Кто-то спросил его, как он умудрился так сильно порезаться. Пришлось убежать и спрятаться. Никто не должен знать, кто он и что натворил.

Так что же все-таки он натворил? Джаспер попытался припомнить события в правильном порядке. Он упал с лестницы. Женщина с ножом. Он обмочился. Джон неподвижно лежал на полу. Джон. Вот оно. Он убил Джона.

Нет, женщина с нанизанными на шнурок руками убила Джона. Эти руки болтались у нее на поясе.

Нет. Это ему приснилось. Хотя женщина все-таки была. Женщина с ножом. Джон выдал его этой женщине. Зачем?

Джаспер с усилием сел, привалившись к стене. Так лучше. У него кружилась голова и тошнота подступала к горлу, но вскоре все это прошло. Он прислушался к городскому шуму, пытаясь определить время. В его укрытии было слишком темно, а когда он поднял глаза к небу, то увидел лишь выступающий второй этаж дома, под которым сидел. По соседним улицам ехали повозки, но в целом было тихо. Раннее утро, догадался мальчик. Если он заставит себя шевелиться, то, может быть, успеет еще к аббатству на раздачу еды. А потом можно будет подумать, как быть дальше.

Мама всегда говорила, что нельзя ясно думать на пустой желудок. Джаспер не терзался голодом, он просто хотел ясно думать. Пока он не мог даже сказать, сколько времени здесь прячется. Несколько дней, скорее всего. А может быть, недель?

Потихоньку подтягиваясь, Джаспер встал на ноги и, держась за стену, сделал несколько шагов. То и дело спотыкаясь, он направился к поперечной улице. Лоп-лейн. Совсем рядом с аббатством. Хвала Господу. Хотя дверь нищих находилась в противоположной стене, за городскими воротами.

Как много грязи. Но на открытом пространстве землю укрывал снег. Неудивительно, что он так замерз. Почему на нем не было плаща? Джаспер закрыл глаза и привалился к стене дома, пытаясь вспомнить. Ему казалось важным вспомнить все. Мальчика пугало, что кое-какие вещи в памяти восстановить не удавалось. Тут его толкнул какой-то прохожий, колени у него подогнулись, земля ушла из-под ног. Чья-то рука его подняла, словно издалека прозвучал женский голос:

— Ты что, бродяжка? Как только тебя впустили в город?

Он направился к заставе Бутам в надежде незаметно выскользнуть из ворот, спрятавшись за какую-нибудь повозку: теперь он вспомнил, что делал так в прошлый раз. Он не хотел, чтобы его заметили. Кое-кто из стражников его знал и мог обратить внимание, что он вышел из города.

Но когда Джаспер дошел до ворот, никаких повозок поблизости не оказалось. Стражник, прищурившись, принялся разглядывать его, словно вспоминая, где мог видеть этого мальчишку раньше. Наверное, он стал таким грязным, что его не узнать. Или порез на щеке изменил его внешность. Да еще лицо справа вроде бы припухло. Наверное, это была хорошая маскировка.

Маскировка. Хна. Прогулка с капитаном Арчером по лугу Святого Георга. Джаспер отчетливо вспомнил тот день, когда он был очень счастлив. Хорошо, хоть что-то всплыло из прошлого. Капитан Арчер ни за что не простит ему смерть Джона. Да и разве они поверят, что Джон сам заманил его туда?

Джаспер выскочил за ворота. Вместо того чтобы идти к аббатству и дожидаться у двери нищих, он мог бы добраться до дома Магды Дигби. Но нет. Нельзя никому доверять. Этот урок он хорошо усвоил.

У северной стены аббатства уже собралась толпа. Джаспер присел под дерево возле однорукого человека и женщины с двумя младенцами, спрятанными под разорванным плащом. Он слышал о близнецах, особом благословении Божием. Но по виду этой женщины никак нельзя было сказать, что она чувствует Божию благодать. Провалившиеся невыразительные глаза, отвисшая нижняя челюсть, открывавшая редкие гнилые зубы. В лице — ни кровинки, просто обтянутый кожей череп. Полное истощение. Почему Господь подарил этой женщине двух младенцев, когда у нее и без того не было сил?

Нет. Нельзя сомневаться в божьей справедливости. Это из-за слабости и боли в голову приходят такие мысли.

Джаспер заморгал, но глаза все равно закрылись, и ему приснилась эта печальная мать. Младенцы сосали ее грудь, а она уменьшалась на глазах, словно они высасывали из нее не только молоко, но даже кости, и через секунду женщина исчезла. Младенцы принялись кричать.

Когда Джаспер открыл глаза, младенцы кричали, но их печальная мать по-прежнему держала их под своим плащом. Мальчик поднял взгляд. У края толпы стояла великанша и смотрела прямо на него. Джаспер закрыл глаза и потряс головой, после чего снова взглянул в ту сторону. Женщины уже не было.

Конечно не было. Она ведь ему приснилась.

Зато та, которая на него напала, сделала это наяву, а не во сне. Наверное, это была она.

Джаспер решил было уйти, но дверь нищих только что открылась, и он увидел, как люди хватают маленькие буханки темного хлеба. Ему тоже нужен хлеб. Может быть, ноги будут передвигаться быстрее, если он съест краюшку хлеба. Он стал в очередь.

Люди принесли с собой миски и чашки. У него при себе ничего не оказалось. Должно быть, он произнес что-то вслух, потому что однорукий ткнул его в бок и показал на нищего возле двери, который успел получить свою буханку и разломил ее пополам, потом протянул обе половинки монаху, разливавшему что-то из котла, и тот шлепнул ему порцию прямо на хлеб. Джаспер поблагодарил соседа. Тот улыбнулся и открыл рот. Джаспер увидел, что у однорукого нет языка.

Преступник. Мама строго-настрого наказывала ему никогда не заговаривать с преступниками. Но это было давно, Джаспера тогда не выпускали на улицу одного. А этот человек оказался настолько добр, что дал дельный совет.

— Благослови вас Бог, — сказал Джаспер. — Пусть Господь вспомнит о вашей доброте в Судный день.

Прошло много времени, прежде чем мальчик оказался у заветной двери. Ему еще раз показалось, что он видел ту женщину, но запах еды был слишком заманчив. Он не смог отказаться от своего места в очереди. А кроме того, уверял он себя, она просто ему приснилась. Хлеб был твердым, и он повозился, прежде чем разломил буханку пополам. Наконец на каждую половинку ему положили по куску рыбы вместе с плавниками и чешуей. Отойдя на несколько шагов, Джаспер присел и проглотил все до крошки.

Теперь ему захотелось пить. Он взглянул на реку, но вспомнил, что люди часто болели от этой воды. По другую сторону двери нищих стоял монах с большим бочонком и черпаком. Джаспер решил, что просто подставит ладони или вообще откроет пошире рот. Он с трудом поднялся и двинулся обратно к двери.

Там она и стояла, та женщина, которая напала на него. Теперь он ее узнал. Во сне она казалась ему великаншей, но сейчас перед ним был не призрак, а живая женщина. И она смотрела прямо на него.

Джаспер повернулся и побежал. Он сам не понимал, как ему это удалось, но он бежал, скользя и падая. Каждый раз он боялся, что не сможет больше подняться. И каждый раз поднимался. Она его не преследовала, Джаспер ничего не заметил, но он точно знал, что она его видела, а потому не позволял себе остановиться.

Подбегая к воротам, он молился, чтобы там оказалась повозка и он мог спрятаться, но стражник, у которого было время подумать, прокричал:

— Джаспер! Это ты? Женщина с Реки повсюду тебя ищет, мальчик. Уже недели две или больше.

Но Джаспер промчался мимо пулей, посчитав за чудо то, что стражник узнал его в самую страшную для него минуту. Мальчик прерывисто дышал, бок у него горел, но он продолжал двигаться по Питергейт. Быстрее. Быстрее. Когда Джаспер свернул на боковую улицу, он услышал скрип и стон повозки, которая делала поворот за его спиной. Улица была слишком узкая, чтобы пропустить сразу и повозку, и пешехода. Джаспер бросил взгляд вправо и влево, нет ли где закоулка или пусть даже дверного проема. И тут прямо перед собой он увидел Мартина. Тот размахивал руками и что-то ему кричал, но грохочущая повозка уже подъехала слишком близко и заглушила все слова. С каждой секундой она приближалась. Джаспер повернулся, понимая, что сейчас окажется под колесами. Он споткнулся и закричал. Внезапно кто-то подхватил его на руки и убрал с дороги.

Когда повозка прокатила мимо, Джаспер уткнул горячее лицо в плечо своего избавителя. Уже второй раз за день Господь его спас, сотворив чудо.

— Успокойся, Джаспер. Это я, Мартин. Сейчас я тебя оставлю на минутку, а сам поспрашиваю, не узнал ли кто возницу.

Джаспер вцепился в Мартина.

— Это женщина. Она хочет меня убить.

— Нет, Джаспер, я видел. Это был мужчина.

Джаспер все цеплялся за своего спасителя, боясь снова потеряться в темном закоулке.

— Я вернусь. Нас пока не должны видеть вместе. — Мартин оторвал мальчика от себя сильными руками.

Расспросы ничего не дали — никто не смог сказать Мартину, кто управлял повозкой.

— Почему он не вел лошадь под уздцы? — возмутилась какая-то женщина. — Не зря издан такой указ. Очень много ребятишек погибает таким образом. — Она покачала головой.


За три дня до Рождества в аптеку пришло известие, что в женский монастырь приехала Сесилия Ридли.

— Навещу ее на днях, — сказал Оуэн. — Наверняка она пробудет здесь еще какое-то время.

Люси почувствовала, что он разочарован. Она тоже была разочарована. Когда появился посыльный, они оба понадеялись, что он принес новости о Джаспере. Вот уже две недели, как мальчик пропал. Ни слуху ни духу. Но поиски убийц Ридли и Краунса продолжались. Только к числу жертв прибавился Джон.

— Возможно, Сесилия Ридли поможет нам найти Джаспера. Если Кейт Купер держит его где-то.

— Если она до него добралась, то он, скорее всего, мертв, — вздохнул Оуэн.

— Ты что, сдаешься?

— Нет. Ты ведь знаешь, я не могу. — Оуэн задумчиво посмотрел на жену. — А ты бы согласилась поговорить с Сесилией?

— Я? Зачем?

— Я и без того слишком много ее расспрашивал. Она явно что-то от меня скрывает. Никак не пойму, что именно. Может, тебе удастся найти с ней общий язык. Поговорить как женщине с женщиной. — Оуэн пожал плечами. — Не знаю.

Люси взобралась на стремянку, вернула горшок обратно на полку, спустилась, вытерла руки и сняла передник.

— Если присмотришь за лавкой, я отправлюсь сейчас же.

— Тебе вовсе не обязательно это делать.

— А зачем же откладывать? — Люси взяла Оуэна за руки. — Мне будет лучше, если я начну действовать.

Оуэн поцеловал ее в лоб.

— Ты совершила ошибку, когда вышла за меня.

— Почему ты это говоришь?

— Я втянул тебя в ужасное дело, исполняя поручение архиепископа. Если бы не он, у нас было бы веселое Рождество.

— С чего ты взял, что оно было бы веселое? — Она обняла Оуэна и прижалась к нему. — Без тебя мне было бы не очень весело. Если бы не заступничество архиепископа, гильдия, скорее всего, не позволила бы мне выйти замуж. И ты бы снова отправился сражаться под флагом Джона Гонта.

Оуэн стянул с нее платок и погладил по мягким волосам.

— И ты не жалеешь о сделанном?

— Ни одной секунды, Оуэн. — Она подняла к нему лицо.


Люси остановилась в нерешительности у дверей монастыря Святого Клемента. Как странно было снова оказаться здесь спустя столько лет. За прошедшее время она вернулась сюда только раз, на похороны сестры Долтрис, единственной настоящей подруги Люси за все унизительные годы, проведенные в монастыре после смерти матери. Отец до сих пор считал, что правильно поступил, отослав Люси в этот монастырь. Он понятия не имел, каково ей было здесь. Сестры считали мать Люси блудницей и неусыпно следили за девочкой, не проявятся ли в ней те же склонности. Николас спас ее из этого места.

Вот почему она сейчас здесь. Люси подозревала, что Сесилия Ридли испытывала к Гилберту Ридли чувства, что перекликались с ее собственными сожалениями по поводу Николаса. Она понимала, что должна поговорить с Сесилией. Это поможет Оуэну. Вероятно, даже поможет найти Джаспера. И убийцу Джона. Люси подняла руку и постучала.

Дверь открыла молодая монахиня.

— Да пребудет с вами Господь, миссис Уилтон. Матушка Изабель будет рада видеть вас.

Люси очень в этом сомневалась, помня Изабель.

— Я пришла повидаться с миссис Ридли. Это возможно?

— Я узнаю. Пожалуйста, входите.

Монахиня оставила Люси в приемной настоятельницы монастыря. Вскоре на пороге появилась высокая, строго одетая женщина. Под взглядом темных глаз, которые, казалось, не смотрели, а сверлили насквозь, Люси почувствовала, что краснеет. Так не годится. Она должна взять себя в руки, иначе ее план не сработает.

— Я Люси Уилтон, жена Оуэна. — Люси надеялась, что ее улыбка покажется женщине дружелюбной, не вымученной. — Я просила у мужа разрешения поговорить с вами.

Сесилия Ридли осторожно подошла к краю скамьи, где сидела Люси.

— Вы спрашивали разрешения прийти? Зачем? — Глаза у нее слегка округлились. Люси почувствовала, что вдова напугана. — И почему вы Уилтон, а не Арчер?

— Когда умер мой первый муж, меня сделали мастером аптекарем. По настоянию гильдии я сохранила фамилию мужа.

— Значит, вы и Оуэн действительно женаты?

Люси сочла этот вопрос странным.

— Многие женщины не берут фамилию мужа.

— Этот обычай меняется. Во Франции большинство женщин сейчас меняют фамилию при замужестве. — Сесилия Ридли уставилась на Люси, в глазах у нее уже не было прежнего страха: он сменился холодком.

— Прошу вас. — Люси жестом пригласила Сесилию сесть. — Я пришла сюда поговорить с вами об убийстве вашего мужа и его друга. Мы должны найти убийц, прежде чем погибнет еще кто-то. Исчез один ребенок — мальчик, случайно увидевший убийство Уилла Краунса. Его жизни угрожает женщина, которая может оказаться Кейт Купер.

— Купер. Я всегда говорила, от нее добра не жди.

— Что вы можете рассказать о ней?

— Почему вы пришли? Почему не Оуэн?

Люси отметила, с какой теплотой Сесилия произнесла имя мужа, но тут же отбросила все мысли об этом.

— Я волнуюсь за мальчика, Джаспера. И хочу помочь отыскать злодеев, прежде чем они успеют ему навредить.

— Как благородно.

Люси ожидала встретить в Сесилии скрытность, но никак не враждебность. Неужели она так недружелюбно настроена из-за того лишь, что вместо Оуэна пришла его жена? Начало не предвещало ничего хорошего.

— Простите, что отрываю вас от дочери. Я постараюсь быть краткой. Пожалуйста, расскажите мне о Кейт Купер.

Сесилия присела на самый краешек, словно готовясь уйти в любую секунду без предупреждения.

— Кейт Купер. Я мало ее знаю. Да никогда и не хотела знать. В этой женщине есть какая-то горечь и ненависть, но мужчины почему-то этого не видят. Они считают ее страстной, но она только использует их. Покоряет мужские сердца, а сама всех ненавидит.

— Можете описать, как она выглядит?

— Высокая. Длинные руки и ноги. Светло-каштановые волосы, карие глаза, решительный подбородок, огромный рот — как у пиявки.

— Женщина, напавшая на Джаспера, была довольно сильной.

— Она тоже сильная. И руки у нее не по-женски велики. Поэтому однажды я и обратила на них внимание и тогда же заметила, что ложку она держит в левой руке. Дьявольская отметина.

— Она левша? — Люси вспомнила раны Джаспера: сломанная рука, нога — все только в правой половине, в которую вцепился бы левша, если бы стоял к мальчику лицом. — Вы уверены?

Темные глаза смотрели холодно и неподвижно.

— А зачем бы иначе я говорила? Почему вы думаете, что она имеет отношение к убийству?

— Так думает Оуэн.

— А-а. — Взгляд слегка смягчился. — Ваш муж проницательнее большинства мужчин.

— Вот уж чего я никак не подозревала, когда впервые увидела его.

— В самом деле? — В голосе прозвучал интерес. — А как вы познакомились?

Будь что будет. Люси поняла, как расспросы Сесилии могут привести ее именно к тому, зачем она сюда пришла.

— Оуэн приехал в Йорк, чтобы расследовать две смерти, случившиеся в аббатстве Святой Марии. Отравление ядом. Сначала он флиртовал со мной, потом решил, что, возможно, я и есть отравительница. Одно время он даже думал, что я потихоньку травила собственного мужа, чтобы заставить его молчать. Сейчас он точно так же подозревает вас в отравлении вашего мужа. — Люси с интересом наблюдала, как Сесилия Ридли побледнела. — Вы и сейчас считаете, что Оуэн проницательнее большинства мужчин?

Сесилия поднесла руку к сердцу.

— Он подозревает меня в отравлении Гилберта?

— Ему не нравится так думать, но он чувствует, что вы о чем-то умалчиваете.

— Он полагает, что я на такое способна? — прошептала Сесилия.

— Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Помню, как сама пришла в ярость от его подозрений. — Люси помолчала. Ей нелегко было говорить об этом. Тогда она напомнила себе о Джаспере. — Видите ли, я и без того терзалась чувством вины. Я понимала, что никогда не смогу объяснить эти чувства Оуэну.

Сесилия смахнула с юбки невидимую пылинку.

— Что вы имеете в виду?

— Мой муж Николас отравил одного человека. Когда я об этом узнала, я его возненавидела и за это преступление, и за те подробности, которые выяснила о нашем браке. Мне хотелось причинить ему боль. И я это сделала, но не тем способом, о котором думал Оуэн.

Сесилия Ридли, затаив дыхание, не сводила с нее глаз.

— Как же вы причинили ему боль?

Люси склонила голову, пряча слезы. Она понимала, что нельзя выглядеть слабой в глазах этой женщины. Она подошла к тому, что труднее всего было выразить вслух.

— Я заставила его страдать самым страшным образом. Умирая, он просил у меня о прощении. Я ему отказала.

В комнате сгустилась тьма, как в обычный зимний вечер. Вошла молодая монахиня, зажгла несколько ламп и снова удалилась шаркающим шагом.

Сесилия Ридли поднялась, подошла к маленькому окошку, взглянула на темный сад. Не поворачиваясь к Люси, она сказала:

— Не пойму, зачем вы все это мне рассказываете. Неужели Оуэн все это придумал, чтобы поймать меня?

— Нет. Я делаю это ради себя. Исповедь тут не поможет. Я пыталась. Сама не могу объяснить. Я хочу, чтобы вы знали: я возненавидела мужчину, которого прежде любила и который был добр ко мне, и в минуту ненависти я его наказала. О чем теперь горько жалею. Но ничего нельзя изменить. Никогда. Я стою у его могилы на коленях и молю о прощении.

Сесилия повернулась к Люси лицом.

— Оуэн не понимает, — пожаловалась Люси.

— Да и как ему понять? — Сесилия вновь опустилась на скамью рядом с Люси. — Но вы ведь любите Оуэна?

Люси кивнула.

— Не представляю себе жизни без него.

— Этот брак не похож на первый?

— Ничего общего.

— Как так?

Люси заерзала под ее пытливым взглядом, но знала, что раз начала, то нужно довести дело до конца.

— Я любила Николаса, но по-другому. Он был для меня утешением. Моя любовь к Оуэну — более темное чувство. Более безрассудное. Пугающее.

Сесилия опустила взгляд на руки, крепко сцепленные у нее на коленях. Люси уже забеспокоилась, не сказала ли она лишнее, но тут же вновь поймала на себе взгляд темных глаз.

— То, как вы любите Оуэна, очень похоже на мою любовь к Уиллу Краунсу, — сдавленно произнесла Сесилия. — Я была готова пойти на что угодно, лишь бы сохранить его любовь. Когда я узнала, что он мертв, то решила, что жизнь моя кончена. Мне хотелось наказать каждого, кто продолжал жить. А затем мне захотелось умереть. Я присматривалась к Гилберту. Он вдруг стал скрытным. Нервным. Ни с того ни с сего начал проявлять заботу обо мне и детях. Тогда я припомнила кое-какие факты. Перед самым отъездом Гилберта в Йорк на праздник Тела Христова мы с ним поссорились. Он знал, что произошло между Уиллом и мной. Знал давно. А тогда он заявил мне, что все должно прекратиться, раз он теперь дома. Я ведь его жена. Припомнив ту ссору, я решила, что Гилберт убил Уилла, для этого и ездил в Йорк. В ту минуту я возненавидела Гилберта. Мне захотелось, чтобы он страдал, чтобы испытал ту же боль, которая поселилась в моей душе после смерти Уилла. — Она дотронулась до руки Люси. — Я никогда не хотела убивать Гилберта, мне нужно было только заставить его страдать.

Огонь в глазах Сесилии испугал Люси. Значит, это правда, и миссис Ридли действительно заставила мужа страдать так долго, так мучительно, чтобы он познал ее собственную боль. Люси вздрогнула.

Темные глаза заволокло слезами.

— Если бы только можно было все вернуть назад. Гилберт изменился. Стал очень похож на Уилла, такой же внимательный, нежный. Я говорила себе, что страдания очистили его душу. — Сесилия всхлипнула. — Я исчадие ада. Гилберт ни в чем не был виноват. Гореть мне в аду целую вечность. — Она закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Люси придвинулась поближе к Сесилии и обняла ее.

— Как ужасно, должно быть, вы себя чувствовали, когда Оуэн привез известие о смерти Гилберта.

— Я подумала, что Господь забрал его к себе, чтобы наказать меня.

— Наказать вас?

Сесилия взглянула на нее, вытирая глаза.

— Мне никогда не вымолить у Гилберта прощения.

Люси показалось, что она смотрит в глаза своей собственной боли.

Они долго сидели, ничего не говоря. Затем появилась настоятельница, принесла вина. Увидев заплаканные лица, матушка Изабель на секунду оторопела.

— Время вечерней трапезы. Присоединитесь к нам, миссис Уилтон?

Люси взглянула на Сесилию. Та взяла ее за руку и кивнула.

21

Мартин Уэрдир

Мартин затаился ненадолго на той улочке, чтобы посмотреть, не вернется ли кто-то на место происшествия. Если это была попытка убить мальчика, то убийца наверняка захотел бы узнать, удалось ли ему задуманное. Вчера ночью Амброз рассказал Мартину о последних несчастьях Джаспера. Вот уже две недели как мальчик с гноящимися ранами бродит по улицам. Должно быть, крепкий мальчуган. Но даже если и так, лихорадка сделает свое дело. Мартин рассудил, что именно сейчас следует узнать, кто его противник, но в то же время ему было трудно побороть желание немедленно доставить мальчика в безопасное место.

Терпеливое ожидание Мартина вскоре было вознаграждено, но вовсе не возницей повозки. Он услышал женский голос. Незнакомка обращалась к прохожим на улицах:

— Говорят, на этой улице на какого-то мальчика наехала повозка. Я подумала… у меня пропал сын. Уже больше недели. Он ранен… его отец… Это была ужасная ссора. По рассказам выходит, что это мой сын. Вы что-нибудь видели? На этой улице действительно повозка сбила мальчика? Вы не знаете, где он сейчас?

Мартин выглянул, чтобы посмотреть на непревзойденную актрису. Высокая женщина, с королевской осанкой. Лица, скрытого капюшоном, он не разглядел, но что-то во всем ее облике показалось ему знакомым.

Люди ничем не могли помочь женщине. Да, действительно, по улице промчался бесшабашный возница. А некоторые даже видели бегущего мальчика. Но ни один не заметил, пострадал ли ребенок. В конце концов она сдалась и ушла в сторону бойни.

Мартин перекинул Джаспера через плечо и направился к аптечной лавке.


Оуэн и Тилди ждали, когда Люси вернется из монастыря Святого Клемента, но время было позднее, и они решили поужинать рагу, приготовленным Тилди, после чего Оуэн собирался отправиться за женой. Когда в дверь аптеки раздался стук, они со страхом переглянулись. Люси не стала бы стучать, но если кто-то ее нашел…

Оуэн в два счета оказался у двери. Увидев, что Мартин, перекинув через плечо, несет чье-то тело, он со страхом подумал о худшем.

— Люси! Святые небеса, мне не следовало…

— Тихо! — Мартин поднял руку. — Это не миссис Уилтон. Это Джаспер. Я нашел его. Чуть не опоздал. Какой-то мерзавец пытался переехать его повозкой.

Мартин повернулся так, чтобы Оуэн разглядел лицо мальчика с ужасной раной. Оуэн дотронулся до горячей щеки и понял, что ребенок в лихорадке.

— Надеюсь, мы еще сможем его спасти.

Мартин принес Джаспера на кухню.

— Святая Мария! — воскликнула Тилди.

Оуэн осмотрел все раны мальчика и покачал головой.

— Нам одним не справиться. Понадобится помощь брата Вульфстана.

— А где живет этот Вульфстан?

— В аббатстве Святой Марии. Он лекарь.

— Это недалеко. Идемте немедленно.

Оуэн повнимательнее взглянул на незнакомца.

— Надо полагать, вы Мартин Уэрдир?

Юноша кивнул.

— Прошу меня простить. Я так беспокоился за Джаспера, что совсем позабыл о приличиях. Я действительно Мартин Уэрдир. Я узнал, что Джаспер исчез и ему грозит опасность. И тогда я пошел его искать.

— Хвала Всевышнему.

— Мы должны немедленно доставить мальчика в аббатство.

Оуэн кивнул.

— Очень скоро мы туда пойдем. А пока помогите Тилди промыть ему раны и переодеть в чистое и попробуйте дать немного вина. А я должен сейчас найти Люси. Она ушла в монастырь Святого Клемента поговорить с Сесилией Ридли.

— Она вышла за городские ворота в ночное время?

— Люси ушла засветло. Ума не приложу, почему она так долго не возвращается.

— Кто-то должен за ней сходить, — согласился Мартин. — Я могу это сделать, а вы пока доставите Джаспера в лазарет аббатства.

— Нет. За Люси пойду я.

— Мне уже и раньше приходилось сопровождать миссис Уилтон. А мальчику срочно нужна помощь. Вас знают в лазарете…

— Сначала я должен найти Люси, — не отступал Оуэн.

— Будьте благоразумны. Я знаю, как вести себя с ночным людом Йорка.

Оуэн вспылил.

— Я не спрашиваю вашего одобрения. Сначала я найду Люси, а потом займусь мальчиком.

Оба повернулись на скрип кухонной двери. Она открылась, вместе с потоком холодного воздуха впустив Люси. Женщина с удивлением взглянула на Мартина, а потом увидела мальчика, лежавшего перед огнем.

— Боже мой, вы его нашли!

Люси кинулась к Джасперу. Присев рядом с ребенком, она оглянулась на двух мужчин, которые уставились на нее так, словно не ожидали увидеть в собственном доме.

— В чем дело?

— Что тебя так задержало? — строго поинтересовался Оуэн. — И как ты добиралась домой в темноте?

— Я поговорила с Сесилией, затем поужинала с сестрами. Настоятель собора привел меня домой. Он брат настоятельницы и случайно оказался там на ужине. — Люси переводила взгляд с одного на другого. — О чем вы тут спорили?

— Мы обсуждали, как доставить сегодня Джаспера в лазарет аббатства, — ответил Оуэн.

— Аббатство Святой Марии? — Люси наклонилась над Джаспером. Приподняв разорванную рубаху, осмотрела его бок, дотронулась до распоротой щеки. Перекрестилась, зашептала молитву. — Мы должны немедленно отвезти его к брату Вульфстану. Попросить у Бесс повозку?

— Будет быстрее, если я понесу его на руках, — ответил Оуэн.

— Мне пойти с вами? — спросила Люси.

— Нет, — отрезал Оуэн несколько грубовато. — Сиди дома с Тилди, так будет спокойнее.

Мартин удивленно смотрел то на Люси, то на Оуэна.

Люси раскраснелась и, сцепив руки за спиной, произнесла:

— Тогда не мешкайте больше. Да хранит вас Господь.

Тилди сумела умыть мальчика, не причинив ему сильной боли. От воды он очнулся и, взглянув во встревоженные глаза Тилди, прошептал:

— Джон мертв. Ты когда-нибудь меня простишь?

Тилди чуть не расплакалась, но нашла в себе силы ответить ровным голосом:

— Мне не за что тебя прощать, Джаспер. Он сам навлек на себя эту беду. — Она промокнула мальчику лоб.

Рядом опустилась на колени Люси.

— Джаспер, сейчас Оуэн отнесет тебя к нашему другу в аббатство. Там тебе перевяжут раны и устроят поудобнее. И ты будешь в безопасности.

Мальчик сжал ее руку.


Вульфстана вызвали прямо из часовни. Осматривая раны мальчика, он качал головой.

— Самый священный месяц года. Как прискорбно видеть, во что превратился человек. Господь, даруй мне силы исправить содеянное. — Он взглянул на Арчера. — Да пребудет с тобой Всевышний, Оуэн. Ступай теперь домой, к Люси. Мы с Генри немедленно примемся за работу.

До этой минуты Мартин стоял в дверях лазарета, стараясь никому не мешать, пока Оуэн рассказывал об их с Люси выводах о состоянии Джаспера. Теперь же Мартин вышел вперед.

— Вы должны знать, что над мальчиком нависла серьезная опасность. Сегодня кто-то пытался его убить. И эти ножевые раны были бы смертельными, не вмешайся вовремя один юноша.

Вульфстан кивнул.

— Мальчик будет здесь в безопасности. А что с тем юношей? Он серьезно ранен?

— Он мертв, — ответил Мартин.

Вульфстан и Генри перекрестились.


Вернувшись в аптеку, Мартин и Оуэн присоединились к Люси, сидевшей у очага. Тилди успела приготовить кувшин подогретого пряного вина и теперь отправилась спать, чтобы не мешать их разговору.

Оуэн отсалютовал гостю своей чашкой.

— Ну и пришлось мне за вами погоняться, Мартин Уэрдир. Поймите меня правильно — вы здесь желанный гость. Просто мне хотелось бы знать, почему вы до сих пор избегали встречи со мной.

Мартин, подняв чашку с вином, поприветствовал Оуэна, потом Люси.

— Спасибо, что предложили мне согреться. Я до сих пор не отрекомендовался вовсе не из-за скрытности натуры, а потому, что не знал, можно ли вам доверять. В миссис Уилтон я не сомневался, но вы, капитан Арчер… К тому же дело такое запутанное.

Люси внимательно рассматривала Мартина, отметив про себя, что одет он как лудильщик, в кожу и грубую шерсть, но некоторые детали при близком рассмотрении никак не вязались с его обликом — например, опрятность, слабый запах ароматического масла, серьга в ухе.

— А вы ведь не привыкли жить на улице.

— Верно. Я работаю с состоятельными купцами и знатью, миссис Уилтон. Но с тех пор как убили Уилла Краунса…

Оуэн подался вперед, вперившись единственным зрячим глазом в Мартина.

— Если вас встревожило убийство Уилла, вы почувствовали угрозу, то зачем остались в Йорке?

Мартин потер глаза, вздохнул.

— По многим причинам.

— И каковы же эти причины?

Мартин оглядел своих слушателей, убедился, что полностью владеет их вниманием, и продолжил:

— Я могу все объяснить. В Йорк я приехал, как вам известно, незадолго до праздника Тела Христова. Я был близок ко двору, а потом узнал, что некое семейство, отличающееся особой жестокостью, вдруг начало пользоваться благосклонностью короля. У этой семейки не было причин любить Гилберта Ридли и меня, поэтому я сразу отправился сюда предупредить Гилберта. А заодно сообщить Уиллу Краунсу, что из-за связи с Гилбертом и мной он может оказаться в опасности.

— Выходит, Уилл знал, что ему грозит опасность? — спросила Люси.

— Да… Хотя ничего хорошего это знание ему не дало.

— Отрубленная правая рука обычно означает расправу с вором, — заметил Оуэн.

Мартин уставился в пол.

— Когда добиваешься успехов в торговле, кто-то обязательно назовет тебя вором.

Люси взглянула на мужа и сразу поняла, что такой ответ его не удовлетворил. Ее тоже.

Оуэн пожал плечами.

— Вы все еще не доверяете мне. Не знаю, чем доказать, что нас не стоит бояться. Я потому только заинтересовался вашими делами, что исполняю поручение архиепископа — разузнать, почему был убит Ридли. И я не собираюсь использовать эти сведения для любой другой цели — разве что если понадобится защитить Джаспера и моих домочадцев, которые тоже оказались втянуты в эту историю. И искал я вас только для того, чтобы предупредить об опасности.

Мартин резко поднял голову.

— Тот факт, что я чужеземец, делает меня здесь изгоем. Да и другие стороны моей жизни тому способствуют. И все же вы искали меня, чтобы предупредить. Зачем вам это?

Оуэн улыбнулся.

— Признаюсь, что я таким образом надеялся узнать больше о ваших связях с Ридли и Краунсом. Любые сведения, которые помогли бы мне понять, почему они были убиты, да еще таким образом. Мне показалось, это будет справедливая сделка.

Мартин пожал плечами.

— Спасибо за откровенность. — Он потянулся и зевнул. — Сказывается усталость.

— Мы все устали, — заметил Оуэн. — Вы ездили в Риддлторп после смерти Краунса?

— Ездил. Потихоньку. В Беверли есть одна гостиница, где я остановился и послал записку Гилберту. Он не хотел, чтобы его семья что-то знала обо мне. Для их безопасности. Учитывая все случившееся, я теперь понимаю, как мудро он поступил.

— А вы не заметили, как отощал Ридли?

Мартин удивился.

— Ридли? Отощал? Да он обожал поесть.

— Только не в последнее время, по мнению самого архиепископа Торсби.

Мартин задумчиво уставился в чашку.

— Помню, что выглядел он усталым и обеспокоенным, но это все. В тот вечер он ел за двоих. А что такое? Разве он был болен?

— Его медленно травили ядом, — ответил Оуэн.

Люси принялась внимательно разглядывать пол, не желая при Мартине открывать секрет, который узнала в монастыре Святого Клемента.

— Проклятье! — Мартин был явно потрясен. — Как такое могло произойти? Гилберт жил в Риддлторпе. Наверняка питался почти все время дома.

— Виновато одно лекарство, которое он принимал, — сказал Оуэн.

— Ужасно. — Мартин перекрестился. — Нет. Ничего подобного я тогда не заметил.

— Сколько времени прошло после смерти Краунса, когда вы поехали к Ридли?

— Около недели. Я не стал долго ждать. Так кто же травил Гилберта?

Люси задержала дыхание.

— Мы не знаем, — сказал Оуэн. — А вы?

— Я ни разу не видел никого из его домочадцев, как уже говорил, поэтому не представляю, какие у него могли быть враги среди родственников.

Оуэн кивнул.

— Итак, вы предупредили Ридли, вернулись в Йорк и остались в городе. Не очень разумно.

— Когда я уехал из Риддлторпа, то узнал, что Джаспер де Мелтон остался без крова, бродит по улицам. В ночь перед праздником Тела Христова мы с Уиллом пообедали вместе, а затем прошлись до места, где собирались актерские фургоны. Он тогда с гордостью указал мне на Джаспера и сказал, что надеется стать для него отцом. Мальчику как раз показывали, как пользоваться масленкой, поэтому меня не представили, но я сразу увидел, что это живой, смышленый ребенок. Я порадовался за Уилла. Он был чувствительный человек. Без жены ему жилось несладко, а я знал, хотя пока не сказал ему, что Гилберт вернулся домой навсегда. Значит, он теперь лишится Сесилии Ридли.

— Выходит, вы знали об их привязанности, — сказала Люси.

— Знал.

Оуэн сложил руки.

— Что еще вы можете нам рассказать?

Мартин пожал плечами.

— Очень немного. Я старался присматривать за Джаспером, показывал ему места, где можно раздобыть еды. Он один вроде бы неплохо справлялся. Потом я уехал ненадолго. — Мартин сделал глоток вина, взгляд его стал грустным. — Помню, моей первой мыслью, после того как я услышал об убийстве Уилла, было, что это Гилберт его убил, а руку отсек за то, что Уилл украл у него Сесилию. Не то чтобы я действительно верил, будто Гилберт на такое способен, просто Уилл не имел совершенно никакого отношения к нашим тайным делам. — Мартин отставил чашку, потер глаза. — Мое подозрение сразу улетучилось. Слишком ужасным было преступление. А любой, кто знал Уилла, не мог не заметить, какой это был мягкий человек. Он бы никогда не внушил такую ненависть своему другу.

Оуэн подавил зевок. Час был поздний.

— Складывается такое впечатление, что Уилла Краунса любили все, кто его знал.

Мартин кивнул.

— А что вы имели в виду под «тайными делами»? — поинтересовалась Люси.

— Мы с Гилбертом иногда пускались в авантюры.

— И однажды это дело коснулось семейства, пользующегося благосклонностью при дворе?

— Это была в основном моя недальновидность. Моя жадность. Позже Гилберт споткнулся на этом. Но Краунс ничего не знал.

— О каком семействе идет речь? — спросила Люси.

— Вам безопаснее не знать этого.

Люси выгнула бровь.

— События повернулись так, что мы уже сейчас в опасности.

— Я пока не стану называть их имен. А теперь настала моя очередь задать вам вопрос. Вы знаете, кто совершил эти убийства?

Оуэн покачал головой.

— Нет.

Мартин вздохнул и поднялся, чтобы уйти.

— Вы устали. Я тоже. Пора и честь знать.

— Мы вас еще увидим? — спросила Люси.

— Конечно. Мне захочется узнать у вас новости, учитывая, что именно я, скорее всего, стану следующей жертвой.


Наверху Люси свернулась калачиком рядом с мужем и закрыла глаза. Оуэн потряс ее за плечо.

— Думаешь, я позволю тебе заснуть, прежде чем ты расскажешь мне о том, что узнала в монастыре?

Люси сонно подняла голову.

— Ты заметил, что раны Джаспера все нанесены справа?

Оуэн испугался, что у нее уже путаются мысли.

— Какое это имеет отношение к Сесилии Ридли?

— Сесилия говорит, что Кейт Купер левша. Стоя лицом к Джасперу, она, конечно, наносила удары в правый бок.

Оуэн заулыбался.

— Полезная деталь. Что еще рассказала тебе Сесилия Ридли?

— О Кейт — почти ничего.

Так мало новостей. А он весь вечер места себе не находил из-за беспокойства.

— О чем же вы тогда проговорили столько времени?

Сердитые нотки в голосе мужа заставили Люси встрепенуться, и она села в постели опершись на локоть.

— Ты сам просил меня сходить к ней и поговорить, а теперь сердишься?

— Я сержусь из-за того, что ты осталась там на ужин и даже не подумала предупредить нас.

Люси дотронулась до щеки Оуэна, заставляя его взглянуть на себя. Он был зол. Тогда она потянулась и поцеловала его.

— Прости меня, любовь моя. Прошу тебя, прости. Я была так горда собой, когда добилась от нее признания, что совсем потеряла голову.

На лице ее появилась довольная улыбка.

— Добилась признания? И ждала столько времени, ничего мне не говоря?

— У нас был гость, дорогой.

— Какое признание?

— Сесилия травила Гилберта. Она считала, что он убил Уилла из ревности. Она не думала убивать Гилберта, просто хотела причинить ему боль, какую ей причинила смерть Уилла.

— Сесилия сама тебе сказала?

— Да. — Люси поднесла к лицу Оуэна масляную лампу. — Ты считаешь, в это трудно поверить?

Оуэн дернул плечом.

— Я знал, она что-то скрывает. Наверное, именно это я и подозревал.

— Но тебе не нравится, что она совершила такое.

— Это было жестоко. — Правда заключалась в том, что он не понимал, как относится к Сесилии, но теперь он в ней разочаровался.

— Это был поступок страсти, Оуэн. Она любила Уилла Краунса.

— А как же муж?

Люси молчала.

— Ну, что скажешь?

— Одно время тебя удивляло, как я могла любить своего мужа.

Это правда. Оуэн решил сменить тему разговора.

— Как ты думаешь, Мартин рассказал нам правду?

Люси кивнула.

— То, что мы услышали — это правда… Но он пока многое скрывает.

— Мне тоже так показалось. Думаешь, он еще вернется?

Люси отставила в сторону лампу и снова легла.

— Мартин придет к нам, когда убийца сделает следующий ход. Остается надеяться, что Мартин не станет слишком долго ждать.

Оуэн вздохнул и лег рядом с женой.

— Ждать всегда трудно.

Люси придвинулась поближе.

— Такая холодная ночь.

Услышав приглашение в ее голосе, он повернулся к ней лицом.

— Когда я открыл дверь и увидел, что Мартин несет чье-то тело, я испугался, что это ты.

Люси чмокнула его в нос.

— Прости мое безрассудство. Но сейчас я здесь, живая и здоровая. И хочу любить своего мужа. — Она крепко его обняла.

— Что-то сегодня не так. — Оуэн поднес лампу к лицу Люси. Она улыбалась спокойной улыбкой. — Что произошло в монастыре Святого Клемента?

— Я простила себя.

— За что?

Она дотронулась до его шрама.

— За то, что люблю тебя больше, чем Николаса.

Оуэн отставил лампу и притянул Люси к себе.

22

Осложнения

Брат Вульфстан принялся ворчать себе под нос, увидев гостя в дверях лазарета второй раз за день.

— Он все еще спит, сын мой. Пройдет много дней, прежде чем Джаспер достаточно окрепнет, чтобы принимать посетителей.

— Простите, но на этот раз я сам пришел за помощью.

— Вы больны?

— Ранен. — Мужчина вытянул изнеженную руку, не знавшую труда.

Вульфстан искоса посмотрел на белую ладонь.

— Ничего не вижу…

Гость согнул палец, указывая на небольшое пятнышко.

Вульфстан взял лампу и рассмотрел руку получше.

— Боюсь, что глаза с каждым днем подводят меня все больше. Кажется, здесь небольшое покраснение?

— Я обжегся. Глупо получилось. Хотел зажечь свечу.

Вульфстан потрогал пятно на ладони, мужчина поморщился. Лекарь нащупал небольшой волдырь. На кончике пальца тоже. Но обе раны пустяковые; однако гость так учащенно дышал, что Вульфстан невольно почувствовал раздражение, да простит его Всевышний за этот грех.

— Ничего страшного. Наверняка вы берете с собой в дорогу мазь для таких мелких случаев.

— У меня нашлась бы мазь, если бы в дорогу меня собирала жена, но вот уже несколько недель, как она живет в монастыре, и, пока ее нет, обо мне некому позаботиться. — Он говорил как избалованное дитя.

Вульфстан убедил себя, что вежливость с этим человеком можно воспринять как наказание за грехи, и попытался не подать виду, что раздражен.

— У вашей жены есть какая-то особая причина, чтобы молиться?

— Нет. Ей не нужен повод, чтобы творить молитву. Я велел ей помолиться, чтобы Господь излечил ее от бесплодия.

Вульфстану пришла мысль, что на самом деле жена этого человека молится о том, чтобы Господь призвал ее мужа к себе, пока она находится в отъезде. Греховные мысли. Да, не очень хорошо он справлялся, исполняя наказание. Но каков тип — совершенно равнодушно говорит о бесплодии собственной жены. Да. Странно все это. Еще сегодня днем он говорил, что Джаспер напоминает ему его сына.

— Значит, ваш сын родился в предыдущем браке?

Гость отчего-то смешался.

— Я говорю о сыне, который похож на Джаспера.

— А, ну конечно. Мысли как-то путаются. Рана начинает дергать. Да, мой сын — ребенок моей первой жены, умершей в родах. — Он принялся трясти рукой, демонстрируя, как она болит. — Нельзя ли мне войти, присесть? А то голова кружится.

От такой пустяковой раны? Вульфстан даже не шелохнулся, закрывая собой дверной проем.

— Как зовут вашего сына?

Гость вспылил.

— Какая разница?! Я пришел сюда, чтобы вы полечили мне руку.

— Тогда как ваше имя, если на то пошло?

— Джон, — гаркнул незнакомец.

— Подожди здесь, Джон, — сказал Вульфстан, закрывая дверь. Он не хотел, чтобы тот входил в лазарет. Тогда избавиться от него будет совсем трудно.

За последние несколько дней гость успел надоесть старому лекарю. Все началось с того момента, как в лазарет привезли Джаспера. По правде говоря, Вульфстан не поверил, что гостя зовут Джон или что у этого «Джона» есть сын, похожий на Джаспера. Лекарь зачерпнул немного мази в плошку и отнес гостю.

— Втирай мазь в обожженные места несколько раз за день. Смотри не переусердствуй, а то замажешь жиром все, до чего дотронешься. Лучше перевяжи ладонь тряпицей. А теперь ступай с миром, сын мой. — Вульфстан склонил голову и закрыл дверь прямо перед носом гостя. Какое греховное удовольствие.

Немного погодя к Вульфстану заглянул брат Генри, чтобы узнать, готов ли лекарь идти в трапезную на ужин.

— Этот человек сюда снова заходил, — сказал Вульфстан. — Тот самый, который вечно всем недоволен.

Генри рассмеялся.

— Впервые вижу, чтобы вам кто-то так сильно не понравился.

— Это не просто неприязнь. Он слишком старается поговорить с Джаспером. Якобы мальчик напоминает ему сына, но я сомневаюсь, что у него есть сын. Будь это так, он не стал бы мучить свою теперешнюю жену из-за ее бесплодия. К тому же он назвался чужим именем.

Генри проверил, закрыта ли дверь, затем вернулся к Вульфстану.

— Вы думаете, он что-то замыслил против мальчика?

— Нутром чую, Генри. Конечно, это ничего не доказывает, но бедный ребенок столько всего пережил за последнее время. Ты сам видел, как загноилась рана в боку. Уверен, он спал на улице, плохо соображая из-за боли. А порез на щеке… Когда все заживет, он будет выглядеть почти как Оуэн Арчер, изрезанный боевыми шрамами, а ведь ребенку всего восемь лет отроду. Я не могу снова подвергать его риску.

— Так как же нам быть? Пойти к аббату Кампиану?

Вульфстан покачал головой.

— Нет. Я не стану обвинять человека, не имея на то весомых оснований. Но один из нас должен находиться рядом с Джаспером каждую минуту. Его нельзя оставлять одного, даже если приспичит отлучиться ненадолго по нужде.

Генри согласился.

— Я присмотрю за ним, пока вы будете ужинать. Я готов поголодать, лишь бы с мальчиком не случилось беды.

Вульфстан потрепал Генри по руке.

— Голодать не придется. Я принесу тебе поесть.

— Мне разузнать завтра об этом человеке? Его имя, откуда он прибыл?

Вульфстан покачал головой.

— Он не должен догадаться о наших подозрениях. Пока я в его глазах просто груб и деспотичен. К нему это не имеет никакого отношения. Вот и хорошо.


Тилди восторженно охнула, когда Люси достала из сундука три хрустальных винных бокала на тонких ножках.

— В жизни не видала ничего подобного.

— Разве ты забыла, Тилди? Мы пили из них на нашем свадебном пире. Подарок моего отца.

— В тот день столько всего произошло, миссис Люси. Я вообще ничего не видела.

— Я подумала, что сочельник — самое подходящее время, чтобы поставить их на стол.

— А что будут есть постояльцы таверны Йорка сегодня вечером, когда Мерчеты придут сюда?

— Будет несколько видов холодного мяса, сыр, горячий суп, хлеб. И вообще, что ты волнуешься о нескольких постояльцах, Тилди. — Она знаком велела девушке перейти к противоположному краю дубового стола. — Давай передвинем его в центр комнаты.

Тилди засомневалась.

— Не будет лучше, если мы подождем капитана? Последний покупатель скоро уйдет.

— У нас у самих хватит сил, Тилди. Мы легко передвинем стол. А кроме того, я слышала, как колокольчик в лавке снова зазвенел. Так что Оуэн будет занят еще какое-то время.

Но задача оказалась непосильной для девушки: вскрикнув, она уронила свой край стола.

Люси изумилась. Тилди всегда была такой сильной и крепкой. Люси поспешно обогнула стол, помогла девушке опуститься на стул, пощупала у нее лоб. Холодный.

— Что случилось, Тилди?

— Я просто устала, хозяйка.

— Я слишком нагружаю тебя работой?

— Нет! Нет, вы никогда меня не перегружаете. Но с тех пор как Джон… — Она запнулась. — Я не могу ни есть, ни спать, все думаю о нем. — Голос ее дрожал.

Люси и раньше замечала тени под глазами у Тилди, но не представляла, что здоровье девушки так сильно пошатнулось. Она обняла Тилди и почувствовала, что та дрожит. Но слез не было.

— Посиди здесь, не вставай, поешь яблок, сыра, а я пока закончу приготовления, — велела Люси, а сама пошла принести еды.

— Вы не отошлете меня спать?

— Чтобы ты пропустила сочельник? За кого ты меня принимаешь? Но я думаю, что тебе лучше не ходить с нами на вечернюю службу.

— Я хочу помолиться за Джона.

— Помолишься здесь. Бог тебя услышит. — Люси присела рядом с девушкой, подоткнула ей под чепец выбившиеся пряди. — Не хочешь рассказать мне о нем?

— У него была тяжелая жизнь.

— Он рассказывал тебе, как оказался в конюшне у Мерчетов?

Тилди кивнула, откусив немного сыра.

— А мне расскажешь?

Девушка вздохнула.

— Ему уже все равно. — Она шмыгнула носом. — Его родные умерли от чумы. Джона отослали к брату его отца, управляющему большим поместьем. Там его не кормили досыта, даже когда хозяйка сделала его конюхом. Однажды он заметил, как она отодвинула от себя тарелку, на которой оставались несколько ягод инжира. Когда она не смотрела, он взял их. Ему показалось, что она не смотрела. На самом деле она все видела и закричала так, что пришел хозяин. Вынув меч, он ударил эфесом Джона по пальцам. Когда дядя Джона увидел его искалеченную руку, он сказал, что от племянника толку не будет, и выставил его пинками.

— Как ужасно.

— Можете поверить, хозяйка, чтобы в христианах было столько ненависти?

Люси взяла за руку Тилди.

— Должно быть, он очень тебе доверял, Тилди, раз рассказал свою историю. В Йорке об этом не знала ни одна душа.

Тилди засопела.

— Я тоже за него сегодня помолюсь, — добавила Люси.

— Спасибо вам, миссис Люси.

— Тилди, откуда у тебя такая слабость? Ты носишь ребенка Джона?

Тилди покачала головой.

— Как бы я хотела этого! Тогда у меня хоть что-то бы осталось.

Люси притянула к себе Тилди.

— Понимаю, дорогая, понимаю.


Весь день городские музыканты репетировали, готовясь к рождественским праздникам. Было совсем поздно, когда Амброз возвращался домой, радостно предвкушая, как разожжет очаг и выпьет горячего бульона. Футлес-лейн была погружена в темноту, только перед несколькими домами горели тусклые фонари, отбрасывая зловещие блики света. Подходя к собственному дому, Амброз замедлил шаг. Парадная дверь оказалась раскрыта настежь. Мартин не мог этого сделать — он был слишком осторожен. Еле передвигая ослабевшими ногами, Амброз размышлял, что предпринять. От Мартина он знал, что у него есть повод для беспокойства, — не случайно ведь руку Гилберта Ридли подбросили именно к его двери. Музыкант повернул назад, решив привести кого-то из городских стражников. Но тут услышал звук, в котором безошибочно угадывалось хрюканье. Ну, это чересчур. Свинья в доме. Амброз ворвался внутрь и застал свинью как раз в тот момент, когда она раскидывала вокруг себя потухшие угольки из очага. Весь дом пропах пеплом и гарью.

— Убирайся! — завопил Амброз.

Свинья даже ухом не повела.

Амброз пришел в ярость. Нападать на свинью было небезопасно, но он достаточно натерпелся от этой поганой твари. Он поднялся по лестнице на чердак, где у него была устроена спальня, решив сначала положить инструменты подальше от беды, а затем уже заняться проклятым животным. Поднимаясь на последнюю ступень, он с тревогой отметил, что запах горелой древесины, который шел, как он думал, из разоренного свиньей очага, почему-то усилился. А ведь здесь, наверху, он никогда не разводил огня, пользовался только масляными лампами и свечами. Амброз зашел в спальню, осторожно положил инструменты на кровать и зажег лампу.

На первый взгляд все было как обычно. Сундуки с инструментами стояли закрытыми, кровать, покрывало, два сундука с одеждой — один Мартина, один его, Амброза. А затем он шагнул и наткнулся на что-то, рассыпав какой-то мелкий порошок, отчего закашлялся и чуть не уронил лампу. С потолочной балки свисала одна из металлических корзинок, в которых он подвешивал хлеб, чтобы уберечь его от крыс. Но корзинке место внизу. А эта, каким-то образом попавшая на второй этаж, медленно раскачивалась, сквозь металлические прутья тихим дождиком сеялся пепел.

Амброз перекрестился. Что бы там ни было внутри, сейчас оно превратилось в обугленное месиво. Он потянул носом воздух. По крайней мере, горело не животное. Да, никакая это не случайность. И Мартин не мог этого сотворить, пока Амброз отсутствовал.

Вздрогнув, Амброз вдруг понял, что тот, кто развел огонь, мог до сих пор находиться в доме. Сердце его бешено колотилось, когда он осматривал свой тесный чердак, а затем, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, музыкант оставил лампу наверху лестницы, а сам потихоньку спустился вниз. Только сейчас он вспомнил о свинье. Внизу было тихо. Спасибо и на том, хотя свинья больше не была главной причиной его беспокойства.

Амброз закрыл входную дверь и затаил дыхание, прислушиваясь и привыкая к темноте. Начав различать смутные тени, он обошел комнату, дотрагиваясь до скудной обстановки. Кроме него, в комнате никого не было. Он открыл дверь на задний дворик. Кот потерся о ноги и не спеша вошел в дом — явный признак того, что и в саду чужаков не было.

— Хвала Господу, — прошептал Амброз, закрывая дверь.

Он помешал угли в очаге, положил несколько поленьев, подсыпал угля из ящика и разжег яркое пламя. Только тогда Амброз снова поднялся наверх за хлебной корзинкой, принес ее вниз и при свете яркого пламени разглядел среди пепла белые комочки. Открыв корзинку, он вынул один. Костяной колок. Господи, это его инструмент. Амброз повнимательнее вгляделся и внезапно вскрикнул, узнав колки. Он взлетел наверх и метнулся к сундуку со старыми инструментами.

Не хватало его первой скрипки, как он и боялся. Эту скрипку ему подарил его возлюбленный, Мерлин Скрипач, лучший музыкант Лондона. На этом инструменте Амброз год учился играть. Внутри у него все сжалось от ужаса. Кто знал его настолько хорошо, чтобы нанести такой болезненный удар?

Внизу он налил себе полную кружку эля и постарался успокоиться, рассудив, что старая скрипка просто лежала на самом верху в сундуке. То, что это был для него самый дорогой инструмент, никто не мог знать; просто любой инструмент в доме музыканта дорог его сердцу.

Какая жестокость, что злодею в руки попался именно подарок Мерлина. Амброз закрыл глаза и расплакался.


Бесс не могла дождаться, когда они все усядутся и приступят к ужину. Пока Том разливал гасконское вино, Бесс оглядела присутствующих, завладев всеобщим вниманием.

— Вы ни за что не поверите. Я узнала, кем была Кейт Купер до замужества. Ее мать — Фелис д'Олдборо.

Новость была воспринята с недоумением. Потом Оуэна осенило.

— Д'Олдборо. Из Олдборо?

Бесс заулыбалась.

— Фелис приехала сюда лет пять тому назад и поселилась у сестры, вышивальщицы. Фелис тоже вышивальщица, но много лет не работала, после того как вышла замуж за купца из Олдборо. А затем с ним что-то случилось — что именно, никто не знает, — и Фелис приехала в Йорк в поисках работы, надеясь на помощь сестры. Ее часто навещает дочь, та самая Кейт Купер. — Бесс вздохнула, довольная собой, и подняла бокал. — Ну так что, выпьем за младенца, рожденного в Вифлееме?

Все подняли бокалы и выпили за младенца Христа.

Когда все снова уселись, Оуэн спросил:

— Ты разговаривала с Фелис?

— Ты спятил? Если Кейт Купер повинна хотя бы в одном из всех преступлений, то мать сразу предупредит, что мы интересовались ею. Я лично выведала обо всем постепенно, расспрашивая то одного, то другого. Считайте это моим рождественским подарком.

— А живет эта женщина на территории собора?

— Вот именно. И сейчас занята вышивкой для нескольких приделов монастыря.

Люси, до этого времени не отрывавшая взгляда от своего бокала, подняла глаза и тихо произнесла:

— Мы с благодарностью принимаем твой дар, Бесс, но это слишком печальная тема для праздника — личность женщины, убившей Джона и так сильно ранившей Джаспера, что он не может быть с нами сегодня вечером.

Праздничное настроение к собравшимся за столом вернулось не сразу.


К тому времени, когда Мартин появился в доме Амброза, печаль музыканта успели развеять две кружки эля. Взглянув на друга, Амброз припомнил, что все его несчастья происходят из-за какого-то поступка Мартина. Во всем виноват Мартин.

— Ублюдок. — Он выплеснул остатки эля Мартину в лицо. — Сначала рука, а теперь и вот это. По крайней мере, я заслуживаю знать, что за гнусность ты сотворил, раз навлек такое на мой дом.

Мартин утер лицо.

— Что случилось, Амброз?

Музыкант поднял корзинку. Мартин уставился на нее.

— Горелый хлеб? Столько гнева из-за горелой горбушки?

— Нет, это не горелая горбушка. Это скрипка, которую подарил мне Мерлин Скрипач.

— Как… Амброз, скрипка ни за что не влезет в такую корзинку.

— Видимо, твой враг более изобретателен, чем ты. Ему хватило ума разбить ее в щепки, прежде чем сунуть сюда и поджечь.

Мартин присел рядом с Амброзом и обнял его. Тот попытался вырваться, но Мартин держал крепко.

— Ради всего святого, Амброз, расскажи, что случилось.

Музыкант сдался и безвольно обвис на руках Мартина.

— Когда я вернулся домой, входная дверь была нараспашку, а вот это висело на моем чердаке. Одни головешки. Это сделали, пока меня не было. Кто-то за нами наблюдает, Мартин. А враги есть только у тебя. — Он выпрямился, взял руку Мартина, перевернул ее ладонью вверх и высыпал в нее костяные колки. — Вот все, что осталось от моего любимого инструмента.

Мартин уставился на белые колки у себя на ладони.

— Мне очень жаль. Хотя тебе от этого, конечно, не легче.

— Я хочу знать, что ты сделал, Мартин. Я имею на это право.

— Я держал тебя в неведении для твоей же безопасности, поверь.

— Это не сработало.

Мартин крепко зажал в руке колки.

— Пора нам объединиться с капитаном Арчером. Мы должны найти убийцу, прежде чем еще что-нибудь случится.


Люси выставляла на стол пудинг, когда заметила, что Тилди прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Бедная девочка. Она не привыкла пить столько вина.

Люси и Бесс подняли Тилди и уложили спать.

Обе пары отдыхали у огня, когда зазвенел колокольчик аптеки. Том, привыкнув бегать в таверне на каждый звонок, начал было подниматься.

— Не обращай внимания, — сказал Оуэн. — Не можем же мы отпускать лекарства в такой поздний час, да еще в сочельник.

Колокольчик продолжал настойчиво звенеть. Оуэн выругался. Затем заскрипела садовая калитка. Оуэн оказался у кухонной двери раньше, чем непрошеный гость успел поднять руку и постучать.

Оуэн рванул на себя дверь и рявкнул: «Кто тут?» — нарочито грозно, в надежде, что посетитель испугается и убежит, оставив их в покое.

Через порог шагнули Мартин Уэрдир и Амброз Коутс.

— Просим простить за такое вторжение, — произнес Мартин, — но дело зашло чересчур далеко. Нам надо поговорить.

Амброз протянул плетеную корзинку, накрытую яркой салфеткой.

— Это наш подарок.

Оуэн отошел в сторону, пропуская их в дом. Амброз вручил корзинку Люси. Она смотрела на гостей с хмурым недоумением.

— Кажется, убийца сделал следующий шаг, — произнес Мартин.

— Господи, что случилось?

— Для вас это может показаться пустяком, — ответил Амброз и рассказал им о скрипке. — Вы просто не знаете… как привязываешься к инструменту. Его утрата все равно что смерть.

Люси пригласила гостей за стол.

— Это не пустяки. Кто-то вломился в ваш дом, уничтожил дорогую для вас вещь, к тому же, наверное, ценную.

Том, заинтересовавшийся содержимым корзинки, извлек оттуда бутылку и протянул Оуэну.

— Гасконское вино, еще выдержаннее того, которое мы сегодня пили. Взгляни, какая странная бутылка. Таких уже давно не делают. — Том просиял. — Три бутылки. И две бутылки бренди.

— Я думаю, настала пора пить бренди, — заметил Мартин.

Когда Том наполнил бокалы, Оуэн обратился к Мартину:

— Расскажите нам, что знаете.

Мартин сделал глоток бренди.

— Все, что я вам до сих пор рассказывал, — правда. Поверьте. Что касается остального… Я надеялся, что не возникнет необходимости раскрывать все карты.

— Мы ваши союзники, — заверила юношу Люси.

Мартин отсалютовал ей бокалом.

— Надеюсь, ими и останетесь после того, как я закончу рассказ. — Он сделал еще глоток. — Когда я узнал, что убийца Уилла отсек ему руку, то сразу подумал об одной старой неприятной истории, которая наконец меня настигла, и решил, что Уилла убили по ошибке. Видите ли, я уже давно опасался, что Джон Голдбеттер рассказал королю об источнике сведений, которые я для него добыл, чтобы примирить его с Эдуардом.

Оуэн нахмурился.

— Зачем бы он стал раскрывать свой источник?

— Такова неприятная сторона моей профессии — я наживаю много врагов, да и мои работодатели не очень стремятся защитить меня. Такие, как я, часто становятся козлами отпущения.

— Я не совсем понимаю, чем же вы все-таки занимаетесь, — заметила Люси.

— Мне нравится считать себя посредником между континентом и вашим прекрасным островом, посланником, пусть и тайным, для богатых торговцев и землевладельцев.

— Магда Дигби называет вас Пиратом, — сказал Оуэн.

Мартин улыбнулся.

— Магда дразнит меня. На самом деле я даже не притрагиваюсь к товару. Я просто договариваюсь о его перевозке.

— А что отрубленная рука — о какой старой истории она заставила вас вспомнить? — спросил Оуэн.

— Об одном торговце, которого я предал. Бедняга попал в тюрьму Флит, а узнав, какую роль я сыграл в его несчастье, поклялся отрубить мне правую руку как вору, когда выйдет на свободу.

— Кто был этот торговец?

— Алан Олдборо.

— А-а, — вздохнула Бесс.

Мартин взглянул на нее.

— Вы его знали?

— Мы только что о нем говорили. Или, вернее, о его жене и дочери.

— Почему этот человек считал вас вором? — спросил Оуэн.

— Я взял у Алана деньги в обмен на обещание помалкивать насчет одного обстоятельства, касающегося его дел. Хотя я даже не совсем ясно представлял, что именно обещаю. Мне просто хотелось избежать одной неловкой ситуации.

— Какой? — поинтересовалась Люси.

Мартин бросил взгляд на Амброза, который сосредоточенно за ним наблюдал.

— Его сын Давид, пылкий молодой человек, успел ко мне привязаться.

Амброз поморщился и уставился в бокал с вином.

— Именно Давид рассказал мне об отцовских делах с фламандцами, о том, как Алан продавал им шерсть вопреки королевскому запрету. Тогда я сказал Давиду, что ему следует жениться на женщине, которую выбрал ему отец, и что он разрушит свою жизнь и будет жить в нищете, если и дальше станет настойчиво меня преследовать. Тогда Давид признался отцу, что все мне рассказал и теперь должен ехать со мной и следить, чтобы я не проговорился. Разумеется, эта его хитрость не сработала. Он был единственный сын. Алан предложил мне кругленькую сумму, чтобы я исчез и держал рот на замке. — Мартин дернул плечом. — Но однажды вечером, когда мы с Гилбертом Ридли здорово набрались, я по глупости все ему выболтал. С Гилбертом я не думал об осторожности, он был моим работодателем. Только позже я понял, что нельзя быть таким доверчивым. Когда Гилберт захотел помочь Голдбеттеру, он сообщил ему имя Алана. А затем под давлением назвал и меня как своего информатора. Однако из осторожности он не раскрыл Голдбеттеру, каким образом я получил эти сведения.

— И вы, несмотря на все это, приехали в Йорк предупредить Ридли о беде? — удивилась Люси. — Скорее вы должны были его возненавидеть.

— Мы давно вместе работали. Большинство торговцев нанимали меня один, от силы два раза. А Гилберт давал мне постоянную работу и за все это время подвел меня всего однажды. — Мартин обратился к Оуэну: — Насколько я знаю, он даже вам сказал, что у меня нет причин находиться в Йорке теперь, когда Уилл мертв.

Оуэн подтвердил.

— Он знал насчет Амброза? — спросила Люси.

— Знал. Он понимал, что я не стану уезжать из Йорка. Если не считать того единственного случая, Гилберт всегда был ко мне добр. Поэтому я отправился в Риддлторп и рассказал ему о новых друзьях короля, для которых организовал переправку товара во Фландрию, а позже донес на них, когда они заплатили гораздо меньше, чем вначале обещали за такое опасное дело. Я испугался, что они захотят расправиться и с Гилбертом, боясь огласки. Еще я хотел рассказать Гилберту об угрозе Алана. Я понятия не имел, вышел Алан из тюрьмы или нет, но было похоже на то, что вышел. Именно тогда я узнал, что руку Уилла подбросили в комнату Гилберта. Для нас обоих это была загадка. — Мартин отхлебнул из бокала. — А затем Гилберта убили точно так же, как Уилла, и я еще больше укрепился в своих подозрениях. Алан или наемные убийцы по ошибке приняли Уилла Краунса за меня, но затем они добрались до Гилберта — именно того, кто раскрыл имя Алана Голдбеттеру. Я с легкостью поверил, что Голдбеттер предал Гилберта. Я отправился в Лондон, чтобы выяснить, действительно ли Алана выпустили из тюрьмы. Пока меня не было, Джаспер снова исчез. А руку Гилберта подбросили на крыльцо Амброза. Тем временем мне так и не удалось ничего узнать о судьбе Алана.

— Он умер в тюрьме, — сказал Оуэн. — Может, это мстит его сын Давид?

Мартин изменился в лице. Закрыв глаза, он покачал головой.

— Нет, — сказал он голосом не громче шепота. — Нет, это не Давид.

— Откуда такая уверенность? — спросила Люси.

— Давид покончил с жизнью, когда его отца отправили в тюрьму.

— Господи помилуй, — прошептала Люси и перекрестилась.

В комнате стало очень тихо, было слышно лишь шипение сырого полена в очаге да мурлыканье кошки Мелисенди.

— Если не сын, то, может быть, жена Алана или дочь, Кейт Купер? — продолжала расспросы Люси.

Мартин задумался.

— Купер? Знакомое имя. Кажется, кто-то из Риддлторпа.

— Амброз знал кого-то из семейства? — спросил Оуэн.

Музыкант покачал головой.

— До сегодняшнего вечера я ни разу не слышал их имени. — Он посмотрел на Мартина и сразу отвел взгляд.

— Значит, кто-то следил за вами двумя, раз подбросил руку Амброзу, — сделал вывод Оуэн. — И вы все еще полагаете, что Уилла Краунса по ошибке приняли за вас?

Мартин вздохнул.

— Как я уже говорил, возможно, Уилла сочли виновным из-за того, что он был нашим партнером. Не знаю. И неизвестно, сколько еще людей погибнет, прежде чем мы обнаружим убийцу. Кроме того, в ход пошел яд. Как это все объяснить?

Оуэн бросил взгляд на Люси, и та едва заметно качнула головой.

— Отравитель никак не связан с убийствами, — сообщил Оуэн.

— Вы уже выяснили, кто подсыпал яд? — спросила Бесс.

— Это неважно.

— Отчего же, может быть, как раз наоборот, — возразил Амброз.

— Нет. Мы с Люси в этом уверены.

— За мной водятся и другие грехи, — заметил Мартин. — Смерть Гилберта навела меня на мысль, что за мной охотится другая семья. Просто отрезанная рука уж очень напоминала знак Алана.

— Так сколько же у тебя врагов? — спросил Амброз. Похоже, он уже сожалел, что вызвал приятеля на откровенность.

— Понятия не имею, скольких я погубил или разорил. Признаюсь, я ни разу не думал об этом до смерти Уилла. Правда, не задумывался. Я хорошо справлялся со своим делом. Оно напоминало мне азартную игру. Захватывало целиком, не стану отрицать. Извинений для себя я тоже не ищу. Я ничуть не хуже любого из них.

— О какой другой семье вы говорили? — продолжала допытываться Люси.

Мартин подлил себе еще немного бренди и наполнил опустевшие бокалы присутствующих. Только Люси и Амброз так и не притронулись к спиртному.

— Я не стану называть их, — ответил Мартин. — Это слишком опасно для всех вас. Но мы с Гилбертом были связаны одним делом, и эти люди могли решить, что Уилл с нами заодно. Как-то раз я устроил для них переправку шерсти во Фландрию. Но они оказались слишком алчными и обманули меня. Вскоре я с ними расквитался: продал их имя Чиритону и компании.

— Мартин! — Глаза Амброза округлились от изумления. — Как ты мог?

— Если бы ты их знал, то тоже возненавидел бы. Лет двенадцать-тринадцать тому назад «Чиритон и компания» назвали имя Джона Голдбеттера королю в качестве одного из своих должников. Голдбеттер доказал, что давно заплатил долг, и сделал встречный ход — объявил, что Чиритон должен ему деньги. Чиритон уладил дело, выдав Голдбеттеру сведения насчет этого семейства, которые я продал ему. Этих сведений Голдбеттеру хватило, чтобы вытянуть из них кругленькую сумму.

Оуэн вспомнил рассказ Сесилии о том, как дело уладилось таинственным образом, минуя суд. «В тот год Гилберт расщедрился на мой день рождения больше обычного».

— Выходит, это семейство за вами охотится из-за тех денег, которых лишилось по вашей милости? — спросила Люси.

— Еще хуже. Внезапно, одному Богу известно почему, они стали пользоваться благосклонностью короля. У них появилась власть. Они пошли против Голдбеттера и добились его изгнания из страны. Голдбеттер отправился к графу Фландрии, и тот убедил короля Эдуарда простить изгнанника. Семейство вмешиваться не стало. Они не хотели привлекать к себе внимание графа, а Голдбеттер, они были уверены, будет помалкивать. Что касается меня и Гилберта… Мы не пользовались ничьим покровительством, нам они спокойно могли отомстить.

— Почему вы думаете, что это дело имеет к ним отношение? — продолжала расспрашивать Люси.

— В своих сделках они пользовались услугами одного мелкого торговца.

— Алана Олдборо? — догадался Оуэн.

Мартин подтвердил.

— А почему в этот вечер вы говорили о вдове и дочери Алана, миссис Мерчет?

Бесс бросила взгляд на Оуэна.

— Спросите лучше его. А то я боюсь, что и так вмешалась не в свое дело.

— Дочь, Кейт, — жена управляющего в поместье Гилберта Ридли. Вместе с хозяином она отправилась в Йорк еще до убийств. И исчезла, увидев меня в поместье. Мы думаем, она связана с этим делом. Возможно, это та самая женщина, которая заманила Уилла Краунса, приведя его к убийцам. Она левша, а потому может быть и той женщиной, которая напала на Джаспера и убила Джона, конюха Мерчетов.

— Матерь Божья, неужели она всех вас так ненавидит? — охнул Амброз.

Мартин вытер взмокший лоб.

— Не сомневайся. Она и ее мать видят во мне причину смерти Давида и гибели отца. У нее больше причин ненавидеть нас, чем у всех прочих.

Оуэн затих, вспоминая о письме архиепископа касательно Алана Олдборо. Его смерть удивила тюремного надзирателя. Отравление? Семейство, неожиданно вошедшее во власть, захотело избавиться от него точно так, как от Уэрдира и Ридли?

— Проклятье! — Мартин стукнул кружкой об стол, выведя Оуэна из задумчивости. — На Гудрамгейт одна женщина искала Джаспера. Лица я не разглядел, но уловил что-то знакомое. Сестра Давида была такая же высокая. И они с братом одинаково жестикулировали.

— Кейт Купер, — подтвердил Оуэн. — Мы должны отрядить кого-то проследить за Фелис д'Олдборо.

23

День Святого Иоанна

Через два дня после Рождества, в день Святого Иоанна, Торсби послал за Оуэном. Неприятная неожиданность. Оуэн полагал, что архиепископ пробудет при дворе после празднования Рождества по крайней мере еще две недели.

— Праздник Святого Иоанна. — Люси оторвалась от работы. — А я была уверена, что он встречает Рождество при дворе. Что, интересно, случилось?

Оуэн нашел архиепископа в мрачном настроении. Не отрывая взгляда от огня, Торсби устало поднял руку, чтобы Оуэн поцеловал его кольцо. Весь его вид и тени под глазами говорили о болезни. «Как некстати», — подумал Оуэн: он намеревался указать архиепископу, какую роль тот сыграл в несчастьях Джаспера. Но если Торсби болен…

— Вы не остались при дворе на Рождество, ваша светлость?

— Нет. Я встретил Рождество у себя в имении. — В его глубоко запавших глазах ничего нельзя было прочесть.

— Надеюсь, причина тому не болезнь.

— Будь я болен, вряд ли выбрал бы для выздоровления Йоркшир, покинув долину Темзы. А что такое, Арчер? Разве у тебя нет успехов?

— Успехи есть, но еще во многом предстоит разобраться.

— Сведения о том несчастном в тюрьме Флит помогли тебе?

— О да. Спасибо, что прислали мне письмо. Теперь почти не осталось сомнений, что в деле замешана дочь этого человека, Кейт Купер, жена управляющего поместьем Риддлторп. Между прочим, она дважды нападала на Джаспера де Мелтона и оба раза серьезно ранила мальчика. Второй раз она бы его убила, но ее остановил друг Джаспера, конюх моих соседей. Он умер, защищая ребенка.

— Еще одна смерть? С кем мы имеем дело? С отродьем Люцифера? И ты утверждаешь, что это женщина?

— Уверен, она действует не одна. Но она свирепа. И готова на все.

— Тогда почему она не в моей тюрьме при дворце?

— Она исчезла, ваша светлость. Испарилась еще до того, как я узнал о ее причастности.

— Рад, что ты не влюбился снова в подозреваемую.

Оуэну захотелось придушить Торсби его канцлерской цепью.

— Я бы хотел заметить, что смерти юноши — и ран Джаспера — можно было избежать, если бы вы с самого начала согласились оказать покровительство Джасперу. Но, насколько я помню, вы посчитали, что судьба мальчика не имеет большого значения.

Торсби закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

— Было бы лучше, если бы ты придерживался одних фактов и приберег свои эмоции.

— Вы так легко сбрасываете со счетов жизнь юноши?

Торсби вздохнул.

— Я не нуждаюсь, чтобы кто-то подсчитывал за меня мои грехи. В последнее время я только о них и думаю, отчего лишился покоя. Сплю мало, ем без аппетита. Не знаю даже, успеют ли вовремя достроить придел Святой Марии. Ты доволен, Арчер? Тебя радует, что я страдаю так, как заставлял страдать других?

— Значит, вы все-таки больны.

— Возможно.

— В таком случае буду краток. Я наконец связался с Мартином Уэрдиром.

— Превосходно.

— Он полагает, что убийства — результат проклятия, наложенного на него Аланом из Олдборо за то, что Мартин выдал его короне. Алан поклялся, что отрубит Уэрдиру руку, как вору. По мнению Уэрдира, Алан мог решить, что Ридли и Краунс тоже связаны с этим делом. Поэтому следующей и, возможно, последней жертвой будет Уэрдир.

— Что он собой представляет, этот Уэрдир?

— Он поведал мне целую историю о предательстве. Мошенник, к тому же не полностью раскаявшийся, как мне кажется.

— А эта Кейт Купер режет глотки и отрубает руки?

— Она единственная из оставшихся в живых родственников Алана. Видимо, орудует на пару с каким-то мужчиной или даже с целой группой мужчин. Есть вероятность, что действует другая семья, пользующаяся сейчас благосклонностью при дворе и стремящаяся уничтожить всех своих очернителей. Миссис Купер исчезла, поэтому я не могу ее допросить. Уэрдир сегодня же отправляется в Олдборо, чтобы разузнать, кому предназначалось поместье, которое теперь отошло к казне.

— Ты говорил о каком-то всесильном семействе… как их фамилия?

— Этого Уэрдир не раскрыл. Якобы слишком опасно для нас.

— Хм. Вероятно, надеется вытянуть из меня деньги. А что насчет здоровья Ридли? Жалоб на желудок, потери веса?

Оуэн заранее заготовил такой ответ, чтобы не подставлять Сесилию Ридли. И Оуэн, и Люси считали, что муки совести были достаточным для этой женщины наказанием.

— Сомневаюсь, что жалобы Ридли имели какое-то отношение к убийствам. Скорее всего, он просто терзался чувством вины.

— Почему первым убили Уилла Краунса?

— Уэрдир полагает, что убийца мог по ошибке решить, будто Краунс тоже виновен. Но на самом деле это лишь предположения. Похоже на то, что Краунс не подозревал о предательстве. И вообще ничего не знал о деле Алана.

— Так ты говоришь, мальчик де Мелтон ранен?

Оуэн подробно рассказал архиепископу о двух столкновениях Джаспера с Кейт Купер.

— Получается, что второе нападение и смерть юноши случились как раз тогда, когда мальчик находился под твоим никудышным присмотром, Арчер. Так насколько эффективным было бы мое покровительство, как ты думаешь?

— Можете не сомневаться, мы с Люси чувствуем свою вину.

Торсби поднялся, постоял у огня, сцепив руки за спиной и наклонив голову.

— Не стану тебя винить, Арчер. И ты тоже не должен себя винить. Я просто разочарован. Все больше похоже на то, что Ридли дал мне деньги, потому что у него совесть была нечиста. Нечестные деньги. Я не могу принять их для своего придела Святой Марии.

— По-моему, все деньги, которые дают на благотворительность или церковь, тем или иным образом являются нечестными деньгами, ваша светлость. Что еще, кроме нечистой совести, могло бы побудить торговцев, которые день и ночь стараются накопить богатство, добровольно с ним расстаться?

— В этом смысле я с тобой согласен. Но мне кажется, Ридли слишком снисходительно к себе относился, богатея за чужой счет или прибегая к чужой помощи, чтобы выкарабкаться из беды.

— Он предложил вам денег с благими намерениями. Вы приняли его дар. Неважно, как он раздобыл эти деньги. Он верил, что становится на путь исправления, отдавая их церкви, на храм Всевышнего… Разве для вас этого мало?

Торсби долго смотрел на Оуэна, прежде чем сказать:

— Давай доведем дело до завершения, если возможно, Арчер. Это все, о чем я тебя прошу. Мне не нужен твой совет, даже самый превосходный. — Он задумчиво поиграл кольцом. — А как насчет сына и наследника Ридли? Мэтью, кажется?

— Он сейчас занят делами в Кале.

— Удивительно, как это он не примчался домой и не потребовал, чтобы поймали убийцу отца. Ты бы смог проявить такое равнодушие?

— Никогда.

— Весьма нетипичное поведение.

— Признаюсь, я даже не подумал о Мэтью Ридли.

— А наверное, следовало бы подумать.

Когда Оуэн поднялся, чтобы уйти, Торсби протянул ему руку.

— Олдборо. Как ты думаешь, я могу поручить этому Мартину Уэрдиру доставить письмо настоятелю собора в Рипоне?

Оуэн пожал плечами.

— Я спрошу у него. Рипон ведь совсем рядом с Олдборо.

— Превосходно. Через час Микаэло доставит письмо в дом Коутса.

Проходя мимо Микаэло, Оуэн досадливо заворчал. Разговор с архиепископом оставил в его душе неприятный осадок. Как изменился архиепископ по сравнению с тем, каким он был до отъезда к королю на Рождество. От прежнего сочувствия не осталось и следа. Должно быть, что-то случилось, раз он так рано вернулся, да еще в дурном настроении. Торсби явно начал задумываться о собственной смертности. Эта мысль заставила Оуэна улыбнуться.


После краткой дневной службы брат Генри вернулся в лазарет, чтобы дать брату Вульфстану возможность немного поспать. День выдался ненастный, лил холодный дождь, и лазарет был погружен в темноту. Брату Генри стало не по себе, когда он шагнул через порог. Почему нет света, ведь у Вульфстана была лампа на рабочем столе и светильник для чтения всегда стоял возле кресла? Оказалось, старый лекарь клевал носом, сидя в кресле рядом с лежанкой Джаспера. Генри торопливо зажег лампу, чтобы проверить, все ли в порядке с мальчиком. К счастью, Джаспер спал.

Генри произнес благодарственную молитву. Но он уже понял, что у них не получится оберегать Джаспера без посторонней помощи.

— Мы должны рассказать аббату Кампиану о нашей проблеме, брат Вульфстан. Нам понадобятся помощники. Вы должны признать, что не можете бодрствовать столько, сколько необходимо. Возможно, аббат позволит нам взять на подмогу послушника, чтобы он дежурил поочередно со мной.

Вульфстан смущенно протер глаза.

— Ты прав, Генри. Самонадеянность — мой грех. Я все отказывался признать, что не способен стеречь мальчика один. Но я не стану усугублять свой грех, отвергнув твой разумный совет. Я немедленно отправлюсь к аббату Кампиану.

Аббат сидел в своей комнате возле камина и читал, на столике рядом с ним горела свеча. Заметив Вульфстана, он захлопнул книжку и отложил в сторону.

— Заходите, присаживайтесь рядом, друг мой.

Вульфстан с удовольствием устроился поближе к огню. Хотя крытая галерея защитила его от дождя, все равно он успел продрогнуть от сырости, пока шел сюда из лазарета.

— Храни вас Господь, мой аббат. — Вульфстан поцеловал протянутую руку.

Аббат Кампиан улыбнулся и сложил руки на коленях, сцепив длинные пальцы.

— Итак, друг мой, вы наконец мне расскажете, чем вы там с братом Генри заняты в лазарете?

Вульфстан вздрогнул.

— Откуда вы узнали?

— Вот уже шесть дней, как я вижу вас по очереди то на службе, то в трапезной, но ни разу не видел вместе. Я подумал, что, наверное, вы проводите опыт, который требует постоянного присутствия.

— О нет, ничего подобного. Все дело в мальчике, Джаспере де Мелтоне. Вы знаете его историю? Знаете, почему он здесь?

Кампиан кивнул.

— Мне показалось, что один гость, назвавшийся Джоном, тот, что обжег себе руку в сочельник, проявляет излишний интерес к мальчику. Он все время наведывался в лазарет, якобы чтобы навестить ребенка. Поэтому мы с Генри установили дежурство.

Аббат Кампиан нахмурился.

— Джон? Который обжег себе руку? Я не совсем по… А, это не тот, что ходил с перевязанной ладонью? Вместо бинтов кусок тряпки?

— Да, похоже, это он.

— Что ж, сейчас вы обрадуетесь, что наконец решили меня навестить. Мы от него избавились. Я пожелал ему счастливого пути сразу после дневной трапезы. За ним приехала какая-то женщина. Они отправились в дорогу на отличных лошадях. Я бы сказал, превосходных лошадях. Но почему вы назвали его Джоном?

— Так он мне представился.

— Очень странно. Ума не приложу, зачем ему было вам лгать. Или он мне солгал, назвавшись Полом? — Аббат хмуро уставился на свои белые руки. Он не любил беспорядка. — Думаю, мы должны возблагодарить Господа за то, что этот человек покинул аббатство.


Мартин и Амброз остановились на ночь в маленькой скромной гостинице Олна. Во время пути они замерзли и вымокли и теперь радовались возможности согреться и поесть горячего. Особенно их обрадовал превосходный эль. Вынимая вещи из седельной сумки, Мартин заметил имя на письме, которое вез по поручению архиепископа.

— А знаешь, нам повезло, Амброз. Письмо адресовано Полу Скорби, мужу Анны Ридли. Владения семейства Скорби находятся по эту сторону Рипона.

Амброз втер в ладони немного смягчающей мази и натянул перчатки. Долгая поездка под холодным проливным дождем, когда приходится слишком крепко держать поводья, — все это не могло не повредить рукам музыканта.

— Откуда ты знаешь этих Скорби? Тоже небось работал на них? — язвительно поинтересовался он.

— Да. А ты что, намерен вечно точить на меня зуб?

— Разве был бы я здесь в таком случае?

— Все равно я слышу в твоем голосе неодобрение.

— Ничего, все перемелется. А почему ты считаешь удачей, что письмо адресовано этому Скорби?

— Если мы доставим его сами, то сократим дорогу, а заодно, может быть, выведаем у него хоть что-то насчет дел его тестя. Ну, что скажешь?

— Скажу, что ты абсолютно прав. Так и поступим.

24

Звенья цепочки

Прежде чем отправиться в лазарет, Оуэн зашел поприветствовать аббата Кампиана и очень удивился, когда тот пригласил его отведать горячего питья, приготовленного на различных травах.

— Прекрасно успокаивает, — заверил его аббат.

— Одно из снадобий брата Вульфстана?

— Вы угадали. Господь благословил Вульфстана даром сочетать плоды земные для излечения людей. Но вы никогда не услышите, чтобы мой старый друг похвалялся своими способностями. Таких скромников я еще не знал.

— Брат Вульфстан — одно из сокровищ аббатства Святой Марии.

Аббат Кампиан заулыбался, кивая.

— Я слышал, его светлость уже вернулся, покинув рождественский двор. Вам не кажется это странным?

Вот, значит, почему Кампиан проявил такую любезность. Хочет что-то узнать.

— Я тоже удивился столь раннему его приезду.

— Он вернулся в хорошем расположении духа?

— Если быть честным, архиепископ вернулся в довольно странном настроении. Но у нас не такие с ним отношения, чтобы я позволил себе подобные расспросы. Понятия не имею, что его беспокоит.

— Жаль. Подчиненным всегда полезно знать причину необычных настроений у вышестоящих. Но за время моих путешествий мне как-то выпало сопровождать Джона Торсби на Церковный Собор, и я убедился, что он очень скрытный человек.

— Он, конечно, понимает, что к нему прикованы глаза всего королевства.

Кампиан склонил голову.

— Безусловно. — Он отставил чашку и поднялся. — Я не должен вас больше задерживать. Вы занятой человек, я знаю, и вам не терпится убедиться, что юный Джаспер пошел на поправку.


Оуэн покинул Кампиана с чувством облегчения. Хотя аббат был человек добрый и гораздо более богобоязненный, чем Торсби, он зорко наблюдал за политическими играми. Оуэн всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда разговаривал с Кампианом, не зная, куда клонит аббат, и не умея избежать расспросов.

Брат Вульфстан тепло приветствовал Оуэна.

— Вы будете довольны, когда убедитесь, насколько лучше Джасперу.

Старый монах подвел Оуэна к тюфяку, где лежал мальчик, уставившись в потолок. Джаспер лишь бросил взгляд на гостя, а затем снова вперился в одному ему видимую точку.

— Джаспер! Ты что, даже не хочешь поздороваться с капитаном?

Мальчик никак не отреагировал.

— Ничего не понимаю, — развел руками Вульфстан, поворачиваясь к Оуэну. — Все это время он был таким милым.

— Возможно, все изменится, если мы поговорим с глазу на глаз.

Вульфстан не возражал.

— У меня тут есть одно дельце, которое не займет много времени, а вы пока поболтайте.

Оуэн пододвинул табурет поближе к Джасперу и уселся.

— Как капитан лучников я всегда считал необходимым, если кого-то наказывал, объяснять ему причину. От этого наказание становилось более эффективным.

Джаспер по-прежнему не мигая смотрел в потолок.

— Так за что ты меня наказываешь, Джаспер?

Мальчик нахмурился, но взгляда от потолка не отвел.

— То, что ты не обращаешь на меня внимания, — это и есть наказание. А я-то думал, что мы друзья. Товарищи по оружию.

— Джон рассказал мне, почему вы были со мной таким добрым.

— И тебе не понравилась причина? Если это так, значит Джон, упокой Господь его душу, ошибся. Потому что я до сих пор не знаю ни одного юного человека, которому не хотелось бы всем нравиться. Именно потому, что ты нам нравишься, мы все так о тебе беспокоимся и хотим, чтобы ты был с нами.

— Вовсе я вам не нравлюсь. Вы взяли меня к себе, чтобы я привлек убийц и вы могли их поймать. — Джаспер по-прежнему упрямо смотрел в потолок.

— Господи, неужели ты веришь, что мы бы так поступили, Джаспер? Мы с Люси старались сделать так, чтобы никто даже не догадывался, что ты живешь у нас. Бедная Тилди получила нагоняй, когда не предупредила нас, что Джон уговаривал тебя отправиться в твой старый дом.

— Я сам хотел пойти. И просил Тилди никому ничего не говорить.

— Если бы ты туда не ходил, то не испытал бы такого ужаса, встретившись с той женщиной.

— И Джон остался бы жив, — дрогнувшим голосом договорил Джаспер.

— Твоя правда, Джаспер. Бедный Джон. Не представляю, почему он так стремился отвести тебя туда.

— Это она уговорила его. Она была его подружкой.

Кейт Купер — как и подозревала Тилди.

— А ты откуда знаешь, Джаспер?

— Она сама сказала.

— Что еще она говорила?

Мальчик пожал плечами.

— Прошу тебя, Джаспер. Я хочу отыскать этих людей и остановить их, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Как ты этого не понимаешь?

— Зачем? Чтобы я вернулся на улицу?

— Нет, я надеюсь, ты вернешься жить к нам.

Джаспер посмотрел на Оуэна.

— Зачем я вам нужен?

— Потому что нам тебя не хватает. Всем троим.

— Правда?

— У меня нет причин лгать тебе, Джаспер. Итак, чем скорее мы распутаем этот узел, тем скорее ты почувствуешь себя в безопасности. Так что еще она тебе говорила?

— Она сказала, что ненавидела их — мастера Краунса и мастера Ридли. Точно так, как мне следовало ненавидеть тех, кто убил мастера Краунса. Больше ничего не помню. Я испугался. Да, еще она сказала, что мастер Краунс хотел жениться на моей маме. — Джаспер заморгал, и по его бледным щекам потекли слезы.

— А она ничего не говорила о своем напарнике?

— Только то, что он хочет видеть меня мертвым. Поэтому она и собиралась меня убить.

— Она высокая, Джаспер?

Мальчик кивнул.

— Для женщины очень высокая. И сильная.

— Вспомни, как она держала нож, Джаспер.

Он поднял правую руку, словно готовясь нанести удар ножом, но, покачав головой, сменил руку.

— Вот так. Левой рукой.

Оуэн наклонился и обнял мальчика.

— Отлично. Я так и думал. Мы теперь знаем, кто она, Джаспер. Еще немного, и мы ее поймаем.

С порога раздалось покашливание Вульфстана.

— Вижу, вы уже помирились. Я рад. Так грустно, когда расстаются друзья. — Он заметил, что Джаспер вытирает глаза. — Тебе пора отдохнуть, сынок.

Оуэн поднялся.

— Я скоро снова зайду узнать, можно ли тебе вернуться домой.

Вульфстан передвинул к лежанке больного деревянную ширму, чтобы мальчику не мешал свет.

Мужчины перешли к рабочему столу, освещенному скудным светом из маленького окошка. Вульфстан жестом попросил Оуэна сесть поближе к нему.

— Не хочу, чтобы мальчик это услышал.

Оуэн присел.

— Должен признаться, я чуть вас не подвел, Оуэн.

— Мы могли потерять Джаспера? Такие серьезные раны?

— Потерять — да, но не из-за ран. В аббатстве гостил один человек. Уж очень он стремился поговорить с Джаспером. Мы с Генри по очереди дежурили у его постели, пока этот человек не уехал.

— Кто это был?

— Как раз это и странно. Мне он назвался Джоном. Аббату Кампиану сказал, что он Пол.

— Пол? Опишите, как он выглядел.

— Среднего роста. Каштановые волосы, карие глаза. Приятная внешность, если бы только не постоянно надутый вид. Словно этот человек во всем разочаровался. А в остальном — ничего примечательного.

— Что вы о нем знаете?

— Он заявил, будто его жена скрылась в монастыре. А ему понадобилась мазь от ожога, которой не оказалось в его вещах.

— Он обжегся? Когда?

— В сочельник. Где-то днем. Это важно?

В тот день в доме Амброза Коутса случился пожар.

— Любая мелочь важна, друг мой. Думаю, вы разговаривали с Полом Скорби. Хотя какое он имеет ко всему этому отношение — не могу сказать.

«И все же… — мелькнуло в голове у Оуэна. — Сесилия ведь рассказывала Люси, что Пол Скорби и Кейт — любовники».

— Я благодарен вам от всего сердца за то, что сберегли Джаспера.

— Я ведь уже сказал, что чуть не подвел вас. Бог свидетель, я не заслуживаю благодарности.

— А этого гостя не навещала какая-нибудь женщина?

Вульфстан кивнул.

— Его забрала женщина, приехавшая верхом.

— Как долго он уже отсутствует?

— Аббат Кампиан говорит, что он уехал совсем.

Проклятье!

— Когда они ускакали?

— Вчера.

Оуэн приуныл.

— Что-нибудь еще? Он не говорил, почему хочет поговорить с Джаспером?

— Сказал, что Джаспер якобы похож на его сына. Но лично мне не верится, что у него есть сын.

— Почему?

— Немного позже он заявил, что его жена бесплодна. Тогда я спросил, значит ли это, что его сын родился в предыдущем браке. Мне показалось, он смутился, словно забыл свою первую ложь.

— Что еще вы подметили в его манере, кроме того, что он недоволен всем на свете?

— Нетерпеливость. Я заключил это не по его словам, а по дыханию. Всегда можно определить нетерпеливого человека по тому, как он дышит.

— Может быть, аббату Кампиану известно больше об этом человеке?

Вульфстан покачал головой.

— Он даже, видимо, не знал, которое из двух имен верное… Если тот не солгал нам обоим.

Оуэн поднялся, чтобы уйти.

— Спасибо, брат Вульфстан. Если этот человек вернется, в чем я сомневаюсь, пожалуйста, дайте мне знать.

Оуэн поспешил из аббатства и, проходя мимо больницы Святого Леонарда, подумал об Амброзе Коутсе. Он остановился у дома на Футлес-лейн, чтобы зайти к музыканту и рассказать о парочке, которой ему следует опасаться. Но в доме никого не оказалось. У двери мяукал большой рыжий кот. Тогда Арчер направился домой, ему не терпелось поговорить обо всем с Люси.

Но жена оказалась занята в лавке. Оуэн начал метаться у дверей. Когда ушел последний посетитель, Люси с грозным видом повернулась к мужу.

— Ты хочешь разогнать всех покупателей? С чего это ты расхаживаешь взад-вперед и заставляешь их нервничать? Лучше бы помог.

Действительно, лучше бы помог, но он настолько был поглощен головоломкой, которую пытался разгадать, что совсем забыл о своих обязанностях.

— Прости. Мы должны поговорить. Мне нужно знать твое мнение о том, что я выяснил за сегодняшний день.

— Разговоры подождут. У меня заказ от Камдена Торпа, нашего гильдмейстера, если ты еще помнишь, и я должна выполнить его, прежде чем усесться и начать болтать. Один из его сыновей ждет на кухне. С ним Тилди.

— Это важно, Люси. От моих выводов зависит жизнь людей.

— Жизнь людей? А я, по-твоему, чем занимаюсь?

— Еще раз прошу прощения. Я вижу, что сегодня тебе ничем не угодить. Ладно, пойду на кухню и подожду.

— Ничего подобного. Ты отправишься наверх и принесешь мне изумрудный порошок.

— Изумрудный… Гильдмейстер может себе позволить снадобья с изумрудами?

— Это для миссис Торп. Она родила раньше срока, ребенок умер, и теперь, видимо, силы покидают ее. Как видишь, чья-то жизнь впрямую зависит от меня.

— Бедный Камден. Сейчас принесу порошок.


Отослав юного Питера Торпа с лекарством для матери, Люси тяжело опустилась на стул возле очага, а Оуэн попросил Тилди плеснуть им немного эля.

— У тебя хватит сил поднять кружку с элем? — спросил он у жены.

Она устало улыбнулась.

— Я не против выпить глоток-другой, пока мы будем обсуждать твою головоломку.

Значит, ты все-таки меня слушала, хотя твои мысли были заняты миссис Торп.

— Конечно слушала. А теперь рассказывай.

Тилди торопливо поднесла полные кружки.

— Можно один маленький вопросик, капитан Арчер? Джаспер поправляется?

— Ему гораздо лучше, Тилди. И я сказал ему, что мы все ждем его возвращения домой.

Тилди просияла.

— Жду не дождусь, когда он вернется, капитан.

Оуэн отсалютовал кружкой жене.

— За лучшую аптеку в Йоркшире.

Взгляд Люси был печален.

— Надеюсь, что так, Оуэн. Хотя насчет этого у меня большие сомнения. Расскажи, что ты узнал у Джаспера и Вульфстана.

Когда Оуэн все пересказал, Люси долго смотрела в огонь.

— Пол Скорби и Кейт Купер. Оба связаны с домом Ридли. Как вообще Кейт Купер оказалась в Риддлторпе?

Оуэн порыскал в памяти среди, как ему казалось, целого моря фактов.

— Краунс. Сесилия говорила, что именно Краунс нашел для нее нового управляющего.

— Уилл Краунс жил в Боробридже, что неподалеку от Олдборо. Оба городка находятся близко от Рипона. В этом смысле все сходится, но мне непонятно, какую выгоду надеялся получить Пол Скорби. Он ведь сможет наследовать дело Ридли только в случае смерти Мэтью Ридли.

— Торсби вчера отметил, что Мэтью ведет себя как-то странно для того, чей отец погиб от руки убийцы.

— А Сесилия тебе говорила, что Мэтью взял бразды правления в свои руки, потому что более благоразумен в общении с королем?

— Что-то в этом роде.

Люси вздохнула.

— Видимо, это важно, но я все же не понимаю, при чем здесь наше дело.

Оуэн тоже этого не знал.

— Мне кажется, нам все еще недостает нескольких очень важных звеньев.

Люси согласилась.

— Нужно поесть, а то я сейчас усну.

После ужина они сидели перед очагом, когда кто-то постучался с черного хода. Люси перекрестилась.

— Молю Бога, чтобы это не было дурным известием о миссис Торп.

Тилди открыла дверь.

— Матушка Дигби!

— Дома капитан и хозяйка?

Оуэн поднялся, чтобы проводить Магду к стулу. Она вырвала локоть из его сильной руки.

— Магда еще может пройти по комнате без посторонней помощи, Птичий Глаз. С чего это ты вдруг решил меня поддерживать?

— Вероятно, из-за наследственного слабоумия. — Оуэн налил маленькую рюмку бренди и протянул знахарке. — Надеюсь, не откажетесь, чтобы согреться?

— Нет, Магда не так глупа и стара. — Она принялась прихлебывать, одобрительно кивая и поглядывая на лица хозяев, на которых застыло вопросительное ожидание. — Миссис Торп поправится. Ее домашние потихоньку провели Магду в город. Ты прислала ей хорошее лекарство, хозяйка аптеки. Оно пойдет ей на пользу. Но Магда пришла по другому делу. Не такому приятному. Сегодня вечером прилив вынес на берег дочь Фелис д'Олдборо, Кейт Купер.

— Утонула? — еле слышно прошептала Люси.

— Нет, не так как Поттер, сынок Магды, хотя есть сходство — это тоже вышло не случайно, что она плыла по волнам лицом вниз. У нее перерезано горло, почти вся кровь вылилась, прежде чем она попала в воду.


С утра Оуэн отправился к Торсби рассказать о смерти Кейт Купер.

— Скверное дело, Арчер. Ты уже готов назвать ее сообщника? Как я думаю, и ее убийцу.

— Имя Пола Скорби вам что-нибудь говорит?

Торсби изумился.

— Имя казалось мне знакомым, когда меня попросили переправить ему письмо, но я так и не вспомнил, откуда его знаю. Быть может, от тебя?

— Разумеется от меня. Я упоминал, что он женат на дочери Гилберта Ридли.

Торсби порывисто вскочил.

— Боже мой.

— Так кто и когда просил вас переправить письмо? И какое письмо?

— Королева преисподней, леди Элис Перрерс. Письмо для ее кузена, Пола Скорби из Рипона. Письмо везет Мартин Уэрдир настоятелю монастыря, а тот, полагаю, передаст его Скорби.

— Перрерс? На нашей свадьбе тесть говорил об этом семействе. Безродные выскочки, которые вдруг обрели благосклонность короля.

Торсби презрительно фыркнул.

— Обрели благосклонность? Это еще мягко сказано. Уэрдир тоже говорил об одном семействе…

Оуэн кивнул.

— Скорби торгуют шерстью, — сказал он больше себе, чем архиепископу. — Уэрдир признался, что предал одно всесильное семейство. Имени он не назвал, сославшись на то, что это очень опасно, ибо они сейчас пользуются при дворе чересчур большой властью. Неужели это то звено, которое я искал? Семейство Перрерс?

— Слишком все сходится, чтобы отбросить эту версию. — Торсби принялся расхаживать взад-вперед.

— Вряд ли Уэрдир знает о связи Скорби с семейством Перрерс, иначе он бы упомянул об этом.

Торсби покачал головой.

— Какой я глупец. Вручил человеку его смертный приговор. Мы должны отправиться в Рипон. Удостовериться, что настоятель собора ни словом не обмолвится Полу Скорби о том, кто доставил письмо. Затем мы должны поехать в Олдборо и предупредить Уэрдира.

Оуэн не поверил своим ушам.

— Вы говорите «мы»? То есть вы и я?

— Кого еще можно отправить в дорогу, не предупредив заранее? Кроме того, это моя вина. Да, черт возьми. Поедем оба.

— Но вы больны.

— Болен мой дух, Арчер, а не тело. Этот трюк у Перрерс не пройдет. Собирайся. В дорогу отправимся сегодня днем.

25

Приговор Уэрдиру

Яркое, хотя и прохладное утреннее солнце взбодрило ехавших по дороге Мартина и Амброза.

— Люблю разъезжать, когда погода такая приятная, — сказал Амброз. — Можно полюбоваться окрестностями, а не прятать лицо от дождя.

— В это время года от солнца только холоднее. Пожалуй, я предпочитаю дождь. — Мартин кивнул, указывая на перчатки Амброза. — Терпеть не могу носить эти штуки.

— Как и шляпы. Неудивительно, что тебе холодно. Мартин, натянув поводья, остановил лошадь. Амброз поступил так же. Мартин внимательно вгляделся в лицо друга.

— Почему мы говорим о погоде?

— Пытаюсь быть вежливым сегодня, раз вчера ты счел мое поведение недружелюбным.

— Ясно.

— Выходит, сегодня твоя очередь дуться.

— Я думал о будущем.

— И оно представляется тебе мрачным?

— Если придется оставить выбранное дело, в котором я, между прочим, здорово преуспел, — чем тогда мне заниматься?

— Тебе нравилось то, что ты делал?

— А иначе разве я достиг бы таких успехов? Когда человек вкалывает из последних сил, то он ненавидит свою работу. Теперь до конца жизни мне предстоит надрываться от непосильного труда.

— Ты найдешь себе новое занятие. Капитан Арчер ведь нашел.

— Видел я его на лугу Святого Георга, где он обучал стрельбе горожан. Наставлял он их терпеливо, но при этом так крепко сжимал кулаки, что костяшки белели. А еще он, видимо, презирает архиепископа. Единственная радость, которую он обрел, — это жена.

— А-а, ты имеешь в виду красавицу Люси Уилтон. Лично я ею восхищаюсь. Умница, красавица и дело свое знает.

— Да, уверен, она и в постели не промах.

Оба рассмеялись и пришпорили лошадей.


Земли у семейства Скорби было больше, чем у Ридли, их владения включали целую деревню с церковью. Дом выглядел гораздо более старым, чем Риддлторп, и не таким приветливым, к тому же был окружен рвом с единственным подъемным мостом. Хотя Мартину ни разу не довелось гостить в Риддлторпе, он все-таки умудрился объехать владения Ридли и изучить его дом — на тот случай, если понадобится срочно связаться с Гилбертом. Глядя на дом Скорби, Мартин сразу понял, что деньгам здесь знают счет.

Мартин и Амброз подъехали к воротам и изложили свое дело привратнику — угрожающего вида старику с испещренным шрамами лицом и с двумя кинжалами у пояса. Встретишь такого на незнакомой дороге — пожалуй, испугаешься.

— Мастер Уэрдир и мастер Коутс. — Привратник ткнул пальцем в Амброза. — По одежке видно, что ты из Йорка. Судебный пристав? Стражник?

— Ни то ни другое. Я городской музыкант.

— Музыкант. Хорошо. Нам здесь не нужны неприятности. Так почему не желаете отдать мне письмо и ехать себе дальше?

— Мы бы хотели поговорить с мастером Скорби, если он дома, — ответил Мартин.

— Он-то дома. Сейчас скажу Таннеру, чтобы опустил мост и отвел вас к хозяину.

В дом их проводил слуга помоложе, но разукрашенный шрамами не меньше, чем старик. В большом зале у камина сидели трое мужчин, у их ног разлеглись охотничьи псы. Одна из собак, огромная псина с черной мордой, зарычала, как только объявили о приходе Амброза и Мартина. Тот, кто, судя по одежде, был хозяином дома, жестом подозвал к себе гостей. Мартин заметил, что вся компания Пола Скорби выглядит так же недружелюбно, как Таннер и привратник, и так же носит следы многочисленных битв. Он даже засомневался, стоило ли вообще сюда приходить. Один из слуг поставил скамейку рядом со Скорби, Мартин и Амброз присели.

— Насколько я понял, вы привезли мне письмо, — произнес Скорби.

Это был красивый мужчина с несколько диковатым взглядом, заставлявшим собеседников вспоминать об осторожности с первой же минуты знакомства. Держался он с усталым высокомерием. Судя по лицу и рукам, Пол Скорби не являлся рьяным воином, хотя сейчас одна его рука была перебинтована. Дорогая меховая оторочка на одежде и длинные загнутые носы туфель говорили о том, что он любит роскошь, а грязную работу оставляет для других.

Мартин вручил хозяину дома письмо.

— Я надеялся, раз уж я здесь, узнать у вас что-нибудь о вашем недавно погибшем тесте.

Скорби взглянул на печать, ухмыльнулся и вновь переключил внимание на Мартина и Амброза, разглядывая их с головы до ног.

— Я слышал ваше имя в связи с делами моего тестя, Уэрдир. Но при чем здесь вы, Коутс? Какие у вас были дела с Гилбертом Ридли?

— Я путешествую с другом. Никаких дел у меня с мастером Ридли не было.

— Понятно. — Скорби дернул плечом. — Гилберт Ридли. Да. Поговорим о нем после того, как я прочту письмо. Прошу вас, выпейте с моими людьми пряного вина, пока я удалюсь, чтобы прочесть письмо. Я бы предложил вам больше, но на мою жену вдруг накатила святость, и она отправилась в женский монастырь. В доме пока полный кавардак.

Мартину не хотелось оставаться наедине со слугами Скорби, больше похожими на головорезов.

— Мое дело займет всего лишь минуту. Нельзя ли поговорить сейчас? Тогда мне не придется истощать ваши припасы.

— Нет-нет. Вина хватит на всех. Видите ли, это письмо от моей прекрасной кузины. Я давно его ждал. Утолю свое любопытство и тут же вернусь к вам.

Мартин и Амброз неохотно приняли кубки из рук мрачных слуг. Мартина одолело тревожное предчувствие по поводу всего происходящего, и он молча разглядывал зал. Амброз пытался завязать со слугами разговор, но даже его обаяния не хватило, чтобы добиться от них улыбки или просто доброго слова. Вся четверка сидела в напряженном молчании, Мартин и Амброз обменивались встревоженными взглядами, слуги злобно зыркали то на дверь, куда ушел Скорби, то на Мартина, три пса громко дышали и похрапывали — видно, им снились неприятные сны.

Наконец за дверью раздались шаги, и приятели поднялись. «Слава богу, — подумал Мартин, — Скорби возвращается». Но к ужасу Мартина, слуги что-то крикнули собакам, и чудовищные псы набросились на гостей, повалили их со скамейки и прижали к полу мощными лапами. От зверюг отвратительно воняло сырым мясом. Слуги связали руки Мартина за спиной, спутали ему ноги, затем проделали то же самое с Амброзом.

— Умоляю, только не руки. Не перекрывайте кровь к рукам, — застонал Амброз.

Слуги расхохотались и отозвали псов.

— Можете снова усадить их на скамью, — велел Скорби с порога. По голосу было понятно, что он в восторге, словно дождался наконец какого-то развлечения.

Таннер стоял рядом с хозяином.

Мартин зарычал, когда его бесцеремонно швырнули на скамью.

— Что все это значит? Мы пришли сюда по доброй воле, привезли письмо, которое вы получили бы гораздо позже, если бы мы оставили его у настоятеля собора в Рипоне, как нас о том просили. И за все это вы натравливаете на нас своих людей и собак? Отдаете приказ связать нас? Вы сумасшедший? — Он поморщился, когда рядом с ним бросили на скамью Амброза, у которого изо рта тонкой струйкой текла кровь. — Звери.

— Пустяки. Просто прикусил язык, — прошептал Амброз.

Мартин пнул связанными ногами в пах того слугу, что стоял перед ним. Головорез взвыл и согнулся пополам, и тут Мартин заметил на его грязной руке кольцо-печатку. Это было кольцо Уилла Краунса.

— Господи Иисусе, — пробормотал Мартин, понимая, что это означает. И вообще поняв все, произошедшее за последнее время. — Архиепископ отдал нас прямо в руки моей богине возмездия.

— Архиепископ здесь ни при чем, — прошипел Амброз. — Это была твоя идея доставить письмо.

— В самом деле. — Скорби уселся на свое место. — Ну и как же вы догадались о своем несчастье? — Он ухмыльнулся и поправил воротник с меховой опушкой, на его пальце заиграло рубиновое кольцо.

И как это Мартин раньше его не увидел?

— Вы со своим слугой носите кольца убитых.

— Браво, Уэрдир. А знаешь, моя кузина очень зла на меня за то, что я до сих пор тебя не убил.

— Твоя кузина? Так вот что было в письме!

— Да. Жаль, ты не узнал печати миссис Перрерс. Элис Перрерс. Возлюбленной короля.

— Перрерс? — простонал Мартин. Ничего хуже быть не могло. — Когда я ее знал, у нее еще не было никакой печати.

— Ты имеешь в виду то время, когда забрал у нее деньги, а затем продал ее имя свинье Чиритону. Что ж, да, моя дорогая кузина Элис довольно быстро поднялась. Минувшей осенью она родила королю Эдуарду сына. Это значительно укрепило ее позиции. Умница Элис.

Незаконнорожденный сын стареющего короля. У Элис Перрерс отныне огромная власть при дворе. И она будет ею пользоваться ровно столько, сколько сможет отвергать все обвинения в государственной измене.

— Что она тебе пообещала?

У Мартина были припрятаны деньги. Он понадеялся, что, быть может, ему удастся подкупить этого безумца.

Скорби кивнул Таннеру, который перешел за спину Амброза, а сам улыбнулся.

— Меня пригласят ко двору, как только… В общем, сейчас она на меня злится, но когда я представлю ей доказательства того, что выполнил свою задачу, она смягчится. — Он поднялся. — Таннер, подержи музыканта.

Таннер схватил Амброза. Мартин отшатнулся в сторону, но в него вцепились двое других слуг.

— Ослабьте веревки Уэрдира и подведите его к огню, — велел Скорби. — Вы знаете, что я должен сделать.

Он отошел в сторону, пока слуги подняли Мартина, подтащили к столу у огня, а затем, развязав ему руки, удерживали его неподвижно.

Скорби приблизился с мечом в руке, в глазах его появился злорадный блеск.

— Милая Элис рассердилась из-за рук, но я исполнял просьбу Кейт. И в память о ней я должен осуществить угрозу ее отца.

Мартин и Амброз протестующе закричали, но слуги прижали правую руку Мартина к столу. Мартин в ужасе смотрел в охваченное восторгом лицо Скорби, когда тот занес над головой меч обеими руками.

«Спаситель, прости мне мои прегрешения. И дай ему силы совершить злодеяние с одного раза». Мгновение, растянувшееся в вечность, Мартин следил за опускающимся мечом и взвыл при виде хлынувшей крови, прежде чем почувствовал обжигающую боль. Потом колени у него подкосились, и он чуть не потерял сознание.

Амброз вырвался из хватки Таннера, но его тут же настигли собаки.

— Мартин! О, мой бог, Мартин! — завопил Амброз.

Мартин взглянул на друга и сквозь дурман увидел, что тот почему-то лежит на полу, пригвожденный лапами гончих псов ада.

— Жаль, что бедняжка Кейт не увидела финала, — сказал Скорби. — Она ненавидела тебя, Уэрдир, больше всех. Говорила, что именно ты погубил ее брата.

— Прижгите ему запястье, ради всего святого, — молил Амброз. — Мартин, ты меня слышишь?

— Слышу, — прошептал Мартин, навалившись на стол. Ему казалось, что голос Амброза идет откуда-то издалека, а весь зал корежится, изменяя форму. Правая рука невыносимо болела. — Не могу больше стоять, — прошептал он, и его тут же подхватили сильные руки.

— Отведите их вниз, — приказал Скорби. — Скоро я навещу наших гостей.


Подземелье с сырыми стенами и прогнившим воздухом как раз соответствовало всему облику дома со рвом и подъемным мостом. «Интересно, — мелькнула у Амброза мысль, — от кого эта семейка защищалась». Но все его мысли тут же переключились на Мартина, которого бросили без чувств на загаженный пол. Тряпка, которой мучители обмотали его искалеченное запястье, уже успела пропитаться кровью. Амброз упал на колени рядом с Мартином и приложил ухо к груди друга. Сердце по-прежнему билось. Хвала Господу. Пока в Уэрдире теплилась жизнь, оставалась надежда.

— Пожалуйста, развяжи мне руки, чтобы я мог ему помочь, — попросил Амброз у того, кто носил печатку на пальце.

— И что, по-твоему, ты сможешь сделать?

— По крайней мере, попытаюсь остановить кровотечение.

Слуга осветил факелом окровавленную тряпку.

— Ну, раз вы в подземелье, то, наверное, можно. — Он развязал Амброза.

— Нельзя ли принести немного вина, чтобы снять ему боль, когда он очнется?

— Он долго не протянет. У хозяина есть на его счет планы.

— Но человек может умереть от боли.

Слуга фыркнул.

— Тогда я бы уже десять раз был мертв. — Он сплюнул в угол. — Надо же, умереть от боли.

— Если Мартин сейчас умрет, то мастер Скорби лишится развлечения.

Слуга засомневался.

— Ладно, так и быть. — Он закрыл за собой тяжелую дверь.

Амброз снял с себя куртку и развязал кожаный шнурок, прикреплявший один из рукавов к кожаному жилету. Шнурок был тонкий, но прочный. Порывшись в гнилой соломе, музыкант отыскал короткую, толстую веточку. Осторожно завел шнурок под искалеченную руку Мартина, завязал крепкий узел над локтем, а затем просунул туда веточку, чтобы стянуть шнурок как можно крепче. Мартин застонал. Амброз положил голову Мартина себе на колени и погладил его взмокший лоб.

А потом он запел. Он пел все песни подряд, какие только помнил. Делал он это для того, чтобы Мартин, если очнется, сразу понял — друг рядом.

Его голос охрип к тому времени, когда в подземелье робко вошла служанка, неся кувшин с вином и две чашки.

— Вы поете, словно ангел, — сказала женщина. — Нам слышно там, наверху. Выпейте немного, а потом спрячьте под солому. Про запас.

Амброз с удовольствием выпил вина, а когда поднес чашку к губам Мартина, тот дернул веками, открыл глаза и тоже сделал несколько глотков. Амброз помог Мартину сесть, и он допил вино в чашке.

— Слава Всевышнему, что ты не сдался, Мартин.

— Перрерс. Ее родственники все равно не позволят мне жить.

Амброз помог Мартину выпить еще вина.

— А теперь снова постарайся отдохнуть.

— Благослови тебя Бог за твое пение.

Амброз свернул свою куртку и сунул под голову Мартину вместо подушки. Он допил вино из чашки, а потом спрятал и кувшин, и чашки в солому. Поднявшись, он начал расхаживать по темнице, чтобы согреться, а сам тем временем продолжал петь. Почувствовав, что тепло разлилось по рукам, ногам и спине, он снова опустился на пол и переложил голову Мартина к себе на колени, продолжая петь.


Амброз дважды делал перерыв, чтобы выпить вина и согреться ходьбой. Свет за высоким, забранным решетками окном давно исчез, когда Скорби спустился в подземелье с двумя слугами.

— Поднимите его, — рявкнул Скорби, и слуги бросились исполнять приказ: подняли Мартина и удерживали с обеих сторон. — Мне пришло в голову, что ты можешь истечь кровью до смерти. Так как я задумал для тебя совсем другую смерть, то сейчас мы прижжем твою отвратительную рану. Ну что, не скажешь мне спасибо?

Мартин висел на руках своих мучителей, пытаясь открыть веки, но из-за слабости не смог этого сделать.

— Я так и не дождусь от тебя благодарности? Наверное, ты просто не веришь в мою доброту. — Скорби хлопнул в ладоши, и вошедший слуга принес кувшин и чашку. — Бренди, Уэрдир. Из подвалов моего тестя, да упокоится он с миром. — Он наполнил чашку и передал ее Амброзу. — Помоги ему выпить. Все пройдет для него гораздо лучше с хорошей дозой бренди в животе.

Амброз помог Мартину выпить.

— Сейчас тебе прижгут рану, Мартин. Это хорошо. Заживет скорее. Но поначалу будет больно.

Мартин кивнул в знак того, что понял. Сделав несколько глотков бренди, он прошептал:

— Хватит, Амброз, друг мой.

Амброз отошел в сторону. Ему хотелось хоть чем-то облегчить муки Мартина, но ничего не шло в голову.

Слуги выволокли Мартина из подземелья.

— Я должен быть рядом с ним, — запротестовал Коутс.

Скорби самодовольно усмехнулся.

— Верно, это хорошая потеха. К тому же ты славно развлек сегодня всю челядь. Так и быть, разрешаю.

Он схватил Амброза за локоть, и они пошли рядом, а позади торопливо семенил слуга с факелом.

Мартина отвели в комнату с каменным полом, в центре которой горела жаровня. Рядом с огнем сидел Таннер и разогревал железный прут, сплющенный с одного конца. Мартин еле передвигал ноги, но не спотыкался. Его посадили на скамью, стоявшую еще ближе к огню, чем скамья Таннера. Когда слуги принялись срывать тряпку с покалеченной руки, Мартин закричал.

Амброз попытался вырваться и подбежать к Мартину, но хватка у его мучителя была крепкой.

— Помилосердствуйте, прежде чем снимать тряпку, ее нужно увлажнить, — закричал Амброз.

— Слышали, что он сказал, смочите тряпку, — велел Скорби.

Слуги так и сделали. Скорби повернулся к Амброзу.

— Как ты остановил кровотечение?

— Завязал шнурок выше локтя.

— Не следует ли его сейчас снять?

— Господи, не знаю. — Амброз почувствовал, что плохо соображает. — Наверное, нужно снять после прижигания, когда сделаем новую повязку.

Скорби согласился.

— Вы все слышали. Действуйте.

Таннер вынул из огня дымящийся прут и поднес его к культе, которую для него держали двое слуг. По комнате распространилось тошнотворное зловоние. Лицо Мартина исказилось от боли, но он не вскрикнул. Таннер приложил прут к ране несколько раз, затем сунул его обратно в жаровню и потянулся к горшку с каким-то жиром.

— Что это? — спросил Амброз, разглядывая покрытое коркой отвратительное месиво.

— Свиное сало.

— В моем багаже есть баночка мази. Позвольте мне воспользоваться ею.

Таннер посмотрел на хозяина.

— Забудьте о сале. Пусть расходует собственные припасы. Это меня устраивает. — Скорби повернулся к слуге. — Ступай и принеси вещи господина. — Потом он обратился к тем слугам, что держали Мартина. — Усадите его, а его приятель пусть даст ему еще немного бренди, пока мы ждем.

Амброз поднес чашку к губам Мартина. Тот поддержал ее левой рукой и сделал несколько глотков. Его передернуло, он вытер губы и взглянул на Скорби.

— Не понимаю.

Скорби, довольный, хмыкнул.

— Ты не понимаешь, почему я внезапно подобрел?

Мартин медленно качнул головой.

— Нет. Не понимаю, почему Мэтью Ридли до сих пор не вернулся и не отрезал тебе яйца.

— Мэтью? — Скорби на секунду смутился, но затем покачал головой, словно вопрос произвел на него впечатление. — А ты действительно не разучился пока соображать. Я поражен. — Он улыбнулся. — Итак, Мэтью Ридли. Он работает и на Джона Голдбеттера, и на нашего короля… Но если не на самого короля, то на Элис Перрерс и ее дядюшек, в настоящий момент самых что ни на есть верноподданных Эдуарда. Мэтью не согласится действовать во вред королю или нам, разумеется. Его отец не тому присягнул.

Мартин вытер лоб дрожащей рукой.

— Так ты кузен Перрерсов?

— Точно. Мы дружная семья.

Амброз нахмурился.

— Как ты уговорил сына идти против собственного отца?

— Мы убедили Мэтью, что его отец вор и предатель. Это так и есть. Впрочем, то же можно сказать обо всех торговцах шерстью, если у них есть нужные связи. Король Эдуард не очень-то у них в чести.

Амброз начал соображать, что к чему.

— Это и есть то самое семейство, с которым ты пересекся, Мартин?

— Да.

— Но семейство Перрерсов… торговало с фламандцами вопреки приказам короля, — сказал Амброз.

Скорби просиял.

— Раз ты это знаешь, то завтра умрешь. Днем. Чтобы я мог разглядеть все твои страдания. Ну вот, — вошел слуга с сумкой Амброза, — отдай то, что принес, певцу. Пусть он сам найдет лекарство.

Скорби расхаживал по комнате, сцепив руки за спиной, пока Амброз нанес на лоскуток ткани немного мази и прижал его к ране. Потом он развязал шнурок и воспользовался им, чтобы закрепить повязку на культе.

Скорби снова грубо схватил Амброза.

— А теперь пора возвращаться в чудесную комнату.

Слуги помогли Мартину спуститься в темное подземелье, где швырнули его на прогнившую солому, а вслед за ним толкнули туда и Амброза.

Когда шаги затихли, Амброз подполз к другу.

— Ты меня слышишь?

Мартин застонал.

Амброз бережно приподнял его и перенес к дверям, где было посуше, там уложил друга и снова подсунул под голову свою куртку вместо подушки. Потом он вернулся на прежнее место и отыскал в соломе кувшин с вином и чашки.

— Не хочешь выпить вина?

Ответа не последовало. Амброз наклонился, удостоверился, что Мартин все еще дышит, после чего налил себе вина и выпил. Прислонившись к стене, он запел мессу по умершим и пел, пока не охрип. Потом он свернулся калачиком возле Мартина и заснул.


Оуэн очень удивился, когда они въехали во двор гостиницы в Олне.

— Почему сюда?

— Это лучшая гостиница между Йорком и Рипоном, — ответил Торсби. — Уэрдиру, который много разъезжал, это наверняка известно.

— Да, ваша светлость. — Хозяин гостиницы отвесил низкий поклон, радуясь возможности помочь самому архиепископу. — Они были здесь вчера вечером. — Он бросил встревоженный взгляд на Оуэна. — Что-нибудь случилось?

Торсби не ответил, думая о своих заботах.

— Почему «они»? — поинтересовался он у своего спутника.

Оуэн пожал плечами.

— Чужестранца сопровождал музыкант из вашего города, ваша светлость. Он был в костюме одной из гильдий Йорка.

— А ты сообразительный. Помнишь гильдейские отличия.

— Рад, что услужил вашей светлости, но я обязан знать такие вещи.

Оуэн кивнул.

— Это Амброз Коутс с ним поехал.

— Выехали они сегодня утром, не торопились. Но все равно к этому часу уже должны быть в Рипоне.

— Ты знаешь семейство Скорби? — спросил Торсби.

Хозяин гостиницы пожал плечами.

— Если живешь здесь, их нельзя не знать.

— Неприятная семейка?

Хозяин гостиницы снова пожал плечами, чувствуя себя неловко под сверлящим взглядом Оуэна.

— От них одни беды. Пол Скорби, молодой хозяин, окружил себя головорезами. Такие только и нарываются на драку. Таверна пустеет, когда они сюда заглядывают. Никакого навара.

Торсби швырнул свой мешок на стол возле огня.

— У тебя найдется комната, где мы могли бы поесть без посторонних глаз, и место для ночлега?

— Да, конечно, ваша светлость.

Когда они уселись в отдельной комнате, где горел огонь, Оуэн спросил:

— Зачем нам оставаться здесь? Вы были бы желанным гостем в любом аббатстве или знатном доме.

Торсби откинулся на спинку стула и, прикрыв глаза, помассировал одной рукой себе шею.

— Они стали бы расспрашивать, почему я путешествую таким образом, захотели бы узнать придворные новости. А я хочу тишины и покоя.

Оуэн уставился на архиепископа своим единственным здоровым глазом, внимательно его изучая, пока тот ни о чем не подозревал. Глубоко запавшие глаза Торсби свидетельствовали о том, что он очень мало спал. Тем не менее лицо его раскраснелось после целого дня, проведенного в седле. Значит, все-таки не физический, а духовный недуг мучил церковника после рождественского визита.

— Вы совсем мало пробыли при дворе.

Торсби открыл глаза и сел прямо.

— Я нанял тебя, чтобы допрашивать других, а не меня. — Он налил в свою кружку эля.

— Мне могло бы помочь в расследовании, если бы я больше знал об Элис Перрерс.

— Она именно тот демон, о котором я хочу забыть.

Оуэн пожал плечами и занялся элем.


Проснувшись, Амброз не сразу понял, где находится. Его лишь удивило, почему кот так странно и жалобно мяучит. Затем в тусклом свете, проникавшем из высокого окошка, музыкант разглядел Мартина. Ночью его друг откатился до середины комнаты и теперь стонал. Амброз сразу все вспомнил. Он разбудил Мартина и дал ему вина. Поразительно, но лоб у Мартина был прохладный.

— Я видел сон, будто у меня перебита рука, — сказал Мартин хриплым слабым голосом. — Я чувствовал ее. Рука очень болела и опухла. Но когда я попробовал дотронуться до нее… Он не выпустит нас отсюда живыми, Амброз. Я обрек тебя на гибель. Господи, я ведь не хотел впутывать тебя в эту историю!

— Знаю, Мартин, знаю. — Амброз пригладил другу волосы.

Они сидели молча, когда по каменным ступеням загрохотали чьи-то тяжелые шаги и в дверном замке загремел ключ. Вошел Таннер с факелом в руке, за ним следовали двое слуг Скорби, один из которых принес раскладной стул; затем появился слуга с подносом, на котором оказались хлеб, сыр и большой кувшин. Процессию замыкал Пол Скорби, он шествовал неторопливо, посвежевший и элегантный.

— Доброе утро, гости дорогие. Надеюсь, вы спали хорошо? — Он постоял в ожидании ответа.

— Сносно, учитывая обстоятельства, — ответил Амброз.

Слуга разложил стул, и Скорби устроился на нем возле двери.

— В таком случае вам пора поесть и согреть свою утробу хорошим элем. А пока вы будете трапезничать, я развлеку вас, рассказав, почему вы здесь и что вас ждет.

По знаку хозяина слуга поставил поднос с едой на пол и удалился. Мартин взглянул на угощение, затем перевел взгляд на Скорби.

— Если нам суждено сейчас умереть, то зачем переводить продукты?

Скорби склонил голову набок.

— Это от боли ты стал таким раздражительным? Или перепил вчера бренди? Или между вами произошла любовная размолвка? Вы не поссорились, голубки? Как видишь, я довольно наблюдателен. Сразу заметил, какие между вами нежные отношения. Полагаю, король точно так же относится к моей кузине Элис. Знаешь, Уэрдир, это и была твоя ошибка. Ты недооценил чары моей кузины. Хотя, впрочем, ты понятия не имеешь, что привлекательного находит в женщине мужчина. Разве не так?

— Вряд ли я единственный, кто удивился успеху твоей кузины у короля Эдуарда. Для большинства мужчин Элис не является идеалом красоты. Да и нрав у нее скверный.

Амброзу не понравилось, какой оборот принял разговор.

— Помолчи, Мартин. Лучше поешь. Тебе нельзя волноваться.

Мартин отмахнулся.

— Ты говоришь, Скорби, что твоя кузина сейчас на тебя сердится. Почему?

— А-а. Все потому, что я откладывал вашу смерть. Женщина не способна понять, что убийство — тоже искусство. Все равно что твоя музыка, дорогой Амброз. Сначала я убил Краунса, самого невиновного, — и для тебя, Мартин, и для моего тестя это была самая болезненная потеря. Я с восторгом наблюдал, как Гилберт Ридли тает прямо на глазах, терзаясь угрызениями совести. Затем, когда он совсем ослаб, я прикончил и его. Но, признаюсь, я тянул время и потому, что Кейт больше всего ненавидела тебя, Мартин. Она хотела, чтобы ты умер первым. В своих мольбах она становилась такой страстной. — Скорби прикрыл глаза и заулыбался, вспоминая. — Милая, милая Кейт, — пробормотал он, по-прежнему не открывая глаз, — мне было жаль, когда пришлось перерезать ей горло. — Он открыл глаза. — Это я сделал сам. Не хотел, чтобы слуги дотрагивались до нее. Она была бы слишком сильным соблазном для этих свиней.

— Значит, вся семья, кроме миссис д'Олдборо, погибла, — произнес Мартин. — Это ты убил Алана в тюрьме?

Скорби подтвердил.

— Это был первый шаг. А потом я подкупил Голдбеттера, что оказалось совсем просто. Но кузина Элис зла на меня, потому что для нее важнее было избавиться от тебя. Ты ведь слишком много знаешь. А помнишь, дорогой хитрый Мартин, как ты продал моим дядюшкам сведения о припрятанных деньгах Ангеррана де Куси?

Амброз был поражен.

— Даже муж принцессы Изабеллы вовлечен во всю эту историю? Да, Мартин, дел, как видно, у тебя хватало.

Скорби рассмеялся.

— Даже чересчур. Ум и подвел его. Благодаря этим сведениям Элис обрела положение при дворе. Если бы ты поосторожнее выбирал себе клиентов, то жил бы и дальше.

— И все же я не пойму, почему ты не расправился со мной первым, — сказал Мартин.

— Как я уже говорил, убийство — это тоже искусство. А кроме того, тех двоих легче было найти. Я подумал, что, убив их, смогу добраться и до тебя. Так и случилось.

Амброз почувствовал, как внутри у него все сжалось. Он понял, что судьба сыграла с ним злую шутку. Они ведь оказались здесь совершенно случайно. Скорби — настоящий сумасшедший, но ни ему, ни Мартину от этого не легче.

— Итак, выпейте хотя бы эля, господа. А затем мы сопроводим вас на белые январские поля и позволим вашей крови растопить иней и удобрить пастбище до весны.

26

Месть

Оуэн проснулся раньше Торсби — он предоставил лучшее ложе архиепископу, а сам устроился на твердом комковатом тюфяке, и теперь у него разболелась старая рана в левом плече. Он поднялся, размял суставы, затем вышел во двор облегчиться. Возвращаясь, он увидел, что хозяин гостиницы разводит огонь в камине, и решил расспросить его о Скорби.

Но внешность Оуэна все еще настораживала хозяина.

— Не понимаю, почему архиепископ Йорка странствует с таким типом вроде тебя, не нравится мне это.

— Я провожу по его поручению расследование.

Хозяин искоса посмотрел на него.

— А как ты потерял глаз?

Вздохнув, Оуэн в очередной раз рассказал свою историю, хотя это ему порядком надоело. Как всегда, рассказ вызвал восхищение.

— Капитан лучников при старом герцоге Генри? Ну надо же! Прости старика за подозрительность, но я живу здесь, в глухом краю, с семьей и несколькими служанками, без всякой защиты, как видишь.

— Что ж, начнем сначала, — улыбнулся Оуэн. — Скажи мне вот что: сколько времени мы потеряли бы, если бы сперва завернули в особняк Скорби, прежде чем отправиться в Рипон?

Хозяин гостиницы опустил голову и задумался. Он долго бормотал себе под нос и барабанил по столу, наконец поднял глаза.

— С вашими конями на это ушел бы день, если просто заехать, а затем сразу продолжить путь до Рипона.

— И можно надеяться на радушный прием?

— Радушный, говоришь? — фыркнул хозяин. — Вместо радушия — стрела от привратника и поднятый мост.

— Значит, там есть ров?

— Ну да, и поговаривают, будто в той грязной воде водится огромная змеюка. Будет лучше, если ты не станешь менять планов его светлости и поедешь с ним прямо в Рипон.

— А что, оружие у наших странников было?

— Мечи. Ножи. У одного, помнится, был кнут. Вот и все, что я видел.

— А как насчет лука и стрел?

Хозяин гостиницы покачал головой.

— И как, по-твоему, они смогут выдержать атаку охраны у ворот дома?

— Да, — задумался хозяин, — в этом-то все и дело.

Оуэн досадливо сцепил кулаки и бросил взгляд в окно. Деревья в это морозное утро покрывал туман, и их можно было различить только потому, что он знал, где они растут. Он снова повернулся к хозяину гостиницы, не сводившему с него внимательного взгляда.

— Ты знаешь план владений Скорби? Сможешь нарисовать, как нам подобраться к дому с тыльной стороны?

Хозяин нахмурился и подергал себя за ухо.

— С чего бы мне это знать?

— В тех местах, где я вырос, хозяйские земли были лучшим местом, чтобы научиться стрелять из лука. Начинали мы с маленьких луков и мелкой дичи и постепенно наращивали мастерство. Браконьерство лучше всего учит смотреть в оба и стрелять по движущейся мишени.

Старик засмеялся.

— Значит, ты вырос на земле? Что ж, я покажу тебе, как все гам было. Но сейчас туда никто и носа не сует.

— Пожалуй, я смогу убедить его светлость расплатиться по двойному счету за ночлег.

Хозяин ушам своим не поверил.

— Заплатишь вдвойне? — Он закивал, удовлетворенный сделкой. — Пошли на улицу. Я нарисую план. — Они вышли за порог, хозяин нашел прутик и, присев, нарисовал на земле приблизительную карту владений Скорби.

Оуэн понял кое по каким деталям, что поместье хоть и большое, но не огромное, и что хозяину вряд ли удалось найти людей для постоянного патрулирования. Вся оборона сосредоточивалась в основном на въезде, чтобы произвести должное впечатление.

— Ты очень помог. — Оуэн поднялся, хрустнув коленями, тело его затекло от долгого сидения на корточках на сыром холоде. — Нельзя ли развести огонь и покормить нас в той комнате, где мы ужинали вчера?

Хозяин гордо кивнул.

— Огонь уже разведен.

— Ты очень любезен.

Оуэн поднялся наверх, чтобы узнать, проснулся ли Торсби.

Архиепископ как раз натягивал сапоги. Оуэн с интересом отметил, что к правой лодыжке Торсби прикреплен ремнями кинжал, украшенный каменьями.

— Настоящее произведение искусства.

Торсби от неожиданности вздрогнул и обернулся.

— Я имею в виду рукоять кинжала.

Архиепископ взглянул вниз, затем снова на Оуэна.

— Ты узнал работу мастеров твоей родины. Его сделали в Уэльсе.

— Трофей или подарок?

Торсби хмыкнул.

— Ты всегда думаешь обо мне самое худшее. Это был подарок, Арчер. — Он натянул сапог и поднялся. — Ты, наверное, думаешь, что нам лучше не ехать прямо в Рипон, а сначала удостовериться, что Уэрдир не попал в сети Скорби?

— Вы слышали мой разговор с хозяином гостиницы?

— Я видел, как вы двое на корточках что-то рисовали на земле.

— Думаю, нам следует нанести Скорби визит.

— Хозяин сумел показать тебе скрытые подходы?

— Да. И ехать туда гораздо ближе, чем я думал. Доберемся до полудня.


На востоке владения Скорби пролегали по равнине, а на западе переходили в скалистые холмы и редкие пахотные участки. Особняк был построен у западного края пашни. Оуэн направился к юго-западу от дома, к тому месту, где, по уверениям хозяина гостиницы, пролегала браконьерская тропа; по ней можно было незаметно подобраться прямо к зданию, так как обзор закрывали конюшни.

Вскоре туман рассеялся, уступив место зимнему солнцу, бледному и низкому. На деревьях растаял иней, но под ногами все еще похрустывал снег. Когда путники вышли на тропу браконьеров, вившуюся по долине между скалистыми холмами, они снова наткнулись на обледеневшие деревья, поблескивавшие в клочках тумана, с которым не сумело справиться солнце.

— Забытое Богом место, — произнес Торсби, пока они ехали по тенистой долине.

— Я даже рад, что старик не стал рассказывать никаких местных баек об этом крае. Мне и без того как-то не по себе.

— Мое детство прошло на юге, — сказал Торсби. — Не люблю я такие долины зимой, которая длится здесь по полгода.

— Да, такой край нелегко полюбить. — Оуэн удостоверился, что тетива на луке сухая и надежно укрыта в чехле, висевшем на поясе, после чего поплотнее запахнул плащ. — Обойдем вокруг конюшни. Возможно, нам сразу удастся понять, что здесь творится — не режет ли Скорби еще кому-то глотки.

Торсби перекрестился.

— Похоже, этот Пол Скорби — проклятая душа.

— Это вам решать, вы ведь у нас служитель Господа.

Они ехали молча, в клубах холодного тумана, который солнце подняло с промерзлой земли, но не смогло рассеять. По обе стороны от тропы возвышались каменистые склоны. Лошади нервничали, поэтому от всадников требовалось максимальное внимание.

Вскоре они миновали холмы и поехали вдоль ручья, где солнце снова согрело их немного. Они даже остановились, чтобы дать напиться лошадям, хотя вода была ледяная, затем продолжили путь, соблюдая осторожность. Скоро должны были показаться конюшни. Всадники спешились, прислушались и повели своих коней в поводу, держась подальше от каменистого края ручья, чтобы не был слышен топот копыт.

Сначала над деревьями появились крыши, затем путники увидели очертания длинных низких строений. Они привязали своих лошадей. Оуэн натянул тетиву и осторожно пошел вперед на разведку.

Он держался с подветренной стороны, чтобы лошади в конюшне не учуяли чужака. Тихое ржание и топот копыт по деревянному настилу убедили его, что он мудро поступил, соблюдая такую предосторожность. Он залег на землю и принялся разглядывать окруженный рвом особняк: старый, даже древний дом, стены покрыты мхом. Изо рва шло омерзительное зловоние.

Оуэн подполз поближе. На его глазах открылась дверь в стене и появились шестеро мужчин. Они поднялись на перекинутый через ров шаткий мостик, который вел к конюшням. Это был не разводной мост, а наспех сколоченные мостки, которые сжигались при первой тревоге. Один из мужчин споткнулся, и его грубым рывком поставили на ноги. Оуэн прищурился. Споткнувшийся был Мартин Уэрдир. Кажется, ранен в руку. Амброз Коутс шел позади Мартина со связанными руками. Шествие замыкал Скорби.

Старательно припадая к земле, чтобы его не заметили, Оуэн вернулся к Торсби и рассказал об увиденном.

— Ты думаешь, их ведут на казнь?

Оуэн кивнул.

— Что будем делать?

— Их четверо, а потому, я думаю, будет лучше, если вы внезапно атакуете всю компанию верхом на лошади, а я тем временем заберусь на крышу конюшни. Когда они вас увидят, я поднимусь в полный рост и начну стрелять, прежде чем они успеют обернуться.

— Я смогу действовать мечом.

— Отлично. Я на это рассчитывал.

Они вскарабкались в седла и поехали к конюшням. Оуэн вновь привязал своего коня, взобрался на покатую крышу и там затаился в ожидании подходящего момента. Торсби направил своего скакуна вокруг постройки, низко пригибаясь к шее животного. Процессия успела перейти мост и теперь двигалась по краю заросшего рва, направляясь на конюшенный двор. Торсби выпрямился в седле, подождал, пока не услышал их голосов, а затем с места взял в галоп, оглашая окрестности пронзительным криком. Он промчался мимо шестерых людей и отвлек их внимание от конюшен. Тогда Оуэн поднялся и прицелился.

Скорби принялся яростно орать, приказывая своим людям схватить незнакомца. Оуэн успел выпустить две стрелы и попал одному слуге в плечо, а второму в икру. Оба повалились, вопя от боли. Торсби услышал их и повернул коня обратно.

Скорби молниеносно обернулся, заметил Оуэна и, вынув кинжал, приготовился к броску. Стрела Оуэна прошила поднятую кисть Скорби. Тот выронил нож и рухнул на колени, вцепившись в руку.

Слуга со стрелой в ноге катался по земле. Третий, пока уцелевший, набросился на Торсби, а тот поднял коня на дыбы и обрушил свой меч на нападавшего, прорубив ему плечо и шею. Слуга рухнул на землю и остался лежать неподвижно. Тот, кто был ранен в руку, помчался к мосту. Оуэн снова выстрелил в него, на этот раз попал в ногу, после чего спрыгнул с крыши и разрезал веревки Амброза.

Музыкант, как безумный, схватил вилы и заорал:

— Скорби, ублюдок, посмотри на меня!

Скорби обернулся, зарычал по-звериному и, пошатываясь, поднялся с земли, по-прежнему сжимая руку, в которой подрагивала стрела.

Амброз издал боевой клич и швырнул вилы в своего врага с точностью и силой, поразившей Оуэна. Скорби заверещал, когда зубцы пронзили его торс. Ударом его отшвырнуло обратно на землю.

— Амброз! — завопил Мартин.

Но музыкант и не думал успокаиваться. Он подбежал к Скорби и, подняв с земли его нож, вцепился злодею в волосы.

— За Уилла, Гилберта, Джаспера, Джона, Кейт, Мартина и меня: «Поэтому в ад я тебя отправляю — ты достоин пройти те ворота».

С этими словами он перерезал Скорби глотку.

Мартин тяжело опустился на землю.

— Святые небеса.

Амброз отбросил тело Скорби, выронил нож и медленно, как лунатик, побрел ко рву.

Оуэн пошел за ним. Ему не раз доводилось видеть, как воин шел на линию огня, не обращая внимания на опасность, или даже калечил себя, придя в ужас от того, что совершил.

Амброз остановился у края рва, разглядывая свои окровавленные руки.

— Это был настоящий ратный подвиг, — тихо произнес Оуэн.

— Я оставил охоту, чтобы сберечь руки. Но мальчишкой я поднаторел в этом деле.

— С тобой все в порядке?

Амброз повернулся к Оуэну несколько растерянно.

— Мне вдруг пришли в голову те строки, которые произносил Уилл во время представления. Они были словно ниспосланы свыше — сейчас я не могу повторить ни слова. Мне казалось, что Господь смотрит на меня с небес и улыбается. Благословляет меня. Но этого ведь не может быть.

— Ты выглядел как воин, осуществлявший возмездие. Наверное, на тебя снизошло вдохновение.

Амброз прикрыл глаза.

— Не верю я в это. Я сам несу ответственность за то, что сделал.

— Тогда прими благодарность от всех нас за то, что исполнил наше общее желание. — Оуэн обнял Амброза и почувствовал, что тот дрожит. — Отчасти твой душевный подъем объясняется шоком, мой друг. Ты поступил так, как должен был поступить. Все кончено. Идем. Заберем остальных и вернемся в дом.

Торсби стоял над окровавленным трупом Скорби и мрачно хмурился.

— Он был мне нужен живым.

Амброз присоединился к архиепископу.

— Я готов принять любое наказание, которое вы сочтете нужным. Но я, признаться, сбит с толку. Вы без малейших колебаний убили слугу Скорби.

Торсби пожал плечами.

— Для нас он был бесполезен. Зато его хозяин мог бы сообщить много интересного.

Амброз покачал головой.

— Он был воплощением дьявола, ваша светлость. Разве можно было бы доверять его словам?

— А ты ведь получил удовольствие, расправившись с ним.

Амброз взглянул на свои окровавленные руки.

— Верно. Я вспомнил его взгляд, когда он занес меч, чтобы отрубить руку Мартину.

Торсби удивленно взглянул на Уэрдира.

— Отрубить ему руку? Господи, а я ведь сразу и не заметил.

Оуэн тоже до сих пор видел только то, что Мартин прижимал к себе руку, словно был ранен. Присев на корточки, Арчер размотал тряпку на культе.

— Рану прижгли. Удивительно, что они подумали об этом.

— Я же говорю, он был настоящий дьявол, — продолжал Амброз. — Он не хотел, чтобы Мартин впал в забытье… Предвкушал, как будет любоваться мучительной казнью.

Оуэн перебинтовал руку Мартина и бросил взгляд на особняк.

— Сколько у него здесь было людей?

— Помимо слуг в доме только один привратник, — ответил Амброз. — Мы должны увести Мартина. Он очень слаб.

— Сможешь дойти до дома? — спросил Оуэн Уэрдира.

— С чьей-то помощью, — Мартин часто моргал, словно плохо видел.

Оуэн помог ему подняться.

— За телами придем позже. А сейчас проверим дом.

Амброз поддерживал Мартина, пока Торсби и Оуэн заводили своих лошадей в конюшню.

— Помогите, — простонал раненный в ногу слуга, когда они двинулись к дому.

Оуэн присел рядом с ним, сломал стрелу и удалил из раны наконечник. Затем он связал раненому руки, поднял его с земли и тоже отвел в конюшню.

— Ты не успеешь здесь замерзнуть. Скоро за тобой придут.

Он привел другого раненого и также удалил угодившие в того стрелы.

— Составьте друг другу компанию, — сказал Оуэн, швырнув им фляжку с бренди.

Все четверо двинулись к особняку.

Амброз помогал идти Мартину. Оуэн держал наготове лук, Торсби пока не спрятал меч в ножны. Никто не посмел преградить им путь, хотя они заметили нескольких человек, жавшихся у маленькой двери в стене, которая окружала особняк. При их приближении люди разбежались кто куда — все, кроме женщины, которая принесла Мартину и Амброзу вино в подземелье.

Она вышла вперед.

— Привратник ускакал. Думаю, теперь он не остановится, пока не доедет до реки.

Торсби кивнул.

— А что другие слуги? Будут стараться помешать нам?

— Нет. Они не желают вам зла, просто напуганы и волнуются, что с ними теперь будет.

— Я поговорю с ними попозже.

Они прошли через дверь и оказались во дворе около дома. Оуэн и Торсби двинулись вокруг здания, тогда как Амброз, помогавший Мартину, проследовал за служанкой внутрь.

Двор оказался пуст, если не считать нескольких кур и свиньи, рыскавшей в поисках объедков. Подъемный мост был опущен, домик привратника пуст. Где-то вдалеке лаяли собаки.

Торсби обвел жестом безрадостный двор.

— Неудивительно, что привратник убежал. Что могло его здесь удержать?

Оуэн подошел к конюшне, пристроенной к стене. Там оказалась всего одна лошадь.

— Бьюсь об заклад, их было две. Если привратник ускакал верхом, нам его не поймать.

Архиепископу было все равно.

— Придется довольствоваться теми, что сидят сейчас в конюшне. Думаю, они знают не меньше.

— По-моему, Амброз прав. Скорби наверняка не сказал бы нам ни слова правды.

— Ты не понимаешь, Арчер. Он был мне нужен для того, чтобы я мог отвезти его в Виндзор и уничтожить Перрерсов.

Они вошли в дом.

Мартин развалился в кресле возле огня. Рядом с ним сидел Амброз, вцепившись дрожащими пальцами в чашку с вином. Разговаривали они злобным шепотом, не глядя друг на друга.

Оуэн придержал архиепископа за локоть.

— Они многое пережили за последние несколько дней. Пусть сейчас поговорят.

— Но Уэрдир в таком состоянии…

— Он слаб, но жара нет.

— Тогда давай займемся делом. Обыщем дом.

— Что будем искать?

— Письмо Элис Перрерс, которое она прислала Полу Скорби.

— Зачем?

— Тогда я смогу предъявить королю хотя бы письмо в доказательство ее вероломства.

Оуэн повернул голову так, чтобы посмотреть здоровым глазом прямо в лицо Торсби.

— Почему вы так озабочены этим?

— Она его недостойна. Одно ее присутствие при дворе — уже оскорбление для королевы Филиппы, женщины добрейшей души.

— Если король намерен держать Перрерс при себе, то он не скажет вам спасибо.

— А знаешь, Арчер, мне все равно, что подумает об этом король.

Увидев, что Торсби настроен решительно, Оуэн подозвал уже знакомую служанку.

— Где твой господин хранил письма и важные документы?

Она отвела их в комнату рядом с главным залом. Стол, стулья, жаровня в углу и несколько сундуков.

— Развести огонь в жаровне? — Торсби кивнул, и она направилась к двери. — Принесу уголь.

Оуэн ее остановил.

— В конюшне за рвом мы оставили двух раненых. Пусть за ними сходят и приведут в дом.

— Но где мы их разместим?

— Здесь есть подземелье?

— Да.

Он так и думал.

— Отведите их туда.

Служанка кивнула и испуганно поспешила прочь. Оуэн тем временем ворошил кочергой пепел в жаровне.

— К сожалению, он сжег письмо, ваша светлость. — Арчер протянул архиепископу несколько обугленных кусочков пергамента.

— Все равно будем искать.

Прошло несколько часов, а они так ничего и не нашли.

— Неплохо бы выпить вина, — сказал Оуэн, отодвигая от себя последнюю стопку документов.

Торсби с досадой швырнул в стену несколько свитков.

— Найдется ли на свете другой такой предусмотрительный негодяй? — Он потер переносицу, откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу. — Может быть, самые важные документы он хранил в другом месте?

Оуэн поднялся.

— Нужно отвезти Мартина в аббатство Святой Марии. Брат Вульфстан проследит, чтобы рана как следует зажила.

— Мы могли бы отослать Уэрдира в аббатство Фаунтинс. Там отличный лазарет. А затем продолжим поиски.

— Ваша светлость, может быть, нам целесообразнее вернуться в Йорк и спросить у Анны Скорби, где ее муж мог хранить самые важные документы?

Торсби задумался.

— Умный ход. Так и сделаем. — Он поднялся. — Идем. Сейчас поужинаем и отдохнем. Завтра на рассвете выезжаем.

В большом зале Амброз в одиночестве сидел у огня.

— Где Мартин? — поинтересовался Оуэн.

— Я уложил его в спальне наверху. Он еле туда дошел. Если нам завтра предстоит ехать верхом, то, думаю, ему нужно набраться сил.

Служанка налила вина архиепископу и Оуэну, и Торсби отпил глоток.

— А теперь расскажите нам, мастер Коутс, что именно здесь произошло. Вы решили доставить письмо сами — из-за этого попали в такую переделку?

Амброз устало кивнул.

— Мы думали расспросить Скорби о его тесте. Вдруг он вспомнил бы, не называл ли мастер Ридли имена своих врагов. Мы понятия не имели, что попали в самое логово врагов Ридли — и Мартина, — пока не зашли в дом и хозяин не натравил на нас собак. — Он вдруг начал озираться. — Кажется, я не видел сегодня собак.

Оуэн вспомнил лай, доносившийся из леса.

— Думаю, они сейчас охотятся. Если поднимем мост, они не смогут вернуться со своей добычей. — Он позвал служанку и велел ей передать мужчинам, чтобы те подняли мост.

— Мы не прочь поесть, — сказал служанке Торсби.

Женщина присела в книксене.

— У нас есть солонина нескольких видов, сыр, зимние яблоки и вчерашний хлеб, ваша светлость. Пища совсем простая, но с тех пор, как уехала миссис Скорби, хозяин не заботился о благородном угощении.

— Пища и есть пища. Сейчас для нас и такая еда — роскошный пир.

Служанка поспешила прочь.

А Торсби повернулся к Амброзу.

— Продолжайте свой рассказ, Коутс.

Амброз подробно рассказал обо всех страшных испытаниях, не упомянув только о своем пении.

— Как Скорби обращался со своими людьми? — спросил архиепископ. — По-вашему, им что-то известно?

— Сомневаюсь, впрочем, не стал бы клясться. Я их почти не видел, после того как искалечили Мартина.

Торсби передал Оуэну ключ, принесенный служанкой.

— Ступай, поговори с ними. Выясни, известно ли им что-нибудь важное для нас.


Когда Оуэн вошел в подземелье, пленники постарались принять достойный вид. Их раны были уже перевязаны.

— Вы понимаете, что мастер Скорби мертв?

Один слуга кивнул, второй просто мрачно посмотрел на Оуэна.

— Что с вами делать, решит архиепископ.

— Мы ничего не знали о том, что он задумал, — произнес тот, который кивал. — Он был нашим хозяином. Мы должны были ему подчиняться.

— Как тебя зовут?

— Джек, милорд. А рядом со мной Таннер.

— Кто отдавал твоему хозяину приказы, Джек?

Тот засопел.

— Никто ничего ему не приказывал. Он говорил, что выше закона. Скоро его должны были посвятить в рыцари.

— Кто же собирался сделать из него рыцаря?

— Король, наверное, кто же еще? — хмыкнул Джек.

— А кто из вас резал глотки?

Джек поморщился.

— Мы исполняли приказы.

— Кто?

— Первого порешил я, — заговорил наконец Таннер. — Второго прикончил наш друг Роби — это тот, которого зарубил архиепископ.

— Кто убил Кейт Купер?

Таннер усмехнулся.

— Собственноручно мастер Скорби. Не захотел ни с кем делиться. После рассказывал, что ее сердце перестало биться, как раз когда он овладел ею. Говорил, что лучшего момента в жизни не испытывал. — Он расхохотался.

Оуэн наотмашь ударил его.

— Ты мразь, Таннер. Не желаю больше слышать твоего голоса. И видеть твоей рожи.

Оуэн повернулся к Джеку.

— Нам нужно найти документы Скорби. Где еще он мог хранить бумаги, кроме комнатушки, что рядом с большим залом?

— Не знаю. Честно, не знаю. Нам он ничего не рассказывал.

Оуэну оставалось только поверить.


На рассвете они покинули особняк. Накануне вечером Торсби собрал всех слуг и приказал как следует приглядывать за домом и кормить пленных до приезда Анны Скорби.

Около полудня начался легкий снегопад. Амброз ехал рядом с Мартином, следя, чтобы друг бодрствовал. Он видел, каких усилий стоит Мартину держаться прямо в седле. Торсби надеялся, что они сразу отправятся в Йорк, но Амброз уговорил его остановиться на ночь в гостинице Олна.


После ночного отдыха Мартину стало гораздо лучше. На второй день он держался в седле увереннее и, когда путники въехали в Йорк, попросил разрешения подождать следующего дня, прежде чем отправляться в аббатство Святой Марии.

— Нам с Амброзом нужно многое обсудить.

Оуэн не видел в этом никакого вреда. Архиепископу просьба не понравилась, но он уступил.

— Им предстоит долгая разлука, — сказал он Оуэну, прощаясь у ворот собора. — Я хочу отвезти Уэрдира в Виндзор. Кто лучше его сможет рассказать королю об Элис Перрерс и ее семейке?

Оуэн уже пошел прочь, но последнее замечание заставило его вернуться к Торсби.

— Мартину это не понравится. Да и какая награда его тогда ждет?

Торсби пожал плечами.

— Он пират и чужестранец. Мне все равно, понравится ему это или нет.

Оуэн, недовольно поморщившись, набросил на голову капюшон и быстро ушел.


Люси внимательно выслушала длинный рассказ мужа, не произнося ни слова, пока он не передал сказанные архиепископом на прощание слова о Мартине.

— История с Джаспером его ничему не научила! Как он может везти Мартина к женщине, которая хотела его убить и все для этого сделала? Ну как после этого считать Торсби человеком?

— Он человек, конечно, но заносчивый. Он ненавидит Элис Перрерс, поэтому для него самое важное — свергнуть ее с пьедестала. Что мы можем здесь поделать? Остается только надеяться, что Мартин найдет способ потеряться по дороге.

Они засиделись допоздна, обсуждая возможности побега, но в конце концов отправились спать, так ничего и не решив.


Амброз раскладывал тюфяк возле жаровни, а Мартин тем временем потягивал бренди, которое архиепископ дал ему, чтобы согреться.

— Не знаю, стоит ли нам ночевать здесь, Амброз.

— Ты хочешь прямо сейчас отправиться в аббатство?

— Нет. Я бы хотел выбраться из города.

— Слишком поздно, ворота уже заперты.

— Проклятье. Что ж, сыграй что-нибудь на сон грядущий, а я постараюсь отдохнуть. Завтра нам надо встать пораньше. Пока никто не проснулся.

— Что тебя беспокоит?

— Они долго искали письмо, которое мы привезли.

— Куда ты клонишь?

— Они ничего не нашли, как ты знаешь.

Амброз кивнул.

— Да, я слышал, как они переговаривались.

— Так кому теперь ехать с архиепископом в Виндзор и свидетельствовать против семейства Перрерс?

Приготовив постель, Амброз сел рядом с Мартином.

— Ты думаешь, он собирается скормить тебя львам?

Мартин кивнул. Его лицо покрывали бусинки пота.

Амброз пощупал другу лоб.

— У тебя лихорадка. Тебе нужно лечь, укрыться и пропотеть как следует, если завтра предстоит дорога.

Мартин позволил себя уложить. Амброз подоткнул одеяло.

— Не волнуйся, Мартин, тебе не суждено стать мучеником.

Музыкант взял в руки скрипку и заиграл тихую мелодию. Вскоре Мартин засопел, тогда он на цыпочках обошел комнату, достал кусок веревки и хороший охотничий нож. До утра ему предстояло кое-что сделать.

27

Живые и мертвые

Люси пощекотала мужу нос пером. Он чихнул, сел в кровати и протер глаза.

— С добрым утром.

Зарычав, он бросился на нее, но она с хохотом откатилась в сторону.

— Погоди. — Она вскочила с кровати, завернувшись в толстую шаль. Другой одежды на ней не было, и шаль от холода не спасала.

Оуэн тоже почувствовал, что без одеяла холодно.

— Проклятье, ступай обратно в кровать. Я пока не хочу спускать ноги на пол.

— Знаю. И не нужно, если спокойно послушаешь, что я решила.

Оуэн залег под одеяло.

— Так что ты решила и насчет чего?

— Насчет Мартина. Обещаешь полежать тихонько и послушать? — У нее начали стучать зубы.

Он рассмеялся.

— Что, замерзла?

— Ноги заледенели.

— Так почему бы тебе не забраться в постель?

— Ты должен пообещать, что будешь вести себя смирно и выслушаешь меня.

— Просьба вполне разумная. Почему же ты во мне сомневаешься?

— У тебя взгляд какой-то не такой.

— Какой же?

— Пожалуйста, просто дай слово. Я обморожу ноги, если ты не поторопишься.

— Откуда ты знаешь, что можно доверять моему обещанию?

— Чтоб тебе пусто было. — Люси вернулась на кровать, но осталась поверх одеяла, по-прежнему кутаясь в шаль.

— Лезь скорее под одеяло, а то у тебя сейчас пальцы на ногах отвалятся. Несколько секунд я готов вести себя хорошо.

Люси укрылась одеялом.

— Матерь Божия, до чего же сегодня холодно. Я совсем не чувствую ног.

Оуэн протянул под одеялом руку и, схватив ледяные ступни жены, принялся разогревать ладонями.

— А теперь выкладывай свое решение.

— Ты отправишься в дом Амброза, как и было задумано, но вместо того, чтобы вести Мартина в аббатство, ты предупредишь их обоих, чтобы они поскорее покинули город.

— Хороший план, если бы Мартин был в состоянии вынести путешествие.

— Семья Перрерсов уничтожит его, Оуэн. Ему нельзя ехать в Виндзор с архиепископом. А если он окажется в аббатстве Святой Марии, как он оттуда убежит?

— Я поговорю с братом Вульфстаном. Возможно, он что-нибудь придумает.

Люси покачала головой.

— Мартин не должен ехать в Виндзор.

— Я тоже не хочу, чтобы он туда ехал, Люси. Но сейчас ему из города не выбраться. Он слишком слаб.

— Тогда мы его спрячем.

— Где?

— Пока не знаю, но мы обязательно это сделаем.

— Торсби не дурак.

— Я бы сама пошла их предупредить, пока ты не проснулся, но подумала, что сумею тебя убедить. У тебя есть и доброе сердце, и совесть.

— Да, есть, будь оно все проклято. Просто я пока не знаю, как нам удастся спрятать раненого.

Люси в задумчивости прикусила нижнюю губку. Внезапно она села и улыбнулась.

— Мы отвезем его к тетушке Филиппе.

— Люси, что она подумает?

— Она согласится, когда услышит, какая его ждет участь.

Оуэн задумался. Фрейторп Хадден — большое поместье, наверняка там можно спрятать Мартина.

— Хорошо. Сегодня же отвезу его туда.

Люси крепко его обняла, а потом оттолкнула.

— Поторапливайся.

Он уставился на ее обнаженные плечи и грудь, где еще секунду назад была шаль, и подвинулся так, чтобы она почувствовала, как заводит его.

— Ты действительно хочешь, чтобы я отправился прямо сейчас?

Она совсем отбросила шаль.

— Пока нет.


Когда Оуэн пересекал площадь Святой Елены, его начали терзать сомнения по поводу плана.

Откуда у них вдруг такая уверенность, что отец Люси, сэр Роберт, согласится спрятать Мартина? Поместье Фрейторп Хадден принадлежало ему, а не Филиппе. И даже если сэр Роберт уступит просьбе, то можно ли быть уверенным, что он не выдаст Мартина, как только появятся люди архиепископа? Не посланцы священника, а слуги лорд-канцлера. Сэр Роберт много лет провел на службе у короля. Сможет ли он отказаться от прежней привычки при всех обстоятельствах соблюдать верность королю?

К тому времени, когда Оуэн дошел до крыльца Амброза, он принял решение: предложить Мартину скрыться во Фрейторпе, но не утаивать от него возможного риска.

Оуэн постучал. Выждал немного. Снова постучал. Подождал. Приложил ухо к двери, но ничего не услышал. Впрочем, дверь была массивная. Он нажал плечом, дверь поддалась. Дом был погружен в темноту, хотя в жаровне тлели несколько красных угольков, убедивших Оуэна, что здесь недавно кто-то был и загасил огонь.

Он ощупью нашел масляную лампу, зажег ее от непотухших угольков и поднялся по лестнице. Сундук на чердаке стоял открытый и пустой. Арчер снова спустился вниз, зажег еще несколько свечек. Оказалось, что все более или менее ценное из комнаты исчезло. На полу валялся окровавленный кусок веревки, а у черного хода виднелся кровавый след ступни. Оуэн открыл заднюю дверь и ступил за порог, где занимался жемчужно-серый рассвет. Ни души. В нескольких шагах от двери земля была запятнана кровью. Рядом лежали окровавленные тряпки.

Оуэн не знал, что подумать. Неужели снова открылась рана Мартина, раз натекло столько крови? Или кто-то вчера вечером ворвался и напал на Мартина и Амброза? Но кто? Из поместья Скорби удалось удрать только одному привратнику — если слуги не отпустили Джека и Таннера. Оуэн не мог придумать ни одной причины, по которой слуги могли бы развязать пленников, поверив, что те не причинят им зла.

А может быть, Мартин и Амброз специально разлили здесь столько крови, чтобы сбить его с толку? Что, если Люси на самом деле пришла сюда ночью и предупредила Уэрдира? Нет. Тогда сегодня утром она не стала бы предлагать свой план, если накануне успела его осуществить. Это было для нее несвойственно.

Убедившись, что в доме не осталось ни одной личной вещи Мартина и Амброза, Оуэн уже почти не надеялся, что найдет юношей в аббатстве, но тем не менее, закрыв дом, он отправился в аббатство Святой Марии.

Арчер понял, что прав в своей догадке насчет Мартина, когда увидел, как брат Вульфстан приятно удивился его визиту.

— Доброе утро, Оуэн. Я как раз собирался отвести Джаспера в трапезную. Присоединитесь?

Оуэн взглянул на мальчика, который стоял прямо и робко улыбался.

— Ты настолько поправился, что уже можешь ходить в трапезную?

Джаспер кивнул.

— Мне нравится там бывать. Кто-то один читает вслух во время еды, и никто не разговаривает. Я в первый раз в таком тихом месте.

Вульфстан по-отцовски опустил ладонь на плечо мальчика.

— Итак. Вы пришли навестить Джаспера до открытия аптеки или у вас какое-то поручение?

— Архиепископ просил меня сопроводить сюда сегодня утром одного человека — Мартина Уэрдира. Но того не оказалось дома, и, как я вижу, здесь его тоже нет. Вы что-нибудь об этом знаете?

Вульфстан покачал головой.

— Возможно, аббату Кампиану что-нибудь известно об этом человеке. Если ваше долгое отсутствие не расстроит Люси, то приглашаю вас разделить нашу скромную пищу. После завтрака расспросите аббата Кампиана.

Оуэн принял приглашение. За едой он обдумал то, что намеревался совершить этим утром — ослушаться своего хозяина. Кто он таков, чтобы судить о поступках архиепископа и мотивах, которые им движут? Тем не менее слепо подчиняться — значит угодить в компанию Джека, Таннера и Роби, безоговорочно выполнявших все приказы Пола Скорби.

Выходит, он ошибался все эти годы, что провел в армии Ланкастера, когда слепо подчинялся приказам и ждал от своих людей того же? Теперь, когда ему стали известны личные корыстные мотивы короля продолжать войну, в которой Оуэн потерял глаз, бывший лучник понял, что никогда больше не сможет служить, не задавая вопросов тем, кто выше его.

Выходит, до сих пор он был глуп? И будет проклят в день последнего суда за то, что отнял столько жизней у людей?

Чтение закончилось. Вульфстан постучал Оуэна по плечу и кивком показал на аббата, который собрался уходить. Арчер быстро к нему подошел, и аббат Кампиан велел гостю следовать за ним.

Они заговорили, только когда оказались в личных покоях аббата.

— Что привело вас в столь ранний час?

— Мне предстояло сопроводить сегодня утром к брату Вульфстану одного раненого фламандца — Мартина Уэрдира. Но когда я за ним зашел, то оказалось, что его в доме нет. Мне пришло в голову, что, возможно, он меня не дождался, хотя особой надежды я не питал.

— Почему?

— Вещи из дома исчезли.

Кампиан нахмурился.

— Неприятная история. Я действительно вчера вечером получил записку от его светлости, в которой он предупреждал об этом человеке. Нет, в аббатство никто не приходил.

— Я так и думал.

— Значит, вы полагаете, он покинул город?

— Мартин не один, с ним был друг, у которого он заночевал. Все их личные вещи исчезли. Уверен, дело не в том, что они переехали в другой дом.

— Но если один из них ранен, как они могли отправиться в путь? Зачем?

— Не знаю.

Аббат устремил на Оуэна пронзительный взгляд.

— Простите, что возражаю вам, капитан Арчер, но вы знаете причину. — Кампиан поднял белоснежные руки. — Не беспокойтесь. Так как это дело архиепископа, я не стану настаивать на объяснении.

— Благодарю вас, отец.


Люси успела открыть лавку к тому времени, когда вернулся Оуэн.

— Ты задержался. Мартин и Амброз с тобой?

— Нет. Я их не нашел. А в доме Амброза творилось что-то странное. — Оуэн рассказал ей о крови.

Люси поразилась не меньше мужа.

— Жаль, они не посвятили нас в свои планы. Теперь придется за них волноваться.

— Я заходил в аббатство, хотя знал, что вряд ли найду их там. Они ведь вынесли из дома все до последней мелочи.

— Джаспера видел?

— С ним все отлично. Прихрамывает, но ходит в трапезную и часовню.

Люси убрала с лица Оуэна прядь волос.

— Ты замерз, бедный. Ступай на кухню, Тилди даст тебе что-нибудь горячее. А потом ты понадобишься мне здесь — будешь обслуживать покупателей, пока я набью подмаренником несколько подушечек для Элис Бейкер.


Вскоре после полудня явился брат Микаэло.

— Аббат Кампиан сообщил его светлости, что Мартин Уэрдир так и не объявился в аббатстве.

— Иначе и быть не могло. Сегодня утром я собирался сопроводить его в лазарет, но нашел дом опустевшим.

— Позволительно ли будет спросить, почему вы не сообщили об этой ситуации его светлости?

— Я собирался это сделать, но вечером, после закрытия лавки.

У монаха затрепетали ноздри.

— Вот как.

Оуэн вышел из-за прилавка, расправляя плечи.

— Сомневаешься в моей честности, Микаэло?

Монах отпрянул на два шага.

— Я передам его светлости ваши слова. Оставайтесь с миром. — И он тихо вышел.


— Миссис Дигби. — Тилди широко распахнула дверь.

— Да, это Магда, детка. Попроси выйти сюда своего хозяина. Магде нужно помочь кое с чем.

Оуэн вышел из дома. В воздухе чувствовалась сырость, дул сильный ветер. Приближалась буря. Оуэн прищурился в темноте. За воротами стояла ручная тележка. Магда поманила его, и когда он подошел, то увидел в телеге деревянную кадушку, набитую свежей свининой.

— Пошевеливайся. Заноси в дом. Это для твоей семьи.

Оуэн отнес кадушку на кухню. У Тилди засияли глаза.

— Какая огромная туша.

Люси пригласила Марту присесть к огню.

— Это весьма щедрый подарок, миссис Дигби.

— Магда тут ни при чем. Это от музыканта и Пирата. К подарку прилагается вот что. — Она передала Люси клочок пергамента.

Люси нахмурилась, читая послание, а потом принялась хохотать. Передала записку Оуэну.

— Миссис Уилтон, наконец я предпринял меры. Пусть эта свинка будет вам и капитану Арчеру в радость. Амброз Коутс.

Оуэн посмотрел на Люси, утиравшую глаза кончиком фартука. Магда тоже поглядывала весьма лукаво. Оуэна возмутило, что он не понял очевидного для всех остальных юмора.

— Что смешного? И что он хотел сказать этим: «наконец я предпринял меры»?

Люси сжала руку мужа.

— Помнишь, его сосед держал свинью? Я спросила Амброза, почему он не сообщит куда следует, если свинья так ему досаждает, а он ответил, что не хотел бы затевать ссору с соседями. Я же думаю, что дело тут в Мартине и желании соблюдать осторожность. Амброз не хотел, чтобы его сосед начал выискивать повод с ним расквитаться.

— Так это соседская свинья?

Магда кивнула.

— Да, зарезана вчера ночью.

— Значит, вы видели Мартина? — спросил Оуэн.

— Видела. Пират сильно страдает. Но Магда промыла рану, обернула вокруг целебными травами и отправила Пирата и Ангела в хорошее, надежное место. Они не будут скучать по дому, потому что захватили с собой абсолютно все, даже кота. — Она усмехнулась. — Хорошее дело, да? Теперь Ворону их не найти.

Оуэн улыбнулся.

— Торсби будет разочарован.

— Вот и отлично. — Магда поднялась. — Должна вас оставить. Магде предстоит трудный день.

Люси поднялась, чтобы проводить знахарку.

— Спасибо за новости, и за свинину тоже.

Магда покивала, глядя на нее.

— Мясо как раз кстати, да? Будете зимой есть вдоволь.

— Ваша правда. Скоро я зайду к вам.

Старуха снова закивала.

— Магда позаботится о тебе. Леди Филиппе не на что будет жаловаться.

И знахарка заковыляла из кухни.

Оуэн повернулся к жене.

— Что она имела в виду?

Люси взяла его за руку.

— Тилди, запри дверь на ночь.

— Слушаюсь, хозяйка.

Люси отвела Оуэна наверх и прикрыла за ними дверь.

— Ладно, — сказал Оуэн, — что такого знает Магда, чего я не знаю? У тебя будет ребенок? И ты предпочла рассказать первой ей, а не мне?

— Ничего я ей не рассказывала. Просто она знает такие вещи, Оуэн. Ну, что скажешь?

— Не нравятся мне эти игры.

— Это не игра, Оуэн.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Я только сейчас убедилась. Поверь мне.

— Ты не расстроилась?

— Расстроилась? Какой же ты глупый! — Люси обняла его.

Оуэн тоже хотел заключить ее в объятия, но в последний миг засомневался. Люси расхохоталась.

— Неужели ты хочешь лишить меня объятий до середины лета?

— Середина лета?

Люси сомкнула руки Оуэна вокруг себя.

— Ради бога, Оуэн, не заставляй меня жалеть о том, что сделала наша любовь.

— Ребенок может вырасти и стать солдатом.

— Это все-таки лучше, чем архиепископом.

Только тогда Оуэн обнял ее, но гораздо нежнее, чем обычно.

28

Кровные враги

Король тепло приветствовал своего канцлера.

— Рад видеть вас снова, Джон. Означает ли это, что вы нашли убийцу и надежно заперли его где-нибудь у себя в подземелье? Или, может быть, даже успели казнить?

— Главные соучастники мертвы, мой король, но только не тот, кто задумал все эти убийства.

— Но он уже под замком?

— Наоборот. Преступница живет по-королевски.

Эдуард удивленно поднял брови.

— Преступница? Главная злодейка — женщина?

— Весьма коварная женщина.

— Говорите, живет по-королевски? Что означают ваши слова, Джон?

— Она здесь, при дворе, милорд.

— При моем дворе? — Эдуард резко поднялся и, подойдя к камину, протянул руки, чтобы согреться. — Надеюсь, вы не собираетесь обвинять миссис Элис?

У Торсби по спине побежал холодок. Как король догадался? Торсби никому не обмолвился ни единым словом.

— Почему вы так думаете, ваша светлость? Почему Элис?

Эдуард обратил на Торсби суровый взгляд.

— Она рассказала мне, как опрометчиво дала вам понять, что знает то, о чем не следовало бы никому знать, будь на то ваша воля. С тех пор она беспокоится, что вы попытаетесь опорочить ее в моих глазах, прежде чем она сумеет убедить вас в своем умении держать язык за зубами. Теперь она боится, что вы ей не доверяете и вообще недовольны ее присутствием при дворе.

Что ж, умно придумано — кроме того, что касается страха. Элис Перрерс никого и ничего не боялась. Что мог на это ответить Торсби?

— Я думал о королеве Филиппе — как она больна, как много любви ей сейчас нужно. Мне кажется, жестоко, что она все время вынуждена видеть эту Перрерс рядом с вами.

— Вы готовы судить собственного короля?

— Прошу простить. Для меня это дело духовное.

— Значит, вы собирались обвинить Элис?

— Я этого не говорил. Признаю, она права в своих опасениях, что я не питаю к ней доверия и осуждаю ее присутствие при дворе. У вас есть супруга, ваша светлость. Любящая, красивая, благородная…

— Хватит! Нет необходимости перечислять добродетели королевы. — Взгляд голубых глаз стал ледяным. — Мне все-таки интересно, что изменилось за десять лет, Джон. Когда я любил Маргариту, вы не пытались меня поучать.

Торсби почувствовал, как смелость оставляет его, и поспешно сделал несколько глотков вина, пока думал, что сказать дальше. Маргарита. Очевидно, эта стерва Перрерс все рассказала Эдуарду. Святой Всевышний.

— Десять лет тому назад была совсем другая ситуация. Маргарита жила при дворе, но не считалась вашей возлюбленной. Все происходило под завесой тайны, чтобы никто не догадался о ваших отношениях, особенно королева.

В глазах короля зажегся злой огонек.

— Под завесой тайны. Вот именно. Насколько я помню, вы притворились, что сражены ее красотой. Повсюду ее сопровождали. В том числе и в мои покои. Так, может быть, вы вовсе не притворялись, а, Джон? Или вы так здорово играли свою роль, что сами в нее поверили?

— Ваша светлость!

— У меня есть копия письма, в котором вы клянетесь в верности прекрасной Маргарите, описываете ее тело до мельчайших подробностей и заявляете, что ребенок, которого она вынашивала, ваш.

Достав кинжал, усыпанный драгоценными каменьями, с которым никогда не расставался, Эдуард разворошил им бумаги на столе и, прищурившись, выбрал одну. Ее он и протянул Торсби.

Архиепископ принял бумагу, но сразу на нее не взглянул. Он помнил это письмо. Почему же Маргарита не сожгла его вместе с остальными? Что ему теперь делать? Он поднес письмо к свету и пробежал глазами. Господи, да оно еще хуже, чем он помнил. Тут и две родинки: одна между ягодицами Маргариты, а другая под ее соском, и еще тот сдавленный стон, которым она доводила его до экстаза.

До какой же степени нужно было влюбиться, чтобы описывать такие вещи? Слепо, страстно, без памяти. А вскоре после того, как он написал это письмо, Маргариты не стало.

Торсби опустился перед королем на колени, склонил голову, поднеся правую руку к груди, а левой сминая письмо.

— Бесполезно пытаться уничтожить письмо, Джон. Это всего лишь копия.

— Простите меня, милорд. Передо мной появилось искушение, и я не смог ему сопротивляться.

Эдуард дотронулся до головы Торсби кинжалом и, подведя лезвие под подбородок, приподнял его лицо. Король улыбался своему канцлеру.

— Вы прощены, Джон. И за это должны благодарить Элис. Она заставила меня понять, что я никогда по-настоящему не любил Маргариту. Она была красивой вещицей, игрушкой. Я жаждал обладать ее телом. Но я не любил ее. Не любил так, как люблю Элис. Или мою королеву. Встаньте, Джон. Давайте обнимемся и забудем прошлое.

Торсби поднялся и позволил заключить себя в грубые королевские объятия.

— У вашего величества благороднейшее сердце.

Эдуард просиял.

— Итак, — он хлопнул Торсби по спине, — вы все еще обвиняете Элис?

Торсби тяжело вздохнул.

— Ее кузен, Пол Скорби, приказал своим людям убить двух членов гильдии торговцев шерстью из Йорка. Если бы не мое вмешательство, то последовало бы и третье убийство. Скорби заявил, что получал инструкции от своей кузины Элис.

— Вот как? И каким же образом? В письмах?

— Да.

Король протянул руку.

— Давайте их сюда скорее.

— Не могу.

— Но они у вас есть?

— Нет, ваша светлость. Вдова пока обыскивает дом.

Король запрокинул голову и от души рассмеялся.

— Излишняя святость в последнее время притупила ваш разум, Джон. Надеюсь, вы не отпустили этого человека на все четыре стороны в обмен на подобное заявление. Уверяю вас, именно поэтому он и представил все-в таком свете — чтобы получить свободу и бежать из страны.

— Он мертв, ваша светлость.

— Отлично. А писем, я уверен, вы не найдете. Элис была невинной душой, когда появилась при дворе. И все это время, пока она здесь живет, с ней обращаются так мягко, что у нее не было ни причин, ни возможности участвовать в таком заговоре. Так что покончим с этим навсегда.

— Дядюшки втянули Элис в эту историю, ваша светлость. Скорби должен был убрать людей, знавших, что семейство Перрерс, действуя подкупом, подобралось к королю.

Эдуард попятился и швырнул кинжал в стол; лезвие, зазвенев, вонзилось прямо в столешницу.

— Вы утверждаете, что люди с помощью денег могут быть приближены ко мне, Джон? Вот, значит, какого вы мнения о своем короле?

— Я… он так сказал, ваша светлость. — Торсби возненавидел себя за то, что сразу расклеился.

— Убирайтесь вон, прежде чем я не передумал, Джон. — Голос короля звучал тихо. Угрожающе тихо.


На этот раз Элис Перрерс обнаружила Торсби в своих покоях. Когда она вошла, он поднял собственный драгоценный кубок в знак приветствия.

— Полагаю, ваш винный подвал даже лучше, чем мой, миссис Перрерс. Или мне называть вас Элис, раз мы знаем друг о друге столько интимных подробностей?

Элис слегка смешалась, но потом отпустила горничную.

— Чем обязана удовольствию видеть вас, Джон?

— Мне захотелось выразить вам свою благодарность.

Кошачьи глазки нервно забегали: Элис оглядывала комнату. Дерзкое декольте не могло скрыть учащенного дыхания.

— Не волнуйтесь, я никого с собой не привел. Мое дело носит исключительно интимный характер.

— Интимный?

Торсби поднялся и, подойдя к Элис, нагло опустил руку ей на грудь.

— Вы пьяны, Джон?

Он покачал головой и сжал ей грудь. Элис охнула, но не отодвинулась.

— Вы хотели меня отблагодарить?

— Вот именно. Вы напомнили мне, что я всего лишь мужчина, Элис. Мужчина со страстями. Я лежу без сна ночью и мечтаю, с каким удовольствием овладел бы вашим телом. Разве это не признак здоровья?

— Я не Маргарита.

— Можете в этом не сомневаться. Вы не Маргарита. Моя любовь к ней была нежной. А к вам я испытываю яростную страсть.

Он обнял ее второй рукой и заглянул прямо в кошачьи глаза.

Элис даже не поморщилась, не шелохнулась. Торсби слышал, как громко бьется ее сердце. Его собственное сердце тоже стучало, как молот. Опустив голову, он впился зубами в ее правую грудь. Элис закричала, попыталась отпрянуть. Он держал ее крепко, не выпуская, пока не ощутил вкус соленой крови.

Элис привалилась к стене и, взглянув вниз, увидела отметины зубов на своем теле.

— Чудовище! — закричала она.

— Нет, всего лишь мужчина, жаждущий мести. Мой король любит женскую грудь. А теперь вам придется прикрывать свою какое-то время. Или все ему объяснить, что само по себе может оказаться забавным.

Элис уставилась на него, закрывая рану рукой. Внезапно она разразилась хохотом.

— Жаль, что мы с вами заклятые враги, Джон. Я была бы не против продолжить в том же духе.

— Уверен, мы еще встретимся, Элис. Вы пока не выиграли. Во всяком случае, не всю битву. — Торсби подхватил свой драгоценный кубок и вышел, смакуя вкус крови на губах.


Архиепископ вернулся в Йорк в марте и послал за Арчером.

Войдя в покои Торсби, Оуэн сразу заметил, что архиепископ бледен.

— Что-то неладно, ваша светлость?

— Все прошло более или менее нормально… хотя на короля не произвели впечатления мои заявления. Элис Перрерс его околдовала.

— Анне не удалось отыскать никакого тайника с бумагами, поэтому я не смог прислать вам какие-либо доказательства в поддержку ваших обвинений.

Торсби кивнул.

— Я получил твое письмо.

— На этот раз вы пробыли при дворе довольно долго.

— Я покинул двор в прошлом месяце и объехал с визитами кое-какие свои епархии. Думаю теперь удалиться в аббатство Фаунтинс и решить свое будущее.

Оуэн кивком указал на канцлерскую цепь, поблескивавшую при свете камина.

— Несмотря на все происшедшее, вы по-прежнему канцлер.

— Пока. Но, наверное, не надолго.

— Что вы имеете в виду?

— Это один из тех вопросов, которые я должен решить. Не пришла ли пора мне спуститься с высот.

— В таком случае победа останется за ней.

Торсби прикрыл веки и откинулся в кресле.

— Это дьявольское создание, Арчер. Попомни мои слова. Когда король окажется на смертном ложе, она заберет все, что сможет, и покинет его. Она холодная и бесчеловечная. — Он открыл глаза. — Но нет, победа пока не за ней.

— Предательство, обман и подкуп помогли ей оказаться при дворе, с помощью убийств она замела следы, так чем же она удерживает при себе короля?

Торсби покачал головой.

— Незаконная торговля шерстью — дело рук ее дядюшек. Именно они воспользовались сведениями об Ангерране де Куси, чтобы добиться представления Элис ко двору королевы. Зато убийства и власть над королем — да, это все одна Элис Перрерс, хотя она так молода. Глаза у нее как у кошки, Арчер, и острый ум, от нее ничего не ускользнет — ни один жест, ни один намек, и одевается она так, чтобы лишний раз подчеркнуть красоту своего молодого тела. Такова ее природа — от нее исходит сила, которая не может не волновать. — На щеках Торсби появился странный румянец, стоило ему заговорить о королевской фаворитке.

— И вас она тоже взволновала, ваша светлость?

Оуэн попытался представить хладнокровного, спокойного человека, какого видел перед собой, в состоянии страсти. И не смог.

Торсби открыл глаза и рассмеялся.

— Другого мужчину могло бы обидеть твое удивление, Арчер, но меня оно только радует. Значит, прежняя маска на месте.

— Так мы покончили с делом Ридли и Краунса?

— Да. Жаль, пришлось лишиться лучшего городского музыканта. Это ты предупредил его, Арчер?

— Нет. Хотя мы с Люси решили так и сделать. Но к тому времени они успели скрыться.

— И с тех пор ты ни разу не получал от них известий?

Оуэн неопределенно пожал плечами.

— Ты знаешь, где они находятся.

— Нет.

Торсби долго разглядывал Оуэна, потом покачал головой.

— А ты изменился, Арчер. Освоился в новой жизни. Научился обтекаемым фразам.

Оуэн снова пожал плечами.

— Так вы решили, как поступить с деньгами, которые Ридли пожертвовал вам на придел Святой Марии?

Торсби слегка улыбнулся.

— Я уверен, что это были неправедные деньги, Арчер. Но я всего лишь слабый человек. Так почему бы мне их не принять?


Оуэн заглянул в таверну Йорка, чтобы поднять себе настроение кружечкой знаменитого эля. К нему присоединился Том Мерчет.

— Выходит, подружка нашего короля приказала пролить столько крови. — Том покачал головой.

— Постарайся забыть об этом как можно быстрее, Том. Обмолвишься словом — тебя сразу сочтут предателем.

— Но ведь она так молода, неужели сама все придумала?

— Дядюшки вывели племянницу на эту тропу. Они незаконно торговали шерстью и заплатили Уэрдиру за сведения о королевском зяте-французе. А потом де Куси или принцесса Изабелла купили их молчание тем, что представили миссис Элис королеве.

Том хмуро задумался.

— А отрубать убитым руки велела Кейт Купер?

Оуэн подтвердил.

— Женщина с черной душой, — пробормотал Том.

— Она не смогла простить разорение отца, смерть брата.

— Это она травила Ридли?

— Нет.

— Бесс хотела рассказать миссис д'Олдборо, что ее Кейт сотворила с нашим Джоном.

Оуэн осушил свою кружку.

— Мне очень жаль, что так произошло.

— Но в конце концов Бесс ничего ей не сказала. Решила, что это может убить мамашу, и не захотела брать греха на душу.

— Бесс хорошая женщина. И мудрая. — Оуэн собрался уходить. — Мне пора к Люси.

— Да. И скажи Бесс, пусть идет домой. Тут пришел один парень, просится в конюхи. Я думал предложить эту работенку Джасперу, но Бесс говорит, что он учится читать и писать.

Оуэн кивнул.

— Джаспер хочет пойти в ученики к Люси.

— Что ж, выходит, верно говорят, нет худа без добра.

— Только добра этого как-то очень мало.

Мерчет пожал плечами.

— И на том спасибо.

Кэролайн Роу

Лекарство от измены

Памяти профессора Ульриха Лео

Пролог

Смерть добралась до Жироны летом 1348 года. Рассказывали, — при этом не слишком преувеличивая, — что в те жаркие летние месяцы человек, поднявшийся на рассвете полным сил и энергии, на закате легко мог оказаться в могиле. До прихода чумы в город, в Алхаме, — процветающем еврейском квартале города Жироны, — жило сто пятьдесят семей, то есть около семисот пятидесяти душ. Когда наконец эпидемия отступила, в живых оставалось чуть больше ста тридцати человек.

Мор — Черная смерть — свирепствовал повсюду: он возникал везде, где причаливали суда и моряки сходили на сушу, его переносили торговцы, путешественники и бродяги. Он стремительно распространялся по Средиземноморью, расползаясь вплоть до самых отдаленных уголков Италии и Франции. Затем он атаковал восточное побережье Пиренейского полуострова. Хотя повсюду читали молитвы и заклинания, жгли целебные травы и ладан, проводили искупительные обряды, он прорвался в Королевство Арагон, опустошил Каталонию и взялся за Барселону, а затем набросился на Жирону, подобно льву, разрывающему газель. Город пропах смертью; в воздухе не смолкали вопли плакальщиц. Смерть не признавала сословных различий. Перед ней все были равны: крестьянин, рухнувший в поле, нищий, умирающий на улице, и богач, испускающий последний вздох на шелковых простынях.

Педро, король Арагона, оплакивал молодую жену, умершую от чумы прежде, чем она смогла родить своему господину столь желанного наследника престола.

Через неделю после того, как у графа Хьюго де Кастельбо умерли жена, два сына и дочь, он, босой, в простой власянице, прошел семь верст до цистерцианского аббатства, неся сундук, полный серебряных монет. Ему предстояло ехать в Валенсию на службу к королю, а без искупления грехов никто не мог сказать, какая еще ужасная кара могла постичь его в дальнейшем.

Двенадцатилетняя донья Исабель д'Импури положила луговой цветок на свежую могилу матери и отправилась в женский монастырь Святого Даниила, чтобы присоединиться к другим осиротевшим девочкам, — отныне все они будут находиться под присмотром сестер-бенедиктинок.

В доме лекаря Исаака корчился в страшных муках молодой человек, умоляя о помощи Исаака, Бога и, наконец, по иронии судьбы, мертвую мать, у постели которой он и подхватил страшную болезнь.

— И ты ничего не можешь сделать для него, отец? — Девушка, стоявшая в дверном проеме, попыталась пройти внутрь.

Мать крепко обхватила ее за талию и втянула на внутренний двор.

— Не входи в ту комнату, Ребекка, — сказала она.

— Но, мама, ведь Вениамин так страдает, — ее голос сорвался на крик, и она захлебнулась рыданиями. — Дай

я сделаю ему примочки, чтобы снять жар, — бормотала она. — Мне все равно, я не боюсь умереть вместе с ним.

— Ребекка, это глупо, — произнес Исаак. Сквозь его обычную спокойную сдержанность прорвалось раздражение. — Единственное, что мы можем сделать сейчас — это не заразиться сами. Клянусь тебе, я бы спас его, если бы мог.

Ребекка снова зарыдала.

— Юдифь, дорогая моя, не знаю, как я теперь обойдусь без него.

— Ты найдешь другого ученика, муж мой, — успокаивающе сказала лекарю жена, вложив в свои слова максимум убедительности и при этом крепко удерживая дочь на месте.

— Где?

Вопрос повис в воздухе.

— Неужели так много людей умерло?

— Да. И я не знаю, почему она обошла нашу семью, за исключением твоего безрассудного племянника. — С этими словами он убрал руку с груди молодого человека, несколько мгновений прислушивался, а затем приложил ухо к тому месту, где только что лежала его рука. Затем он снова поднял голову. — Пошли за Наоми, Юдифь. Он мертв.

Его пятнадцатилетняя дочь внезапно перестала рыдать и повернулась к матери.

— Ты не позволила мне подойти к нему и помочь. Теперь он мертв. Мой Вениамин умер. — Она вырвалась у нее из рук и побежала через внутренний двор к лестнице, которая вела внутрь дома.

— Твой Вениамин, Ребекка? — поразилась Юдифь и повернулась к лестнице. — Ракель? — позвала она младшую дочь.

— Юдифь? — окликнул Исаак через дверь. — Ты где?

— Я здесь, Исаак, — сказала его жена, быстро пересекая дворик. — Я послала Ракель, чтобы она привела Наоми, а затем успокоила свою глупую сестру. Но неужели Вениамин… — ее голос сорвался.

— Да, он умер, — устало произнес Исаак. — Как и все другие. — Невидящим взглядом он уставился на столб света, заливающего внутренний двор. — Необходимо сразу же раздеть его и обмыть тело, — сказал он, привычно наклоняясь, чтобы не задеть верхний косяк двери по пути к фонтану. — Затем бросьте его одежду и постельное белье в огонь. Скажи Наоми, чтобы она сожгла несколько пучков очищающих трав, закрыла комнату на ключ и не открывала ее до тех пор, пока зараза не уйдет. И, пожалуйста, Юдифь, принеси мне широкое бумазейное платье, я вымоюсь и переоденусь здесь.

— Это правда необходимо? — спросила Юдифь, бледная от страха.

— Дорогая моя, до сих пор мор не затронул наш дом. Я надеюсь, что мы и дальше сумеем избегать заражения. — Исаак снял одежду и бросил ее в бадью с водой, стоявшую рядом с фонтаном. Затем он набрал полный ковш холодной воды и вылил ее на себя.

— Но ты приказал нам держаться подальше от комнаты, где он лежал. Значит ли это…

— Говорят, что заражение может возникнуть из-за пустяка, вроде кольца или кусочка одежды, от любой вещи, которая лежала возле больного. Если это верно, моя одежда может стать переносчиком болезни от меня к вам, и из нашего дома в чей-то другой. Именно поэтому я приношу микстуры для больных, но никогда не вхожу в их дома.

— Но ведь ты говорил, что зараза может быть смыта, как грязь? — Ее голос прозвучал скептически. — Я в это не верю.

— Никто этого не знает. Очень надеюсь, что это правда.

— Но тогда почему заболел Вениамин? Он всегда был чистоплотным мальчиком.

— Он пошел к Ханне, а она в то время уже была смертельно больна. Он сам признался мне в этом, когда у него начался жар.

— Моя несчастная сестра, — жалобно произнесла Юдифь. — Как ужасно, что сын может быть так страшно наказан лишь за то, что он чтил свою мать.

— Точно, — мрачно сказал Исаак и вылил на спину ледяную воду, чтобы смыть мыло. — Но у Черной смерти свои законы. Его сыновнее благочестие убило его самого и принесло болезнь в наш дом. Мы должны сделать все возможное, чтобы избежать худшего.

— Я принесу тебе чистую одежду.

Тело ученика вынесли из комнаты на плетеных носилках. Впоследствии его обмоют и обернут в чистое полотно. В огонь положили очистительные травы, и комната, в которой он умер, наполнилась густым дымом. Наоми закрыла дверь и протянула ключ хозяину.

— Исаак, — сказала жена из-за его спины. — Вот твоя одежда. Оденься. Наоми может смущаться твоей наготы. Я возьму ключ.

— Наоми уже видела меня голым, — ответил Исаак.

— Но это было давно, когда ты был еще ребенком, а не взрослым, сильным мужчиной, — сказала его жена с невольным смешком. — Подобные мысли, когда Вениамин лежит мертвый всего в нескольких шагах отсюда… — добавила она, краснея. — Вот… Оденься. Я закрою дверь.

Исаак стоял у фонтана, застегивая множество пуговиц на просторной блузе, приличествующей его статусу лекаря самых богатых и влиятельных семей в Жироне. Затем он снова начал неуверенно оглядываться по сторонам.

— Юдифь? — позвал он. — Ты где?

— Я здесь, Исаак. У лестницы. Что-то случилось? — она быстро подошла к нему с выражением тревоги на лице.

— Побудь со мной немного. Моя любимая, моя прекрасная Юдифь, постой здесь, где свет падает на твое лицо. Я хочу посмотреть на тебя.


— Мое зрение слабеет, — сказал Исаак, когда они сели на скамейку под деревом. — Ты знаешь это. Каждое утро приносит дальнейшее ухудшение. Много дней я жил в мире теней, но боюсь, что скоро я не смогу даже различать свет и тьму. Пока Вениамин не заболел, он мог описывать мне то, что я не мог разглядеть, и при необходимости его рука надежно направляла мой хирургический нож, но теперь он мертв. — Исаак взял жену за руку и удержал на мгновение. — Если он принес заразу в наш дом, это уже не имеет значения. Мы запремся, будем молиться и поддерживать друг друга до самого конца.

Юдифь тихо сидела под деревом рядом с мужем.

— Когда это станет ясно?

— Скоро. Сегодня среда. До вечера субботы мы уже всё будем точно знать. Три дня нам придется жить раздельно. Но что мне делать, если каким-то чудом мы избежим опасности?

Юдифь помолчала, чтобы справиться с голосом.

— Ты найдешь себе другого ученика.

— И как я его найду посреди смерти и опустошения? Он должен быть умным, у него должны быть чуткие руки и он должен уметь быстро учиться. Я не могу себе позволить потратить два или даже три года, обучая пустоголового мальчишку открывать дверь пациенту или нести корзину с травами, не опуская ее на землю. Перебери все семьи в квартале. Ни одного такого нет. Каждый, кто не умер, работает за двоих или даже за троих.

— Тогда я буду твоим учеником. Я пойду с тобой в лес и буду собирать травы. Ведь когда-то я это делала. Ты скажешь мне, что тебе нужно, и я найду это. Ты по-прежнему можешь различать вкус и запах, так что сможешь проверить мою работу.

— Ах, Юдифь, любовь моя. Сильная, как львица, и такая же храбрая. Но ведь ты не можешь ходить со мной к пациентам, — сказал Исаак. — Это неприлично.

— Тогда я пошлю с тобой Ребекку. Она быстра и умна. Тебе придется обойтись дочерьми, пока Натан не будет достаточно взрослым, чтобы выучиться и стать правой рукой отца.

Золотоглазый полосатый котенок вспрыгнул на колени Юдифи. Она нетерпеливо стряхнула его.

— У нас и так достаточно неприятностей, что заставило тебя притащить в дом это животное, Исаак?

— Наоми жаловалась, что мыши сильно расплодились, а недавно ей показалось, что она видела в кладовой крысу. Ты не можешь не признать, что котята прогнали крыс и мышей. И, кроме того, — сказал он прежним, поддразнивающим тоном, — старый Мордехай утверждает, что золотоглазые коты приносят удачу. Дома, в которых живут эти животные, меньше пострадали от мора, чем остальные. Но никому этого не говори, а то у нас украдут всех наших котов.

Юдифь поднялась и посмотрела на мужа одновременно с привязанностью и раздражением.

— Не надо так шутить, муж мой, когда Вениамин лежит мертвым всего в нескольких шагах отсюда и смерть нависла над нашими головами.

Исаак поймал ее за руку.

— Я не шучу, любовь моя. Это может быть правдой, такой же правдой, как и всё, что люди знают об этой ужасной напасти.

— Я пришлю тебе Ребекку. Если она должна стать твоим учеником, пусть начинает теперь же. Ей нужно заняться чем-то полезным, — резко сказала она.


Тем летом чума бушевала от Гранады до Жироны до тех пор, пока с севера не подули прохладные ветры и не вымели заразу из города. После ухода чумы население города сократилось на треть. Практически в каждом ремесле, от сапожника или торговца до писца или лекаря, не хватало мастеров.

Но она больше не тронула семью лекаря Исаака.

Глава первая

Жирона

Воскресенье, 22 июня 1353 года

В соборе было сумрачно и прохладно, хотя яркое летнее солнце и пыталось проникнуть внутрь через разноцветные витражи в высоких стрельчатых окнах. Колокола звонили, призывая прихожан к мессе, и они, смеясь и болтая, заходили внутрь. Молодые дамы нарядились в свои лучшие шелковые платья с яркой разноцветной вышивкой, некоторые женщины надели скромные платья из простой темной ткани. Падающие на плечи локоны блестели на солнце. Женщины сдвигали вуали, чтобы продемонстрировать причудливо заплетенные косы. Воздух был напоен любовью. Завтра был канун Дня святого Йохана, дня, когда молодые женщины пытались увидеть лицо суженого на поверхности воды, в очертаниях дальних лугов или просто в пятнах света. В этот момент многие из их поклонников также собрались в соборе, но вид соблазнительных тел отвлекал их от молитвы. Все перебрасывались кокетливыми взглядами, раздавалось хихиканье, но после осуждающего шиканья паства начала наконец успокаиваться и рассаживаться по местам.

Однако двое незнакомцев, стоявших в самом дальнем от алтаря углу, — мужчина и женщина, — не прекратили беседу. Красивое лицо мужчины выглядело довольно надменным. Он был одет в яркие, отлично сшитые шоссы[102] и гармонирующий с ними по цвету камзол, из разрезов на рукавах которого выбивались полоски цветной ткани.

— Всё готово? — спросил он, наклонившись к ней требовательно и настойчиво, как привык делать всегда, и она тревожно отстранилась. Ее вуаль соскользнула, обнажив толстые косы из густых рыжих волос, сложным образом уложенные по бокам головы по моде, принятой при французском королевском дворе.

— Ничего не изменилось, — сказала она, отводя взгляд от лица своего спутника. — Я еще не убедила ее, но думаю, что ей скучно в женском монастыре и приключение манит ее. Говорят, что она бесстрашна.

— Значит, она не станет для него удобной женой, — заключил ее спутник. — Но это не наше дело. Волей или неволей, но ее надо привести между заутреней и обедней. — Он сделал паузу, явно поглощенный своим замыслом. — В случае необходимости дайте ей это, — сказал он, вручая женщине маленький пакетик. — Пару капель в вино, не больше, и она будет спать как мертвая. Надежный человек будет ждать с наружной стороны городской стены, около ворот, чтобы помочь вам. Но привести ее туда должны именно вы.

— А если меня заметят?

— Этого не случится. В городе будут такие беспорядки, что будет не до вас.

— Беспорядки? Откуда вы знаете? — Она пораженно посмотрела на него и замолчала. — Значит, я, как мы и договаривались, должна привести ее в арабские бани?

— Да. Это самое укромное место. Оттуда мы уедем. И это не игра, моя милая, — добавил он. — Если вы не приведете ее, все провалится.

Понедельник, 23 июня

В канун праздника святого Йохана, неофициального патрона летних пирушек, колокола женского монастыря Святого Даниила прозвонили вечерню, и монахини потянулись в недавно построенную часовню на последнюю службу уходящего дня. Несмотря на то что день уже заканчивался, тьма еще не торопилась пасть на землю. Последние лучи жаркого солнца соперничали с растущей луной за право освещать монастырь и город. И в то время как голоса сестер крепли, сплетаясь в чудесном печальном песнопении, вверяя душу и тело Господу до наступления нового дня, музыка города, пробуждающегося для праздника, вплела в это пение свой собственный, неустанный ритм.

Толпа в таверне Родриго, расположенной вниз по течению Онъяра, была беспокойной и капризной, как будто сумерки усилили ее ожидание удовольствия, не удовлетворив его. В зале таверны было очень жарко, в густом тумане еле виднелись мерцающие огоньки ламп. Слышались отрывочные реплики, посетители выглядели раздраженными и угрюмыми. Затем на лестнице прозвучали быстрые шаги, и в дверях, внеся с собой сырой речной воздух, появился незнакомец, который был в соборе на мессе. Таверна затихла.

Наружность незнакомца со вчерашнего дня претерпела заметные изменения. Теперь его плащ был уже не таким модным, а шоссы не сидели на нем как влитые. Он улыбался более открыто, и взгляд его уже не излучал прежнего высокомерия. Двое мужчин узнали его; они осторожно кивнули и замерли. Тот обратился к собравшейся толпе с радостной и беспечной улыбкой.

— Хосеп, — кивнул он в полной тишине состоятельному по виду человеку с мощным, практически квадратным, торсом. — Пере, Санч, — он кивнул и им. Тем не менее никто не произнес ни слова. — Хозяин, — заговорил он вновь, — кувшин вина моим друзьям, почтим святого. Нет, этого будет недостаточно. Три кувшина, для начала. Блаженный Йохан принес мне удачу, и я должен отблагодарить его.

— Спасибо, господин, — сказал человек, удобно устроившийся на подоконнике. — И кому я должен вознести свою благодарность? Помимо самого святого?

— Ромео, — ответил тот. — Ромео, сын Феррана, родом из Вика, солдат, путешественник, странник. Я только на прошлой неделе вернулся на родину.

Кувшины были наполнены и выставлены на длинные столы. Ромео налил вино в высокие кружки и стаканы, потребовал еще один кувшин, налил вина себе и поднял стакан.

— За прекраснейший город в мире, — произнес он, — да процветает он вечно! — Он выпил, и все остальные последовали его примеру. Он еще раз наполнил их стаканы и кружки; все снова выпили, на сей раз за удачу. Ромео пустил ближайший к нему кувшин по столу, и, когда его движение остановилось, прерванная беседа возобновилась. Ромео подошел к другому столу и толкнул кувшин в направлении огромного мужчины, который с трепетом, если не с пониманием, слушал худого гибкого человека с мрачным лицом и задумчивым взглядом.

— Позвольте мне наполнить ваши стаканы, — обратился Ромео к этим двоим, наливая вино в кружку крупного мужчины и протягивая руку к стакану худого.

— Я не пью, — сказал худой, убирая стакан. — У меня нет денег, чтобы оплатить вашу любезность.

— Он как раз рассказывал мне о своих неприятностях, — сказал здоровяк и снова замолк.

— Большой Иохан всегда терпеливо выслушает чужое горе, — заметил его друг.

— Терпеливый слушатель — большая редкость, — заметил Ромео, рассеянно наполняя стакан тощего. — У меня тоже бывали трудные времена. — Он понизил голос до заговорщического тона. — Ухищрения людей, чьи имена потрясли бы вас, привели к тому, что я потерял свою должность, доброе имя и мое скромное состояние. Три года я провел в изгнании, в нищете. Но, как вы можете видеть, колесо фортуны повернулось. Те, кто плел против меня интриги, потерпели фиаско. Я вернул себе положение и доброе имя. — Он снова наполнил стакан тощего.

— Я — переплетчик, — сказал тот. — Меня зовут Мартин.

— Отличное занятие, — сказал Ромео. — Неужели в Жироне нет больше книг, если вы не можете поднять бокал за святого?

— Да книг-то полно. Совсем недавно я выполнял все переплетные работы в соборе, в духовных судах, а также всю случайную работу для господ в городе. Это был отличный заработок. Я не старше вас, господин, и на меня работали подмастерье и двое учеников. А затем какой-то злобный каноник, и я даже знаю, кто именно, — сказал Мартин, на сей раз сам наполняя свой стакан, — пожаловался на плохо сделанную работу. Но это была работа ученика. Сейчас невозможно найти учеников, ведь очень многие умерли во время мора. Теперь каждый небрежный, ленивый бездельник думает, что стоит целого кошелька золота и что он может целый день спать на скамье в мастерской. — Он тряхнул головой. — Все верно, я был занят, а викарий — очень суровый человек — передал часть его работы другому, еврею, а затем мне сказали, что он сделал ее лучше, и за меньшие деньги.

— И они забрали твою работу…

— Совершенно верно, господин. Они передали ему всю мою работу. Еврею. Работу на епископа. — Он понизил голос. — Говорят, что этот еврей держит рабов. Он запирает их в переплетной мастерской, кормит объедками, и это позволяет ему брать за работу меньшие деньги. Это несправедливо. Работу для епископа должны делать христиане, а не евреи с их рабами-маврами.

— Слышали, Хосеп? — спросил Ромео. — Что же будет, когда все бумажные работы захватят евреи?

— Ну, этому не бывать, дружище, — сказал мужчина, который выглядел таким состоятельным. — Я знаю, как защитить свои интересы.

— Пришло время что-нибудь сделать, — произнес голос с противоположного конца стола.

— Мы здесь, Марк, — сказал третий. — Присоединяйся к нам.

— Тише вы, дураки, — пробормотал кто-то. — Кто знает, кто нас здесь может подслушать?

— Меч мести архангела Михаила сразит правителей-кровопийц, грязных священников и еврейских колдунов, — произнес голос из темноты. — Так же, как во времена наших дедов, в день его памяти он спас нас от французских захватчиков.

Но когда все повернулись, чтобы посмотреть, кто это говорит, там уже никого не было.

Глаза Ромео блеснули, он улыбнулся, держа в руке стакан с вином, который он даже не допил. Он поставил стакан на стол, перекинулся несколькими словами с владельцем таверны, заплатил за вино и выскользнул в теплую ночь. Его работа только начиналась.


Уже наступила полночь. Луна низко скользила над холмами, а дневной жар все еще окутывал бархатную темноту Жироны, как одеяло. От реки сочились миазмы грязи и мертвой рыбы, соединяясь с ароматами самого города — запахами кухонных остатков, гниющего мусора, уборных и умирающего дыма кухонных печей.

Город затихал. Только несколько самых отпетых гуляк еще не нашли себе ночлег — ароматный луг, пару мягких рук, или даже их собственные убогие лежанки. Стоя в северных городских воротах, лекарь Исаак попрощался со своим эскортом, перебросился со стражником парой слов и, сунув тому монету, целеустремленно направился в сторону еврейского квартала. Его башмаки из мягкой кожи привычно ступали по булыжной мостовой, и эхо его шагов разносилось в неподвижном июньском воздухе. Неожиданно он остановился. Эхо слышалось еще несколько мгновений, а затем исчезло: кто-то крался за ним в ночи. Исаак почувствовал в неподвижном воздухе дуновение страха и вожделения, а затем ощутил сильный запах зла. Он покрепче перехватил посох и ускорил шаги.

Теперь шаги слышались на значительно большем расстоянии, и лекарь мысленно вернулся к больному ребенку, от постели которого он только что ушел. За последнюю неделю его состояние определенно улучшилось: тот стал лучше есть и снова стремился пойти поиграть около конюшен или у реки. Больной больше не нуждался в лекарствах; хорошая еда и свежий воздух, и к концу лета он снова станет таким же сильным и живым, как любой мальчишка его возраста. Большая радость для его отца.

Ворота Еврейского квартала давно были заперты и заложены засовом. Исаак постучал посохом по толстым доскам. Никакого ответа. Он заколотил сильнее.

— Яков, — позвал он глубоким, пронзительным голосом, — ты, ленивый бездельник, проснись. Ты что, хочешь, чтобы я простоял здесь всю ночь?

— Вы пришли, мастер Исаак, — заворчал Яков. — Заходите. Неужели я должен был всю ночь держать ворота открытыми, ожидая, когда вы наконец появитесь? — Его голос становился все тише, и к концу был уже почти не слышен.

Исаак поставил корзину на землю, оперся на посох и стал ждать. Легкий ветерок принес густой аромат роз из сада епископа, сдунул прядку волос с лица Исаака и затих. Где-то залаяла собака. Ночной воздух квартала прорезал тонкий плач ребенка. Судя по болезненному тону крика, скорее всего, это был первенец раввина Самуила, которому не было и трех месяцев. Исаак тряхнул головой. Он сочувствовал раввину и его жене. В любой момент их служанка могла появиться в дверях его дома, чтобы позвать к ребенку.

Наконец тяжелый брус был снят, в замке заскрипел ключ и послышался визг открывающейся калитки.

— Уже слишком поздно пускать кого-либо внутрь, господин, — сказал Яков. — Даже такого уважаемого человека, как вы. Сегодня тревожная ночь, полно пьяных мужланов, не поймешь, что у них на уме. Вы уже второй раз вытащили меня из постели, — добавил он многозначительно. — И еще я впустил чужих людей, которые пришли за вами.

— Ах, Яков, если бы остальная часть мира проводила ночи в покое, и ты, и я могли бы провести ночные часы, предаваясь мирному сну, так ведь? — Он вложил монету в руку привратника. — Но как бы мы тогда заработали себе на хлеб? — добавил он немного раздраженно, направляясь к дому.

Когда он уже стоял в дверях, его окликнул незнакомый ему голос. Похоже, это был голос подростка. Он говорил с акцентом каталонских горцев.

— Мастер Исаак, — сказал незнакомец, — меня прислали из женского монастыря Святого Даниила. Одна из наших послушниц серьезно заболела. Она кричит от боли. — Он говорил так, как будто с трудом запомнил слова и теперь мучительно вспоминал обрывки фраз. — Мне велели привести вас и сказать, чтобы вы принесли лекарства.

— В женский монастырь? Сегодня ночью? Я только что пришел.

— Мне сказали, что я должен привести вас, — сказал незнакомец, и в его голосе послышалась паника.

— Успокойся, парень, — мягко сказал Исаак. — Я приду, но сначала мне нужно собрать все необходимое. Давай не будем будить все семейство. — Он отпер дверь и вошел внутрь дома. — Подожди здесь, во внутреннем дворе, — сказал он, показывая вперед. — У меня еще дела в доме.

Помощник садовника из женского монастыря наблюдал за Исааком с любопытством, граничащим со страхом. Верно о нем говорили в городе. Мастер Исаак мог пройти пролет каменной лестницы, не издав ни звука. Перешептывались также, что Исаак мог пролететь рядом, а вы бы почувствовали только легкий ветерок. Мальчик напряг зрение, чтобы увидеть, поднялся ли лекарь сам, или прислуживающие ему демоны вознесли его на верхний этаж дома.

Что-то мягкое, бесформенное и угрожающее, прижавшееся к ноге, отвлекло его от наблюдения. Он подпрыгнул, героически подавляя вопль ужаса. Ответом на его придушенный крик было вопросительное мяуканье. Кот. Устыдившись, он наклонился, чтобы почесать его за ухом, и снова стал ждать.

Исаак достиг верхней площадки лестницы, немного постоял, прислушиваясь, около двери в комнату жены, пересек холл и подошел к другой двери. Он тихо постучал.

— Ракель, — прошептал он. — Ты не спишь? Ты мне нужна.

Услышав тихий голос своей шестнадцатилетней дочери, он прислонился к стене, поджидая ее.

— Исаак! — В ночной тишине это слово прозвучало как труба Иерихона, и он даже напрягся, чтобы не дать стенам обрушиться. Внимание и забота Юдифи настигали его всегда в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал, и окутывали, как плотная ткань, отнимая силы и энергию. — Что случилось?

Он услышал, как она встала с постели и быстро прошла по комнате. Заскрипела, открываясь, дверь, позволяя прохладному ветру ворваться в душный холл.

— Ничего, любовь моя, — сказал Исаак. — Все хорошо. Просто за мной послали из женского монастыря, и нужно, чтобы Ракель помогла мне.

— Где ты был? — спросила Юдифь. — Тебя всю ночь не было, ты где-то ходил один, даже без сопровождающего. Это небезопасно.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица и остановить поток ее недовольства.

— Сын раввина скоро умрет, дорогая моя. Его жена в отчаянии. После того, как они три года ждали сына, это будет для них большим ударом. Если они пошлют за мной, скажи, что мы придем сразу же, как только я вернусь из монастыря.

Юдифь стихла, пойманная в ловушку своими же жесткими правилами поведения. Вслух ни он, ни она ничего не говорили по поводу помощи раввину. Но Юдифь сама потеряла двух сыновей в младенчестве, прежде чем родились близнецы, и в душе считала, что в горе все равны. Душевные терзания и сомнения относительно того, что ей теперь следует делать, отвлекли ее настолько, что она даже не заметила, что Исаак не ответил на ее вопрос.

— Я не могу понять, почему вся семья не должна спать только потому, что какая-то монахиня заболела, — сказала она. — Разве монахини когда-нибудь хоть что-то сделали для тебя, муж мой?

— Ш-ш, — сказал Исаак. — Епископ был нам добрым другом.

К счастью, Ракель выскользнула из своей комнаты прежде, чем ее мать успела высказаться по поводу епископа. Она быстро обняла мать и, несмотря на то что воздух был довольно теплым, плотно завернулась в плащ.

— Подождите минутку, — сказала Юдифь.

— Что такое? — сказал Исаак с ноткой нетерпения. — Мы должны поторапливаться.

— Я пойду с вами до дома раввина, — сказала она. — Идите. Я встречу вас во дворе.

Ракель последовала за отцом вниз по лестнице. Он открыл дверь в широкую комнату с низким потолком, служившую ему сушильней для трав, кладовой, операционной и, когда он ожидал ночного вызова, спальней.

Исаак снял со стены новую корзину и начал заполнять ее пузырьками, завернутыми в ткань корешками и травами.

— Эй, парень, — тихо позвал он через открытую дверь. — Что ты знаешь о болезни госпожи?

— Ничего, мастер, — сказал тот. — Я передаю сообщения и приношу все необходимое из города. А в остальное время я работаю в саду. Мне ничего не рассказывают. — Он остановился, задумавшись. — Я слышал, как она кричала, когда аббатиса давала мне поручение. Она сама велела мне привести вас.

— Как она кричала? Громко?

Он задумался на мгновение.

— Громко, мастер. Как свинья, которую режут, или… или как рожающая женщина. Она так рыдала. Затем затихла.

— Отлично. Ну, Ракель. Я слышу, идет твоя мать.


Надо же, возле тяжелой двери стояла, ожидая, сама аббатиса Эликсенда, вместе с казначеем, сестрой Агнетой и привратником, поддерживающим сестру Марту.

— О, мастер Исаак, — сказала она. — Спасибо. — Поспешно пробормотав сдавленным от беспокойства голосом имена двух монахинь, она пресекла попытку завести легкую вступительную беседу. — Я буду краткой. Донья Исабель находится под опекой нашего монастыря. Болезнь наступила внезапно. Она приходит в себя очень ненадолго; остальное время она бредит, ее беспокоят тревожные видения. Боюсь, что она может не пережить эту ночь. Если вы не сможете сделать ничего больше, я прошу вас хотя бы немного уменьшить ее страдания. Я уже послала за епископом. Сестра Марта отведет вас к ней.

Сестра Марта не дала Исааку времени задуматься над вопросом, почему именно его друг-епископ, а не обычный монастырский исповедник, вытащил его из постели, чтобы он помог этой умирающей в монастыре девушке. Она быстро провела его вверх по винтовой лестнице, а потом направилась вниз по длинным коридорам, ее мягкие кожаные башмаки быстро ступали по каменным плитам. Затем шаги замедлились. Исаак услышал громкий крик, рыдание и захлебывающиеся звуки сухой рвоты. Сестра Марта постучала в тяжелую дверь и вошла, пробормотав, что вскоре сюда придет сестра Бенвенгуда, работающая в лечебнице.

Дверь снова открылась и закрылась. Прошелестела одежда, явственно почувствовалось присутствие больничной сестры.

— Мастер Исаак, мы благодарны вам за помощь, — произнес ее язык, хотя в голосе отразились гнев и негодование. — Сам епископ порекомендовал нам обратиться к вам. Вы, вероятно, захотите узнать, что с ней случилось?

Дверь открылась, чтобы выпустить кого-то из комнаты больной в коридор. С ним частично ушел запах лихорадки, обезвоживания и слабое зловоние гниющей плоти.

— Я сам могу сказать вам, что ее беспокоит, — резко сказал Исаак. — Она страдает от гнойника, вызвавшего сильную боль и жар.

Одна из сестер, стоявших в коридоре, резко вздохнула от изумления.

— Прежде чем я могу сказать больше, — добавил он, — я должен обследовать ее, чтобы определить причину и оценить, смогут ли мои скромные знания помочь ей.

Сестра Бенвенгуда была не поражена. Нет, она была оскорблена.

— Это невозможно. Ее стыдливость…

— …Не будет оскорблена пристальным взглядом слепого человека.

Больничная сестра сбилась, не находя слов.

— Я не знала, мастер Исаак, — наконец произнесла она. — Я недавно в этом монастыре и еще плохо знакома с его правилами. Раньше я жила в монастыре в Таррагоне, — затем она глубоко вдохнула и возобновила сопротивление. — Однако не годится даже слепому мужчине раскрывать…

— До нее будет дотрагиваться только моя дочь. Она расскажет мне обо всем, что обнаружит.

— Мы не можем допустить такого. Это не могут делать даже сестры нашего монастыря.

— Это совсем другое дело, — решительно сказал Исаак. — Ваши сестры обязаны следить за тем, чтобы не оскорбить их собственное целомудрие. Моя дочь осторожна и добродетельна, но она не давала никаких клятв, которые не дали бы ей возможности прийти на помощь этой несчастной госпоже.

— Это невозможно.

Послышались шаги еще двух человек, прошедших по коридору и остановившихся около двери.

— Что невозможно, сестра?

— Я не могу позволить этому человеку и его дочери обследовать донью Исабель, матушка.

— Донья Исабель — племянница нашего епископа, — резко сказала аббатиса. — Он поручил ее нашей заботе; мы в ответе за ее здоровье и благополучие. Я прошу вас помнить о том, что его святейшество счел возможным сообщить нам, сестра, — добавила она. — Он желает, чтобы мастер Исаак обследовал его племянницу и сделал все возможное, чтобы излечить ее. Я думаю, что мы не можем игнорировать его пожелания. — Ее голос прорезал тяжелый воздух комнаты, как острая сталь.

— Да, госпожа, — пробормотала сестра Бенвенгуда.

— Принесите лампы и все, что им может понадобиться.

— Лампы? Но ведь он слепой…

— Совершенно верно, сестра. Но она-то зрячая. — В коридоре зазвучали удаляющиеся шаги. — Как тебя зовут, дочь моя?

— Ракель, госпожа. — Исаак услышал, как ее легкое бумазейное платье прошуршало по полу, когда она присела в поклоне.

— Мы будем благодарны вам и будем молиться за успех, независимо от результата усилий, ваших и вашего отца. Если это может помочь, знайте, что донье Исабель семнадцать лет, пять из которых она провела в нашем монастыре. Все это время она отличалась превосходным здоровьем. Если вам что-то понадобится, пошлите за мной. Сестра Агнета останется здесь, чтобы незамедлительно передать мне ваше сообщение.


Ракель вошла в лечебницу и подвела отца к узкой постели, стоявшей посередине комнаты, где лежала больная. С правой стороны комнаты, в стене, находился большой камин со свисающим крюком для чайника. Несмотря на то что ночь была жаркой, в очаге горел огонь, а неподалеку от него пылала жаровня с древесным углем. Древняя монахиня сидела на табурете между очагом и жаровней, размешивая в медной кастрюле нечто похожее на овсянку. Время от времени она протягивала руку к стоявшей около нее на полу корзине, брала из нее немного трав и бросала на жаровню. Ее сладкий аромат, плывущий по комнате, слегка скрывал запах заражения. В простенке между двумя узкими окнами стояла послушница с сильными руками, осматриваясь с таким сварливым выражением лица, будто за нею послали, чтобы обмыть тело, а она пришла и увидела, что еще слишком рано. Просторная комната тускло освещалась светом одной свечи и мерцанием огня в камине. Две молоденькие монахини, вспотевшие и бледные от усталости, стояли около камина рядом с лазаретной сестрой, а сестра Агнета свирепо смотрела на происходящее, не отходя от двери.

— Вот кровать, отец, — сказала Ракель, — стол слева от тебя. В ногах кровати есть еще один стол, достаточно большой для корзины. Я поставлю ее туда? — Не дожидаясь ответа, она поставила принесенную корзину в ногах кровати.

— Расскажи мне что-нибудь о пациентке, дитя мое. — Исаак обратился к ней настолько тихо, что ожидающие монахини едва поняли, что он сказал.

Ракель взяла свечу и поднесла ее поближе к девушке. Когда свет упал на тонкие нежные черты ее лица, она с удивлением втянула в себя воздух.

— Она выглядит… — тачала Ракель, заметила, что монахини наблюдают за ней, и повторила: — Она выглядит больной, отец. Глаза запали, губы сухие и потрескавшиеся, у нее бледная кожа и… — Дверь отворилась, впустив немного прохладного воздуха и двух монахинь с большим количеством свечей. Они установили их на столах около кровати и зажгли. — Они принесли больше свечей. Теперь я могу видеть, что кожа у нее серая, но без желтизны. На щеках лихорадочные пятна. Она мотает головой из стороны в сторону, как будто страдает от сильной боли, но лежит на спине, и спина твердая и прямая.

— Спроси ее, мягко и осторожно, где она чувствует боль.

Ракель встала на колени около кровати, приблизив лицо к больной.

— Госпожа, — прошептала она, — вы слышите меня? — Голова, больше похожая на череп, слегка шевельнулась. — Скажите мне, где болит?

— Попроси ее, чтобы она указала, если сможет, место, где чувствует боль. И встань между нею и этими надоедливыми монахинями.

Донья Исабель услышала и протянула руку. Она притянула Ракель поближе к себе и хрипло зашептала ей на ухо.

Ракель встала на цыпочки и зашептала отцу на ухо:

— Она говорит, что опухоль находится на бедре, отец.

Исаак повернулся, двигая головой взад-вперед, чтобы определить, где находится больничная сестра.

— В этой комнате слишком много народа, сестра, — властно сказал он. — Они загрязняют воздух и нарушают покой больной. Отошлите их.

Сестра Бенвенгуда посмотрела на сестру Агнету; та мрачно кивнула.

— Как скажете, мастер, — сказала больничная сестра. — Но, конечно, это не касается сестры Теклы? Она была нашей опытной и уважаемой больничной сестрой и может оказать вам огромную помощь. — Ее голос упал до шепота. — Она работала здесь одна после того, как все ее помощники были унесены смертью. Она будет очень огорчена, если ее отошлют прочь. — Она снова возвысила голос. — Сестра Текла готовит припарку из отрубей и овса, возможно, это будет необходимо.

— Я тоже потерял ценного помощника во время чумы, — сказал Исаак. — Но Господь в Его мудрости дал мне умную дочь с ловкими пальцами, которая заняла его место. Конечно, сестра Текла может остаться. Она не помешает.

— Я тоже останусь, — сказала сестра Агнета. — Больше никто не нужен. Я останусь здесь, возле двери, и буду сообщать все, что надо будет передать. Сестра, вы можете подождать снаружи, пока вы не понадобитесь.

Сестра Бенвенгуда бросила на нее злобный взгляд и направилась к двери.

— Спасибо, сестра, — сказал Исаак. Он подождал, когда шаги стихнут и дверь закроется, после чего снова повернулся к больной.

Весьма учтиво Ракель развернула покрывающую тело ткань, а затем приподняла тонкую льняную рубашку, открывая огромную, блестящую, красную опухоль, расположенную высоко на бедре доньи Исабель, довольно близко к паху. И при этом Ракель спокойным, уравновешенным голосом продолжила описание того, что она видела и делала.

Исаак остановился, чтобы обдумать сказанное.

— Что за опухоль?

— Это гнойник, я уверена, а не чумная опухоль, — сказала Ракель. Она наклонилась. — Как давно это появилось здесь? — спросила она.

Донья Исабель замигала, с трудом пытаясь сосредоточиться.

— В пятницу, — прошептала она. Ее глаза снова закрылись; она откинула голову и невнятно забормотала.

— Опухоль распространяется? — спросил Исаак.

— Нет еще, отец. По крайней мере, я так не думаю.

— Я должен коснуться этого, моя храбрая донья Исабель, чтобы знать, что делать. Но я слеп и не могу видеть вас. Мои пальцы видят вместо меня.

Молодая женщина застонала, широко открыла глаза и потянулась, чтобы поймать руку Ракель. Она попробовала притянуть ее к своему лицу.

— Мама, — прошептала она.

— Постарайтесь не кричать, — сказал Исаак, — или добрые сестры решат, что я вас тут убиваю.

— Она больше не понимает тебя, отец, — сказала Ракель.

— Возможно. А может быть, и нет. Но сначала мы уменьшим боль.

Ракель взяла флягу с вином из корзины, налила половину чашки, а затем добавила туда воды и темной жидкости из пузырька. Она поддержала голову доньи Исабель и поднесла чашку к ее губам.

— Вы должны выпить это, донья Исабель, — твердо сказал Исаак.

Она услышала его из глубины своего бреда и проглотила половину смеси. Исаак подождал, считая секунды и наклонившись к кровати, а затем Ракель направила его пальцы к краю опухоли. Он нащупал ее и кивнул.

* * *

Уверенные руки Ракель вскрыли нарыв и очистили пораженный участок. Она промыла рану вином, добавила кое-какие листья и высушенные травы в припарку старой монахини и приложила ее к ране.

— Как вы себя чувствуете теперь, госпожа? — спросил Исаак.

Теперь, когда боль ушла, донья Исабель, измученная истощением, под воздействием вина и сильных опиатов, не ответила. Впервые за несколько дней она глубоко спала.


Исаак собрался и направился через комнату больной к двери. Но прежде чем — он дошел до незнакомой ему двери, сестра Агнета открыла ее перед ним и пожелала ему спокойной ночи. В коридоре его схватила большая сильная рука, и знакомый голос поприветствовал его.

— Мастер Исаак, старый друг. Я очень благодарен вам за внимание к моей племяннице. Как она?

— Она спит, господин Беренгуер. Ракель останется, чтобы присмотреть за ней. Не буду искушать небеса, уверяя, что она уже вне опасности, но, однако, я не чувствую, что Господь готов взять ее к себе. Утром я вернусь, чтобы понять, стало ли ей лучше. Ракель пошлет за мной, если я понадоблюсь раньше.

— Ну что ж, — произнес епископ Жироны. — Это хорошие новости. Давайте немного пройдемся вместе.

Когда они спускались по лестнице, похожее на колокольчик сопрано взлетело, разлетаясь эхом в коридорах. К нему присоединились еще два или три голоса, чьи богатые, более низкие тона подхватили печальное пение. Исаак остановился.

— Это сестры, — сказал Беренгуер. — Они уже оставили свои постели и поют хвалу Господу. Епитимья, налагаемая на некоторых из них за то, что их голоса лучше, чем у прочих, — добавил он со смешком.

— Небольшая цена за такую красоту. Донья Исабель — ваша племянница, ваше преосвященство? По-моему, я не слышал, чтобы вы говорили о ней.

— Для этого есть причины, мой друг. Чтобы все было ясно, она действительно моя племянница, дитя моей сестры, а не ошибка моей юности, — сказал епископ, когда они ожидали сестру Марту, чтобы та открыла им ворота монастыря. — Рожденное в самый благоприятный час семнадцать лет назад. Скромная девочка, но смелая, с ясным умом и острым язычком. Я привык к ней. — Он помедлил, чтобы они могли идти рядом. — Я стал ее опекуном после смерти матери. Чтобы проследить за ее образованием, я поместил ее здесь.

Мимо них, рядом с Исааком, скользнула фигура, оставив после себя густой аромат мускуса и жасмина, смешанных с животным страхом. Поспешные, нервные женские шаги потерялись в шуме внутреннего двора, где епископа ожидала его свита и кони в нетерпении грызли удила. Аромат женских духов поглотил ночные запахи: запах коней, горящих факелов и потеющих мужчин. Исаак хотел было сделать шутливое замечание, но промолчал. Если монахиня решила отправиться посреди ночи на тайное свидание, то это совсем не его дело.

— Ночь темная? — спросил он епископа.

— Как в подмышке у черта, — ответил Беренгуер, хлопая своего друга по плечу в порыве хорошего настроения. — Луна спряталась, и звезды, похоже, исчезли вслед за ней. Вам придется вести меня по улицам. — Епископ помахал своей свите, чтобы они несколько отстали, и двое мужчин пошли пешком по дороге, шедшей вдоль притока Галлиганта и упиравшейся в северные городские ворота.


Монахиня со страхом пробежала мимо толпы, собравшейся возле главных монастырских ворот. Она накинула вуаль, чтобы скрыть бледное лицо и белое льняное монашеское покрывало, и сразу же потерялась на фоне стены. Она нащупывала путь, ведя дрожащими пальцами по стене и глядя в ночную тьму, пока не достигла открытого пространства между лугом и рекой. Путь от монастыря до моста, ведущего к баням, показался ей бесконечным; она чувствовала себя столь же заметной, как черный кот на снежной равнине. Наконец она наткнулась на дорожку, ведущую к двери, и попала прямо в руки Ромео. Он зажал ей рот рукой, чтобы задушить крик, и втянул ее в здание.

— Где она? — яростно прошептал он.

— У меня не получилось проникнуть туда. Она смертельно больна. Говорят, что нет никакой надежды. Возможно, я не смогу… — Она разразилась бурными рыданиями.

— Вы с вашим другом могли бы принести ее.

— Она лежит в лазарете, там лекарь и целая куча монахинь, не спускающих с нее глаз. Вы получили ребенка?

— Няня несет его. К восточным воротам.

— Как вы убедили ее сделать это? — с удивлением спросила она.

— Ей сказали, что это приказ его величества. Она нам нужна. Нам ведь не нужен плачущий ребенок на руках, не так ли?

— Пожалуйста. Давайте оставим этот план, — сказала она с настойчивостью в голосе. — Это слишком опасно. У нас не получится.

— Слишком поздно. На восходе няня будет у ворот. А кроме того, в этом деле участвуют и посторонние. Если сейчас попытаться отступить, это будет слишком опасно. Для всех. — Его рука изобразила в воздухе неопределенную волну. — Вы что, раньше не знали, что донья Исабель умирает? — жестко добавил он.

Ответом ему была тишина. Молчание затягивалось. Он встряхнул ее, и она заговорила снова.

— Я возьму ребенка и пойду к ее величеству. Я скажу ей, что услышала слух о заговоре, что я боялась за жизнь принца и поэтому взяла его из того места, где его должны были принести ей. Она простит меня. У нее вспыльчивый характер, но она отходчива.

— Вы не только плохо осведомлены, но еще и глупы, — сказал он. — А что вы скажете, когда вас спросят, кто же вам помог в этом деле?

— Я никогда не предам вас. Никогда.

— К счастью для меня, — холодно произнес он, — у вас и не будет такой возможности.

— Как вы смеете говорить со мной подобным образом? — сказала женщина, пытаясь собрать остатки достоинства.

— Смею, потому что должен, если мы оба хотим выжить. Будьте благоразумны, госпожа моя. Подождите меня здесь. Мне еще надо кое-что сделать. Если я не вернусь на рассвете, то мы встретимся за городскими стенами, около восточных ворот. Я принес вашу одежду. Пока меня не будет, переоденьтесь.


— А что вы можете сказать о причине болезни моей племянницы? — спросил епископ Беренгуер чересчур небрежным тоном, когда они уже медленно двигались в темноте. Факелы, горящие у них за спиной, создавали достаточно света для того, чтобы Беренгуер мог видеть дорогу. Для Исаака же улица была слишком знакомой, чтобы ему потребовался поводырь.

— Есть много возможных причин, ваше преосвященство, — очень осторожно ответил Исаак. — Это мог быть укус насекомого, впоследствии нагноившийся и воспалившийся: если бы донья Исабель была солдатом или драчливым парнем, я бы сказал, что это последствия небольшой, но запущенной раны.

— А могла ли эта рана быть следствием чьего-то злого умысла?

Исаак остановился.

— Я так не думаю. Это было бы трудно. — Он обдумал вероятность подобного события. — Когда донья Исабель придет в себя, Ракель узнает обстоятельства болезни. У вас есть причины опасаться преступного намерения?

— И нет, и да. Это единственное дитя моей сестры — сводной сестры, если быть точным. Доньи Констанцы д’Импури. Но, Исаак, друг мой, если бы вы могли видеть, вы бы знали то, что понимает каждый, кто смотрит на нее. У нее на лице написано, кто ее отёц. — Епископ остановился и посмотрел вокруг. Откуда-то внезапно налетел холодный ветер, и он поплотнее завернулся в плащ.

— Ее отец хорошо известен?

— Следует признать, что Педро Арагонский достаточно известен, — сказал он с легкой иронией. — О моей умершей сестре напоминает только выражение глаз, все остальное она унаследовала от отца. Если бы дети его жены были похожи на своего отца хотя бы вдесятеро меньше, чем донья Исабель, их мать уже была бы очень довольна, — сказал Беренгуер. Он остановился и положил руку на рукав Исаака, чтобы остановить его. — Вы что-нибудь слышите, друг мой? — прошептал он.

— Беспорядки, — сказал Исаак. — Где-то в городе.

— Мужланы празднуют канун Святого Йохана с бурдюком вина на каждого. В старые времена они бы уже обосновались с какой-нибудь женщиной на краю поля и не нарушали покой честного люда. — Беренгуер засмеялся и возвратился к собственным проблемам. — Подозреваю, что моя племянница — бельмо в глазу нашей молодой королевы. У нее и так уже достаточно неприятностей. Больше всего она боится, что инфант Йохан, новый герцог Жироны, умрет.

— Но у нее, конечно, будут еще сыновья.

— Говорят, она боится, что станет бесплодной, или, как ее предшественница, будет рожать только девочек. Достойный брак дочери доньи Констанцы может напомнить ей, какой непостоянной может быть фортуна.

— А это возможно, ваше преосвященство? — сказал Исаак. — Этот брак?

— Да. Дон Педро восхищен ее красотой и образованностью. Он планирует выдать ее замуж за очень влиятельного человека. — Он остановился и засмеялся. — Когда я произношу все это вслух, все опасения кажутся мне глупостью. К тому же ее величество — наименее кровожадная из дам, — добавил он. — Но кое-кто из ее сторонников сделал бы что угодно, чтобы избавить ее от неприятностей.

— Например, чтобы принести ей известие, что донья Исабель погибла от… укуса насекомого? — сказал Исаак.

— Монахини преданны и осторожны. И я знаю, что вы будете заботиться о моей племяннице, как если бы она была вашим собственным ребенком. Если Исабель выживет, мы будем вам очень благодарны. — Епископ сделал паузу. — Теперь, когда нас никто не может услышать, скажите, как там Йохан — наш молодой принц? Вы подтверждаете опасения его матери?

— Не сегодня вечером, и вообще не в ближайшее время. Над ним не витает запах смерти. Когда я оставил его, небольшая лихорадка уже прошла, он хорошо поел и спал спокойно, как любой другой трехлетний ребенок. Конечно, — добавив Исаак, — в свое время смерть придет к каждому из нас.

Ветер усиливался, трепля подолы их одежд. Епископ плотнее сжал плащ.

— Слава Господу, ветер прохладный. Он необходим этим летом, чтобы мор обошел нас стороной. Но, возвращаясь к молодому принцу, для его величества и доньи Элеоноры будет достаточно, если смерть подождет, пока он не будет назван королем Арагона и не родит собственных сыновей.

— День или два отдыха, и он снова будет прежним, — сказал Исаак. — Полагаю, он становится все крепче, а в том месте, где он сейчас, воздух сладок и хорош. Ее величество может не беспокоиться.

Епископ остановился.

— Боюсь, что в своем эгоистичном наслаждении нашей беседой я увел вас довольно далеко. Мы почти во дворце. Здесь я покину вас, друг мой.

Когда они поднимались к собору и дворцу епископа, они услышали далекий шум человеческих голосов. Затем он внезапно перерос в шквал криков и проклятий. Позади себя, на другой стороне площади, Исаак услышал острый стук камня, ударившего по булыжнику или по стене, сопровождаемый глухим звуком ударом кулака или палки по мягкой человеческой плоти. Он вздрогнул.

— Это больше, чем просто пьяный кутеж, ваше преосвященство. Там повсюду бунтовщики.

— Точно, — сердито сказал епископ. — В ночь Святого Йохана пьяных дураков влечет на улицу. И некоторые из этих дураков, как мне кажется, живут слишком близко к дворцу. Если я не ошибаюсь, некоторые из этих голосов принадлежат моим школярам. Он посмотрел на свиту за спиной. — Эй, стражник, — позвал он.

Ближайший всадник из свиты епископа дал шпоры своей лошади.

— Да, ваше преосвященство…

Епископ положил руку на лошадиную холку.

— Немедленно поезжайте, друг мой, и разбудите капитана стражи. Передайте ему, пусть он проследит за тем, чтобы толпа держалась подальше от дворца. Затем пригласите каноника, в обязанности которого входит наблюдать за всем, что происходит в жилой части семинарии. — Он огляделся. — Ну ладно, мастер Исаак, мне все это не нравится. Но мы очень быстро уберем школяров с площади и отправим их по постелям. Если вы пройдете прямо через площадь и вниз, то избежите улиц, где, похоже, собирается городской сброд. Я пошлю с вами сопровождающих.

— Скоро рассветет? — спросил Исаак.

— Первые лучи рассвета только начинают освещать крыши.

— Холодный ветер и свет дня приведут гуляк в чувство, — сказал Исаак. — Я прошу вас не беспокоиться. Я хорошо знаю город и в темноте вижу так же, как и любой человек, которого вы пошлете вести меня.

— Вы, без сомнения, правы, мастер Исаак. Через час-другой поднимется солнце и разгонит их по домам. Но мне было бы легче на душе, если бы я послал с вами одного-двух своих людей.

— Ваше преосвященство, нам пора уже спать, а я боюсь, что до этого мне придется навестить еще одного пациента, — сказал Исаак. — Позвольте вашим многострадальным спутникам отправиться на покой. Господь и мои оставшиеся чувства будут направлять меня. А в узких переулках я буду в безопасности.


Исаак уверенно пошел через площадь в сторону лестницы, ведущей вниз, к Еврейскому кварталу, выставив перед собой посох, кончик которого точно показывал ему, где он находится. Когда он достиг центра площади, он остановился. Шум усилился. Его слух, более острый, чем у епископа, определил два источника звука — пьяные семинаристы в парке и городская чернь у реки — задолго до того, как его друг заметил непорядок. Теперь он услышал и шаги по каменной лестнице, ведущей к собору. До него донесся звук открывающихся дверей и ставней, топот большого числа людей, сердитые крики, призывающие к тишине, и ответные громкие проклятия. За несколько минут ситуация резко изменилась. Если бы он продолжал идти прежним путем, то попал бы прямо в толпу пьяных гуляк, намерения которых он не мог определить. Исаак изменил направление и пошел по диагонали площади в сторону самого спокойного ее угла. Когда он прошел около половины пути, брошенный кем-то камень упал рядом с ним, отлетел от земли и болезненно ударил по руке. Он непроизвольно отклонился от намеченного пути. С другой стороны от него с резким звуком упал еще один камень.

— Это еврей, — прокричал пьяный голос, и новый камень просвистел у него мимо уха. — Убейте его! — Теперь в его сторону полетел целый град камней. Некоторые из них попали по спине, один ударил по руке. Быстро летевший камень зацепил висок и отлетел в сторону. Прижав руку к лицу, лекарь ощутил теплую и липкую кровь. Он опустил голову и пошел быстрее.

Внезапно Исаак оказался посреди бурлящей толпы из озлобленных мужчин, вооруженных палками. Он поднял посох, чья-то рука ухватила его за плащ. Он развернулся, пытаясь освободиться. Кто-то — возможно, напавший на него человек, — споткнулся. Рядом прозвучал громкий голос:

— Марк, пьяная свинья, убери от меня свои лапы!

Исаак услышал звук рвущейся ткани — это нож пробил его плащ, — и гневно махнул посохом. Посох с глухим звуком ударил по чему-то мягкому. Послышался болезненный вскрик.

— Я достал его, — сказал чей-то торжествующий голос.

— Да нет, не достал, дурак, — сказал другой. — Это я. Ты попал мне по руке.

Драка вспыхнула совсем рядом.

— Здесь, — завопил чей-то голос.

Что-то со стуком упало на мостовую. Чья-то рука схватила Исаака за руку. Он снова развернулся, ударив кого-то посохом. Внезапно в него со всех сторон вцепилось несколько рук. Используя то, что нападавшие были по большей части ниже него, Исаак с силой ударил посохом сверху вниз. Его удар достиг цели, но затем кто-то вцепился в посох. Он вырвал его, снова со всей силой ударил им сверху вниз. Затем он высвободил его и снова со всех сил опустил его. Со всех концов площади доносился цокот копыт по булыжнику и крики. Толпа начала смещаться, увлекая его за собой через площадь. Исаак попытался поднять посох и расчистить себе путь, но давление тел обращенных в паническое бегство людей прижимало ему руки к бокам, как стальная лента.

Он споткнулся, сумел удержать равновесие и почувствовал, что рисунок камней под ногами изменился и теперь незнаком ему. Толпа вокруг него на мгновение поредела. Он потянулся и коснулся стены, которая уже не была стеной с другой стороны площади. Он неуверенно остановился. Толпа снова стала нажимать. В это время маленькая крепкая рука схватила его и потянула.

— Сюда, господин, — шепнул ему на ухо чей-то голос. — Быстрее, пока они не растерзали вас.

Глава вторая

Маленькая рука настойчиво тянула Исаака. Он спотыкался, наталкивался на людей и предметы, сползал по лестнице вдоль совершенно незнакомых его пальцам стен. Он поворачивался и наклонялся в разные стороны, совершенно не понимая, где находится. Ему оставалось только молиться, чтобы намерения владельца тянущей его руки были добрыми.

— Стойте тут, господин, — сказал голос, и рука втащила его в дверной проем.

Он остановился и понял, что рядом никого нет, за исключением того, кто его вел.

— Кому я обязан спасением своей несчастной жизни? — спросил он.

— Меня зовут Юсуф, господин.

— Ты носишь благородное имя, Юсуф, но ты произносишь его, как мне кажется, на мавританский манер. Ты мавр?

— Из Валенсии, господин!

— И что делает мавританский парень по имени Юсуф в самом центре беспорядков в канун христианского церковного праздника, помогая еврею? Тебе опасно находиться здесь, впрочем, так же, как и мне.

— Я просто шел мимо, господин.

— Откуда и куда, Юсуф? Где твой хозяин?

— Я сам себе хозяин, господин.

— И поэтому ты бродишь ночью, не так ли? Тогда тебе будет безопаснее провести остаток ночи в моем доме.

— О, нет, господин. Я не могу сделать этого! — В голосе зазвучали нотки паники.

— Ерунда. Поскольку ты увел меня с пути, теперь это твоя обязанность — помочь мне найти дорогу. Это серьезный проступок — сбить с пути слепого человека.

— Я не знал, что вы слепы, господин, — сказал Юсуф с дрожью в голосе. — Клянусь, я верну вас на прежнюю дорогу.

— Не волнуйся. Отведи меня к дверям моего дома, и можешь снова отправиться, куда пожелаешь. — Он вытянул руку, и ее снова схватила маленькая рука.

— Вы действительно слепы, господин? — спросил Юсуф, как только они двинулись по тихому переулку. — Я думал, что вы также чужой в этом городе, и решил, что ужасно, если толпа жестоко расправится с вами. — Он остановился и отпустил руку Исаака. — Куда мы идем?

Исаак, все еще не доверяя ему, протянул руку и коснулся маленького голого плеча. Оно было болезненно тонким и подрагивало от страха.

— Ты сможешь найти ворота Еврейского квартала? Оттуда уже я могу повести тебя, и мы позавтракаем вместе хлебом, фруктами и мягким сыром, а потом немного отдохнем. А затем ты можешь продолжить свое путешествие.

— Да, господин. Я смогу провести вас по переулкам, где на нас никто не обратит внимания.


Юсуф сдержал слово и теперь стоял во внутреннем дворе дома Исаака, возле запертых ворот. У южной стены двора росло дерево, увитое виноградными лозами, под ним стоял стол, едва заметный в первых лучах рассвета. В центре двора тихо плескался фонтан, и у Юсуфа закружилась голова от жажды.

— Уже светло? — спросил Исаак.

— Еще ночь, господин, — сказал мальчик. — Но на востоке уже занимается рассвет. Солнце скоро встанет. А пока еще темно.

— Ты не побоишься подождать здесь в одиночестве?

— Нет, господин. Здесь безопасно.

— Отлично. Подожди под деревом. Я скоро вернусь.


Исаак снова начал подниматься по лестнице. В это время кухарка шаркающей походкой начала спускаться вниз из своей комнаты под самой крышей.

— Наоми, — тихо позвал он.

Он услышал резкий всхлип.

— Слава Господу на небесах, — хозяин, — ответила она. — И раненый! Хозяйка будет…

— Хозяйка присматривает за женой раввина. Надеюсь, она скоро вернется. Не могла бы ты перевязать мне рану, а затем принести немного хлеба, сыра и фруктов для двух голодных? А еще теплую одежду парнишке — он достает мне до локтя. — Исаак жестом уточнил его рост.

— Конечно, хозяин, — заверила его кухарка. — Я…

Взрыв дикого, необузданного хохота не позволил ей продолжить. Исаак подошел к окну, раскрыл ставни и высунулся наружу. Прозвучал резкий звук, отозвавшийся эхом в ночи, а затем дребезжание разбитых плиток, падающих на вымощенный двор. Наоми втиснулась рядом, почти оттолкнув его с места, где его могли увидеть.

— Камни? — спросил Исаак.

— Нет. Битые плитки, — ответила Наоми. — Несколько камней. — Она втянула голову внутрь. — Они хотят убить нас, господин, — серьезно добавила она.

Вокруг них все чаще раздавались звуки бьющихся плиток. Отовсюду доносился грубый хохот.

— Возможно, все обойдется, — сказал Исаак. — Хотя не хотел бы я быть снаружи, — и он отступил от окна.

Люди, бросавшие камни, пришли от собора. Епископ или каноники вряд ли забрасывали бы квартал камнями или битыми плитками. Правда, это могли быть семинаристы, еще сильнее упившиеся, чем вчера вечером. Он закрыл ставни.

— Пошли. Перевяжешь мне раны. И мы с моим маленьким другом готовы позавтракать.


Юсуф сидел под колоннадой, полукругом окружавшей внутренний дворик. Он слышал звуки нападения на квартал.

Крепкая крыша над ним казалась довольно надежной, и, когда нападавшие отказались от дальнейших попыток, снова пересел под дерево. Он уставился на грозди крошечных, твердых, зеленых, кислых виноградин, свисавших с лозы и жестоко напоминавших ему о голоде, и обтер руки. Его темная туника была сделана из теплой ткани, но она была сшита на того ребенка, каким он был пять лет назад. Теперь порванная ткань почти не закрывала тонкие руки и ноги. Он устал, проголодался и очень замерз.

Он не мог поверить, что оказался таким дураком. Ведь только дурак позволил бы слепцу заманить себя в запертый дом. Он с безопасного расстояния наблюдал за этими двумя мужчинами, когда они поднимались по площади к собору, за их эскортом, бдительно смотревшим по сторонам. Их неяркое платье и сдержанные манеры, их вооруженная охрана, — все это просто кричало о богатстве и важности.

Когда начались волнения, он ухватил высокого человека с добрым лицом за руку, потому что надеялся получить в награду пару монет. Перед тем как попасться в эту ловушку, он уже хотел сбежать, но никогда не покидавшая его бдительность на мгновение дала осечку. Теперь он задавал себе вопрос, решил ли этот слепой человек держать его как раба, продать или передать властям. Он давно понял, что люди, неважно, доброе у них лицо или нет, предлагают ему свою помощь только тогда, когда это им удобно или доставляет удовольствие. Он подтянул голые ноги под изодранные лохмотья и обхватил их руками, чтобы согреться. Затем он услышал глухой удар по скамье рядом с собой и повернул голову. На него серьезно глядел маленький, темно-рыжий полосатый кот с большими золотыми глазами. Затем кот потерся о ноги Юсуфа и пристроил на его ледяных ступнях теплую голову и лапы.


Слепец вернулся в сопровождении слуги, несущего поднос с мягкой лепешкой, тремя видами сыра, сушеными финиками и изюмом, тарелкой миндаля, свежими абрикосами и прочими фруктами. Позади него шла Наоми и несла кувшин с горячим душистым мятным напитком. В руках у Исаака был ком коричневой ткани.

— Юсуф? — позвал он.

— Я здесь, господин, — сказал Юсуф, выпрямляясь и вставая. Поймав жадный взгляд, промелькнувший в глазах слуги, он задрожал.

— Я полагаю, что каменный дождь с небес закончился, с вершины холма, по крайней мере, — сказал Исаак. — Давай сядем под деревом и поедим? Я, например, провел на ногах большую часть ночи и зверски проголодался. — Он встряхнул ткань, висевшую у него на руке, и она превратилась в просторный плащ с сильно обрезанными рукавами. Сможешь использовать это? — спросил он. — Мне кажется, что твоя одежда маловата и сильно истрепалась. — Он протянул плащ. — Надень это. Рассвет довольно холодный. И поешь.


Дон Томас де Бельмонте, двадцати трех лет от роду, секретарь ее величества Элеоноры Сицилийской, королевы Арагонской и графини Барселонской, подъехал нахмуренный к большому дубу, стоявшему в полях к югу от Жироны, — он спешил и ощущал сильное раздражение. Этим утром пришлось проехать на пустой желудок больше шести миль и быть готовым каждую минуту встретить смерть или беду, а что в результате? На месте встречи с внешней стороны южных городских ворот никого не было. Дон Томас поглядел на небо. На востоке солнце уже поднималось, и первые его лучи уже коснулись холмов за городом. Жирона все еще казалась спящей.

Грохот копыт позади него заставил его вздрогнуть и схватиться за меч, наполовину вытянув его из ножен. Его слуга быстро соскользнул с седла.

— Сеньор. Мои извинения. Я задержался.

— Где донья Санксия?

— В этом причина моего опоздания. Ее не было на условленном месте встречи, и к тому же я не смог обнаружить никаких известий от нее. Тогда я подумал, что она, возможно, приехала прямо сюда, чтобы встретить вашу светлость.

— Где ты должен был встретиться с ней?

— С наружной стороны городских стен. В заброшенной лачуге. — Он неопределенно махнул рукой в направлении северо-востока. — Я ждал ее там до рассвета. Возможно, с ней что-то произошло, в городе вчера вечером были беспорядки. Мне следует вернуться, сеньор, и справиться о ней?

— Нет, идиот, — рявкнул Томас. — Этим утром она не собиралась выходить за пределы Жироны.

Ромео, а это был он, поклонился и остался стоять.

— Мы ждем ее час после восхода солнца, — сказал Бельмонте, — даем отдых лошадям и стараемся не привлекать к себе внимания. Затем возвращаемся в Барселону.

— Без нее? — потрясенно сказал Ромео.

— Без нее. — Челюсть Бельмонте упрямо напряглась.

— Но ее величество, безусловно, захочет…

Бельмонте смотрел вдаль на рощи за городом, как будто надеясь прочитать решение задачи в темных кронах деревьев. Ее величество, безусловно, захочет узнать, почему он оставил донью Санксию в Жироне и уехал, даже не попытавшись поискать ее. Но возможно, она будет в еще большем гневе, если он поставит под угрозу тайну их предприятия, пытаясь отыскать даму, не пришедшую на условленную встречу? Он повернулся, чтобы посмотреть на восход солнца. По-видимому, Ромео был прав. Он обычно бывал прав.

— Ладно, отправляйся в город, если уж ты так хочешь, — сказал ему Бельмонте, — и оглядись там, но, ради бога, будь осторожен. И не задерживайся. Я останусь здесь с лошадьми.


Солнечный свет, бивший прямо в глаза, заставил Большого Йохана немного прийти в себя. Одновременно с сознанием вернулись ощущения; а вместе с чувствами пришло страдание. Голова Йохана пульсировала и готова была лопнуть, а во рту было сухо, как в Аравийской пустыне.

Затем из хаоса выплыли воспоминания. Вчера вечером, когда он вышел из дому, в его кошельке было полно денег. И вчера вечером он выпил невероятно много дешевого молодого вина. Он с ужасом пощупал кошелек, висевший внутри его просторного одеяния.

Кошелек был на месте и по-прежнему полон. Это было непонятно. Он помнил, правда, нечетко, господина, покупавшего ему вино, но наверняка трактирщик не держал свое заведение открытым всю ночь напролет. В голове бились бессвязные воспоминания о неистовой толпе, мечущейся по городу и тащившей его за собой. Последнее, что он помнил — это как он свалился, вытянувшись во весь рост, на углу у бань. Как же он оказался в собственной постели? И почему солнце бьет ему в глаза?

— Святая Дева, — завопил он. — Бани!

Арабские бани были жизнью Большого Йохана с того самого дня, когда он впервые вошел в них двадцать лет назад, в год Великого Голода. Его родители умерли или бросили его на улице, и Старый Педро, хранитель бань, подобрал того в канун Святого Йохана, плачущего от голода. Назвал Йоханом в честь святого, дал ему хлеба и сыра, уложил на толстую соломенную подстилку и взял с собой работать в банях. Йохан был таким маленьким, что ему приходилось забираться на табурет, чтобы посмотреть через край ванны. Постоянные клиенты посмеивались над ним и называли его Большой Йохан. Они давали ему несколько медяков, которые он мог потратить или отложить. Впервые в жизни у него была приличная одежда и достаточно еды, чтобы как следует набить живот. Десять лет спустя Большой Йохан уже полностью оправдывал свое прозвище, теперь уже он возвышался над своим учителем. Когда Старый Педро умер, уважаемый медик, управляющий банями, дал молодому Йохану лачугу и должность хранителя. И целых десять лет он всегда приступал к работе еще до того, как монастырские колокола звонили к заутрене. Отпирал здание, подметал полы и чистил ванны, а затем следил за ними до вечерни — а иногда, по особой договоренности, и позже, — после чего закрывал здание на ночь. Это была очень важная и ответственная должность. Двадцать лет назад, в трудный час, Господь вложил ее ему в руки; теперь же Йохан сам бросил ее, как старый капустный лист! Он застонал.

Йохан сполз с постели. Отчаяние охватило его душу, а боль скрутила живот. Он вышел наружу и изверг остатки вчерашних излишеств. Теперь живот болел значительно меньше, да и отчаяние немного отступило. Если он поспешит, то, возможно, никто и не заметит опоздания. В конце концов, вчера большая часть города до полуночи наливалась вином.

Йохан бросился вниз по тропинке, виляющей между деревьями и кустарниками, цепляясь ногами за корни. Во рту было сухо, живот все еще болел. Он потянулся за ключом, который целых десять лет висел на кольце у него на поясе.

Ключа на кольце не было.

Он сел перед дверью, пристально уставившись на кольцо. Ключ не появлялся. Возможно, он потерял ключ вчера вечером. Йохан упал на колени и начал искать. Ничего! Возможно, ключ был внутри. Он открыл дверь и начал искать там. В том жалком состоянии, в котором пребывал Йохан, потребовалось некоторое время, чтобы понять, что без ключа в бани попасть не представляется возможным.


Йохан тяжело осел на деревянную скамью, стоявшую около нижней ступеньки лестницы, ведущей от двери вниз. Он изумленно огляделся. Мягкий зеленоватый свет проникал через проемы окон, пробитых высоко вверху в куполообразном потолке, отражался от бело-синих плиток и мерцал на белых столбах, окружающих главную ванну и поднимающихся до самого купола. Как и в тот день, двадцать лет назад, когда он впервые увидел это, свет вымыл беспокойство из его измученной души и влил в нее мир и покой. Здесь, в окружении этой красоты, он был в безопасности. Машинально он встал и подобрал метлу, после чего направился к дальней стене комнаты и начал добросовестно мести в сторону двери. Когда Йохан дошел до ванны, расположенной в центре комнаты, то наступил на ее край, ухватившись за прохладную колонну, и наклонился. Ощущение камня под рукой и вид чистой воды над блестящими плитками казались ему более красивыми, чем высокие арки, дорогой гобелен и яркие, разноцветные окна собора.

Но что это? Йохан вытаращил глаза и дважды моргнул. Прохладная, чистая вода ванны была темной и больше не казалась прозрачной.

В ней на дне, лицом вниз, лежала, немного всплывая к поверхности, бенедиктинская монахиня. Тело ее в ореоле черных одежд напоминало грозовую тучу.

Глава третья

Большой Йохан погрузил мускулистые руки в воду, обхватил монахиню и потянул. Когда он вытащил ее из воды, из его груди вырвался крик невыразимой радости. Он перебросил ее через край ванны, снова сунул руки в воду и выловил со дна ключ. Его кошмар закончился. Ключ от бань вернулся к нему.

С другой стороны, вода в ванне имела зловещий розоватый оттенок. Он отстранился и осмотрел монахиню, свисающую с бортика ванны. На ее голове и плечах уже появились трупные пятна, а тело уже начало коченеть. Это определенно был труп, душа из которого отлетела уже некоторое время назад. Он подхватил тело и положил его на спину на пол. Ее одеяние, покрытое ужасными пятнами, было порвано и откинулось, открывая зияющую рану на горле. Большой Йохан встряхнул головой. Он накрыл горло влажной тканью, уложил ее и расправил одежду так, чтобы она выглядела пристойно, и, подумав некоторое время, решил спросить у епископа, что ему теперь делать.


Последние часы этой долгой ночи Исаак провел в доме раввина Самуила. Сразу же после прихода он отослал домой свою зевающую жену и, с помощью служанки, сделал для ребенка все, что было возможно.

Но этого оказалось недостаточно. Дыхание младенца становилось все слабее и слабее. Обезумевшая мать хватала Исаака за руку, умоляя его возложить руки на ее дитя и помолиться, чтобы вернуть его к жизни.

— Госпожа моя, — огорченно произнес Исаак. — Я не знаю таких молитв, которые могли бы спасти душу от смерти.

— Мы заплатим, — сказала она в отчаянии. — Золотом. Всем, что у нас есть. Все, что угодно.

— Если бы я имел такую власть, то с удовольствием использовал бы ее, и не принимал бы блюдо чечевицы в оплату. Но у меня нет такой власти.

— Это неправда, — прошептала она. — Каждый знает, что вы — преемник, новое воплощение Исаака, великого мастера каббалы, и в вас его сила. Именно в обмен на нее у вас отняли зрение. Как знак. Пожалуйста, попытайтесь.

Исаак тревожно отодвинулся. Подобный шепот и прежде достигал его ушей, когда это говорили некоторые легковерные люди, но услышать такое от жены раввина — совсем другое дело.

— Не говори такие глупости, женщина. Это опасно. Я — всего лишь человек, и делаю лишь то, что могу сделать. Не больше. Твой муж не должен слышать, что ты произносишь подобные богохульства.

— Он сам и сказал мне, — ответила женщина. — Но я не могу заставить вас. Я могу только просить и молиться, — горько сказала она.

Исаак положил мертвого ребенка в колыбель.

— Ни я, ни кто-либо другой, никто не может больше ничего сделать, — сказал он. — Он мертв, госпожа. Вы обязательно вскоре родите другого сына, который порадует вас, обещаю.

Заслышав ее крики, в комнату с утешениями набилось множество людей. В этой суматохе Исаак накинул плащ и, чувствуя себя предателем, удалился.


Юдифь наверняка вернулась в постель, а Юсуф, поевший и согревшийся, спал в маленькой каморке рядом с рабочей комнатой. К счастью, Исаак мог позволить себе проскользнуть туда и поспать час-другой, прежде чем вернуться в монастырь. Он тихонько отпер ворота дома.

Внутренний двор казался совершенно безлюдным. Певчие птицы в клетке соревновались со своими дикими собратьями, пытаясь наполнить воздух пением. Цветы распускались на солнце, насыщая воздух ароматом. Откуда-то с глухим стуком, издав приветственный крик, на землю спрыгнул их кот, Фелиц. Из верхней части дома доносились вопли ссорящихся близнецов, которых Лия, их няня, безуспешно пыталась угомонить. Из кухни доносились ароматы чабера, перестук горшков и женский смех. Юдифь, как всегда жизнерадостная и неунывающая, явно уже пришедшая в себя после печальных ночных событий, хозяйничала и сплетничала с Наоми. В эти мгновения они жили своей защищенной, счастливой и благополучной жизнью, в иллюзии безопасности, которую обеспечивала им защита сильных мужчин. Но именно так чувствовали себя евреи Барселоны и мавры Валенсии, а теперь… Исаак обдумал ночные события и мрачно покачал головой. Затем он тихо прошел рядом с фруктовым деревом в свое убежище. Завернувшись в плащ, поскольку утро все еще было прохладным, он лег на узкую кушетку и сразу же погрузился в сон.


— Ваше преосвященство, — произнес голос. — Ваше преосвященство, — настойчиво повторил он.

Епископ Беренгуер де Крюилль открыл один глаз и подавил раздраженный ответ, уже готовый сорваться с его губ. Не в первый раз он пожалел, что его каноники не способны сами справиться с небольшими проблемами, не требуя его одобрения на каждом шагу.

— Да, Франциско, сын мой. Что случилось на этот раз?

Франциско Монтеррано также подавил приступ раздражения. Он был на ногах большую часть ночи, справляясь с толпой пьяных безответственных пятнадцатилетних переростков, удостоенных звания семинаристов. Но, будучи каноником и помощником епископа, он не имел права переживать из-за такой мелочи, как потеря нескольких часов сна.

— Примите мои извинения за то, что я нарушил ваш сон, ваше преосвященство. Но пришел человек, который желает очень срочно поговорить с вами.

— Человек? Какой человек?

— Некто, известный как Большой Йохан, который является…

— Я знаю, кто это, Франциск. Что привело его сюда?

В комнату епископа вошел послушник и, неуклюже спотыкаясь, начал открывать ставни и назойливо перекладывать вещи с места на место. Франциско Монтеррано бросил короткий взгляд в его сторону, а затем наклонился, чтобы прошептать мрачные новости, принесенные Большим Йоханом.

Беренгуер несколько секунд обдумывал это сообщение.

— Кто еще это знает? — спросил он невыразительным тоном, указывая на резную деревянную вешалку, на которой висела его скромная черная одежда.

— Никто, ваше преосвященство, — очень тихо сказал каноник. — Он принес одежду епископа и помог ему одеться. — Хранитель бань — тихий и благоразумный человек.

— И, как я подозреваю, его голова сегодня разламывается с перепоя, — сказал Беренгуер. Его пальцы машинально застегивали длинный ряд пуговиц, который шел от подбородка до коленей. — Я очень хорошо помню, что видел его хрупкий силуэт на площади — он пел там похабные песни, когда нас вытащили из постели, чтобы усмирять семинаристов.

— Неужели вы думаете, что он…

— Нет. Я думаю, что он был слишком пьян, чтобы даже осознанно помочиться, не то что убить монахиню в бане. — Беренгуер де Крюилль и Франциско Монтеррано долгое время были друзьями. Епископ повернулся к кувшину воды и полотенцу, разложенному для него. — Мне надо смыть сонливость, затем мы поговорим с этим хранителем, прежде чем пойдем завтракать.


Личный кабинет Беренгуера был пуст и похож на крепость. Оштукатуренные стены украшало только грубо вырезанное распятие, сделанное для него семейным садовником еще в те дни, когда он был мальчиком. В комнате стояли письменный стол, три стула и полка для его личных книг. На одном конце полки лежали несколько проповедей и экземпла — веселые и поучительные рассказы, без которых проповедь будет казаться унылой и скучной. С другой стороны стоял том с работами «Ангельского Доктора» — Фомы Аквинского. Между ними уютно устроились книги, милые сердцу и уму епископа: рыцарские романы, любовная лирика, философские и научные работы на каталанском, кастильском, провансальском, латинском и греческом языках. Документы, лежащие на письменном столе, были придавлены побелевшим от времени черепом, унаследованным после Арно Монтродо, его предшественника.

— Он считал, что его преемнику понадобится напоминание, что он прежде всего смертный, затем уже священник, и лишь в последнюю очередь епископ, — говорил он тем немногим, кто когда-либо попадали в эту комнату.

Стены комнаты были очень толстыми; дубовые двери надежно заглушали звуки. Одна из них вела в главный коридор; другая была заперта на ключ и заложена перекладиной, она никогда не открывалась и вела в никогда не использовавшееся помещение рядом с кабинетом. Подслушать беседу в этом помещении было практически невозможно.

Беренгуер де Крюилль сел у окна; Франциско Монтеррано закрыл дверь на ключ, вынул его и передал епископу. Он жестом приказал Большому Йохану сесть, а сам поместился на оставшийся стул. Большой Йохан в волнении сжимал руки; епископ зевнул; каноник ободряюще наклонился вперед.

— Расскажи его преосвященству, что случилось. То, что ты рассказал мне.

Йохан начал рассказ с отчаянной поспешностью:

— Этим утром я запаздывал с открытием бань. В первый раз за двадцать лет ваше преосвященство, — добавил он, предварительно взглянув на своих следователей.

— Это так, — сказал Беренгуер.

— Я прибежал туда поздно, намного позже заутрени, и отпер дверь, как обычно, — продолжил он, и, от усилия солгать этим двум серьезным мужчинам, его лоб покрылся испариной, и струйки пота потекли по спине. — Я начал уборку, и, когда я дошел до центральной ванны, я заметил, что в ней вроде что-то черное. Я подошел поближе и увидел эту бедняжку. Я достал ее и положил на пол, так аккуратно, как только мог. Затем я прибежал сюда, чтобы сообщить вам. Это была монахиня.

— Вместо того, чтобы пойти в монастырь? — спросил каноник.

Хранитель бань посмотрел на него с тревогой.

— К донье Эликсенде? — спросил он. — О, нет. Я не потревожил бы донью Эликсенду.

— Трус, — весело сказал епископ. — Ты узнал эту монахиню?

— Я никогда не видел ее прежде, — быстро сказал Йохан.

— Тогда надо посмотреть, кто она — то есть, кем она была, — поправился епископ. — Пойдем с нами, покажешь нам свою мертвую даму…

— Вы ее знаете? — спросил Беренгуер после осмотра.

Каноник отрицательно помотал головой.

— Я тоже нет, — сказал епископ. — Странно. Сейчас их всего двенадцать. Полагаю, что мы с вами в разное время видели всех сестер. Возьмите мужчин. Нам придется забрать тело и отнести его в монастырь.


Утренний холод таял. Высоко в безоблачном небе жарко светило июньское солнце. В полях пели птицы, воздух был напоен ароматом цветущей лаванды. Томас де Бельмонте, все еще остававшийся под стенами Жироны, сидел под деревом и пытался ни о чем не думать. Лошади — его собственный конь и лошадь Ромео — щипали траву, переходя с места на место. Где-то вдалеке колокола прозвонили девятичасовую утреннюю молитву.

Положение у него — хуже не придумаешь. Он был не трусливее других, но какая монументальная глупость потянула его в Жирону, рисковать жизнью и честью? Очевидным ответом была донья Санксия де Балтье. Ее густые рыжие локоны и ангельское выражение лица поймали его в силки, как кролика. Она доверила Томасу план ее величества перевезти принца в более безопасное место и попросила его дать ей в помощь Ромео. Затем она попросила его оставить свой пост, никого при этом не уведомляя, и приехать в Жирону. Должно быть, он сошел с ума. И вот он бестолково сидел здесь на лугу под деревом, присматривая за лошадьми и не осмеливаясь пойти в город, опасаясь, как бы кто-нибудь не узнал его.

И где Ромео? Томас беспокойно завозился на жарком солнце и без особого успеха попытался отогнать привязчивых кусачих мух, привлеченных конским потом. Насколько хорошо он знает своего слугу? Когда Бельмонте только поступил на службу к королеве, его дядя порекомендовал ему этого человека, сказав, что он умен, быстр, заслуживает доверия и поможет ему в случае неприятностей и придворных интриг. Но что, если кто-то предложит Ромео больше денег и лучшую должность, чтобы тот предал своего нового хозяина и безумное предприятие, в котором он участвует? Томасу показалось, что над ним сгущаются тучи.

Затем он заметил человека в голубых шоссах и черноголубом камзоле, ладно сидящем на фигуре и низко подпоясанном вокруг бедер, который энергично двигался по дороге от южных ворот.

— Тебя чертовски долго не было, Ромео, — сказал он. — Наверно, ты собрал жизнеописания всех добрых граждан Жироны.

— Не так легко было разнюхать новости, сеньор, — напряженно заметил Ромео. — Во время беспорядков люди стараются держать язык за зубами. Но кое-что на улицах все же поговаривают.

— Да? И что же?

— Все убеждены, что наш молодой принц, герцог Жироны, находится здесь, в городе, но очень плох, почти при смерти.

— Это не новости, — сказал Бельмонте нетерпеливо. — Все знают, что его перевезли в Жирону именно для поправки здоровья. То, что он при смерти, — злонамеренный слух, распространяемый братом дона Педро, принцем Фернандо. Но это вряд ли поможет Фернандо приблизиться к трону, если принц умрет. Донья Элеонора родит еще много сыновей.

Ромео слушал эту восторженную декларацию с выражением скуки на лице.

— Хотите услышать другие новости? Их получить было труднее.

— Конечно.

— В арабских банях было обнаружено тело бенедиктинской монахини. На рынке считают, что это самоубийство.

— Святая Матерь Божья, — сказал Томас, и сердце у него сжалось. — Это донья Санксия?

Ромео пожал плечами.

— Человек, рассказавший мне это, не знал, кто она.

— Это донья Санксия, — сказал Томас. — Ничто иное не могло бы ей помешать.

— Может, мне вернуться в Жирону, сеньор, и порасспрашивать, может, что-то стало известно?

— Нет, глупец. Нам следует быстрее вернуться в Барселону и все рассказать ее величеству, — сказал Бельмонте. — Постой, у меня есть мысль получше. Я сам поеду в Барселону. Ты остаешься в Жироне и постараешься все разузнать. Я возвращусь послезавтра. Жди меня под этим деревом, скажем, на закате.

— Лучше пораньше, сеньор, — сказал Ромео. — После заката наши попытки въехать и выехать из города будут более заметны.

— Это будет тяжелая поездка, — сказал Томас, лаская своего мускулистого жеребца.

— Не для Арконта, сеньор, — сказал Ромео. — Это самый быстрый конь во всей Каталонии. Если вы выедете из Барселоны на восходе, то он доставит вас сюда уже перед вечерней. Я буду ждать вас до заката.

— В противном случае возвращайтесь во дворец как можно быстрее.

— Да, сеньор, — пообещал Ромео.


— Что ты имеешь в виду, говоря, что ребенка здесь нет? Где же он? — Жена смотрителя замка с тревогой смотрела на женщину, стоявшую перед нею. — Пора посылать повозку за лекарем.

— Я не знаю, госпожа. Мы думали, что он гуляет с няней и грумом. Хайме проводит с мальчиком много времени. — Служанка в панике мяла руками передник.

— Где?

— Я не знаю. Я пошла на конюшню, но не увидела там ни Хайме, ни Марии. И к реке они не спускались.

— Он с монахом?

— О нет, госпожа. Монах все еще спит. Я полагаю, что он вернулся вчера очень поздно, чествовал святого. С другими священниками, конечно, — злобно добавила она.

— Давай, вытаскивай его из постели, дура! — Она остановилась, чтобы подумать. — Он должен быть с Марией. Когда она вышла?

— Я не знаю, — снова ответила девушка. Слезы лились у нее но щекам. — Я пошла в их комнаты, госпожа, чтобы привести в порядок постели и убраться, а их нет.

Хозяйка маленького замка схватила ее за руку и дернула. — Как давно тебе было известно, что их нет?

Ответом ей был вопль:

— С завтрака, госпожа.

— Завтрак!

— Но он любит завтракать вне дома. Они сидят у реки — он и Мария — и кормят птиц и рыб…

— Сходи за хозяином и приведи грума. И монаха. Да живей же ты, тупое создание!


Шум повседневной жизни во внутреннем дворе ворвался в сны Исаака и вытянул его из бархатной полудремы, наполненной красочными воспоминаниями, к ежедневной тьме обычной жизни. Судя по жаре в его кабинете, солнце уже поднялось довольно высоко. Он с трудом поднялся, мучительно ощущая затекшие спину и руки, и начал простые приготовления к утренней молитве. Звуки собственного голоса, произносящего древние слова, привнесли покой в окружающую его тьму и мгновенно упорядочили наступающий со всех сторон хаос. Затем, когда он потянулся к полотенцу, его рука задела чашку, стоявшую не на своем месте. Он даже успел нащупать ручку. В попытке схватить ее он только ускорил ее гибель. Иллюзия развеялась. С его губ сорвалось торопливо подавленное проклятие.

Шум вызвал испуганный крик из маленькой комнатки, расположенной рядом с ним.

— Юсуф? — позвал Исаак.

В ответ раздался заглушенный звук.

— Здесь ты можешь найти воду для мытья, — сказал он со своим обычным спокойствием. — Я буду во внутреннем дворе. — И он вышел.

Из окружающей его темноты раздался голос Юдифи:

— Почему у тебя голова перевязана, муж мой?

— Небольшой порез. Ничего страшного.

— Я слышала, ты говорил с кем-то, — сказала она и сделала паузу для ответа. — Да, это так.

— Утро, похоже, хорошее, любовь моя, — сказал Исаак, и направился к скамье под деревом. — Не могла бы ты принести мне чашку воды? — Он сделал достаточно длинную паузу, чтобы немного отвлечь ее. — Что ты имеешь в виду? — спросил он невинным голосом.

Ее мягкие кожаные башмаки прошлепали по булыжнику. Юбки с сердитым свистом рассекали воздух, когда она сходила набрать воду из фонтана и принесла ее ему.

— То, что ты привел домой нищего, мавританского нищего, который украдет все, что у нас есть, и убьет нас прямо в постелях. И это ты дал ему очень хороший плащ и пищу, и положил его на постель старого Ибрагима. И я не знаю, сможем ли мы теперь позволить себе это, потому что налоги снова поднимаются, как говорят…

— Ибрагим имел обыкновение каждую ночь ходить взад-вперед между своей комнатой и моим кабинетом, чтобы удостовериться, что я жив, здоров и нахожусь дома. Еще немного, и я бы прикончил его, открыв тем самым ворота дьяволу, — мягко сказал Исаак. — Юсуф же довольно тихий парнишка.

— Действительно, тихий. Хитрый и вороватый. Ждет, пока мы не перестанем присматривать за ним, а затем…

— Мы должны были ему пищу и ночлег за то, что он спас мне жизнь. На пути домой, на соборной площади, я наткнулся на толпу.

— Боже, спаси нас всех, — сказала Юдифь, задыхаясь. — Бунт? В Жироне? Они убьют нас и сожгут наши дома, как в Барселоне. О, муж мой, мы должны собрать близнецов и все, что сможем унести! Но что случилось?

— Успокойся. Это просто пьяная толпа. В ней было несколько любителей побросать камни. Мальчик, Юсуф, подошел, взял меня за руку и вывел в безопасное место. Он доказал, что ты права, жена моя. Ты же всегда хотела, чтобы я брал с собой поводыря, которому я доверяю, когда выхожу за пределы квартала.

— Почему ты не разбудил меня? Тебя ранили? Камень разбил бровь?

— Тебя не было дома, ты была с женой раввина. Да, в меня попало несколько камней, но метателями они были никудышными, и к тому же сильно пьяными. — Он улыбнулся и нежно коснулся щеки Юдифи. — Юсуф совершенно не хотел сопровождать меня сюда, но он протащил меня через множество переулков и я совершенно запутался. Это я вынудил его, при помощи высокоморальных аргументов, отвести меня в квартал. Я чувствовал, что он очень голоден, измучен, сильно замерз, и что он совсем маленький, и привел его сюда, хотя он и упирался.

— Значит, он беглый раб. Нас потащат к Альбедину, и мы потеряем все, что у нас есть, ради…

— Тише, любовь моя. Я думаю, что, скорее всего, он сирота, потерявший родителей во время мора. В Валенсии мор тоже погубил множество людей. Как и у нас. По-видимому, он как-то сумел выжить и дожить до сегодняшнего дня. Мне кажется, что он голоногий, одет в тряпьё, и, хотя я не спрашивал, полагаю, что и голозадый. Та одежда, которая на нем, годится скорее малышу. Хозяин, безусловно, дал бы ему одежду, которая прикрывала бы наготу.

— Он мавр, — упрямо повторила Юдифь.

— Да, — сказал Исаак. — Но, возможно, не вор и не убийца.


Открылась дверь, и появился Юсуф. Перед Юдифью стоял мальчик лет десяти — двенадцати, болезненно тощий, со спутанными длинными волосами и недавно отмытым лицом. Его огромные глаза были полны страха, но он высоко держал голову и стоял очень прямо. Несмотря на неопрятные волосы, грязные руки и ноги и слишком большой для него плащ, он был очень красив.

— Ты кто? — спросила Юдифь. — И откуда?

— Я Юсуф, — сказал мальчик. — И я шел из Валенсии.

— Так издалека? Один? Не верю.

— Да. Один.

— Кто твой хозяин?

— Я сам себе хозяин.

— Как ты сумел остаться свободным, если ты действительно свободен? — спросила Юдифь своим прокурорским голосом.

— Я свободен, — сказал Юсуф. — Меня трижды хватали воры и торговцы рабами, и каждый раз я сбегал. Первый раз это было легко — тот человек был сильно пьян, но потом это стало труднее. И к моему стыду, в конце концов я попался слепцу, только потому, что у него доброе лицо.

— Тише, дитя, — быстро произнесла Юдифь. — Ты волен уйти, когда захочешь. Не следует только оставаться здесь, выискивая, что бы украсть.

Глаза Юсуфа метнулись к остаткам хлеба и нескольким финикам, лежавшим на столе под деревом.

— Я ничего не крал, — оскорбленно произнес он. — Кроме остатков еды, чтобы утолить голод. Больше ничего.

— Маловероятно, — сказала Юдифь. — Запомни, в этом доме не предоставляют кров ворам.

Оба противника яростно, без единого слова, прожигали друг друга взглядами — Юсуф с высоко задранным подбородком, Юдифь, наклонившись к нему.

Исаак прервал эту немую сцену.

— Если ты желаешь прервать свое путешествие на день или больше и заработать себе на хлеб и одежду, что на тебе, — сказал он, — то мне нужен быстрый и внимательный посыльный, который может провести меня по городу и помочь мне избежать неприятностей. — Он повернулся к жене. — Разве не так?

— В общем-то, да, — сказала Юдифь. — Но…

— До тех пор, пока ты не будешь готов продолжить свой путь, — сказал Исаак. — Мальчик, в этом доме ты будешь прилично одет и обут, а также получишь содержание. В конце года я дам тебе еще одну смену одежды и немного серебра.

— Исаак!

— Но, поскольку ты не желаешь оставаться здесь до конца года, тебе придется обойтись пищей и одеждой.

Юдифь продолжала впиваться взглядом в Юсуфа, но при этом разговаривала с мужем.

— Если ему придется остаться в доме еще на одну ночь, Ибрагим должен отвести его в бани. Не слишком он подходит для того, чтобы его видели рядом с моим мужем.

— Но сначала, — сказал Исаак, — чистым или грязным, сегодня утром он должен пойти со мной в монастырь. Мы зайдем в бани на обратном пути.


За Исааком и мальчиком захлопнулась дверь.

— Я знаю самый быстрый путь к монастырю, господин, — сказал Юсуф, беря лекаря за руку.

— Терпение, Юсуф. Мы идем не только в монастырь. Этим утром у нас есть и другие дела, — сказал Исаак. — Сначала рынок, а затем мне нужно посетить писца.

— Я знаю писца в алькацерии, господин. Отвести вас к нему?

— Это особый писец, Юсуф, он занимается делами во дворце епископа и в судах. Чтобы зайти к нему, нам придется пойти в Сан-Фелиу. Если ты будешь моим доверенным поводырем, — добавил он, — тебе придется, в случае необходимости, хранить некоторые мои тайны. Ты готов быть моим поводырем? — спросил он. — Ты готов отложить свое путешествие на некоторое время?

Юсуф сделал паузу.

— Как надолго? Я должен сдержать одну клятву, господин.

— Достаточно долго, чтобы отдохнуть, окрепнуть и немного подрасти. Скажем, до третьей луны начиная с полнолуния, которое наступит через четыре дня?

— И затем вы освободите меня?

— Я и сейчас не держу тебя, Юсуф. Но тогда я помогу тебе быстрее завершить твое путешествие, если ты именно этого хочешь. Обещаю. Итак, ты будешь моим доверенным поводырем и хранителем моих тайн?

Юсуф посмотрел на немного ироническую улыбку слепца и кивнул.

— Я не знаю, господин, — сказал он обеспокоено. — Люди обычно не доверяют мне свои тайны. С тех пор… — Его голос увял. Вас приговорят в суде как вора или раба, если я скажу, куда вы идете и что делаете?

— Нет, — сказал Исаак со смехом. — Только на суде самого ужасного из судей — моей жены.

— Я, конечно, не выдам ей вашу тайну, господин, — сказал Юсуф. — Легко хранить секреты от ваших врагов.

— Сейчас она твоя хозяйка, Юсуф, а не враг. Вскоре она будет ценить тебя. Она не слишком быстро начинает верить людям. — Они вышли из южной части Еврейского квартала и попали в рабочее сердце города, с его толчеей, шумными толпами покупателей и продавцов, евреев и христиан, смехом, торговлей и шумными спорами о достоинствах необычных привозных и отлично выполненных местных товаров. Мимо Исаака проплывали крепкие ароматы окрашенной шерстяной ткани и прекрасно обработанной кожи. Он мог по ним, как по карте, точно определить, какую именно лавку они прошли. Его рука легко опиралась на плечо Юсуфа, пока они пробирались в толпе мимо лавок рыночных торговцев. Наконец они дошли до лавки торговца специями. Исаак остановился, чтобы купить имбирь и корицу для усиления аппетита доньи Исабель, и начал поторапливать Юсуфа, двигаясь в сторону северных ворот. — Теперь, по дороге к монастырю, мы зайдем в дом писца, Николо. Сверни возле лавки сапожника. Там живет моя дочь Ребекка.

Некоторое время они двигались молча.

— Это — моя тайна, мальчик, — наконец произнес Исаак. — Моя дочь вышла замуж за христианина и стала conversa — она предала нашу веру. Ты понимаешь, что это такое?

— Да, господин. У нас тоже есть такие.

— Ее маленький сын тоже христианин. Моя жена никогда не видела его. Твоя хозяйка — очень религиозная и добродетельная женщина, Юсуф. Во много раз более религиозная и добродетельная, чем я. Она может говорить резкие и недобрые слова, но она не будет плохо обращаться с тобой, потому что ты ребенок и, — по крайней мере временно, — находишься на ее попечении, поскольку обращаться с тобой с добротой — ее обязанность. Но если она считает, что поступает правильно, она становится твердой как камень. Я сам, — добавил он глубокомысленно, — много учился и — когда я мог еще видеть, — читал великих философов, а также изучат тайны великих мистиков, но так никогда и не мог уверенно определять, что есть правда и справедливость. Мы свернем здесь.

Исаак прошел немного и остановился. Из дома, рядом с которым они стояли, доносились звуки ссоры.

— Ну и катись, пьяный дурак, — вопил женский голос.

Потом закричал ребенок. Бледный, растрепанный молодой человек вылетел из двери и выпал на улицу. Даже не оглядевшись, он развернулся и направился в сторону северных ворот и собора.

— Думаю, тебе лучше подождать снаружи, — сказал Исаак и приблизился к двери. Она открылась.

— Отец! Это ты, — симпатичная женщина, стоявшая в дверях, разрыдалась. И дверь закрылась.

Юсуф устроился поудобнее и приготовился ждать.


Аббатиса Эликсенда тревожно кивнула.

— Это действительно одеяние нашего ордена. Посмотрите на платье. Но я ее прежде никогда не видела.

— Возможно, она приехала из Таррагоны? Вам приходили оттуда известия?

— Приехала в одиночку? Позвольте напомнить, что наши сестры не бродят по долам и весям, как нищенствующие монахи, ваше преосвященство. — Она стояла в стороне, чтобы свет падал ей на лицо. — Она кажется мне знакомой, но я не могу узнать ее. Я знаю многих наших сестер в Таррагоне, она не из их числа.

— Я скорее склонен полагать, что это не монахиня, — сказал Беренгуер де Круилль, — чем решить, что вы не узнаете одну из ваших сестер.

Аббатиса внимательно посмотрела на него.

— Монахиня или нет, — сказала она спокойно, — но как она проникла внутрь бань? Ведь они запираются на ночь, не так ли?

— Я боюсь, что их честный сторож хорошо отпраздновал день своего тезки, доброго святого Йохана, и вчера вечером вино подвело его. Равно как и многих других, — сказал епископ. — Но как же все-таки она попала в бани? — внезапно спросил он. — Сколько всего ключей? — Он повернулся к Йохану, который с несчастным видом топтался в дверях.

— Только мой, ваше преосвященство, — сказал Йохан, с трудом сглатывая. — И моего хозяина, но он где-то в отъезде.

— Мы знаем об этом. А ты закрыл бани вчера вечером?

— Да, ваше преосвященство.

— И никому не давал ключ?

— Да, ваше преосвященство. То есть я хотел сказать, нет. Я никому не давал ключ.

— Может, женщина? И как ты можешь знать, Йохан? Когда я видел тебя вчера вечером, ты бы свое собственное имя не вспомнил, не то что ключи. Откуда ты знаешь, что их не украл кто-то и не вернул их тебе, пока ты спал?

— Не знаю, ваше преосвященство. — По его бровям стекал пот.

Аббатиса резко вмешалась.

— Спасибо, Йохан, за помощь и честное свидетельство. Сестра Марта проследит, чтобы ты умылся. Теперь можешь идти. — Она подождала, пока он не вышел и не закрыл за собой дверь, после чего повернулась к епископу. — Я не могу представить себе отчаявшуюся женщину, ищущую этого человека с целью взять у него ключи, чтобы войти в бани только для того, чтобы покончить с собой.

— Вы полагаете, что она сама перерезала себе горло, донья Эликсенда? — спросил Беренгуер.

— И затем бросилась в ванну? Думаю, нет. Но мне трудно придумать что-то иное.

— А она действительно монахиня? — спросил епископ.

— Посмотрим, — сказала Эликсенда. Одним пальцем она отодвинула испачканное и порванное покрывало, сдвинула вуаль и вытянула длинный, толстый узел из рыжих волос. — Нет, — холодно сказала она, показывая его епископу. — Не с такими волосами. Я бы сказала, что это маловероятно.,

— Тогда почему для того, чтобы встретить свою смерть, она переоделась монахиней?

— Этого я не могу сказать, — сказала аббатиса. — Если только не для того, чтобы легче было проходить незамеченной по улицам.

Но епископ сосредоточил внимание на бледном, мокром лице мертвой женщины и пропустил мимо ушей ответ аббатисы.

— Она кажется мне чем-то знакомой, — сказал Беренгуер. — Вы можете снять покрывало и вуаль?

— Я сделаю это, донья Эликсенда. — Сестра Агнета приподняла застывшее тело, чтобы вынуть булавки и распутать ее головной убор, после чего с большой осторожностью сняла вуаль и повой. Она аккуратно расправила густые волосы и оправила одежду.

Епископ шумно втянул воздух и отступил, как будто хотел отодвинуться подальше от фигуры, лежащей на столе.

— Я предпочел бы, что бы это тело было найдено в другом месте, — наконец произнес он.

— Кто это, ваше преосвященство? — спросила сестра Агнета.

— Это ставит нас в крайне неудобное положение, — пробормотала аббатиса.

— Да уж, вряд ли может быть хуже, — сказал Беренгуер. — Смерть несколько исказила ее черты, но в этой стране есть только одна женщина с таким лицом — и с такими волосами, — произнес он. — Монашеский наряд ввел меня в заблуждение.

— Без сомнения, именно для этого он и предназначался, — сказала аббатиса.

— Но зачем главной придворной даме доньи Элеоноры надо было приехать в Жирону, переодевшись монахиней?

— Чтобы искать тайного убежища в моем монастыре, — сказала Эликсенда. У нее на щеках выступили алые пятна злости. — Когда кровавые придворные интриги достигают монастыря и затрагивают моих монахинь, надо что-то делать.

Беренгуер де Крюилль смотрел на этих двух женщин.

— И будет сделано, в надлежащее время, — сказал он. — Однако я полагаю, что было бы неблагоразумно упоминать ее имя или говорить кому бы то ни было о том, как она умерла, пока мы не сможем узнать об этом побольше, — заметил епископ. — Как долго она была мертва?

— Ее тело застыло, — сказала сестра Агнета. — Но здесь должен быть лекарь, который пришел проведать донью Исабель. Возможно, он сможет сказать больше.

— Он не сплетник, — сказала аббатиса. — Пусть за ним пошлют. Когда он осмотрит тело, его надо подготовить к погребению и положить в часовне. Мы будем молиться о ее душе с тем же пылом и с соблюдением всех ритуалов, как если бы это была одна из наших сестер во Христе.

— Весьма похвально, — сказал Беренгуер. — И благоразумно, конечно. — Он снова посмотрел на мертвую женщину. — Но сначала я хотел бы поговорить с лекарем. Затем я приведу его, чтобы он осмотрел тело.


Исаак ощупал голову и челюсть мертвой женщины и отстранился. Он поднес пальцы к носу и фыркнул.

— Могу сказать, что она была убита между laud и prime (заутреней), согласно вашему разбиению суток.

— Вы очень точны, мастер Исаак. Вы в этом уверены? — спросила аббатиса.

— Совершенно уверен. Когда вчера вечером мы покинули монастырь, сестры пели laud. Почти в тот же самый момент эта донья пробежала мимо нас. В тот момент она была жива. Йохан сказал, что нашел ее вскоре после prime. Тогда она уже была мертва.

— Я не видел ее, — сказал Беренгуер.

— Я уверен, что она позаботилась о том, чтобы вы ее не увидели. Но она или знала о моей слепоте, или, с ее точки зрения, ваше внимание было более опасным. Когда сестра Марта открыла перед вами двери монастыря, эта донья выбежала, проскользнув между мной и дверным проемом и оставив после себя сильный аромат мускуса, жасмина и страха. Теперь в ее волосах остались только мускус и жасмин. Страх умер вместе с ней.

— Значит, в то время она уже была в монастыре, переодетая и похожая на одну из наших сестер, — сказала аббатиса.

— Конечно, кто-то из нас мог видеть ее, — сказала сестра Агнета.

— Она могла спрятаться, если был кто-то, кто помогал ей, — сказала аббатиса. — В новой части монастыря есть комнаты, где работы уже закончены. Туда входят для осмотра только в сопровождении архитектора. Возможно, она скрывалась там.

— Но для чего? — спросила сестра Агнета. — Зачем скрываться в женском монастыре? Донья, желающая получить убежище и защиту, должна была знать, что ее просьбу удовлетворят.

— Ни для чего хорошего, Агнета, — нетерпеливо ответила аббатиса. — Но кто будет заниматься выяснением причин этого, Беренгуер? Мои монахини не могут пойти в город, выискивая тех, кто использовал наше убежище в своих интересах.

— Совершенно верно, — сказал епископ. — Я пошлю своих стражников…

— Простите, что я вторгаюсь в ваше обсуждение, — сказал Исаак, — но стражники епископа так же известны, как вы, госпожа, или его преосвященство. Если они будут спрашивать о монахинях и незнакомцах, то в городе не будут судачить ни о чем ином. Но я хожу повсюду и запросто могу спросить у любого. Я возьму на себя эту задачу и постараюсь выяснить все, что только можно, и сообщу вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, мастер Исаак… — с сомнением произнесла аббатиса.

— Могу я попросить вас на пару слов, госпожа? — сказал Беренгуер. Он вышел в коридор, и аббатиса последовала за ним. — Предложение лекаря очень заманчиво. Я советовал бы вам рассмотреть его.

— Но, ваше преосвященство, подумайте, кто он. Вопрос, имеющий отношение к репутации Церкви, должен находиться в руках одного из нас.

— Нет, если мы не способны разрешить его, донья Эликсенда.

— Отлично, господин Беренгуер, — сказала аббатиса, и в ее взгляде читалось: «Это ваше решение». — Она вернулась в комнату. — Скажите, мастер Исаак, — сказала она, — как вы сможете разобраться в вопросе, основной ответ на который находится в женском монастыре? Я боюсь, что у вас не будет возможности наводить здесь справки.

— Мои пациенты — самые разные люди, и лишь немногим достает ума, чтобы опасаться наблюдательности слепца. Но, как вы знаете, у меня очень острый слух.

— В полном одиночестве? — спросила она. — Без дара зрения, способного помочь вам?

— Ракель — это мои глаза, госпожа, а пока она заботится о донье Исабель, я завел себе маленького помощника, остроглазого и быстроногого. Между нами, за воротами монастыря нет места, куда мы не сможем пройти, нет ничего, чего бы мы не могли заметить. Как только я услышу, почему столь важная госпожа повела себя так странно и от чьей руки она встретила смерть, я сообщу вам.

— Тогда мы с благодарностью принимаем ваше предложение помощи, мастер Исаак, — любезно сказала Эликсенда.

— Боюсь, что из-за ваших расспросов вы можете подвергнуться опасности, друг Исаак, — сказал епископ. — Если вам понадобятся мои стражники, пошлите за ними вашего быстроногого помощника. Пусть он передаст им это. — И Беренгуер вручил Исааку кольцо.

Кончики пальцев лекаря пробежались по золотому узору.

— Вы уверены, что желаете доверить мне это?

— Я уже доверил вам больше, чем простой символ семейного богатства, друг мой. Я доверил вам свою жизнь и жизнь моей возлюбленной племянницы. По сравнению с этим кольцо — мелочь.

Глава четвертая

Несколько мужчин с собаками разошлись по берегу реки, примыкающему к маленькому замку, внимательно осматривая траву и подлесок. Дон Эмерик, владелец замка, стоявший позади всех на валу, внимательно смотрел в небо.

— Во имя святого Антония, сделай хоть что-нибудь. Не стой там с глупым видом, тараща глаза в никуда, — в отчаянии сказала его жена, донья Уррака. Будущее представлялось ей полным крахом, она не видела ни малейшего просвета, и паника сделала ее сварливой. — Ты никогда не найдешь принца, глядя на небо.

— Нет, но он увидит птиц, донья Уррака.

Жена дона Эмерика задохнулась от страха, а затем повернулась и поспешно опустилась в поклоне перед высоким человеком в одежде францисканского монаха, который, как по волшебству, появился на валу.

— Птиц, господин граф?

— Совершенно верно, госпожа. Во время охоты всегда ищут птиц. Ваша добыча всегда находится там, где они кружатся в воздухе. Не так ли, дон Эмерик?

— Совершенно верно, господин. И если мы прислушаемся повнимательнее, — добавил он нетерпеливо, — мы, возможно, услышим ребенка. Или Петронеллу. Она залает, если нападет на след.

— Принцу нелегко закричать, — сказала донья Уррака, качая головой.

— Он достаточно смел, — вежливо сказал францисканец и повернулся к владельцу замка. — Я думаю, что нам надо скоординировать охоту, — пробормотал он. — Это моя ошибка, не ваша. Ночью я слышал доносившийся отовсюду шум толпы и вышел подежурить за стены башни, но когда все стихло, признаюсь, я также вернулся в постель. Это была моя ошибка. — Он с презрением посмотрел на свое монашеское одеяние. — Эти одежды не подходят для охоты, все равно, на дичь или на человека, но думаю, что я еще какое-то время сохраню эту маскировку.

— Конечно, господин.

— Вы нашли няню?

— Эта негодяйка исчезла, — сказала донья Уррака. — А также Хайме, грум. Я ему не доверяю. Всякий раз, когда вы заворачиваете за угол, он уже тут как тут, подслушивает у дверей и шпионит.

— Мигель пошел в город поискать его, — пробормотал дон Эмерик.

— Мигель с трудом находит свой обед на тарелке, — горько произнесла донья Уррака.

— Тогда я отправлюсь ему на подмогу, как только оседлают мою лошадь. — И граф Хьюго де Кастельбо зашагал к конюшням, мало похожий на монаха, несмотря на свое одеяние.

— А мы продолжим поиск отсюда. — Дон Эмерик снова поднял глаза к небу, но в них был тот же холод и безнадежность, как и в глазах его жены, обращенных вниз.


— Как дела у доньи Исабель? — спросил Исаак, закрывая за собой дверь в комнату больной и бесшумно направляясь к кровати.

— Спит, — ответила ему дочь. — Она один раз проснулась, выпила настой из трав и коры, изгоняющий лихорадку. Затем погрузилась в глубокий сон. — В ее приглушенном голосе сквозило беспокойство.

Исаак остановился около кровати, послушал и кивнул.

— Как только боль и лихорадка уменьшаются, следует ожидать, что она будет глубоко спасть.

Ракель снизила голос до шепота:

— Отец, когда она тут лежит, она кажется точной копией короля, нашего господина. Как будто у нее тело женщины и голова мужчины. Старая монахиня говорит, что в ней сидит дьявол, чтобы украсть душу прежде, чем она умрет. — Ракель сильно схватила отца за руку. — Как ты думаешь, это правда?

— И с каких это пор дьявол ходит по земле в обличье нашего доброго короля? — обеспокоенно спросил Исаак. — Дон Педро — наш господин и защитник на этой земле. Мы весьма ему обязаны. Он уже спас многих из нас от безмозглой толпы, и я подозреваю, что вскоре мы снова будем нуждаться в его помощи. — Он сделал паузу и улыбнулся дочери. — Дитя мое, у доньи Исабель достаточно других причин быть похожей на короля, отличных от дьявольского наваждения. Но было бы неосторожно говорить здесь об этом. Давай осмотрим рану.

В комнате все еще разносился запах тлеющих трав и варева, кипящего на огне, но гнилостное зловоние от заражения почти рассеялось. От очага донесся голос, хрипло бормочущий смесь из латинских и каталонских слов, перемежающихся с обрывками песен.

— Как давно старая монахиня находится в таком состоянии? — резко спросил он.

— Давно, очень давно, отец, — сказала Ракель. В ее голосе задрожали слезы. Зашелестела ткань — она машинально поправила постельное белье. — Я думаю, что у нее под юбками спрятан кувшин с вином, — прошептала она.

— С этим мы разберемся позднее. Положи мою руку на лоб доньи Исабель, — прошептал он. Его рука легко легла на кожу лба. — Брови у нее влажные и несколько более прохладные. Отлично. Ты переодевала ее?

— Дважды, отец. Каждый раз я промывала рану вином и прикладывала новую припарку.

— Помоги мне коснуться кожи вокруг раны, — сказал Исаак.

Она направила его руку и наблюдала за тем, как мягко он обследовал ткани вокруг раны. Он выпрямился, очевидно, удовлетворенный обнаруженным.

— Вы не спите, госпожа моя? — спросил он.

— Нет, мастер Исаак. — Голос девушки был сонным.

— Вы узнаете своего лекаря. Хороший знак. А как возникла у вас эта рана? — продолжил он расспросы тем же мягким голосом.

Исабель открыла глаза и часто заморгала.

Ракель наклонилась, чтобы поднести чашку с водой к губам доньи Исабель.

— Выпейте, госпожа, прежде чем попробуете заговорить.

Она выпила почти все, что было в чашке, и уронила голову.

— Спасибо, Ракель. Видишь, я знаю и твое имя тоже, — добавила она. — А рана… Как это случилось? — сказала она. — Да не было ничего, я думала, что это пустяк.

— Расскажите мне о пустяке, — попросил Исаак, в то время как его пальцы деловито искали что-то в корзине.

— Мы занимались шитьем, — начала она. — Я искала в своем ящике с инструментами коричневый шелк, чтобы вышивать бегущего оленя в сцене охоты…

— И что?

— Кто-то уронил свой ящик с инструментами и свалил мою рамку, а когда я потянулась за ней, она упала на меня и я почувствовала укол иголкой.

— Чьей?

Она слабо мотнула головой.

— Я тогда подумала, что это моя игла, — медленно сказала она. — Но теперь я в этом не уверена. Возможно, это была ее игла Но я полагаю, что это было сделано случайно. — Исабель говорила с большим достоинством. — Та, кто задела меня, несомненно боялась, что ее накажут.

— Будем надеяться, что с Господней помощью последствия этого невольного деяния скоро будут исправлены, — сказал Исаак. — Вы отлично боретесь с болезнью. Теперь отдыхайте и делайте, что скажет Ракель, и все будет хорошо. Ваш дядя будет рад.

Дальнейшее обсуждение прервал стук. Исаак повернулся к двери.

— Кто там?

— Это сестра Агнета, мастер Исаак. Могу я поговорить с вами?

— Побудь здесь с больной, Ракель, — пробормотал Исаак. — Я посмотрю, что случилось у сестры Агнеты.


Ракель посмотрела, как ее отец выходит из комнаты, и плотно закрыла за ним дверь. Она вернулась назад, к кровати, разогнув утомленную спину и плечи. Девушка невероятно устала. Ее разбудили ночью, чтобы отправиться в монастырь, так что она не спала, только слегка дремала, всего по несколько минут, когда сидела возле спящей больной. Всё вокруг нее приобретало оттенок кошмара. Дневной свет вяло сочился через узкие стрельчатые окна, смутно освещая комнату. Один луч солнца упал на умирающий огонь и угли от горящей жаровни, разбрасывающей красно-оранжевые языки пламени, создавая мерцающее отражение на каменной стене; дым окутывал всё вокруг голубоватым туманом. В комнате было невыносимо жарко. Она чувствовала, как будто попала в ад с картинки в одной из отцовских книг. В углу у очага старая монахиня ворчала и бормотала себе под нос, как какой-то демон. Затем та плеснула себе в чашку жидкость из кувшина, стоявшего у нее между ногами, и залпом выпила.

— Эй ты, симпатичная дочь Израиля, — позвала она. — Брось умирающего ублюдка узурпатора, пусть себе лежит, иди и выпей со мной. Я знаю, кто вы и что вы, и кто она и что она. Мы — самое невероятное трио, которое можно найти в этом монастыре. — Она взорвалась смехом, затем затихла, и ее голова свесилась на грудь. Она захрапела.

Ракель задрожала и постаралась сидеть тихо.


Исаак закрыл за собой дверь.

— Да, сестра? — тихо произнес он.

— Аббатиса, как только услышала об этом, сразу же велела мне рассказать все вам, господин, — проговорила сестра Агнета, сбиваясь и торопясь.

— Что рассказать?

— Да о флаконе. Вот об этом, что у меня в руке.

— Что за флакон, сестра Агнета?

— Я нашла его в одежде доньи Санксии. Когда готовила тело к погребению. Вы говорили о духах, и я его открыла, но жидкость в нем имела иной запах, духи так не пахнут.

Исаак протянул руку и взял флакон. Он покатал его между пальцев, понюхал, вынул пробку. Ощутив аромат, он коснулся влажного конца и нахмурился. Растерев жидкость между большим и средним пальцами, он очень осторожно коснулся подушечки пальца кончиком языка. Жидкость была горькой.

— Я не рекомендовал бы это пить, — сухо заметил он, вытащив из кармана чистый кусок ткани и тщательно вытирая руку.

— Что это? — спросила сестра Агнета.

— Какого цвета жидкость во флаконе?

— Ну, это скорее не цвет, — с сомнением сказала сестра Агнета. — Это темный раствор, имеющий оттенок грязи.

— Странный предмет для посещения женского монастыря. — Он на мгновение остановился. — Полагаю, по этому поводу стоит поговорить с доньей Эликсендой.

Они вернулись обратно тем же путем по винтовой лестнице. Сестра Агнета открыла дверь в прохладную просторную комнату и попросила Исаака подождать.

Исаак заходил по комнате, все время постукивая по нёбу кончиком языка и обдумывая вопросы, возникшие в связи с обнаружением пузырька. Быстрые шаги и мягкий шелест ткани объявили о возвращении сестры Агнеты с аббатисой.

— Мастер Исаак, — решительно сказала донья Эликсенда. — Я в вашем распоряжении.

— Донья Эликсенда, благодарю вас за вашу поспешность. Я исследовал пузырек, который принесла мне сестра Агнета. Я лизнул кончиком языка не более чем сотую часть капли и по ощущениям могу сказать, что в нем содержится мощный опиат. Две-три капли заставят человека заснуть. Десять — двадцать, — и он больше не проснется. Полагаю, это было предназначено для доньи Исабель. — Он сделал паузу. — Даже здесь, в этом надежном месте, я беспокоюсь за ее безопасность.

— Но, конечно, после смерти доньи Санксии опасность ушла, — сказала сестра Агнета.

— Без сомнения, — сказал Исаак. — Тем не менее…

— Я согласна с лекарем, — сказала аббатиса. — Она поручена нашей заботе, сестра Агнета. Она — наша духовная дочь, и мы должны ее охранять.

— Ракель — самый внимательный опекун, — сказал Исаак, — но она одна. В шестнадцать лет время от времени нужно спать.

— Сестра Бенвенгуда, наша больничная сестра…

— Не думаю, донья Эликсенда. Насколько хорошо вы ее знаете?

Аббатиса задумалась.

— Не очень хорошо. Но ведь сестра очень опытна, — наконец произнесла она. — Она приехала к нам из Таррагоны только три месяца назад. Мор унес всех сестер, заботившихся о больных, кроме сестры Теклы, но та постарела и сильно ослабела.

— Кто-то, кому вы абсолютно доверяете, должен постоянно находиться рядом с Ракель. И сестру Теклу следует удалить оттуда. Она много пьет…

— Пьет? Кто дал ей вино? — спросила аббатиса.

— Я не знаю, — ответила сестра Агнета. — Но вскоре я узнаю. У нее есть эта слабость…

— И многие знают об этой слабости?

— Да, — сказала аббатиса нетерпеливо. — Она боролась с нею много лет. Но если кто-то принес ей вино… — Она остановилась. — Сестра Агнета будет освобождена от своих обычных обязанностей, чтобы помочь вашей дочери.

— Хорошо, госпожа, — сказала сестра Агнета.

— И к ним никто не должен входить, кроме нас, — сказал Исаак. — Меня беспокоит этот странный пузырек в одежде фальшивой монахини.


Юсуф сидел в тени стены около ворот женского монастыря, рисуя в пыли картинки и задаваясь вопросом, почему он согласился остаться с лекарем. Может, стоит встать и убежать? Маленькая дверца, используемая для обычных хозяйственных нужд, была открыта; жирная монахиня, охранявшая ворота, вряд ли побежит за ним. Все же он остался, рисуя картинки, охваченный странной усталостью, сковавшей его члены и сделавшей голову тяжелой. В последние двенадцать часов мальчик спал и ел больше, чем за много предыдущих дней, и тем не менее его тело, казалось, больше не могло жить без еды и отдыха. Он вспоминал о деревянном столе под виноградной лозой во внутреннем дворике мастера Исаака, нагруженном изысканной едой — финиками, инжиром и абрикосами, мягким сыром, смешанным с медом и рубленными орехами. Картинка распалась и превратилась в большой праздничный стол, прогибающийся от еды: тонкие пряные пироги, истекающие медом, желе, источающее аромат роз, конфеты, сладкие и липкие, высокие горки риса, ярко-желтые и пахнущие шафраном, маленькие жареные пирожки с мясом, имбирем, кардамоном и другими специями, названия которых он не мог припомнить….

— Юсуф! — произнес голос над его головой. — Пришло время отправить тебя в бани и помыть, иначе мы вернемся домой слишком поздно и опоздаем к обеду.

Мальчик быстро проснулся и с испугом вскочил на ноги. Некоторое время он не мог понять, где он находится.

— Да, господин, — сказал он.


Улицы города понемногу начинали пустеть из-за дневной жары. Стихли скрежет колес по булыжникам и крики коробейников. Торговцы складывали свои товары и закрывали лавки. Отовсюду доносился запах еды, варившейся и жарившейся на огне. Когда Исаак и Юсуф подошли к баням, Большой Йохан закончил освобождать и чистить центральную ванну и готовился нарезать себе на обед хлеб и кусок сыра.

— Эй, Йохан!! — позвал Исаак с верхней ступени лестницы, ведшей к баням. Его голос отозвался эхом в прохладном зале, залитом мягким светом. — У меня здесь мальчик, которому надо хорошенько вымыться.

— Добрый день, мастер Исаак, — сказал Йохан, выступая из темноты. — Большая ванна закрыта…

— Епископ сказал мне, — ответил Исаак. — Разве мы не можем все же вымыть его?

— Есть маленькая ванна. И горячая вода. Этого мальчика зовут Юсуф?

Юсуф посмотрел вверх на человека, возвышающегося над ним.

— Да, господин. Я Юсуф.

— У меня здесь новая одежда, которую послала ваша хозяйка.

— Отлично. Возьми его и вымой, — бодро сказал Исаак. — И одень в чистое. Я отдохну, если вы найдете для меня скамью.


Мирные размышления Исаака были прерваны протестующим криком.

— Я не буду снимать это! — Слова отразились пронзительным эхом от сводчатого потолка и ударили по плиткам. За ними последовала низкая басистая ругань.

Исаак нащупывал путь, ведя рукой и палкой по стене, и пошел под аркой в направлении голосов. Когда он решил, что его уже могут услышать, он прервал скандал.

— Юсуф? Йохан? Что случилось? Тебе надо снять одежду, чтобы вымыться, Юсуф. В этом нет никакого позора.

— Не в этом дело, — сказал Юсуф, в его голосе звенели слезы.

— У мальчика кошелек на шее, мастер, — объяснил Йохан. — Он кожаный и может пропитаться водой. А он не хочет дать его мне подержать.

— Можешь дать его мне, пока ты моешься и сохнешь? — мягко спросил Исаак. — Я очень внимательно буду следить за ним. — Он подошел поближе к голосам, нащупывая дорогу по стене.

Возникла пауза.

— Клянетесь ли вы торжественно Единым Богом, которому мы поклоняемся, хотя и по-разному, и в соответствии с правдой и честью ваших предков, что вы возвратите его мне, не открывая, как только я попрошу?

— Это несколько сложная присяга, но я клянусь, — сказал Исаак, с трудом пытаясь сдержать веселье в голосе. — Я верну это тебе, как только ты попросишь, не открывая, клянусь Господом. И моими предками. Могу ли я спросить: то, что мне предстоит хранить, настолько ценно?

— Ценно не для всех, но для меня, господин, — сказал Юсуф тонким голосом. — Просто запись на моем языке, которую я не хотел бы потерять.

Когда мальчик ухватился за кожаную сумку, висевшую у него на шее на крепком кожаном ремешке, Большой Йохан смог увидеть, что в нем нет ничего ценного — ни круглых золотых монет, ни выступающих, искрящихся драгоценных камней, — и его любопытство испарилось, как летняя роса. Исаак наклонился и позволил Юсуфу надеть сумку себе на шею; мальчик повернулся и пошел назад к Йохану.

— Стой здесь, я сейчас сполосну с тебя грязь, — сказал хранитель. — Затем мы вымоем тебя дочиста. — Он облил Юсуфа прохладной водой, которую набрал из ванны, а затем снял два больших кувшина с огня, разведенного в дальнем углу. Он поставил их около маленького фонтана, из которого бежал упругий поток чистой холодной воды. Он подтянул свою тунику и сел на край маленькой ванны.

Юсуф залез в ванну и встал, дрожа, перед Большим Йоханом. Аромат и касание воды высвободили новую волну воспоминаний о лете, звуке плещущейся воды и женском смехе; теплое солнце, ласкающее кожу, и шелест высоких пальм, отбрасывающих легкую прохладную тень. На глазах выступили слезы, и он отчаянно старался загнать воспоминания как можно глубже.

Йохан тер Юсуфа губкой с мягким мылом, пока его кожа не запылала и на волосах не образовалась шапка пены.

— Постой тут, — сказал он и подошел к кувшинам, взял ковш и опытной рукой долил в кувшин холодную воду.

Горячая вода, вылившаяся на голову, обожгла Юсуфа, как дыхание печи, смывая мыло и грязь. Он смотрел вниз на свою голую кожу, очищенную от покрывавшей ее грязи, и видел тонкие руки и ноги с явно проглядывающими костями, покрытые царапинами и синяками. На коже чередовались светлые и темные участки в тех местах, где солнце добралось до нее через дыры в одежде. Никогда, даже в самые мрачные дни его странствий, он не ощущал себя таким жалким и грязным.

— Ну вот, парень, — сказал Большой Йохан. — Ты оказал мне честь. Чистый, дальше некуда: от макушки до пяток. Я бы сунул тебя в холодную воду, чтобы освежить немного, но ты такой маленький и тощий, что я боюсь, что это будет для тебя чересчур. Теперь давай сушиться, и посмотрим, подходит ли тебе новая одежда.

Йохан обернул его большой льняной простыней и подхватил аккуратный сверток.

— Ваша одежда, молодой господин.

Юсуф рукой коснулся голой шеи и простыня упала.

— Но мой… — Он остановился. — Моя сумка, — закричал он с ужасом в голосе. — Господин, моя кожаная сумка все еще у вас?

Исаак подошел, протягивая руку, пока не коснулся влажных волос мальчика. Он очень серьезно снял кожаную сумку со своей шеи и надел ее на шею Юсуфу.

— Видишь, — сказал он, — я выполнил свою клятву. Теперь одевайся, пока ты не замерз.

Юсуф взял льняную рубашку и натянул ее через голову. Лентами он завязал под коленями огромные штаны и надел свободную тунику из тонкой коричневой ткани. Затем он надел башмаки, которые были ему немного великоваты, и он туго зашнуровал их, чтобы те держались на ногах. Он покачал головой: госпожа была странной женщиной, раз так хорошо одевала того, кого так сильно ненавидела.

— Какое прохладное и приятное место, — сказал Исаак. — Епископ говорил мне, что ты содержишь его в невероятном порядке и чистоте.

— Епископ — очень добрый и щедрый человек, — сказал Йохан, — раз он так сказал. Именно поэтому, когда я нашел мертвую монахиню в ванне, у меня просто перехватило дыхание, так сказать…

— Обычно они не приходят сюда? — спросил Исаак. — Монахини?

— Никогда, — быстро ответил Большой Йохан. Исаак почти услышал, как тот вспотел.

— Когда ты вытащил ее из воды — это было вскоре после prime, не так ли?

— Немного позже, мастер.

— Примерно на час?

— Солнце стояло высоко и было ярким, мастер.

— Она была полностью окоченевшей?

Большой Йохан расслабился. Он не двигался и не произносил ни слова, но облегчение, испытанное хранителем, было настолько ощутимым, что Исааку показалось, что он может его пощупать.

— Да. Вокруг головы. Там это начинается. Я помогал переносить мертвых и обряжать их к погребению, так что я знаю.

— Итак, примерно через час или больше после prime она начала коченеть. Она умерла после laud, возможно, за час или два. Он подумал, что как раз в это время обычные веселые пирушки превратились в яростный разгул. И епископ видел Большого Йохана, также пьяного, настолько, что тот лыка не вязал.

Послышался легкий быстрый топот по твердому полу.

— Моя новая одежда просто замечательная, господин, — сказал Юсуф. — Мне жаль, что вы не можете увидеть ее.

— Эй, давай твои старые тряпки, — сказал Большой Йохан. — Я брошу их в огонь.

— Пожалуй, я сохраню их, — ответил Юсуф. — Вдруг они мне однажды понадобятся?


Граф Хьюго де Кастельбо обыскал деревню, состоявшую из пяти или шести лачуг, прижавшихся к стенам замка, и теперь прочесывал поля между замком и Жироной, но именно дон Эмерик со своими помощниками, благодаря острому нюху Петронеллы, нашел няню Марию. Та лежала в небольшой яме около дороги, скрытая высокой травой. У нее было перерезано горло. Рядом с ней был небольшой сверток, обернутый ярким платком. Владелец замка, дон Эмерик, поднял его и размотал ткань. В свертке обнаружилась чистая одежда для ребенка, немного хлеба и фруктов.

Охотник из отряда кастеляна осмотрел одежду.

— Выглядит так, как будто она хотела сбежать и взять ребенка с собой.

— С Хайме? — спросил дон Эмерик. — Я не могу в это поверить.

Охотник кивнул.

— Если это сделал Хайме, на нем будут отметки от ее ногтей и зубов, — рассудительно сказал он. — Мария не была нежной скромницей. Когда кое-кто из наших парней попытался залезть ей под юбки, она как следует разукрасила им лица. Они быстро прекратили свои попытки.

— Никаких следов ребенка? — спросил кастелян безо всякого выражения на лице. Чем дольше шли поиски от берега реки в сторону леса и довольно дикой местности, составляющих его владения, до дороги в город, тем более невыразительным становилось его лицо из-за безнадежности, сковывающей его сердце холодом.

— Господин, — позвал его голос сзади, от дороги. — Я кое-что нашел здесь. — Это был Мигель, надежный парень, вернувшийся после бесплодного преследования Хайме, грума. Он протянул руку.

— Деревянная лошадка? — приглядевшись, спросил дон Эмерик.

— Я сам вырезал ее в воскресенье, — сказал тот. — И дал инфанту Йохану.

Кастелян повернулся к своему охотнику.

— И что, каждый знает, кто этот ребенок? — бесцветным голосом спросил он.

— Боюсь, что да, сеньор, — сказал охотник. — Мария пыталась было запутать, но она слишком привыкла звать его Йоханом. И мы вскоре поняли, кто это.

Кастелян отвернулся от конюшего.

— Он любит лошадей, — сказал парень. — Я брал его покататься на сером пони, и вырезал ему это, когда он был болен. Наверно, это был пони.

— Спасибо, Мигель. У вас острый глаз и доброе сердце, — в отчаянии произнес кастелян. — Теперь мне необходимо ехать в Барселону и все рассказать его величеству.

— Один из нас поедет с вами, сеньор, — сказал охотник.

— Нет, — ответил кастелян. Он тряхнул головой. — Он доверил мне безопасность принца.

Глава пятая

Педро, король Арагонский, граф Барселонский, сидел в личных покоях своего дворца в этом приморском городе и беседовал с одним из своих министров. Льстецы любили упоминать его скульптурно высеченный, высокородный нос — нос Карла Великого. Он с презрением глядел на взволнованного человека, неловко взгромоздившегося на стул около дальнего горца стола.

— Он уже во дворце, сир. Его свита из двенадцати человек расположилась во внутреннем дворе, и еще по крайней мере пятьдесят конных и пеших остались на окраине города.

— Вы слишком волнуетесь, Арно. Почему бы нашему брату не посетить Барселону, чтобы выразить свои соболезнования? — спросил дон Педро, сардонически поднимая одну бровь.

Его министр внутренне застонал, но продолжил.

— Дон Фернандо не всегда был другом вашему величеству, — подчеркнул он очевидное. — В этом посещении может наличествовать какая-то опасность для вас.

— Мой дорогой Арно, или вы принимаете меня за дурака… — Он позволил голосу угаснуть.

— Сир, я знаю, что вы не дурак, — торопливо произнес Арно, однако слишком хорошо зная, что сейчас это именно так. Он начинал потеть, несмотря на вечерний бриз, охладивший комнату.

Он тихо и пылко помолился о чудесном возвращении из-за моря дона Берната де Кабреры. По крайней мере, дона Берната его упрямое величество послушал бы.

— Мы достаточно давно знакомы с настроениями дона Фернандо, Арно. Королевство не разрушится из-за встречи двух братьев. Мы примем дона Фернандо, расспросим его о здоровье его матери и пожелаем ему доброго пути назад, к черту, или туда, куда ему заблагорассудится отправиться. Будь спокоен, мой дорогой Арно. Ты не будешь сослан в свои дальние владения за то, что не сумел защитить нас. Видишь, я знаю о твоих опасениях, — на его губах замерцала улыбка.


Когда брат короля вошел во внутренний, или личный, зал, в котором дон Педро принимал стратегически важных посетителей, король удобно сидел на тяжелом резном кресле, которое неприятно напоминало ему трон. В комнате также стояла скамеечка для ног, резной аналой с подушкой для королевских коленей и тяжелый стол. Других сидений не было.

Дон Фернандо огляделся и заметил, что ему предложили выбор: встать на колени, сесть в ногах у брата или стоять. Он сжал челюсти и поклонился.

— Как дела у вашего величества? — спросил он.

— Превосходно, я здоров духом и телом, хвала Господу, — ответил он. — А как ваши дела, брат наш Фернандо?

— У меня всё хорошо, сир.

— Прекрасно. А донья Леонора, наша уважаемая мачеха?

— Ее здоровье в полном порядке.

— Превосходно, — сказал дон Педро. — Я молюсь за нее и прошу передать ей наши пожелания спокойной и счастливой старости.

Фернандо вздрогнул. Его мать, донья Леонора Кастильская, была отнюдь не старой женщиной, но амбиции и жестокость делали ее самой неспокойной женщиной в королевстве. Она не поблагодарила бы посыльного, принесшего ей такие пожелания от пасынка, которого она ненавидела.

— Обязательно, сир, — сказал он. — Позволено ли мне будет спросить о здоровье инфанта Йохана, моего юного племянника? Моих ушей достигли весьма тревожные новости о болезни, перенесенной герцогом Жироны.

— Болтовня, мой дорогой брат, всего лишь болтовня. Пустяковое детское недомогание, которое было быстро вылечено на свежем воздухе.

— Я рад. Надеюсь, его хорошо охраняют, сир. А как моя дорогая сестра, наша королева? Как ее дела? Я надеялся выразить ей свое почтение.

— Она просит извинить ее, но приготовления к ее переезду в Риполь занимают все ее время. В ее нынешнем положении ей советуют путешествовать не торопясь. Если она задержится с отъездом, даже по такой приятной причине, она не сможет прибыть на место до наступления самой жестокой летней жары.

Дону Фернандо потребовалось несколько мгновений, чтобы понять смысл слов дона Педро. С обеих сторон от переносицы появились белые пятна ярости. Они были столь же ощутимым доказательством того, что удар достиг цели, как пятно крови, расползающееся на льняной рубашке. Дон Педро улыбнулся.

— Я буду молиться за мою сестру и надеюсь на то, что ее путешествие окажется для нее безопасным, — сказал дон Фернандо напряженным тоном. — Я надеюсь, что она не найдет поездку слишком обременительной. Или опасной.

— Мы благодарны вам за ваши молитвы, — сказал дон Педро. — Но королева находится в прекрасном здравии, духом и телом.

— Я желаю вам обоим всего наилучшего, — дон Фернандо посмотрел на потолок и улыбнулся. — Насколько я знаю, донья Исабель д'Импури должна выйти замуж, — сказал он.

— Женская сплетня, — сказал дон Педро с нарастающим беспокойством.

— А разве ее не обещали выдать замуж? Ходит множество слухов.

Дон Педро заколебался.

— Мы не спешим избавиться от нее посредством брака.

— В этом, как во всем остальном, ваше величество действует очень мудро, — сказал дон Фернандо и улыбнулся. Его тонкогубая, самодовольная улыбка всегда приводила его брата в сильнейшее раздражение.

После того как дон Фернандо распрощался, дон Педро остался сидеть на месте. Он обдумывал скрытую угрозу своему наследнику и задавался вопросом, каким может быть интерес его брата в браке Исабель. Возможно, или даже вполне вероятно, Фернандо надеялся, что тревога вынудит брата совершить какое-то неблагоразумное и поспешное действие. Но почему? Раздавшийся звук нарушил течение его мыслей; он поднял голову и сказал.

— Вылезайте оттуда.

Гобелен на стене позади него сдвинулся, и из широкой ниши вышел дон Арно в сопровождении двух вооруженных охранников.

— Необходимо отправить два срочных сообщения, — сказал король. — И лучше вам отправиться самому, Арно. На рассвете вы поедете на север и передадите наши приветствия и письмо епископу Жироны.


Фернандо вышел из дворца, вскочил на коня и на бешеной скорости поскакал в предместье Барселоны, где он спешился около входа в большой дом и ворвался внутрь, сопровождаемый задыхающейся свитой. Дон Перико де Монтбуй и розовощекая молодая женщина сидели, уютно устроившись, в главной комнате за кувшином вина. Они вскочили на ноги. Молодая женщина бросила взгляд на лицо Фернандо, все еще белое от гнева, поклонилась и торопливо покинула комнату. Дон Фернандо повернулся к Монтбую.

— Почему вы не сказали мне, что эта сука снова беременна?

— Я не знал, ваша светлость.

— Вы не знали! Это знает каждая служанка и распутная девка во дворце, а вы не смогли узнать.

— Это так важно? — неосторожно спросил дон Перико.

— Это ключевой момент, идиот. Мы должны сделать так, чтобы мой брат остался без охраны, и немедленно начать действовать. Его надо прикончить до того, как он успеет завести еще одного сына.


Дон Томас де Бельмонте наконец добрался до дворца в Барселоне, измученный жарой, утомленный и в крайнем раздражении. Пять или даже больше часов дороги из Жироны, и уставший, взмыленный, еле дышащий Арконт споткнулся и захромал. Так они и закончили путешествие — еще пять или шесть часов, — двигаясь бок о бок медленным шагом, как старые друзья, которыми они и были. После длинного и сложного обсуждения превосходства одной припарки над другой и важности в этом случае особого питания он передал седло и заботу о коне своему конюшему и вошел внутрь дома, чтобы вымыться и переодеться для визита к королеве.

Освободившись от дорожной грязи и пыли, немного удовлетворив жажду и голод, Томас решительно направился в покои доньи Элеоноры. У него было тяжело на сердце и в душе скребли кошки; он скорее предпочел бы пешком дойти до Жироны и вернуться назад, чем сказать ее величеству, что ее главная придворная дама исчезла. Бедный Томас! Этот прекрасный пост у доньи Элеоноры обеспечили ему знатная фамилия и приятная улыбка, а не хорошо подвешенный язык, и теперь он понятия не имел, как сообщить ей такие новости. Что он должен ей сказать? Он, Томас, не знал, что донья Санксия умерла. Он не видел ее тела; он не собрал надежных сведений относительно ее смерти. Кроме того, он понятия не имел, что сказала донья Санксия ее величеству относительно своего недельного отсутствия.

Во время долгой езды до Барселоны Томасу пришло на ум, что в последнее время донья Санксия довольно быстро вышла из милости, и уже не так активно участвовала в исполнении замыслов ее величества, как раньше. Он должен был понять еще несколько недель назад, что ее выбор был слишком странным для такой особой и щекотливой миссии. И обращаясь к сочувствующе слушающему его Арконту, он высказал предположение, что совсем не ее величество отдала донье Санксии приказ похитить инфанта Йохана.

Если донья Элеонора хотела переправить инфанта Йохана в более безопасное место, почему она не попросила его об этом сама? И почему якобы ее величество сказала донье Санксии, что он не должен ничего говорить ей об этом предприятии? «Для сохранения тайны», как сказала донья Санксия. В тот момент любой юнец заподозрил бы, что приказ поступил не от ее величества. Только не тот, кто влюблен. Только не глупец Томас де Бельмонте. И теперь, когда у него было время все обдумать, в его душе шевельнулся червь подозрения, подтачивая его веру в огненные волосы и изумрудные глаза. Он был зелен, глуп и легковерен, как новорожденный младенец. Его обманули. От этой мысли он покрылся холодным потом. Арконт кивнул, явно соглашаясь с ним, и храбро захромал дальше.

Стоя в прохладном, широком дворцовом коридоре, Томас начал подыскивать слова, чтобы попросить прощения, — не за участие в прерванном похищении, для этого было не время, — но за его отсутствие без уведомления или разрешения. Если он не был нужен донье Элеоноре, она бы этого и не заметила. Если он был нужен, то все ее добродушие исчезло бы во вполне заслуженном взрыве ее сицилийского горячего нрава. Он задрал подбородок и повернул за угол.

— Дон Томас! — В голосе из-за открытой двери слышались раздражительность и требовательность. Команда, произнесенная этим тихим голосом, была рассчитана только на его уши, но была произнесена так, что ее невозможно было проигнорировать. Дон Перико де Монтбуй вышел в коридор.

— Дон Перико, — сказал Томас, кланяясь. — Я к вашим услугам.

— Войдите.

— Но я должен прислуживать ее величеству, мой господин, — произнес Томас с большим уважением, чем ощущал. — Она ожидает меня. — Его раздражало то, что этот напыщенный, важничающий человечек был настолько богат, что его дядя, брат его матери, дон Хьюго де Кастельбо, был вынужден относиться к нему со всей серьезностью и ожидал, что его племянник сделает то же самое.

— Мне приказано было сказать вам, что ее величество ночью покинула дворец. На рассвете она уезжает в Риполь. День ото дня жара усиливается, и она не хочет терять ни дня.

— О, — встревоженно протянул Томас. — Тогда я должен подготовиться к поездке. Я могу ей понадобиться.

— Нет. — Он приблизил лицо к Томасу. Волны аромата кислого вина и грязного дыхания окутали молодого человека, и он отстранился, уперевшись спиной в стену. — Вы понадобитесь ей в другом месте, — хрипло прошептал Монтбуй. — Теперь слушайте. На рассвете вы должны уехать в Жирону. Там вы должны будете встретиться с неким человеком, который будет назван в документах, которые я вам дам. Он передаст вам — скажем, заложника, или заключенного, который должен быть отправлен в усадьбу доньи Санксии. Обращаться с ним следует с предельным вниманием и учтивостью. Там вы будете ждать дальнейших указаний. Знаете, где это?

— Да, мой господин.

— Граф, ваш дядя, просил меня передать вам инструкции. Я передам их вам в вашей комнате. Вы поедете еще до рассвета, так что вам необходимо отдохнуть.

— Вам не следует беспокоиться, дон Перико, — сухо произнес Томас. — Я подожду дядю сегодня вечером, чтобы взять отпуск. Он сам может проинструктировать меня.

Монтбуй посмотрел на него сердито. Его губы порозовели от возмущения.

— Граф Хьюго де Кастельбо нездоров, — чопорно сказал он. — Он не желает, чтобы его тревожили.

Томас открыл было рот, чтобы запротестовать, но затем резко развернулся на пятках и вернулся в свою комнату.


— Где же Томас? — донья Элеонора, королева Арагона и графиня Барселонская, раздраженно нахмурилась.

— Я не знаю, госпожа, — ответила ее горничная. — Уже два дня прошло с тех пор, как я последний раз видела его.

— Нужно так много обдумать, прежде чем мы отправимся. Он мне нужен. И где донья Санксия, а, Саурина?

Саурина, расчесывавшая волосы своей госпожи, глянула поверх прически.

— Она не вернулась из Фигуерес. Может быть, ее муж все еще очень болен.

— Из-за этого она не задержалась бы так надолго, — сказала королева с легким сарказмом. — Разве только помолиться за ускорение его кончины. — Она взяла миндаль с блюда, стоявшего перед ней, и разгрызла его. — Больше у нее нет причин отсутствовать. Это возмутительно. Мне надо избавиться от нее. — Королева задумалась. — Почему дон Педро назначил ее придворной дамой? Ты должна знать, Саурина. Ты же все слышишь. Она была его любовницей?

— О нет, — быстро сказала Саурина. — Никогда. Я слышала, что это было вследствие богатства ее мужа, а также потому, что он оказал королю некоторые услуги в Валенсии во время восстания. После доньи Констанцы у него не было любовниц. Ни одной, о которой я бы знала.

— Не говори со мной о донье Констанце, Саурина, — раздраженно сказала ее величество. — Донья Санксия за два года все уши мне о ней прожужжала. Какой красивой да какой опытной она была.

— Не беспокойтесь о донье Констанце, госпожа. Она мертва уже пять лет, — сказала Саурина, которая была практичной молодой женщиной.

— Я устала, Саурина, — сказала королева, внезапно зевнув. — Иди. Помоги мне переодеться и принеси мне горячего вина с пряностями. Я думаю, его величество может освободить для меня час-другой от его разговоров о войне. — И, молниеносно сменив настроение, она разразилась совершенно некоролевским взрывом хохота.


Томас де Бельмонте поставил свечу на стол и вынул лист бумаги. Он отчаянно хотел поговорить с дядей, настолько отчаянно, что решил пережить его возможный гнев, и появился в его апартаментах, но неудачно. Секретарь его дяди, высохший, проницательный, неподвижный и неподкупный человек, отрицательно качнул головой и сказал, что его хозяина нельзя тревожить.

Томас подтянул к себе лист бумаги, окунул перо в чернильницу и мучительно начал составлять письмо, в котором описал неудавшуюся миссию в Жирону, свои сомнения и опасения относительно доньи Санксии. «Мой дорогой дядя, — закончил он, — нет никого в этой стране, в чью мудрость и проницательность я верю больше. Умоляю вас рассмотреть мою ситуацию и быть достаточно щедрым, предложив ваш мудрый совет. Боюсь, что меня втянули в предательство. Что мне делать? Ваш преданный племянник, Томас де Бельмонте».

Он долго смотрел на письмо, изменяя отдельные слова то там то здесь, затем посыпал страницу песком, чтобы высушить чернила, стряхнул его, а потом, аккуратно свернув лист, разогрел палочку воска и запечатал свиток своим кольцом.

Глава шестая

Когда Томас де Бельмонте отправился в путь, небо на востоке только начинало светлеть: невозможно было разглядеть дорогу под ногами. Он чувствовал себя совершенно несчастным. Когда год назад он прибыл ко двору, все его богатство состояло из трех щедрых дядиных подарков: изящного костюма и двух превосходных лошадей — великолепного Арконта и Кастаньи, крепкой каштановой кобылы Ромео. Остальная часть его имущества — не слишком тяжелый груз — была перевезена на Блавете, на которой он сейчас сидел. Как обычно, она неуклюже перебирала ногами, а ее уши дрожали от горького негодования из-за непривычного груза на спине. Поездка в Жирону обещала быть долгой, болезненной и очень медленной.

Письмо с инструкциями от дяди, написанное Монтбуем, было доставлено еще вечером, когда он готовился лечь в постель. Он внимательно прочитал его, расписался на чистом углу о своем согласии и, как его и просили, возвратил письмо ожидающему посыльному. Его содержание никоим образом не ослабило его подозрений. И — дурной знак — в нем не было никаких ссылок, даже в торопливо написанном постскриптуме, на письмо, посланное Томасом. Но, возможно, дядя хотел скрыть от Монтбуя все намеки на прерванное похищение и ответит ему позже. Ну конечно. Томас зашагал по комнате, ожидая сообщения от дяди, а затем бросился в постель, все еще ожидая известий. Он спал урывками и проснулся еще до рассвета. Когда сонный слуга пришел его будить с запиской от дядиного секретаря, он уже позавтракал и был готов ехать. Записка была краткой, сухой и бесполезной. «Граф желает вам приятного путешествия и успеха в выполнении возложенной на вас миссии».

Томас де Бельмонте сердито схватил свое небогатое снаряжение и отправился в путь, утомленный, запутавшийся и более чем когда-либо неуверенный в том, что ему надлежит делать.

Когда начало светать, город уже расстилался далеко позади; вовсю пели птицы, то здесь то там разносилась веселая птичья трель; где-то мычала корова и лаяла собака. Как будто из ниоткуда появился одинокий всадник, взъерошенный и бледный от усталости. Он, подгоняя своего вспотевшего, покрытого пеной коня, проскакал мимо Томаса, отчаянно торопясь как можно скорее добраться до Барселоны. Затем он скрылся из вида, и дорога снова стала темной и безлюдной. Томас толкнул лошадь шпорами, она прижала к голове уши, тряхнула головой и перешла на свою привычную тряскую рысь. Да, эта поездка действительно обещала быть долгой и трудной.


За двадцать четыре часа до этого грум, Хайме, внезапно пробудился от глубокого сна с ощущением, что услышал что-то странное. Он выскользнул из постели, оделся и побежал проверить, как там Мария и инфант. Он нашел только две пустые кровати и бросился в конюшню. Марии не было и там, но кто-то явно планировал быстрый отъезд. На конюшенном дворе стоял серый пони, взнузданный и оседланный. Хайме расседлал его и, хлопнув по крупу, направил на пастбище. Пони был стремительным и очень увертливым — его повторный отлов замедлил бы бегство.

Быстрый обыск в замке никого не выявил, лишь одна служанка на кухне разжигала огонь. Еще до восхода солнца Хайме уже был в седле, прочесывая крошечную деревеньку и близлежащие поля.

Он не нашел никаких следов ребенка или няни. Добравшись до дороги, которая в одну сторону шла к холмам, а в другую — в город, он остановился. Там, на сухой, пыльной поверхности дороги Хайме нашел стертые следы нескольких телег, ослов и по крайней мере одной лошади, скакавшей галопом. То тут, то там на участке дороги, ведущем к городу, он нашел следы, которые, возможно, принадлежали Марии и мальчику. Следов было мало, но явно стоило двигаться именно в эту сторону.

Он поехал медленнее, ища следы мальчика и няни, задерживаясь на каждом, даже небольшом, возвышении, чтобы услышать их голоса. Чтобы проехать приблизительно пять миль в сторону Жироны, ему потребовалось два часа. Но когда вдали уже виднелся город, шумный вороний галдеж привел его к участку грязной длинной травы, где лежала Мария. Грум заметил ее яркий платок, которым был обмотан сверток; тот лежал рядом с ее вытянутой рукой. Он посмотрел на нее, пробормотал краткую молитву по ее душе, перекрестился и, повернув коня, начал высматривать мальчика. Хайме нашел деревянную лошадку и пришел к собственным заключениям. Оставив брошенную лошадку и тело несчастной няни там, где они лежали, удрученный телохранитель инфанта Йохана галопом помчался в Барселону, чтобы сообщить о своем промахе его величеству.


На следующий день, вскоре после рассвета, проехав мимо Томаса, двигавшегося тряской рысью в сторону Жироны, Хайме, бледный, выпачканный дорожной пылью, с левой рукой, плотно примотанной к груди, встал на колени перед своим королем и как мог кратко сообщил ему ужасные новости.

Лицо дона Педро стало белым и каменно неподвижным.

— Вы уверены в этом?

— Нет, сир, я не уверен. Я знаю только, что я не помешал забрать инфанта ночью из поместья, знаю, что его няня мертва и что я не смог найти его. Кастелян, как вы правильно оценили, ваше величество, умен и неподкупен. Я не сомневаюсь, что он продолжает поиск, используя все имеющиеся в его распоряжении возможности. Я же немедленно отправился с сообщением к вашему величеству. Я должен был быть здесь еще вчера, но подо мной пала лошадь, и мне не сразу удалось найти другую. — Его лицо стало пепельным, и он сильно зашатался.

— Вы ранены.

— Это неважно, сир, за исключением того, что это замедлило мое движение. — С этими словами Хайме рухнул перед своим государем.

Дон Педро позвонил в колокольчик, лежавший у его левой руки.

— Осмотрите раны этого человека, — сказал он. — Быстро. И вызовите дона Элеазара.


Исаак сидел на дворе под утренним солнцем и, казалось, дремал.

— Рыночные цены растут одновременно с восходящим солнцем, верно, Юсуф? — внезапно сказал он. — Самое лучшее время. Сначала мы посетим женский монастырь. Слухи относительно времени смерти доньи Санксии должны успеть подрасти.

— Конечно, господин. — Юсуф перестал играть с котом и виновато подобрался к его ногам. — Я готов, когда бы вы ни нуждались во мне.

— Отлично. Тогда неси мою корзину. Расстели на дне чистую ткань и положи две связки трав со средней полки, с того края, который ближе к двери. Те, что в основном пахнут шалфеем.

— А для чего они?

— Чтобы сделать настойку из шалфея, ивы и бурачника для старухи с негнущимся коленом и головной болью. Это также даст нам повод задержаться и посплетничать. То, чего Катерина не знает о случившемся в этом городе, можно запрятать в наперсток моей жены.

— Она посылала за вами, господин?

— Нет. Но ее жалобы будут сегодня особенно цветистыми. Сегодня воздух давит, как никогда.


— Мастер Исаак! — сказала старая Катерина с выражением крайнего удивления на лице. — Да я только минуту назад говорила, что надо послать за вами, вот любого спросите, и он вам скажет, и вот вы уже здесь. Колено у меня распухло и не гнется совсем. Сегодня вечером меня точно отнесут в постель и оставят там, пока я не отдам Богу душу, если вы мне не поможете. — Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Но как вы узнали?

— Все дело в том, Катерина, что, когда у меня болит локоть, вы не можете сгибать колено. Никакого волшебства. — Пока он говорил это, его пальцы мягко касались ноги старой женщины. — Странное что-то делается в банях, — пробормотал он. — Кстати, Катерина, надо продолжать двигать ногой, даже когда она болит.

— Да, да, — сказала она нетерпеливо. — Действительно, что-то странное. Говорят, что бедняжка была монахиней. Говорят, перерезала себе горло. Но удивительно, как это она после такого поднялась на ноги и забралась в воду. Это нелегко сделать. И, мастер Исаак, я слышала, что не только у нее было перерезано горло в канун дня святого Йохана.

— Да?

— За стенами города, по дороге к холмам, была найдена еще одна женщина. Так люди говорят. Прямо мясник какой-то. Женщинам опасно теперь ходить.

— А кто это рассказывал?

— Да я уж не помню. Кто-то из крестьян.


Юсуф нетерпеливо приплясывал с ноги на ногу, пытаясь чистой силой желания отвлечь мастера Исаака от торговки конфетами. В прошлом Катерина не раз тыкала его своими твердыми и острыми пальцами или длинной палкой, когда ей казалось, что он слишком близко подобрался к ее заманчивому лотку. Ее вид мучительно напомнил ему о голоде и страданиях.

— Мы все это уже знаем, — взглянул он с легким превосходством, когда они наконец пошли дальше, к лавке продавщицы цветов.

— Возможно, — ответил Исаак. — Но я полагаю, что мы узнали и кое-что новое. Выбери мне свежую лаванду, парень.

Юсуф перебрал связки лаванды и вытащил одну.

— А что мы узнали, господин?

Исаак вручил Юсуфу свой кошелек. Мальчик проницательно посмотрел на женщину и вытащил из него мелкую монету.

— Он доверяет тебе слишком много золота, я бы так не стала делать, — сказала торговка цветами.

— Да, но он не глуп, матушка.

Исаак проигнорировал этот обмен репликами.

— Мы обнаружили, что даже Катерина не знает столько, сколько мы. Что это означает?

Юсуф сделал паузу.

— Это означает… Я не знаю, господин. То, что убийца не хвастался об этом деле?

— Точно, — сухо сказал Исаак.

— Но почему он должен был хвастаться? — неуверенно спросил Юсуф. — Он, должно быть, позаботился о том, чтобы не оставить следов. Там должно было быть много крови.

— Больше, чем ты можешь себе представить, парень.

Юсуф застыл. Перед его мысленным взором всплыло зрелище залитой кровью женщины, не плавающей в воде в банях, но лежащей на полу, цветная мозаика которого была покрыта еще яркой кровью. Затем он увидел руку, алую от крови, сжимающую окровавленный кинжал. Он задрожал и приказал себе вернуться к рассуждениям лекаря.

— Он, по-видимому, очень хорошо подготовился, — продолжил Исаак, — и должен был иметь возможность переодеться и спрятать испачканную кровью одежду.

Юсуф заставил себя вернуться назад, на рынок, к обсуждаемой проблеме.

— По крайней мере, у него должно быть две смены одежды и комната, в которой их можно держать, — сказал он. — Это означает, что он не бедный человек, или у него есть друзья, которые ему помогают, — сказал Юсуф.

— Именно так. — Исаак отвернулся от своего помощника и погрузился в шутливую ссору с торговкой цветами по поводу цен на лекарственные растения.

Юсуф скорее почувствовал, чем услышал шелест возле ног. Он посмотрел вниз и увидел чрезвычайно неряшливого, даже для рынка, хилого ребенка двух-трех лет, который как раз выполз из-под лавки цветочницы. Ребенок выпрямился и сел на землю, добавив новый слой пыли и грязи на одежду и руки. Он протер глаза, размазывая грязь на заплаканной мордашке, а затем замер, осматриваясь. Прямо напротив него стояли большие корзины, заполненные булочками и хлебами самой разной формы. Ребенок поднялся на ноги и с решительностью лошади, наконец-то добравшейся до воды, подошел к ближайшей корзине и взял булочку.

Начался жуткий бедлам.

Пронзительный голос прорезал общий гомон толпы:

— А ну, брысь отсюда! Грязный воришка. — Торговка хлебом отчаянно замахала руками в воздухе. — Вы посмотрите на него! — закричала она. — С меня довольно этих детей, ворующих мой товар. Подойдешь к моему прилавку еще раз, и я надеру тебе уши, — Она набросилась на несчастного малыша, выхватила у него его добычу и ударила его по уху.

Он ответил на потерю и удар пораженным взглядом и громким воплем, сопровождаемым горестным рыданием. Затем он со всех ног бросился бежать от неожиданной враждебности, налетев прямо на корзину с грецкими орехами, которые опрокинулись и рассыпались по мостовой. Рев продавца орехов, визг жены пекаря и смех прохожих объединился, перерастая в скандал. Ребенок отступил назад и начал отчаянно озираться вокруг. Затем он увидел знакомое лицо и закричал:

— Дядь Иса! Дядь Иса!

Исаак удивленно остановился.

— Где этот ребенок, Юсуф? Ты его видишь? Быстро приведи его сюда. Шевелись.

— Он идет к нам, господин. Вы его знаете?

— Только один ребенок называет меня так, — тихо сказал Исаак. — Немедленно приведи его ко мне, Юсуф.

Затем Исаак услышал шум драки и отдельные восклицания. Пара маленьких рук ухватила его за тунику. Он наклонился, поднял убитого горем наследного принца Арагона и ласково похлопал его по плечу.

— Вы знаете этого ребенка? — спросила преследующая его женщина. — Он украл у меня две булочки — одну съел, а другую так извозил своими грязными руками, что ни один приличный человек ее больше не купит.

— Маленький Самуил? — сказал Исаак, кивая ребенку, отчаянно обнимавшему его за шею. — Это сынок моей племянницы. Она будет благодарна вам за великодушие. Юсуф, заплати ей за две булочки и купи Самуилу еще одну. Побольше.

Коренастый, зажиточный по виду человек, одетый как для путешествия, прислонился к лавке цветочницы и наблюдал стихающую рыночную драму. В руке он держал кроваво-красную гвоздику, которую он вытащил из связки недавно привезенных свежих цветов. Внезапно он швырнул ее на землю, бросил цветочнице монету и ушел.

— Каким образом ты оказался на рынке, малыш? — пробормотал Исаак. Принц, успокоенный сочетанием знакомого лица и новой большой булочки, шел между двумя своими спасителями.

— Я в телеге, — сказал он неопределенно, поскольку был занят тем, что откусил слишком большой кусок хлеба. — Я сидел на большом мешке. И серая лошадь.

— А где твоя няня? — спросил Исаак. — Мария, не так ли?

Голос малыша стал тревожным.

— Человек искал меня. — Он замолк, чтобы снова откусить хлеб. — Я ехал на телеге, — добавил он радостно.

— Человек нашел тебя?

Он сильно кивнул, и в глазах снова показались слезы.

— Он кивнул, господин, — тихо сказал Юсуф.

— Я потерял лошадку, — сказал принц, и у него задрожали губы. Затем вернулась память о другой обиде: — Он бил меня и называл плохими словами.

— Кто тебя бил, Йохан? — спросил Юсуф.

Инфант Йохан уставился на мальчика и снова кивнул.

— Он не скажет, господин, — сказал Юсуф.

— Возможно, он не знает, — заметил Исаак. — Почему этот человек бил тебя, Йохан?

— Я никогда не называю своего имени. Мария говорит, что я не должен этого делать. — Вдруг инфант сильнее сжал руку Исаака. — Марию ранили, она сказала: «Прячься, Йохан», — и я спрятался. Я потерял лошадку. — И он горько заплакал об этой потере.


Дочь Исаака Ребекка с изумлением смотрела на трио, возникшее у нее на пороге.

— В какой канаве вы нашли его, отец? Бедное несчастное маленькое существо!

— Мы можем войти?

Она заколебалась на мгновение, а затем отступила, позволяя им пройти. Исаак подождал, пока дверь не закроется достаточно плотно. На мгновение он замер, чтобы решить, что ему следует сказать, а затем кивнул.

— Я уверен, что могу доверять моей Ребекке, — сказал он. — Юсуф, мне надо быть уверенным, что я могу доверять и тебе. Если ты подведешь меня, то последствия для меня, да и для любого из нас, будут ужасными.

— Я думаю, что вы можете доверять мне, — обеспокоенно произнес Юсуф.

— Я не могу просить большего, — серьезно сказал Исаак. Он наклонился к ребенку, отчаянно цеплявшемуся за него руками. — Ваше высочество, позвольте представить вам мою дочь, Ребекку. Она будет заботиться о вас, пока мы не сможем передать вас вашей матери. Ребекка, это Йохан, инфант Арагона.

Ребекка отстранилась в изумлении, а затем опустилась к ребенку.

— Добро пожаловать, милый мой, ваше высочество, — сказала она мягко. — Бедный малыш.

— Он хочет есть, — сказал Исаак, — он устал, и, как сказал мне Юсуф, он очень грязный. Я прошу тебя накормить его, вымыть, переодеть и уложить спать. Но сначала ты должна написать для меня записку епископу. Он знает, что надо делать. Но ни при каких условиях больше никому не говорите, кто этот ребенок. Я думаю, что он в большой опасности.

— Конечно, отец. Я даже Николо не скажу. Это рассердит его, — спокойно сказала Ребекка, так, как будто она каждый день защищала членов правящей семьи, попавших в беду. Она осмотрела порванную и пропитанную грязью одежду. — Я попробую отчистить это, если смогу. Хорошая маскировка, ваше высочество.

— К счастью для него, — сказал Исаак.

Неудивительно, что наследный принц забеспокоился, когда Исаак, единственная опора в его сегодняшнем шатком мире, показал, что он уходит и оставляет его с Ребеккой.

— Отец, — сказала Ребекка, — останься и пообедай с нами. Я сделаю постель для Йохана здесь, где он сможет видеть и слышать тебя, и тогда он, возможно, заснет. Совсем ненадолго.


Юсуф доставил письмо Исаака, надежно свернутое и запечатанное собственным кольцом епископа, ленивому и подозрительному швейцару епископского дворца.

— Не следует тревожить епископа, — сказал швейцар, — на основании слов какого-то мальчишки, который думает, что принес важное сообщение.

— На этом письме печать епископа, — сказал Юсуф с веселой дерзостью. — По крайней мере мне так сказали. И сказали, что епископ сразу захочет увидеть письмо, запечатанное его собственным кольцом.

— Дерзкий дьяволенок, — пробормотал швейцар, схватив письмо и хлопнув дверью перед носом Юсуфа.

Доставив письмо, Юсуф вернулся на рынок. У него было несколько монет и указание постараться выяснить, если удастся, почему принц блуждал по рынку, потерянный и несчастный, как ненужное, надоедливое дитя нищенки.

Суматоха торгового дня, начавшаяся на рассвете и не стихавшая все утро, пошла на убыль. Бережливые домохозяйки уже купили все, что им было нужно, поторговавшись и посплетничав, и ушли. Теперь владельцы лавок и лоточники могли прерваться на обед, прежде чем день лениво повернет к вечеру.

— Ну, что ты теперь хочешь? — Кислолицая торговка хлебом на минуту оторвалась от свертывания своего лотка. — Докончить грабеж, который начал слепой?

— Вам было хорошо заплачено за плохо пропеченные и маленькие булочки, которые взял ребенок, матушка, — сказал Юсуф.

— Ах ты, языческий ублюдок, я тебе не матушка, — рявкнула она.

— Откуда вы знаете? — легко спросил он. — Я возьму большой хлеб. Это для моего хозяина, так что проследите, чтобы он был хорошо пропечен. Он вытянул из-под туники кожаный кошелек и вынул мелкую монетку. — А когда м-м-м… Самуил… появился на рынке? — спросил он. — Этот маленький плут убежал от матери. Она чуть с ума не сошла от беспокойства.

— Не знаю, — сказала женщина, схватив монету и вручая ему хлеб. — Катерина! Когда здесь появился тот несчастный воришка?

— Он был здесь, когда я пришла, спал в рыбной лавке Бартоломео, — сказала Катарина. — Тебе жаль мелкой монетки для голодного ребенка? Он воришка, но он же ребенок.

— Точно, ребенок. Его наверняка послала сюда мать, думая, что никто на него не подумает, вот что. Знаю я таких женщин. И я что-то не видела, чтобы ты предложила ему медовый пирог. Нечего Бартоломео прикармливать подобных воришек.

— А что он сделал? — спросил Юсуф.

— Купил ему молока и небольшой кусок пирога, потому что тот плакал и говорил, что хочет есть. Болван!

Бартоломео был маленьким, быстрым, темнолицым человечком, с бегающими глазками и умением дорого продать превосходную рыбу. Домохозяйки ворчали, торговались и проклинали его, но покупали у него снова и снова. Он усмехнулся Юсуфу.

— Вижу, ты нашел себе теплое местечко, — сказал он. — Не так давно ты тоже клянчил еду на рынке. Ладно, мастер Исаак хороший человек. Он не такой мягкий, как выглядит, так что смотри в оба, парень.

— Не волнуйтесь за меня. А откуда появился тот маленький мальчик?

— Племянник мастера Исаака? — с усмешкой спросил Бартоломео. — И моей тетки также. Он не из квартала. Приехал в город в телеге с фруктами и овощами. Из-за города.

— Это сын племянницы его жены, — сказал Юсуф. — Она сбежала из города и вышла замуж за крестьянина. Она с ума сходит от беспокойства. Как он добрался сюда? Кто привез его?

Бартоломео засмеялся.

— Его привез Фелипе. Похоже, парень заполз в большую корзину с зеленью старой матушки Виоланты и спрятался там, вот Фелипе и завез его на рынок. Он спал, пока они не приехали сюда. Фелипе был в редкой ярости, когда узнал об этом. Половина его груза была испорчена.

Юсуф снова вынул кошелек Исаака из-под туники. Он вытащил оттуда две монеты и протянул их Бартоломео.

— Мой хозяин попросил, чтобы я возместил траты тем, кто помог его маленькому племяннику. Он очень благодарен. Скажите Фелипе, что ему также заплатят.

Хлеб, лежащий прямо под носом, напомнил Юсуфу, что он голоден, и он свернул в сторону дома Ребекки. По ее кухне разносился восхитительный аромат специй, чеснока и мяса, и Юсуф очень надеялся, что ему тоже немного достанется. Он побежал, легко и быстро, свернул за угол и натолкнулся на хорошо одетого, коренастого, краснолицего человека, который сильно схватил его за руку, не пуская дальше.

— Я искал тебя, мальчик, — сказал он, улыбаясь и сильно сжимая руку. — Я хочу поговорить с тобой. У меня кое-что есть для тебя.

— Что вам нужно от меня? — спросил Юсуф.

— Ничего и очень много, — сказал тот. Ответ, казалось, развеселил его, и он широко улыбнулся. — Ты служишь у Исаака, еврея, не так ли?

Юсуф обдумал, мудро ли будет ответить правду, и не увидел оснований скрывать ее. Все на рынке знали, что Исаак нанял его.

— Да, — ответил он.

— Он хороший хозяин?

Он снова замолк.

— Ну, хватит. На такой простой вопрос может ответить даже язычник. Он хороший хозяин?

— Он достаточно справедлив, — наконец произнес Юсуф. Сдавленная сильной хваткой незнакомца, рука начинала болеть.

Незнакомец подержал монету перед лицом Юсуфа. Тот мигнул. Это была небольшая серебряная монета, огромная сумма с его точки зрения, и подозрения Юсуфа сменились настоящим страхом.

— Скажи мне, мальчик, чей это ребенок, которого он подобрал? Он назвал его племянником. Если мне понравится твой ответ, монета твоя.

— А какой ответ может вам понравиться, господин? — он сказал самым просительным тоном. — Я могу дать любой ответ.

— Правдивый: если ты скажешь мне то, что я хочу услышать, тем лучше. Но я буду знать, если ты солжешь, — сказал он, встряхивая его, — поскольку я знаю больше, чем ты думаешь.

Но Юсуф уже почувствовал знакомую почву под ногами. Он и прежде слышал такие угрозы.

— Ребенок, конечно, никакой не племянник моего хозяина, — намеренно сказал он.

— Даже при том, что он назвал его дядей?

— Они все называют его дядей. Наверняка вы это знаете. Это надоедливый ребенок одной нищенки.

— А почему он так заботится о надоедливом ребенке какой-то нищенки? — Он еще сильнее сжал руку. — Это его ребенок?

— Разве похоже, чтобы этот ребенок был от моего хозяина? Нет, конечно. Мой хозяин однажды просто пожалел его мать. — Он пожал плечами, как будто подобные чувства были за пределами его понимания. — Но она недавно исчезла, и он хочет ее найти. Меня послали, чтобы разнюхать на рынке, собрать новости. Сам я думаю, что она, скорее всего, валяется мертвой в какой-нибудь канаве.

— Точно?

— Я знаю только то, что мне говорят и что я слышу. Но у меня чуткие уши.

— То, что ты рассказал мне, стоит не больше мелкой монетки, если ты не скажешь мне, где найти ребенка. — Он снова покрутил монету перед глазами Юсуфа.

— Увы, — сказал Юсуф, с жадностью глядя на серебряную монету, — я не знаю. Он заплатил какой-то селянке, чтобы избавиться от надоедливого малыша и вернуть его туда, откуда он появился. Ребенок его не интересовал, только его мать.

— Ты лжешь, — резко произнес незнакомец. — Я умею чуять запах лжи. И когда я узнаю то, о чем ты лжешь, тебе не уйти от меня.

— Вы обещали мне монету, — отважно сказал Юсуф. Его сердце колотилось так сильно, что ему казалось, что незнакомец может услышать его стук.

— Катись отсюда, ты, языческая мразь!

Он отпустил руку Юсуфа и занес над ним кулак.

Юсуф бросился в сторону и помчался длинной окольной дорогой к дому Ребекки.


Ребекка положила на стол свежий хлеб и поставила блюдо с душистой говядиной, приготовленной с луком, чесноком, абрикосом и имбирем. Она перевела взгляд с мужа на отца и нахмурилась.

— Расскажи все отцу, Николо, — резко сказала она. — Он должен знать об этом.

Николо с несчастным видом прочистил горло и кивнул.

— Да не было ничего особенного, Ребекка. Все просто сильно набрались. Трезвые, они никогда не сказали бы этого.

— Расскажи ему, Николо, — медленно и решительно повторила его жена. Половник задержался над пустыми тарелками.

— Да, — сказал Исаак. — Если есть что-то, что мне следует знать, пожалуйста, расскажи мне.

Николо перевел взгляд с жены на тестя, затем на блюдо с тушеным мясом и сдался. Он хотел есть, устал и пережил целых два дня настоящего домашнего ада. Он больше не мог этого выдержать и нерешительно начал:

— На Святого Йохана я был в таверне Родриго, у реки. — Он посмотрел на жену, но она предпочла пока не затрагивать этот вопрос. — Вы помните, это была жаркая ночка, и настроение было не очень. Пере попробовал развеселить всех, подняв стакан за хороший урожай и урожайный год. Кто-то спросил его, чего это он такой возбужденный, и никто его не поддержал. Затем вошел незнакомец. Он сказал, что его зовут Ромео и что он из Вика. Он начал швыряться деньгами, как молодой муж, который только что женился на мешке с золотом, покупая кувшин за кувшином. Тогда Мартин, переплетчик, начал жаловаться, что епископ и каноник передали всю его работу евреям.

— Это произошло потому, что Мартин напился и позволил ученику уничтожить прекрасную копию дарственной Библии, — заметила Ребекка, выкладывая тушеную говядину на тарелку и ставя ее перед отцом.

— Когда разговор свернул на эту тему, мне стало неловко, — сказал Николо. — Вы знаете, Раймондо из семинарии подал прошение, чтобы каноник не отдавал светским писцам работу в соборе, а так как почти всю работу при дворе епископа получаю я, то я понял, что это камень и в мой огород.

— Это из-за меня, отец, — спокойно сказала Ребекка.

— Я не понимаю этого, — сказал Николо. — Ведь писцов не хватает. Работы хватит для всех.

— Такое происходит не только у писцов или переплетчиков, — сказал Исаак. — Такое положение сейчас в любом ремесле. Неуклюжий полузнайка-подмастерье считает, что после смерти искусного столяра он получит его работу и его плату. Когда он портит отличный кусок дерева и заказчики зовут другого мастера, он пылает негодованием. Но если ты хотел рассказать мне именно об этом, то я уже знаю это, сын мой.

— Нет, отец Исаак, есть еще кое-что. В то время как Мартин жаловался на жизнь, кто-то — и я думаю, что это Хосеп, бумагоделатель, — сказал, что если Меч Архангела Михаила изойдет жаром после каноника и евреев, он может расплавиться. Все сильно разгорячились, и кто-то сказал, что Меч все правильно сделал, а некоторые выступали против каноника, епископа и евреев, и даже против короля. Именно последние выкрики и привели к беспорядкам, и я думаю, что члены Братства Меча Архангела выкрикивали это намеренно, надеясь вызвать бунт.

— А этот Ромео действительно член Братства? Как ты считаешь?

— Я думаю, да. Полагаю, что он направлял разговор, — не очень мастерски, кстати, так что Братство вполне могло в этом участвовать.

— Но почему, Николо? — спросила Ребекка. — Чего они надеялись добиться, устроив ночную суматоху?

— Не знаю, — ответил ей муж. — Я не знаю, откуда появилось это Братство, но за последние десять дней я слышал, как о нем шептались там и сям. Я даже полагаю, что в него входят Мартин, Санч и, возможно, даже Раймондо. И мне это очень не нравится.

— А ты побежал вместе с теми, кто устроил эти беспорядки?

— Он был слишком пьян, чтобы бежать куда бы то ни было, — холодно сказала Ребекка. — Он проспал ночь в хлеву и приполз домой на рассвете, стараясь пройти незамеченным.

— Отлично, — сказал Исаак. — Опьянение может быть полезным. Я рад, что его не могли застать на улице этой ночью.

— Но есть еще кое-что очень важное, — сказала Ребекка. Как знак прощения, она плюхнула щедрый кусок тушеного мяса на тарелку мужа и поставила ее перед ним. — Помнишь?

— Ах, да, — сказал ее молодой муж намного бодрее, — собор. На мессе, в прошлое воскресенье, я видел того же Ромео, но одетого как богатый модник, в обществе дамы.

— А в таверне он выглядел богатым человеком? — спросил Исаак.

— Ничуть, — ответил Николо, набрасываясь на обед с хлебом и большой ложкой. — Его шоссы были довольно потрепанными, а камзол — потертым в нескольких местах и немодным.

— А на даме было целое состояние, — прервала его Ребекка. — Шелк, драгоценности.

— Она была разодета как проститутка? — спросил Исаак.

— О нет, отец. Скорее как придворная дама. Богато и красиво, но вполне пристойно. Ее нельзя было не заметить. Это из-за ее волос. Рыжие, глубокого, густого, красноватого оттенка, низко заплетенные на французский манер, в косы над ушами, с вплетенными изумрудами и золотыми нитями, к которым она прикрепила вуаль.

Исаак поднялся.

— Я должен пойти к епископу, — сказал он. — Он захочет услышать это. Где Юсуф?

— На кухне, с Йоханом. Они снова едят, и Юсуф учит его рисовать — лошадей угольком. Но, отец, ты же едва прикоснулся к мясу. Останься и пообедай, а затем можешь пойти к епископу.

— Нет, мы и так уже потеряли слишком много времени, — ответил Исаак.


— Мастер Исаак! — сказал епископ, поднимаясь, чтобы поприветствовать его. — Вы очень вовремя. Я только что послал за вами своего человека. Как там ребенок?

— Он был испуган, но, как мне кажется, произошедшее ему не повредило, — сказал Исаак. — Йохан хорошо поел и теперь мирно спит.

— В вашем письме не было сказано, где он спрятан…

— Я решил, что это неблагоразумно. Письмо может попасть в чужие руки, — ответил Исаак.

— Очень правильно. И я просил бы вас не говорить громко в этой комнате, — тихо произнес епископ. — Пройдемте в мой личный кабинет, где мы можем поговорить без нежелательных свидетелей. — Беренгуер взял Исаака под локоть и повел к лестнице.


— Сегодня я получил письмо от его величества, его привез дон Арно, — сказал Беренгуер, как только они устроились в частных покоях епископа. — В нем он завуалированно предупреждает нас относительно возможности нового нападения. Он полагает, что это вполне может начаться здесь, в Жироне.

— Как это и произошло, — заметил Исаак.

— Конечно. Тупица-привратник, принявший ваше письмо, передал его Франциску, заявив, что это что-то неважное. Я узнал о похищении принца всего час назад и полагал, что его величество подразумевал в своем послании попытку нападения на донью Исабель. Но как только я прочитал ваше письмо, друг мой, я понял, что он предупреждал меня о возможности нападения на инфанта. — На мгновение он замолк. — Вы уже знаете, что его няня была найдена около дороги с перерезанным горлом?

— Я знал только, что ребенок видел, как с ней произошло что-то ужасное, — ответил Исаак. — Но как они оказались там одни?

— По-видимому, этого никто не знает, — сказал Беренгуер. — Как только я получил ваше письмо, я написал его величеству, описав все, что мне было известно о ситуации, прося его о дальнейших указаниях. Я посоветовал поместить принца к монахиням, где мы можем быть уверены, что он будет в безопасности, если его величество не захочет, чтобы Арно и его люди возвратили ребенка во дворец в Барселоне.

— Он очень обеспокоен потерей няни, — сказал Исаак. — Насколько я могу судить по его словам, он нашел ее тело. Согласитесь, ребенка спасло чудо, — добавил он. — Пока он в безопасности, и я предлагаю оставить его там, где он сейчас, до завтра. Он должен отдохнуть.

Епископ тревожно дернулся.

— Это в квартале?

— Нет, — сказал Исаак, балансируя на грани правды. — Он находится под опекой честного и милосердного христианина и его жены. Он не знает, чей это ребенок. Он полагает, что это мальчик, недавно ставший сиротой и нуждающийся во временной защите от жадных родственников. Уверяю вас, что наследный принц не будет слишком заметен рядом с собственными детьми этой пары.

— Я бы перевез его сюда, — сказал епископ. — Это безопасное убежище от чужаков, но боюсь, что даже во дворце епископа у короля есть враги. Они бы быстро поняли, кто этот ребенок. Пусть он отдохнет там, где он сейчас находится. Завтра мы отправим его в монастырь и будем ждать дальнейших указаний короля. Как только моя племянница немного оправится, она сможет играть со своим маленьким братом. Как дела у доньи Исабель, мастер Исаак?

— Она понемногу набирает силы. Этим утром она уже смогла немного поесть. Сейчас я почти уверен в ее быстром выздоровлении.

— Я очень рад слышать это. — Беренгуер отодвинул свой стул и начал подниматься, но Исаак поднял руку, останавливая его.

— Еще один момент, молю вас, господин мой епископ. Сегодня я узнал еще кое-что.

Беренгуер снова сел.

— Относительно принца?

— Не знаю. — И Исаак сжато передал ему события, описанные дочерью и зятем.

— Меч Архангела. Любопытное совпадение, — сказал Беренгуер. — Сегодня я получил письмо от самого этого человека.

— Это человек? — спросил Исаак. — Я думал, что это Братство.

— Это может быть и то и другое. — Беренгуер поднял бумажный свиток. — После обычных приветов он говорит: «Воплощение Пламени, Меч Архангела Михаила обращается к его превосходительству епископу Жироны. Архангел желает, чтобы я уведомил вас, что Жирона, город Божий, находится под его особой защитой. В этот день, шестьдесят восемь лет назад, который был также днем рождения моего отца, святой Михаил оттеснил французов от его ворот. Как сын моего отца, я был назначен очистить этот город от порока и зла. Злые люди, находящиеся внутри его стен, должны пасть. Это богатое духовенство, особенно епископ и его каноники, а также аббатиса и ее монахини; это король и его наследники; это евреи, их представители, шпионы и тех и других.

Архангел посетил меня и приказал перерезать горло безбожникам. Я начал выполнять этот приказ. Откажитесь от греха и навсегда покиньте это место, или вы присоединитесь к мертвым душам в аду», — Беренгуер делал паузу. — У него прекрасный стиль, но не думаю, что этот человек мне понравится.

— Мне также, друг мой.

— Но донья Санксия, возможно, умерла именно потому, что была одета в одежду монахини, — сказал Беренгуер.

— А няня?

— Наверное, потому, что она защищала наследника его величества, инфанта Йохана.

— Остается еще очень много вопросов…

— На которые я не знаю ответов. Но попытка убийства наследного принца потерпела неудачу, он будет надежно укрыт или взят под строжайшую охрану до тех пор, пока этот сумасшедший не будет схвачен. У его величества нет других сыновей, которым можно было бы угрожать, а как мне кажется, его брат, дон Фернандо, может сам о себе позаботиться. Да если и не может, я все равно не ощущаю никакого особого чувства ответственности за его безопасность, — сухо добавил Беренгуер. — Наша задача упростилась. Мы должны оградить женский монастырь от скандала, который может возникнуть, если станет известно о том, что там делала донья Санксия де Балтье. Меч Архангела мы можем оставить другим.

— Интересно, кто такой Меч Архангела?

— Сумасшедший. Возможно, этот Ромео, кем бы он ни был. Мои стражники найдут его. Незаконно произносить смертельные угрозы в адрес епископа. А может, кто-то другой, — добавил он, зевая. — Исаак, я очень устал и мне нужно отдохнуть… Достаточно страданий и переживаний на сегодня. Уже слишком поздно для вечерни, но еще рановато для ужина. У вас есть время сыграть со мной в шахматы, друг мой?

— К сожалению, я давно не играл, — сказал Исаак. — Если ваше преосвященство снизойдет до того, чтобы подсказывать мне, где находятся фигуры, если я забуду, я попробую восстановить мои скромные навыки.

— Ну вы и скромник! — усмехнулся Беренгуер, взял доску и расставил шахматные фигуры на маленьком столике в углу.

Но едва фигуры были расставлены по местам, как раздался стук в дверь.

— Господин мой епископ!

— Что случилось, Франциско? — Беренгуер нетерпеливо поднялся и отпер дверь.

— Ваше преосвященство, — произнес каноник, — ваша племянница, донья Исабель, и дочь мастера Исаака исчезли из монастыря и их не могут найти.

Глава седьмая

Ракель поерзала на жестком стуле и села поудобнее. Она с тоской вспомнила о мягких подушках и удобной кровати, оставшихся дома. В этой комнате для нее также была приготовлена постель, но ей было неловко лечь, пока здесь находилась сестра Агнета. Она выпрямилась и попробовала подумать о чем-нибудь, чтобы скоротать время. Монахини — о которых она, как ей казалось, многое узнала, — умели удивительно терпеливо переносить неудобства. Всего несколько минут назад сестра Агнета спала, выпрямившись на узком стуле, а сейчас вышла, извинившись и пробормотав, что скоро вернется и принесет им обеим ужин. Ракель потихоньку потянулась, а затем повернулась, чтобы проверить, как себя чувствует ее пациентка.

Глаза доньи Исабель были открыты, она смотрела прямо на нее. Ракель встала, довольная тем, что может что-то сделать, и подошла поближе к кровати.

— Какое преступление ты совершила, раз тебя осудили сидеть здесь со мной днем и ночью, Ракель?

— Но это не наказание, донья Исабель, — сказала Ракель.

— Тем не менее это не может быть интересным.

— Каждую минуту, которую я провожу здесь, я узнаю что-нибудь новое о жизни в монастыре. Это очень интересно. То, что для вас обычное дело, для меня — совершенно незнакомый мир.

— Тогда ты должна молиться за мое быстрое выздоровление, — сказала донья Исабель и засмеялась. — Монахини добры, но как только новизна пройдет, ты поймешь, так же как и я, что здесь очень скучно. Тише! — добавила она. — Мне кажется, я слышу, как одна из них идет по коридору.

Сестра Агнета влетела в комнату и поставила поднос на стол.

— Вы выглядите лучше, донья Исабель, — сказала она. — Я уговорила кухарок сделать для вас кое-что особенное. Надеюсь, вам это понравится. — Она повернулась к Ракели. — Ракель, если ваша пациентка чувствует себя достаточно хорошо, то я хотела бы ненадолго отойти к сестрам перед вечерней. Аббатиса хотела видеть меня.

— Пожалуйста, сестра, — сказала больная, — не беспокойтесь обо мне. Я чувствую себя почти хорошо.

Сестра Агнета немного поколебалась, а затем вышла из комнаты.

— Теперь, — сказала донья Исабель, — давай посмотрим, что добрые сестры считают деликатесами.

Ракель принесла поднос и сняла салфетку с глубокой миски с супом, мягкого хлеба, заварного крема с фруктами и кувшином с настойкой из имбиря и других ароматических трав.

— Суп не слишком горячий, — сказала Ракель.

— Сестра Агнета, должно быть, остановилась, чтобы поболтать по дороге сюда. Неважно. Давай поедим? Я хочу есть. И ты наверняка тоже.


Аббатиса Эликсенда, очень прямая, стояла с невозмутимым взглядом в маленькой приемной около входа во дворец епископа. Только покрасневшие щеки выдавали ее волнение. Позади нее стояла сестра Марта, которая сумела так слиться с окружением, как будто она была такой же тенью, как и блики, мерцающие вокруг них.

— Ваше преосвященство, мастер Исаак, — неуверенно произнесла Эликсенда. — Она сбилась и начала снова. — Могу только сказать, что я недостойна своего высокого звания. Я не думала, что кто-то может среди бела дня войти в мой монастырь со злым намерением и успешно совершить свое черное дело. Я не была готова к этому и считаю себя ответственной за исчезновение вашей племянницы и вашей дочери. Как я уже сказала, я пришла, чтобы посоветоваться относительно того, что сейчас было бы лучше всего сделать.

— А что уже было сделано? — напряженно спросил Исаак.

— Расскажете нам все по дороге к монастырю, — сказал Беренгуер, — чтобы больше не терять времени. — Он обернулся к канонику. — Пришлите ко мне капитана охраны, но сначала сделайте так, чтобы он послал стражников в монастыри Святого Даниила и Святого Фелиу, чтобы узнать, не замечали ли там людей, выглядящих странно или подозрительно. И поторопитесь.

— Что считать «странным», ваше преосвященство?

— Все что угодно, Франциско. Мы не знаем, как им удалось тайно вывезти двух молодых женщин, одна из которых все еще серьезно больна, из монастыря и из города. Но, похоже, им все же удалось это сделать.

— Да, ваше преосвященство.

— Теперь, донья Эликсенда, что уже было сделано? — Они стремительно вышли из дворца, быстро направляясь к монастырю.

— Монастырь был обыскан полностью, за исключением подвалов и незаконченных комнат над часовней. Четыре сестры обыскивают подвалы, были вызваны архитектор и строитель, чтобы помочь нам обыскать новое крыло. Я не слишком надеюсь на результаты, — сказала она. — Дверь около кухонь, которая всегда запирается и закрывается решеткой, была открыта. Наверняка неизвестный вошел именно там. Боюсь, что донья Исабель была похищена, и вместе с ней Ракель.

— А что делает монахиня, которая должна была ее охранять? — спросил Беренгуер.

— Сестра Агнета?

Епископ мрачно кивнул.

— Она ничего не может сказать. Ее там не было. Донья Исабель выглядела сегодня намного лучше, и я вызвала сестру Агнету, чтобы она помогла мне со счетами. Она принесла донье Исабель и Ракель ужин и оставила их, намереваясь вскоре вернуться. Мы задержались дольше, чем предполагали, и она присоединилась к сестрам на вечерне. Когда она возвратилась, их уже не было.

— Другой посыльный должен поехать сразу к его величеству, — сказал Беренгуер. — Но сначала мы должны обследовать монастырь.

— Вы думаете, что кто-то в монастыре… — Исаак не смог закончить.

— Да, — сказала Эликсенда. — Этим утром дверь открывали, чтобы занести продукты, а затем одна из послушниц снова заперла ее на ключ. Послушница вернула ключ сестре Марте, которая лично проверила, что дверь заперта и закрыта решеткой, не так ли, сестра?

Сестра Марта кивнула.

— В мои обязанности входит убедиться, что двери надежно заперты, — мрачно сказала она. — Я не могу сказать, как…

— Кто-то, — прервала ее аббатиса, — я почти уверена, что это одна из наших сестер, — сделал копию ключа сестры Марты, открыл дверь и впустил похитителей. Должно быть, затем она отвела их в комнату больной и помогла им. — Дверь в монастырь открылась, и аббатиса быстро вошла внутрь. — Мне трудно в это поверить, но это единственное разумное объяснение.

— Есть еще одно предположение, — заметил епископ, — и я буду тем, кто произнесет его. Если бы моя племянница решила сбежать — тайно сбежать, — могла бы Ракель согласиться помочь ей?

Аббатиса остановилась и просмотрела на Беренгуера.

— Это два вопроса. Я могу отвечать только за донью Исабель. Я не могу поверить, что она решилась бы на такое. Она отлично понимает свое положение и менее всего склонна совершить подобную оплошность. А что скажете вы, мастер Исаак?

— Могла бы Ракель помочь донье Исабель тайно сбежать? Возможно, если бы та была здорова. Они молоды, а молодёжь может делать глупости. Но при ее нынешнем состоянии здоровья Ракель не позволила бы ей даже выйти в сад, и уж тем более сбежать. Она очень серьезно относится к своим обязанностям. По моему мнению, их забрали силой.

— Я тоже так думаю. Когда это случилось? — спросил Беренгуер.

— Во время вечерни. Это единственное время, когда кто-то мог пробраться к ним.

— Значит, весь монастырь остается без присмотра во время вечерни? — спросил Беренгуер. — Не только две беспомощные молодые женщины?

— Сейчас не время для гнева, — произнес Исаак.

Аббатиса кивнула.

— Гнев — это роскошь, которую ни один из нас не может себе позволить. — Она впустила их в свой кабинет и подвела мастера Исаака к стулу. Епископ также сел, и аббатиса начала говорить, медленно вышагивая по комнате. Вошла сестра Агнета, а за ней сестра Марта. — Как они покинули монастырь? Донью Исабель, должно быть, несли на носилках; она слишком плоха, чтобы идти.

— Мы вскоре узнаем, — сказал Беренгуер с большей убежденностью, чем он при этом ощущал. — Кто-нибудь наверняка заметил носилки на улице после вечерни. Если они не скрылись в городе.

— Это невозможно, — резко бросила аббатиса. — Как только по городу пойдет слух о том, что донья Исабель исчезла, в Жироне для них земля будет гореть под ногами. На них обязательно донесут. Поэтому они где-нибудь за городом, на расстоянии, которое пара лошадей с носилками могла в умеренном темпе пройти за час. Но я не знаю, в каком направлении.

— А вы что можете сказать, мастер Исаак? — тихо спросил Беренгуер. — Вы что-то очень спокойны. Это от горя, или вы размышляете?

Исаак глубоко вздохнул и повернулся на голос своего друга.

— Можно ли в часовне услышать крики из той комнаты? Там видны следы беспорядка? Донья Исабель слишком слаба, но Ракель не подчинилась бы без криков и борьбы. Если никто ничего не слышал и нет никаких признаков борьбы, то что они ели? Кто готовил это? Не оставляли ли еду без присмотра на какое-то время? Ответы на эти вопросы могли бы рассказать нам о том, кто спланировал это деяние и какая помощь ему потребовалась.

Сестра Марта посмотрела на аббатису, та кивнула. Она выскользнула из комнаты так же спокойно, как вошла, и придержала за собой дверь, чтобы она не стукнула, когда закрывалась.

— И еще, — сказал Исаак вполголоса, — как мне сказать жене, что ее любимая дочь бесследно исчезла?

— Исаак, друг мой Исаак, — сказал Беренгуер, — на все ваши вопросы будут ответы, кроме последнего. Ответа на который я пока не знаю.

В комнате воцарилась тишина. Епископ придвинулся к столу аббатисы и начал писать письмо. Эликсенда подошла к окну и выглянула, как будто надеялась увидеть, что две девушки возвращаются, смеясь и болтая, с длительной вечерней прогулки. Она вернулась к остальным.

— Простите меня, — сказала она. — Я думала, что делать дальше. Сестра Агнета, спросите тех, кто был послан на поиски, нашлись ли хоть какие-то следы.

Сестра Агнета поклонилась и вышла. Тишина снова окутала присутствующих, слышно было только, как перо епископа царапает по бумаге.

Наконец Исаак поднял голову.

— Здесь я больше не могу сделать ничего полезного, — сказал он. — Мне будет лучше уйти.

Когда он встал, в кабинет снова вошла сестра Марта.

— Пожалуйста, останьтесь на минутку, мастер Исаак, — сказала аббатиса. — Сестра Марта, что вы сумели обнаружить?

— Их нет в здании, госпожа. И если вы очень громко закричите в той комнате при закрытой двери, это можно будет услышать в часовне, хотя, возможно, не во время пения псалма. В комнате нет беспорядка. Платье доньи Исабель, то, которое там висело, исчезло вместе с плащами обеих молодых особ. Ужин состоял из супа, сваренного из баранины и ячменя…

— У этого блюда сильный аромат? — спросил Исаак.

— Это суп с чабером. И в нем много специй, чтобы возбудить аппетит, — сказала сестра Марта. — Сестра Фелиция и кухарка специально готовили его для доньи Исабель. Был также хлеб, питательный отвар из имбиря и трав и заварной крем. Они съели суп, хлеб, выпили отвар, но заварной крем остался нетронутым. Сестра Агнета взяла еду и оставила ее без присмотра на столе, пока разговаривала с сестрой Бенвенгудой.

— Спасибо, — произнес Исаак.

— Вы можете идти, сестра, — сказала аббатиса. — И я хотела бы, чтобы меня не беспокоили. — Она подождала, пока дверь закроется. — Они были одурманены, одеты и вынесены из монастыря. В этом, должно быть, им помогала одна из моих сестер. Мне стыдно.

— События нескольких последних дней кружатся у меня в голове, как листья на ветру, — сказал Исаак. — Возможно, что, как и листья, они ничем не связаны между собой, за исключением того, что они затронули каждого из нас. Это может быть их единственным связующим звеном… — Его голос затих. — Где Юсуф?

— Вы отослали его домой, — сказал Беренгуер.

— Да, верно. Почему-то я надеялся, что он вернется. Ну да ладно. Я неоднократно ходил по этой дороге в одиночку.

Глава восьмая

Оставшись в тишине и неуверенности, Исаак вытянул руку, чтобы определить дорогу из монастыря. Пытаясь нащупать ступеньку, он оступился. Затем его палка наткнулась на что-то.

— Простите, господин, — сказал знакомый голос. — Тысяча извинений. Я заснул и не слышал, как вы подошли. — Юсуф поймал руку хозяина и помог ему удержаться на ногах.


Юдифь целую минуту не говорила ни слова. Затем, повернувшись к мужу, она ударила его кулаками в грудь, а затем снова, снова, и снова.

— Это ты отправил ее туда! — завопила она. — Навстречу смерти!

Исаак поймал Юсуфа за плечо и отодвинул себе за спину. Больше он не сделал ни одного движения. Град ударов ослаб и прекратился. Юдифь задохнулась.

— Я же говорила тебе, что надо держаться подальше от монахинь. Теперь гляди, что случилось. Моя Ракель! Моя красивая Ракель! — Она разразилась бурными рыданиями, закончившимися мучительным всхлипом. — Она могла бы выйти замуж за богатого человека и быть счастливой, но ты взял ее туда, — сказала она подозрительно бесстрастным тоном, а затем снова разразилась рыданиями.

Исаак спокойно подождал, когда она немного успокоится.

— Ты не сможешь обвинить меня больше, чем я сам обвиняю себя, Юдифь. Но никто не знает наверняка, что она мертва.

— После того, как все кончится, она все равно будет мертва, — горько сказала Юдифь. — Как она сможет вернуться сюда в позоре и отчаянии?

Не говоря больше ни слова, Исаак прошел мимо жены и пересек внутренний двор. Юсуф посмотрел на мрачную спину хозяина, входящего в кабинет, а затем на хозяйку, припавшую к мягкой груди Наоми, и помчался за Исааком. Он тихо постучал.

— Господин, это я, Юсуф.

— Входи, — устало произнес Исаак. Он стоял посередине комнаты, свесив руки и держа голову так, как будто он прислушивался к чему-то. Он был похож на преследуемого зверя, прислушивающегося к шагам охотников. — Принеси мне воды для умывания и воды для питья, — сказал он наконец и тяжело сел. — А затем оставь меня. Если ты мне понадобишься, я позову тебя. Когда поешь, можешь лечь спать.

— Принести вам ужин, господин?

На лице Исаака появилось отвращение.

— Я не могу есть. Просто воды.


Тщательно все продумав, Исаак сосредоточился исключительно на своих действиях. Он аккуратно умылся, надел чистую тунику и сел, выпрямив спину, положив руки на колени, — прекрасная поза для отдыхающего человека. Лишь дыхание, переходящее в рваные всхрипы, и мускулы, похожие на туго натянутые тетивы, выдавали бурю в его душе.

Для него было очень важно найти разумное и осмысленное значение разрозненных событий, произошедших за несколько последних дней. Это было важно, но казалось невозможным. Разрозненные воспоминания, искаженные гневом, вливались в его голову, пока не добрались до самого сердца и он смог ощутить их, как свои, — страх Ракель, боль доньи Исабель, аромат зла, преследующего его самого, его домашних и защитников. Затем на него навалилась тьма — его старый враг, — бесформенная, безудержная и не поддающаяся контролю. Он ощущал во рту ее вкус, густой, горячий и сухой, он ощущал ее как тяжелое одеяло, окутывающее его со всех сторон. Тьма уже лишила его зрения, теперь она унесла подвижность и разум.

И при этом он не мог молиться. У него не было слов, с которыми он мог бы обратиться к Богу, только бессвязный ропот всепожирающего гнева. Он сидел, неподвижный, безмолвный и беспомощный.


Во внутреннем дворе постепенно затихал шум ежедневных забот. Юдифь либо перестала плакать, либо ушла в другое место. Пронзительные голоса близнецов отдалились, а затем и вовсе пропали. Только случайные шаги выдавали присутствие кого-то, кроме него самого. Фелиц вопросительно мяукнул у двери и снова ушел. Юдифь постучала и позвала его к ужину. Но мир вне комнаты был теперь так же далеко, как сказочное подводное королевство. Голоса доносились до него издалека, и он не мог заставить себя отвечать им.

Ничего нет. Должно быть, сейчас ночь, подумал он. Мир затих.

Внезапно из хаоса, кипевшего в его мозгу, выкристаллизовалась эта мысль. «Сейчас ночь, потому что мир вокруг затих, — осторожно повторил он. — А может быть, мир затих потому, что я в своей гордыне и высокомерии был поражен глухотой так же, как слепотой?» И в его сердце гнев уступил место ужасу.

Затем он услышал тихий стук и шум, производимый котом с той стороны двери. «Я не глухой, — подумал он с облегчением, — просто сейчас ночь». Он повторил эти слова, цепляясь за их простоту и логичность, и постепенно его дыхание замедлилось и ноющие мышцы расслабились.

Исаак обдумывал эти две вещи. Он мог слышать с необычайной остротой, и в темноте он был ничем не хуже других. Его тело, хотя и ныло от усталости, по-прежнему было сильным и ловким. Он не мог думать ни о чем ином, а когда попытался, его снова смело чувство сомнения, вины и страха, и он вновь вернулся к тем простым словам, которые были для него, как плот в неистовом потоке: «Сейчас ночь; я все еще могу слышать».


Город спал. Не так давно взошла луна, и россыпь темных облаков закрыла звезды. Местами горели свечи, их свет в темноте казался неестественно ярким.

В часовне в монастыре Святого Даниила монахини пели хвалу Господу, и аббатиса Эликсенда преклонила колени в молитве. Она молилась о спасении жизни двух девушек и о спасении души неизвестной монахини, которая помогла похитить их. Она с тревогой размышляла, кто же это мог быть. Голоса затихли: монахини ушли, чтобы поспать остаток ночи. Аббатиса осталась в часовне, пребывая в молитве и размышлениях.

У себя в кабинете епископ Беренгуер привел в порядок свечу, подправил перо и продолжил писать последовательный отчет обо всем, что произошло. Как и его друг, мастер Исаак, он знал, что донья Исабель д'Импури стоила слишком дорого, в землях и золоте, чтобы ее похититель, обладающий элементарным чувством самосохранения, нанес ей какие-либо повреждения. И пока Исабель жива, другой девушке, Ракель, также не будет причинен вред, потому что она необходима, чтобы сохранить здоровье и честь доньи Исабель. Но Исабель была почти при смерти, а если она должна была умереть… Беренгуер тряхнул головой и вернулся к письму. Его мысли метались, как загнанные звери.


В соседней со спальней комнате дон Педро Арагонский сидел вместе с секретарем и тремя несколько растрепанными государственными министрами, срочно вытащенными из постелей; на столе лежали два письма, которые одно за другим прибыли от Беренгуера из Жироны. Первое прибыло на закате, с радостными новостями. Его величество провел бурный вечер, переходя от глубокого облегчения в связи с обретением сына, которого он уже не чаял увидеть живым, и дышал праведным гневом в отношении тех, кто похитил его. Король спал, когда прибыло второе письмо; посыльный выехал в сумерки из Жироны и всю ночь мчался как ветер через холмы, пользуясь лишь последними лучами солнца и ярким лунным светом. Затем луна ушла, и последний час пути конь и всадник двигались в кромешной тьме. Посыльный настаивал на том, чтобы его величество был разбужен. Так и было сделано.

Король сидел в мрачном спокойствии. Элеазар Бен Соломон, его секретарь, прочитал письмо епископа и подвел краткий итог ситуации.

— Где Кастельбо? — спросил казначей, озираясь.

— Без сомнения, мирно спит в замке неподалеку от Жироны, где он должен был охранять инфанта, — беспощадно сказал король.

Когда его голос затих, комнату заполнила тяжелая тишина. И пока эти четверо мужчин приводили в порядок свои мысли, дон Педро долго и тяжело размышлял о брате и обдумывал свой ход.


«Я стал похож на Самсона, — подумал Исаак, с трудом соединяя слова. — Слепым и беспомощным. В своей гордыне я думал, что смогу справиться с филистимлянами. Я отдал им всю мою силу, и это сломало меня. — Затем до него дошла вся нелепость этого сравнения. — И кто тогда моя Далила? Аббатиса Святого Даниила, с ее холодным голосом и руками?» — Он беспомощно засмеялся, пока не почувствовал, что сейчас заплачет.

Тогда, где-то в середине ночи, когда его тело запульсировало от истощения и бессонницы, он ощутил, что больше не может сдерживать свои несвязные, панические мысли. Они рвались наружу, и вместе с ними возник странный голос, эхом разносящийся внутри черепа — демонический голос, дразнящий его. «Я погубил Ракель, — думал он, и ликующий голос повторял: Погубил… Ракель, Ракель, Ракель…»

«Я должен прекратить это», — с отчаянием подумал он.

«Прекратить, прекратить, прекратить…» — эхом откликнулся голос.

— О, Господи, — громко произнес он, — спаси меня от безумия и научи, как найти правду.

Голос в его голове прошептал: «Правду! — и исчез. И тогда в глубине его мозга возник другой голос, тихий и слабый. — Не забывай, что правда вырастает из земли, дитя мое. Она повсюду». Это был голос его давно умершего учителя, всплывший из глубин памяти или, возможно, ниспосланный Богом, чтобы успокоить его.

— Я больше никогда этого не забуду, Господи, — громко произнес он. — И я никогда не забуду, откуда приходит справедливость.

В его душу вернулся покой, а вместе с ним глубокое и необъяснимое убеждение, что Ракель все еще жива.

Впервые за несколько часов Исаак пошевелился. Внезапно он почувствовал себя в той запертой душной комнате как в ловушке. Он предпринял осторожную попытку приподнять руку. Это ему удалось, и он пошевелил пальцами. Они двигались. Воодушевленный, он встал, почувствовал головокружение, зашатался и неуверенно пошел к двери. Исаак потянул ее на себя и впустил дуновение прохладного, влажного воздуха. Погода изменилась. Фелиц радостно бросился к его ногам и потерся о лодыжки. Он наклонился, чтобы почесать кота за ухом, и его рука натолкнулась на теплое, мягкое тело.

— Юсуф? — удивленно спросил он.

— Ммм, — произнес сонный голос. — Господин? Это вы? Вы в порядке?

— Конечно. Почему ты лежишь на пороге? Ты должен был быть в постели.

Но Юсуф отказался покинуть внутренний двор.

— Я рад твоему обществу, дружок, — сказал Исаак. — Я все время забываю, что за время своих странствий ты стал совой. Сколько сейчас времени?

— Все еще темно, господин. Небо покрыто облаками, но первые лучи рассвета уже касаются крыш на востоке. Это похоже на то утро, когда мы встретились.

— Всего несколько дней назад, — сказал Исаак. — За такое короткое время ты стал для меня таким необходимым.

— Я не заслуживаю такой похвалы, господин, — сказал Юсуф со скромностью человека, который ясно понимает, что он сделал.

— Возможно, нет. Но, несмотря на это, я не могу обойтись без Ракель, парень, — сказал Исаак, и в его голосе послышалась боль. — Кто будет читать мне? Твоя хозяйка никогда не училась, а близнецы все еще слишком малы.

— Мы найдем Ракель, господин, — уверенно сказал Юсуф. — А до тех пор я буду читать вам.

— Ты умеешь читать? — удивленно произнес Исаак. — Ты учился?

— Отец учил меня читать на моем языке, а латинским буквам меня научил старый вор и бродячий певец, который ходил из города в город, пел, рассказывал истории и крал кошельки. Я странствовал вместе с ним, пока его не поймала стража. Я скоро научусь разбирать слова, — добавил он с легким ребяческим высокомерием.

— Скоро, — в отчаянии повторил Исаак. — Я не могу ждать этого «скоро», парень. Я теряю возможность приводить в порядок свои мысли. Я должен вернуться к словам учителей или я сойду с ума.

Исаак поднял лицо к небесам, как будто ожидая чуда, которое позволит ему обозреть свою обеспокоенную душу и во всем разобраться. С востока прокатился грохот, похожий на глас Божий, и первые нежные капли дождя упали на его глаза и губы.

— Пошли, Юсуф. Ты не должен промокнуть, — сказал Исаак с усталой любезностью. — Пойдем, поспим немного. Разбуди меня до того, как солнце поднимется достаточно высоко.


Ракель встряхнулась, освобождаясь ото сна, в котором она падала в глубокую яму, сверкающую разными красками. Ее сердце затрепетало от страха. Голова сильно болела, во рту пересохло и чувствовался какой-то неприятный привкус. На мгновение ей показалось, что она дома, в своей кровати, но затем она вспомнила, что находилась в женском монастыре. Она открыла глаза. Было очень темно, и она лежала на чем-то неудобном, впивавшемся в спину. Она села, и ее затошнило. Что-то было не так.

Она ощупала поверхность, на которой лежала. Это оказался грубый соломенный тюфяк. Ее руки заскользили дальше, пока пальцы не коснулись шершавых досок. Пол. Внизу она услышала перестук копыт и мягкое лошадиное ржание. Или она сошла с ума, или она лежала на грубом полу на чердаке над конюшней.

Затем она поняла, что темнота неоднородна. Квадрат менее яркого черного цвета, вероятно, был оконным проемом, а более темный прямоугольник на расстоянии вытянутой руки от нее — это еще один тюфяк. Она прислушалась. Кроме звуков, доносящихся из конюшни снизу, она смогла разобрать звук слабого, поверхностного дыхания. «Слава Богу, — сказала она про себя. — Донья Исабель». Она и донья Исабель каким-то непонятным ей образом заснули и во время сна были перенесены в это отвратительное место.

Она осторожно встала. Ее волосы зацепились за стропила, и теперь к ее лицу прилипла паутина. Она нетерпеливо стерла ее рукой и добралась до более светлого квадрата, беззвучно передвигаясь в своих мягких кожаных башмаках. Добравшись до неровного проема в стене, она высунула голову. Воздух был прохладным и свежим; небо на востоке уже начинало светлеть. На горизонте что-то виднелось — то ли холмы, то ли облака. Она с любопытством втянула ноздрями воздух: запахи были непривычными. Похоже, что они были где-то за городом.

Она медленно пошла назад по середине комнаты, нащупывая границы свободного пространства. На середине пути ее нога коснулась неровности в полу, и она нагнулась. Ее пальцы нащупали края люка; она нашла засов и попробовала несильно дернуть его. Люк чуть-чуть сместился, но затем снова замер. Заперто или зарешечено. Она продолжила свое неспешное движение. Доски заскрипели, и она замерла на месте. Снизу доносился только шум от животных, и она пошла дальше в сторону грубых досок дальней стены. Она не смогла найти там никаких следов двери. Выход был только один, но и тот был перекрыт.

Она подошла ко второму тюфяку и подняла вялую руку Исабель. Рука была горячей, пульс слабым, дыхание быстрым. Она была одета в тяжелое шелковое платье и завернута в теплый плащ; Ракель расстегнула платье и присела сбоку, дожидаясь рассвета.

Глава девятая

Ракель и Исабель были не единственными путешественниками, проснувшимися в конюшне в то сырое и облачное утро четверга. Прежде чем солнце предыдущего дня достигло зенита, Томас де Бельмонте понял, что понадобится чудо, чтобы его измотанная кобыла добралась до Жироны до сумерек. Самая негодная из верховых лошадей, когда-либо бывших на конюшне его отца, она никогда не выказывала особой любви к быстрому бегу, еще меньше — к работе, и весь прошлый год отлично жила в относительном безделье. Бедная Блавета совершенно выбилась из сил.

Она замедлила ход, еще когда колокола звонили к мессе; задолго до полудня она начала спотыкаться. Наконец она остановилась под жестоким полуденным солнцем, опустив голову и являя собой картину уныния. После нескольких бесполезных попыток оживить ее Томас сдался. Поскольку сам он не особо был рад возложенной на него миссии, то подозревал, что его нежелание передалось и кобыле. Он отвел ее в тень возле ручейка, и они оба отлично отдохнули под деревом, продремав до тех пор, пока солнце не начало склоняться к западу.

Немного отдохнув, лошадь перешла на рысь. Затем дорога свернула на запад, и Блавета решила, что с нее довольно. Соседняя река показалась ей более привлекательной; она замедлила шаг и резко повернула влево. Томас дернул за узду и пришпорил кобылу. Она начала хромать; он снова ударил ее шпорами по бокам. После этого она прижала уши, уперлась передними ногами в пыль и гальку и отказалась сдвинуться с места. Томас спешился, признавая свое поражение. Естественно, чтобы попасть в гостиницу, где он останавливался в понедельник ночью, надо было перевалить через холм. Крепко взяв кобылу под уздцы, он повел упирающуюся скотину вперед.


Он ошибся. Первое жилье, попавшееся ему по дороге, было стоявшей одиноко среди полей ветхой лачугой, с пристройкой возле восточной стены, которую с некоторой натяжкой можно было назвать хлевом. Томас с сомнением посмотрел на это сооружение. Но хромота Блаветы все усиливалась, да и у него ноги уже болели. Лучше было остановиться в последней халупе, чем продолжать путь или остановиться на ночлег на камнях в чистом поле. Солнце все еще висело над горизонтом, но воздух был влажным и тяжелым; он чувствовал, что назревала гроза.

Единственным признаком жизни была небольшая струйка дыма из кирпичного очага во дворе. Он позвал хозяев, постучал в дверь и стал ждать. Изнутри донеслось шарканье, похожее на топот сотен бегущих мышиных лапок, и из щелки в двери выглянула грязная темноволосая женщина. Она пронзительно вскрикнула в тревоге и отступила назад.

— Сбегай за отцом, — закричала она, и дверь снова открылась. Маленький ребенок прополз в щель и помчался на холм так, как будто за ним гналась целая тысяча вражеских воинов, жаждущих его крови.

— Добрая женщина, — обратился к ней Томас. — Я не хочу никого обидеть.

Она ответила тихим тревожным вскриком. Ребенок начал плакать; молодой женский голос прикрикнул на него, чтобы тот затих, — в общем, возник настоящий хаос.

— Кто вы? — спросил голос за его спиной. — Нам здесь не нужны чужаки.

Томас осторожно повернулся, держа руку на мече, и оказался лицом к лицу с человеком, похожим на медведя, чернобровым, загорелым до черноты, с могучим телосложением. У его ног стояла большая поджарая псина и тихо рычала.

— Я выполняю королевское поручение, добрый человек, — сказал Томас с большим высокомерием, чем он чувствовал на самом деле. — Мне и моей лошади нужно пристанище на одну ночь. Вам будет хорошо заплачено за гостеприимство.

В течение некоторого времени на лице хозяина отражалось сражение между подозрительностью и жадностью. В конце концов постепенно победила жадность.

— Что вы от нас хотите? — сказал уже несколько менее угрожающим голосом.

— Место в хлеву для лошади, кровать для меня и еда для обоих.

— Позвольте мне посмотреть на вашу монету.

— Позвольте мне посмотреть на мою кровать и место в хлеву, — сказал Томас.

— Вы не будете спать рядом с моей женой и дочерью, — сказал приветливый хозяин. — Вы можете спать в хлеву рядом с вашей лошадью, и я отдам вам половину хлеба. Мы не можем уделить вам больше.


Хлев было пуст, его обычные обитатели, если таковые были, находились где-то на пастбище. Крыша хлева была покрыта торфом. Две стены были сделаны из грубых досок и кольев, обмазанных грязью. Было грязно, темно, и, скорее всего, все кишело всевозможными паразитами. Однако Томас спал и в менее удобных местах, и наверняка в доме было не чище. Хлеб был грубым, и его пришлось долго жевать, но кусок был достаточно большим. После целого дня пути он казался манной небесной. Позаботившись о кобыле и поев, Томас начал искать угол для себя, достаточно чистый, чтобы расположиться там на ночлег.

Осуществление этой трудной задачи было прервано фермером, который во внезапном припадке сердечности притащил кувшин вина и поставил его на земляном полу.

— Моя жена подумала, что вы можете захотеть пить.

— Передайте ей мою благодарность, — сказал дон Томас.

Фермер, хмыкнув, ушел.

Томас поднял тяжелый кувшин и осторожно попробовал. Вино было кислым и терпким, но было способно смыть дорожную пыль с горла. Он вышел на свежий воздух, и сел около двери на поставленный на попа бочонок и глубокомысленно посмотрел на кувшин. Он полагал, что это были припасы, рассчитанные на несколько дней. Предложить такое незнакомцу показалось ему слишком щедрым для такого жадного человека. Немного подумав, он внес кувшин в хлев и аккуратно поставил его на земляной пол.

Вино тонкой струйкой побежало к двери, образовало там лужицу и впиталось в землю. Томас разбросал солому поверх винного пятна, выставил кувшин наружу, затем завернулся в плащ и растянулся на тощей куче соломы в углу за кобылой.

Несмотря на ранний час, усталость накатила на него сразу же, как только он закрыл глаза, и на какое-то время он забылся тяжелым сном. Во сне он видел донью Санксию. Она убегала от него с жестоким смехом, и ее великолепные красно-рыжие волосы летели в воздухе. Когда он протянул к ней руку, она истаяла лужицей кислого вина, и он проснулся. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что услышанные им голоса не были частью его сна, а доносились снаружи.

— А если он проснется, муж мой?

— Он же прикончил тот кувшин. Он не проснется до Судного дня.

Томас сел.

Фермер тихо вышел из двери своей лачуги и начал красться вдоль стены дома и навеса. Слабый огонек маленького светильника, который он держал в левой руке, освещал землю вокруг него, делая окружающую тьму еще более глубокой. На углу он вытянул нож из сапога и тихо двинулся к двери хлева. Он приподнял светильник, и кобыла начала беспокойно переступать ногами.

— Добрый вечер, — сказал Томас.

Фермер обернулся, подскочив и уронив светильник на земляной пол хлева, где он продолжал тускло гореть.

— На вашем месте я бы затоптал это, — любезно сказал Томас. Он сидел на бочонке около двери, и меч в его руке мерцал в свете горящего на земле масла.

Фермер энергично затопал ногой по огню, продолжая это занятие даже после того, как огонь полностью потух.

— Мне показалось, что я слышал, как где-то крался вор, — сказал он наконец.

— А, — обронил Томас. — Вы тоже это услышали!

— Да. Я вышел посмотреть, что там такое.

— Интересно, а ваша собака ничего не слышала, — заметил Томас.

— Устала на охоте, — пробормотал фермер. — Вашей светлости не спится?

— Да нет. Но мы с моей кобылой всегда спим очень чутко. Блавета оказалась более хорошим сторожевым псом, чем ваша собака. Желаю вам спокойной ночи, добрый человек.

Томас и его кобыла немного подремали, пока первые лучи рассветного солнца не осветили их медленное, медленное движение.


Небо в неровном чердачном оконном проеме стало светлеть. По окрестным полям прошел дождь, и водянистый солнечный луч вполз внутрь, осветив их тюрьму. Корзина Ракели с травами и лекарствами стояла в углу, рядом с небрежно увязанной одеждой, но их похитители, злонамеренно или нет, не оставили им воды для того, чтобы напиться или умыться. Исабель застонала и дернула головой. Ее губы снова стали сухими и потрескавшимися, а кожа горячей. Ей нужна была вода и охлаждающая повязка, необходимо было привести в порядок ее рану. Какими бы странными и пугающими ни были люди, находившиеся под ними, Ракель была вынуждена обратиться к ним за помощью.

Она нервно окликнула их:

— Эй, кто там? Донья Исабель больна.

Никакого отклика.

Ракель с отчаянием посмотрела на свою пациентку. Девушка ударила по грубым доскам пола кулаком и вновь обратилась с призывом о помощи, немного громче.

Опять никакого ответа.

Она встала на люк в полу и забарабанила по нему пятками. В ответ раздалось ржание лошади. Больше ничего. Они были брошены, заперты, без пищи, без воды. Слезы выступили у нее на глазах, и она чуть было не пропустила тихий шум голосов внизу. Там были люди, которые старались ничем не выдать свое присутствие. Ее страх куда-то испарился.

— Эй, вы, — закричала она. — Эй, вы там! Вы что, собираетесь оставить донью умирать от жажды и лихорадки?

Она подождала ответа. Ни одного звука, кроме шума потревоженных животных.

— Убийцы, — продолжила она, уже громче. — Порочные сыновья бесчестных матерей! Трусы, боящиеся беспомощных женщин! Ответьте же мне!

Она прошлась по полу, исследуя его теперь уже в ярком свете дня. И снова наступила на доску, которая и до этого так угрожающе скрипела; она наклонилась, чтобы осмотреть ее. Доска была старой, сухой, растрескавшейся и, похоже, удерживалась на месте при помощи самого ненадежного гвоздя на свете. Она ухватилась за свободный конец и потянула изо всех сил. Доска застонала, расщепилась и шумно лопнула довольно далеко от балки, осыпав все вокруг градом щебня и насекомых. Теперь она могла заглянуть внутрь конюшни. Лошадь, привязанная внизу, в панике отступила, испуганная шумом. Ракель подобрала доску, уперла один ее конец в пол, поставила свою изящную маленькую ногу на середину доски и подпрыгнула. Доска сломалась пополам.

Удерживая сломанную доску, Ракель снова посмотрела вниз через созданный ею проем. Внизу взбудораженная лошадь поднялась на дыбы и била копытами, а испуганный мужчина пытался ее утихомирить. Ракель встала на колени возле проделанного ею отверстия и пропихнула туда кусок доски.

— Откройте люк и принесите нам воды, мужланы, или я брошу это вам на голову, — с удовольствием произнесла она — Следующий кусок упадет на животных, а затем…

— Она разрушает мою конюшню, — прокричал голос, больше озабоченный повреждением собственности, чем неизбежностью нападения. — Да она решительнее иного мужика!

— И я все здесь уничтожу, — сказала Ракель, опьяненная безрассудством. — Я все здесь разломаю, наложу проклятие на твою скотину, деревенщина, и на кур. Нескоро у тебя снова появятся яйца, молоко или теленок. Принесите нам воду, или будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Ради бога, идиот, сделай ты хоть что-нибудь. — Это был новый голос, который показался более воспитанным и раздраженным. Ракель с любопытством нагнулась и увидела изящно одетого человека, стоявшего в открытом дверном проеме. Он улыбался ей наглой, хитрой улыбкой. — Принесите им воду и все, что им нужно. Мы же не хотим, чтобы девочка умерла, не так ли?

Ракель медленно подтянула доску на чердак.

— Ты действительно можешь наложить на них проклятие, чтобы не дать их курицам нестись? — спросила донья Исабель после того, как им принесли воду, свежее молоко и хлеб, и даже кувшин кипятка, в который Ракель опустила травы из своей корзины.

— Нет, моя донья, — серьезно ответила Ракель. — Я сказала это, чтобы напугать нескольких безграмотных крестьян, но человек в дверном проеме, с его хитрой, проницательной улыбкой, испугал меня. Я даже не знаю, как к нему подступиться. Я ведь была настолько сердита, что сказала первое, что пришло мне на ум.

— Ты очень умна.

— Не знаю, было ли это очень умно, — сказала Ракель, — но это заставило их принести нам пищу и питье. Кто они, донья? Вы их знаете?

Донья Исабель слабо качнула головой.

— Враги моего отца, — прошептала она. — Или вассалы хозяина земель, соседних с моими. Или те и другие вместе. Скорее всего, последнее. — Она закрыла глаза и, казалось, заснула. — Если мне придется выйти замуж за уродливого старика, который хочет получить мое состояние, — пробормотала она, — пусть уж это лучше будет кто-то из друзей моего отца, чем моего дяди. — Она отвернулась от света и задремала.


Чуть свет Томас повел Блавету назад к дороге. Когда от злосчастной фермы их уже отделяли два холма, стремительно налетел ливень и вымочил их обоих. Затем из-за туч вырвалось солнце; Томас шел пешком, пока дорога не начала высыхать, а затем сел верхом на свою несчастную, одеревеневшую кобылу. Они двигались в спокойном темпе, пока шум вздувшегося от дождя ручья не напомнил Томасу, что оба вспотели, покрылись пылью и измучены жаждой. Человек и лошадь с трудом добрались до небольшого лужка на берегу реки. Томас подумал и решил, что, поскольку он уже и так опаздывал на встречу почти на день, то лишний час опоздания уже не будет иметь значения. Он прополоскал свою пропитанную потом и дождем рубашку и развесил ее на ветвях для просушки, энергично вымылся и растянулся на мягкой траве, решив прикончить хлеб, оставшийся от ужина.

То, что Томас заснул, было понятно и, возможно, даже простительно. Прошлую ночь он спал урывками, с обнаженным мечом в руке, ощущая жадное внимание хозяина к своей особе и помня о его остром ноже. Несколько небольших кустиков, растущих между дорогой и рекой, скрыли их от взгляда случайных прохожих; солнце, хотя и не успевшее высоко подняться на востоке, пригревало ему лицо. Блавета мирно щипала траву, река тихо напевала ему на ухо свою колыбельную.

Он проснулся, когда солнце уже было в зените, и услышал перестук копыт. Блавета дремала под деревом. Томас перевернулся на живот, чтобы понаблюдать за случайной процессией.

Впереди ехал неприветливый малый в простой одежде. Он был верхом на лошади, которая выглядела слишком хорошей для него, и вел в поводу прекрасную каштановую кобылу, на которой ехала знатная молодая дама. Завершал процессию господин на великолепном карем жеребце. В его прекрасном костюме сочетались алый и черный цвета, рукоять меча блестела на солнце. В середине две крепкие серые лошадки несли паланкин, их вел молодой крестьянин в потертых башмаках и грязной тунике. Томас решил, что господин в паланкине был слишком сильно болен, чтобы следить за внешним видом своих слуг.

Процессия подъехала ближе, и Томас ругнулся. Кастанья! Он узнал бы этого каштанового жеребца где угодно, как и его наездника Ромео. Ромео, одетый как знатный господин, и с мечом.

Поначалу он решил встать и окликнуть его. Однако затем он решил проявить осторожность. Он снова внимательно посмотрел на процессию и, к своему ужасу, увидел, что у девушки руки крепко связаны и прикручены к седлу.

Она стрельнула глазами в его сторону.

— Остановитесь! Нам нужна вода, — произнесла она.

— Мы остановимся, когда я сам решу остановиться, — сказал Ромео.

Томас был оскорблен. Это было то, что его дядя называл сопровождением благородных заключенных, — два неряшливых крестьянина и его собственный слуга сопровождают даму, привязанную к седлу, и беспомощного джентльмена в паланкине. Позорное занятие для рыцаря! Томас решил, что это иностранные заложники, или, в худшем случае, мятежники благородного происхождения. Присев, он торопливо оделся и, не вкладывая меч в ножны, начал взбираться вверх по холму.

Глаза Ракели, а это была она, на мгновение расширились, и она повернулась к Ромео.

— Вы — мужлан, — громко сказала она. — Моя подопечная нуждается в помощи. И независимо от причин, заставивших вас похитить нас, не в ваших интересах плохо обращаться с нами. Уверяю вас, у нас есть друзья…

— Сиди тихо, — резко сказал Ромео.

Томас случайно задел маленький камешек, который шумно покатился вниз с холма.

— … которые сделают вашу жизнь сплошной мукой, — продолжила Ракель как могла громко. — Я настаиваю на том, чтобы вы позволили мне спешиться. Если вы желаете…

— Тихо! — проревел Ромео, слезая с коня. — Я что-то слышу.

— Ерунда, — быстро произнесла Ракель.

— Ромео, друг мой, — спокойно произнес, показавшись, Томас. — Повернись и оправдайся, прежде чем я продырявлю тебе спину мечом.

Когда Ромео повернулся к нему лицом, его меч уже был наготове.

— Молодой хозяин, — высокомерно процедил он.

— Брось оружие и освободи эту женщину, — спокойно произнес Томас.

— Сейчас, сейчас, молодой хозяин. Позвольте мне дать вам совет. Не рискуйте своей такой юной жизнью. Идите домой, и забудем обо всем этом. Вы вмешиваетесь в дела, в которых ничего не понимаете.

— Бросьте оружие, Ромео, — повторил Томас тем же ровным тоном.

— Ну, хватит! — рассердился Ромео и сделал выпад.

Но, хотя Ромео был столь же быстр и силен, как и Томас, и намного более изощрен в политических интригах, его не отсылали в семилетнем возрасте, как Томаса, изучать манеры, этику и искусство войны к дяде Томаса со стороны отца. В тринадцать лет Томас приплыл вместе с дядей на Майорку, чтобы помочь захватить этот остров для короля. В семнадцать он уже самостоятельно отправился сражаться против союзов в Валенсии и был ранен, защищая права дона Педро на трон. Он залечивал раны дома, когда его дядя, граф Кастельбо, нашел для него новый пост, где ему пришлось неумело барахтаться в странной и враждебной ему придворной среде. Так что действовать с мечом в руке он умел отлично.

Он напал со всей той холодной расчетливостью, которой выучился у лучших мастеров, со всем гневом и неудовлетворенностью, которые скапливались в нем в течение последних четырех дней, и с дикой радостью, что наконец-то он оказался лицом к лицу с врагом, которого он мог видеть воочию. Первый глубокий выпад Ромео он парировал довольно легко, отступив на шаг. При втором выпаде Томас контратаковал, выполняя обманные удары, двигаясь легко и быстро по тщательно выверенной линии.

Ромео был опытен, но ему сильно помешало ощущение собственного превосходства и уверенность в том, что его хозяин — беспомощный простак. Томас отогнал его к краю дороги и резанул по левой руке. Ромео отступил, и Томас последовал за ним на каменистое поле. Томас запнулся о камень и получил незначительную рану в предплечье. Он сменил позицию, сделал обманное движение и ударил Ромео по лбу над бровью. С удивленным взглядом Ромео поднял руку, чтобы коснуться кровоточащей раны, и тогда Томас нанес удар.

Ромео упал, получив смертельный удар в грудь. Томас вытащил меч, медленно вытер его от крови и вложил в ножны.

— Вот что бывает с теми, кто поднимает против меня оружие, — холодно сказал он. — И ты зря вовлек меня в свое предательство. — Топот копыт ненадолго отвлек его. Он успел повернуть голову, чтобы увидеть угрюмого мужика на отличной лошади, улепетывающего в панике. Парня, который шел пешком, нигде не было видно. Он снова повернулся к Ромео. — Это ты убил Санксию?

— Нет, молодой мастер, — задыхаясь, сказал Ромео. — И я не знаю, кто это сделал. Она не должна была умереть. Не тогда. — Он закашлялся, изо рта побежала струйка крови, и он широко раскрыл глаза. — И я не знаю, кто убил Марию, — прошептал он. — Она находилась с противоположной стороны от нашего места встречи. Она предала меня и, наверно, была убита каким-то случайным вором. — Он попытался сардонически засмеяться, закашлялся и окончательно затих.


Бельмонте сложил руки Ромео на груди, перекрестился, пробормотал молитву и поспешил к сердитой молодой особе.

— Госпожа, — сказал он, кланяясь, — Томас де Бельмонте, к вашим услугам. — Он начал развязывать узел веревки, стягивающей ее запястья. — Я не знаю, почему, но мой слуга, который теперь лежит мертвым, похоже, обращался с вами как с пленницей…

— Мы были похищены, — сердито сказала Ракель. — Нас увезли из-под защиты сестер в монастыре Святого Даниила, пока мы были без сознания. Зачем?

— Я не знаю, — торопливо сказал Томас. — Клянусь Вам. Я знал Ромео как честного человека. Я жестоко ошибался. Но он заплатил за свое предательство.

Ракель потрясла запястьями, освобожденными от веревок, энергично растирая их.

— Донья Исабель очень больна. Она нуждается во внимании и отдыхе, ее нельзя везти по этим диким местам.

Она тревожно посмотрела вниз на землю, отлично сознавая, что она намного опытнее в целительстве, чем в искусстве верховой езды, надменно посмотрела на своего спасителя и, порозовев от смущения, перекинула под юбкой правую ногу поверх лошадиной спины. С внезапно возникшей решительностью она положила руку на плечо Томаса и спрыгнула со своей вышколенной лошадки. Быстрым движением она оправила юбки и поспешила к донье Исабель.

Вспомнив о требовании, которое он подслушал вначале, Томас помчался назад к реке и наполнил кожаную флягу холодной водой. Затем он подошел вслед за девушкой к паланкину.

— Я слышал, как вы просили воды. Могу я помочь вам? Я могу принести столько, сколько потребуется.

— Кто это, Ракель? — Голос из-за занавески был низок, слаб и очень нежен.

— Томас де Бельмонте, госпожа. Именно его слуга похитил нас.

— Но не по моему приказу, клянусь! — сказал Томас. — Я не могу даже представить себе, почему кто-то мог решить похитить вас. Но что бы ни пытался сделать Ромео, он уже заплатил за это, госпожа. Я убил его, — спокойно добавил он. — И если есть что-нибудь, что я мог бы сделать, чтобы воздать вам за ваши страдания, я сделаю это с удовольствием.

— Я хотела бы немного воды, — сказал голос из-за занавески.

Ракель задвинула занавеску и вынула из узла чашку. Она протянула ее Томасу, который аккуратно наполнил ее из фляги.

Она снова отодвинула занавеску, и Томас посмотрел на лицо, бледное как смерть, окруженное густыми волосами, напоминающими цветом мед и спелую пшеницу, или буковые листья по осени. Ее темные глаза были мягкими и лучились светом. Она улыбнулась, и донья Санксия навсегда покинула его воспоминания. Он почувствовал, что он знал эту красивую девушку, с изогнутыми бровями и тонко очерченным носом, всю свою жизнь; она была похожа на нарисованного святого, или на мраморную статую, или на его величество короля. У него упало сердце.

Девушка выпила, воду и отодвинула чашку.

— Спасибо, дон Томас, — пробормотала она. — За воду и за то, что вы спасли нас. Я Исабель д'Импури, а моя подруга… — она закашлялась и снова потянулась за водой.

— А я — Ракель, дочь лекаря Исаака, — сказала та, когда Томас снова наполнил чашку. — Мы хотели бы вернуться в Жирону.

— Рядом есть гостиница, — сказал Томас. — Я надеялся попасть туда вчера вечером.

— Мы проехали ее меньше часа назад, — сказала Ракель. Она потянулась к своей корзине и вынула кусок льняной ткани. — Если вы позволите, дон Томас, я перевяжу вам рану на руке.

Томас протянул руку. Ракель разрезала рукав и аккуратно перевязала небольшой порез на предплечье.

— Спасибо, госпожа, — сказал он. — Если мне позволено будет предложить, когда вы и донья Исабель будете снова готовы путешествовать, я мог бы сопроводить вас в гостиницу, а затем поехать в Жирону, чтобы сообщить вашим друзьям о том, что вы в безопасности. Я возвращусь на рассвете, чтобы проводить вас назад в монастырь.

— Спасибо, дон Томас. — Голос доньи Исабель был настолько тих, что он приблизился и наклонился, чтобы услышать ее слова. — Вы очень любезны.

Томас покраснел и отступил назад.

— Но сначала я должен найти мою кобылу, внизу у реки, и поймать лошадь Ромео. Под ним был мой конь, — это моя лошадь, потому что мой конь сейчас в Барселоне, у него повреждена задняя нога, а поскольку Кастанья был у Ромео, мне пришлось поехать на этом несчастном животном…

Исабель улыбнулась. Ракель рассмеялась.

— Я развеселил вас, госпожа? — спросил Томас несколько оскорбленно.

— Да, дон Томас, — сказала Ракель. — И я вам очень благодарна. Со вчерашнего дня мы жили в таком странном кошмарном мире, что для нас удовольствие слушать, как вы говорите о своих лошадях так страстно и так рассудительно. Вы ведь не привыкли беседовать с дамами, не так ли?

— Но я секретарь ее величества, доньи Элеонор, — сказал Томас, как будто, это было ответом на вопрос.

— Пожалуйста, поймайте Кастанью, захватите свою кобылу, и давайте покинем это ужасное место, — сказала Ракель.

Глава десятая

Исаак проснулся от легкого прикосновения к его руке.

— Господин, — тихо позвал Юсуф. — Господин, сейчас уже послеполуденное время, и хозяйка спрашивает о вас. Я принес вам немного поесть.

Его хозяин спустил ноги на пол и сел. Он невероятно устал, голова сильно кружилась.

— Я не буду есть. Пока. Принеси мне только кружку воды.

— Вот, господин, — сказал мальчик и вложил кружку ему в руку.

— Теперь, парень, слушай меня. Пойди к хозяйке и скажи ей…

— Сказать ей что, господин?

— Только не правду, — устало произнес Исаак. — Правда состоит в том, что я не могу вынести разговор с нею. Правда в том, что, хотя я окружен книгами, полными мудрости, я не могу ими воспользоваться, потому что Ракели нет. Скажи ей, что мне нужно побыть одному, чтобы подумать, и что я пойду в поля. А затем поешь сам, и мы отправимся.

Исаак умылся холодной водой и надел чистую одежду.

— Мы пересечем реку, — сказал он. — Но небыстро, потому что сегодня утром у меня воспалились суставы и они плохо гнутся. — И они неторопливо отправились к мосту.

Река была все еще бурной после утренней грозы, но небо было ясным, а ветер смягчил жар солнца.

— Куда мы идем, господин? — спросил Юсуф. — Мы пересекли мост.

— Чтобы встретиться с человеком, который давно уже хотел поговорить со мной, — сказал Исаак.

— Да, господин, — сказал Юсуф голосом, полным сомнения.

— Где-то недалеко отсюда, — сказал Исаак, — есть большое дерево с густой кроной, под которым человек может сидеть в тишине и покое и будет заметен со всех сторон.

— В той стороне, — сказал Юсуф. — Около церкви.

— Отведи меня туда, парень, — сказал Исаак. — Я сяду под деревом и обдумаю все, что требует размышлений.

В полном молчании Юсуф повел своего хозяина через поле.

— Теперь оставь меня. — Исаак устроился под деревом, прислонившись к нему спиной, и жестом показал мальчику, чтобы тот ушел. Он положил руки на колени и сделал несколько глубоких, медленных вдохов.

— Но, господин, — сказал Юсуф, — что я должен сделать?

— Пойди на рынок и поищи ответы, — сказал Исаак сонным голосом.

— На какие вопросы, господин?

— Если ты не можешь найти ответы, значит, сначала надо поискать вопросы, — нетерпеливо произнес Исаак. — Когда найдешь их, возвращайся ко мне. Если увидишь, что я ушел, ищи меня дома.

— Позвольте мне принести вам пищу и питье, господин.

— Нет. Теперь оставь меня.

Юсуф пошел через луг. Но, сделав не больше трех шагов, он остановился и решительно повернулся назад.

— Здесь тот, кто шел за нами, — в его голосе послышались панические нотки.

— Высокий человек, длинноногий, в военной форме?

— Да, господин.

— Посмотри на него внимательно, Юсуф. Он пахнет злом. И скажи мне, когда увидишь его снова.


Томас де Бельмонте осмотрел свое войско — две кроткие дамы и пять лошадей — и расставил их с военной точностью.

— Я поведу пару серых, — сказал он Ракель. — Вы можете вести бедную Блавету и при этом ехать на своем коне, госпожа?

— Конечно, — сказала она и замялась. — По крайней мере я думаю, что могу, дон Томас, — добавила она. — Я никогда не ездила верхом до сегодняшнего дня, как, наверно, вы уже поняли. Но утренняя поездка показалась мне достаточно легкой.

— Отлично, — с сомнением сказал Томас, помогая ей взобраться на спину кобылы. Она расправила юбки, одной рукой подхватила уздечку Блаветы, а другой — узду гнедой кобылы, и ударила лошадь каблуками. Процессия двинулась вперед.

— Если бы я знала заранее, я бы оделась перед сном в дорожное платье, — заметила она, оглядывая свое тонкое льняное платье с кривой улыбкой. Но, несмотря на неудобство, Ракель признавалась себе, что это было самое захватывающее приключение в ее в общем-то спокойной жизни. С некоторым чувством вины — конечно, ее родители наверняка ужасно беспокоятся, — она поняла, что ей оно очень понравилось. Она отважно повернулась к Бельмонте.

— Как вы оказались у реки, где вы прятались, когда мы проезжали мимо, дон Томас? — лукаво спросила она.

— Прятался, госпожа? Я не прятался, — запротестовал он. — Это из-за несчастной кобылы, которую вы ведете за собой.

— Кобыла пряталась?

Что-то, похожее на смешливое фырканье, заставило его остановиться и осмотреться.

— Конечно, нет, — сказал Томас. — Кобыла захромала, и я искал для нее тень и воду, чтобы отдохнуть. Мы мало спали в прошлую ночь…

— Короче говоря, дон Томас, вы отправились туда, чтобы переждать жару, вместо того чтобы выполнять ваше поручение.

Осознание, каким было его поручение, заставило его замолчать. Он кивнул, потрясенный тем, что почти что сделал.

— И эта ужасная бессонная ночь прошла в той гостинице, куда вы нас сейчас везете? — спросила Ракель. — Это не очень любезно с вашей стороны.

— О нет, госпожа. Гостиница вполне удобная. Вчера вечером Блавета и я, мы ночевали в хлеву у одного учтивого и доброжелательного фермера. Он очень стремился помочь утомленному животному, решив забрать себе ее груз, мой кошелек и убив меня. — Внезапно он подумал о произошедшем с неожиданным ощущением симпатии.

Если бы не было несчастной кобылы и грязного головореза, то не было бы и этого приключения. Он засмеялся. Ему вторил отчетливый смех из-за слегка отодвинутых занавесок паланкина.


Гостиница бы такой, какую и следовало ожидать путешественникам, следующим по привычному маршруту: терпкое вино, наливаемое щедрой рукой, неизменная, но добротная и обильная пища, неудобные кровати и грязь по непомерным ценам. Но это было роскошью по сравнению с конюшнями и сеновалами.

Пригревало золотистое летнее солнце. Сейчас гостиница была пуста — путешественники, прибывшие прошлой ночью, уже покинули ее, а сегодняшние еще не прибыли. Мало кто задерживался здесь больше, чем на одну ночь. Томас вошел внутрь, чтобы посмотреть, что и как. Хозяин гостиницы храпел в своей каморке позади общей прихожей; гостиничный сторожевой пес приоткрыл один глаз и снова закрыл его. Томас переступил через его лежащее тело и ударил кулаком по столу.

— Эй! Хозяин, — позвал он. Храп прекратился. Он многозначительно вытащил кошелек, полный мелких монет. Пара башмаков ударила по полу, и в комнате появился взъерошенный человек с заспанными глазами.

— Какого… — Он помигал и осмотрел Томаса от башмаков до шляпы. В его голосе появились заискивающие нотки. — Мои извинения, ваша светлость. Прошлая ночь была очень хлопотной, и я…

— Да-да, — сказал Томас. — Неважно. Вы можете поселить до завтрашнего утра двух дам в комфорте и безопасности? Одна из них больна и не может ехать дальше сегодня.

— Конечно, мой господин, — сказал хозяин, кося глазом на тяжелый кошелек. — У меня есть красивая комната, изящная, она как раз подходит для самых благородных дам, с еще одной комнатой рядом, где они могут обедать и удобно отдыхать.

— Давай-ка я посмотрю на нее, — подозрительно произнес Томас.

Вот так Ракель и Исабель были устроены на ночлег в паре комнат вдали от общих чердаков и комнат для ночлега, где останавливались более скромные путешественники, а там их уже ждала наивная девочка-служанка, признавшаяся, что ей всего одиннадцать лет.


Исаак сидел, прислонившись к стволу дерева, и ждал. Он заставил себя расчленить все звуки и запахи — аромат луговых цветов, жужжание и гудение насекомых, запахи различных трав, напоенных утренним дождем, и — такой всепроникающий, что он отторгался сознанием, — мерзкий запах летней речной грязи и еще более отвратительная вонь людских тел.

Он скорее почувствовал, чем услышал приближение человека. Казалось, земля вздрагивает у него под ногами. Затем он вычленил свистящий звук движущейся ткани, а также скрип и запах кожи — не плохо сшитых башмаков, а жесткого ремня. Перевязь меча. И, наконец, до него донесся запах пота, лошадей и страха.

Исаак ждал.

Голос этого человека был резким, но речь была вполне культурной.

— Ты слепой Исаак, лекарь из Жироны, — сказал он.

— Да, — сказал Исаак.

— Ты еврей.

— Да.

— Ты знаешь, кто я?

— Не знаю, — сказал Исаак. — Но полагаю, что вы тот, кто называет себя Мечом Архангела Михаила. Я прав?

— Да, — сказал Меч. — Почему ты сидишь здесь, на земле, одинокий и беззащитный, если знаешь, что тебя преследует Меч Архангела?

— Я хотел поговорить с вами, — небрежно произнес Исаак. — И я полагал, что вы тоже хотели поговорить со мной. Я и решил сесть в одиночестве в тихом месте и посмотреть, подойдете ли вы ко мне.

— Нет ничего, что я хотел бы сказать тебе, лекарь, — сказал Меч. — Но я слушаю тебя. Что ты можешь сказать мне?

— Только это, — сказал Исаак. — Почему вы преследуете меня и моих близких?

— Только тебя, — сказал Меч. — Те, кто окружают тебя, мне неинтересны. Менее важные объекты я оставляю другим. Моя цель — ты.

— И почему же?

— Ты умный человек, лекарь. Ты знаешь ответ.

— Я не знаю, чем вы руководствуетесь.

— Ты злой человек, — спокойно сказал Меч. — Колдун. Тот, кто управляет другими. Люди вроде тебя должны быть уничтожены.

— Почему вы ждали семь дней?

— Ты приставил ко мне шпионов, — сказал Меч. Его голос стал резким.

— Мне это не было нужно. В течение семи дней некий человек — один и тот же — следовал за мной всякий раз, когда я покидал квартал. У него очень своеобразная походка, почти хромота, — это старая военная рана?

— После кампании в Валенсии, — сказал Меч.

— И он безумен. Это он стоит передо мной сейчас, тот самый человек.

Кожаная перевязь снова скрипнула.

— Ради всех святых, еврей Исаак, ты заставляешь меня обнажить меч. Здесь, на открытом месте, на глазах случайных прохожих. Я не безумен!

— Вы безумны, — печально сказал Исаак. — Я слышу это по вашему голосу; я чувствую запах безумия в вашем поте, он пропитывает все ваше тело.

— Так это твой диагноз?

— Да.

— Плевал я на твой диагноз и на всю твою ученость. Ты пахнешь бесполезностью и ничего не стоящим раскаянием, слепец. Как ты смеешь так говорить с Мечом?

— Я смею, потому что говорю правду. Только ложь трудно произнести.

— Это верно, — сказал Меч. — То, что ты сказал, — все — правда. — Его голос взлетел в изумлении и ликовании. — Я чувствую в себе безумие. Но это — божественное безумие, оно дано Богом, и его цель состоит в том, чтобы заставить меня делать то, что правильно, безупречно и истинно.

— В чьих глазах? — спросил Исаак.

— В глазах Господа, — сказал Меч. — Ничьи другие глаза неважны.

— Очень интересно, — сказал Исаак так спокойно, как будто обсуждал вопрос логики. — Только один человек из моего окружения знает, что считает истиной, справедливостью, безупречным и достойным сам Господь. Как удачно, что мне удалось встретить двух человек, которые обладают такой божественной уверенностью.

— И кто этот второй? Ваш друг епископ?

— Его преосвященство? Конечно, нет. Епископ — скромный человек, ученый, готовый признать, что другие могут понимать волю Господа более точно, чем он. Этот другой — моя жена. Честная женщина, целомудренная, верная и преданная, но неграмотная и, наверно, очень упрямая.

— Ты пытаешься выставить меня дураком, Исаак. Ты странный враг, — добавил незнакомец и развернулся на пятках, готовясь уйти. — Как я могу сражаться со слепым человеком, который не может сопротивляться? Тем не менее я это сделаю, и его горло должно быть перерезано, как и у прочих.

— Но не здесь?

— Не здесь и не теперь. Еще не время.

Когда Меч быстро шагал через луг, Юсуф внимательно рассмотрел его из своего укрытия за кустом и задрожал от страха.


Аббатиса Эликсенда подавила зевок. Сейчас не время было думать о сне, и неважно, сколько времени прошло с тех пор, когда она в последний раз ложилась в постель. Она медленно шагала взад-вперед по маленькой приемной под внимательным взглядом сестры Марты, стараясь как можно четче сосредоточиться на разговоре с епископом.

— Все время, начиная со вчерашней вечерни, я провела в молитве и разговорах со всеми находящимися в этом доме, по очереди. Я сделала множество интересных открытий о моем монастыре. Некоторые из них не имеют никакого отношения к исчезновению доньи Исабель. Другие имеют. — Она сделала паузу, чтобы набрать воздуха в грудь.

— И что? — нетерпеливо спросил епископ. Аббатиса могла долго плести подобные рассуждения на манер многоречивого проповедника, особенно когда волновалась. Это сильно раздражало Беренгуера.

— Причиной раны доньи Исабель были девчачьи ссоры, предосудительные, но невинные. По-видимому, детей оставили без присмотра: несколько рамок с вышивками были опрокинуты, рабочие корзинки перевернуты, — первое вышло случайно, а второе… давайте назовем это шутливым возмездием. Рабочая корзина доньи Аны была сбита на пол, и, когда она пошла отомстить за себя, то споткнулась и упала на донью Исабель со старой толстой иглой в руке. Этим утром донья Ана рассказала мне о причине болезни доньи Исабель. Она провела целый день в слезах испуга и раскаяния.

— То есть в ее действиях не было намерения?

— Никакого. Донье Ане двенадцать лет, она очень шустрая, даже вредная порой, но столь же невинна в политических интригах, как старый монастырский пес. Ее рассказ звучит вполне правдоподобно.

— Это интересно, но ничуть не продвигает нас в нашем расследовании.

— Хорошо. Донья Ана рассказала мне еще кое-что, ваше преосвященство. Похоже, что вчера рано утром она заполнила корзину инжиром с дерева в саду и сама съела большую часть собранного. Она растет, как стебель пшеницы по весне, и всегда хочет есть. Во время вечерни у нее началась колика. Она выскользнула из часовни, как она говорит, по страшной потребности, и когда она бежала к укромному месту, она была вынуждена спрятаться, так как мимо нее очень быстро прошли две очень высоких монахини — самые высокие монахини, которых она когда-либо видела в жизни.

— Какого она роста?

— Она мне по плечо. Она сказала, что они были намного выше меня, но она не смогла описать их подробнее.

— Мужчины, — сказал Беренгуер.

— Я тоже так подумала, — ответила Эликсенда. — Я очень высокая для женщины, и вряд ли удастся найти одновременно двух монахинь, идущих бок о бок, которые были бы выше меня. В одну монахиню я еще могла бы поверить. Но не в двух.

— Это не позволяет нам догадаться, кто это был, — произнес Беренгуер.

— Без сомнения, их одежды были взяты из этого монастыря. Донья Ана заметила бы, если бы они были странно одеты. Но она ничего не сказала.

— Вы спросили ее?

— Да. И сегодня после полудня я приказала принести мне всю одежду монастыря для осмотра, чтобы ее можно было почистить, починить и переложить лавандой против моли. Мы скоро обнаружим недостающие.

— Это могло бы подсказать, кто имел возможность украсть их, а от нее мы могли бы узнать, кто эти самозванцы. Вот это действительно приблизит нас к разгадке. — Она села, внезапно ощутив сильную усталость. — Вы говорили о том, чтобы поместить к нам инфанта Йохана для обеспечения ухода и безопасности.

— Это беспокоит меня, — сказал Беренгуер. — Пока мы не знаем больше, привезя его сюда, мы можем сунуть его в логово льва.

— Львицы, — рассеянно поправила Элисенда. — Я согласна. Мне жаль, что это так, но вы правы. Там, где он сейчас, он в безопасности?

— Надеюсь. Очевидно, они не знают, кого защищают, и их незнание защищает его.


Томас стоял на пыльном внутреннем дворе гостиницы под жарким солнцем и задавался вопросом, что теперь делать. Он уже зашел на кухню и изводил жену хозяина гостиницы, которая как раз стояла над горшками, в которых варилась еда, до тех пор, пока она не пообещала создать блюдо такой невероятной питательности и нежности, что донья Исабель сможет съесть его и немедленно пойти на поправку. Он трижды посылал юную горничную в комнаты с вином, фруктами и крошечными пирожками. Теперь он решил оседлать Кастанью и отправиться поискать особый родник, о лечебных свойствах которого он слышал, и привезти немного бесценной воды для больной. Трудность состояла в том, что дочь лекаря передала ему желание доньи Исабель, чтобы он подождал, пока она не сможет поговорить с ним. Тогда он смог бы поехать в Жирону и передать сообщение, что все хорошо. Что, если она спросит про него в то время, когда он отправится искать родник? Он должен остаться. Пот капал у него со лба. Возможно, будет мудрее подождать в тени.

И зачем он приехал сюда? — спросил он себя. Лошади. Он хотел проверить, что конюх проявит надлежащую заботу о лошадях. И он целеустремленно направился к конюшням.

К Томасу еще не полностью вернулось самообладание после того, как они все поняли, что донью Исабель придется нести в ее комнату на руках. Ракель посмотрела на свою пациентку, изо всех сил пытающуюся сесть в паланкине, а затем на него.

— Она слишком слаба и у нее сильно кружится голова, — сказала она. — Надо, чтобы кто-то отнес ее.

В полном ошеломлении Томас поднял донью Исабель на руки, понес ее наверх по лестнице и внес в комнату. Он положил ее на расстеленную кровать с невероятной осторожностью, как будто она была бесценным яйцом какой-то неземной птицы. И когда он поклонился и оставил ее, его руки навсегда унесли на себе отпечаток ее стройного тела.

В тот момент он был готов поехать ради нее в Жирону или в Иерусалим, если бы это потребовалось. Однако то, что она попросила его сделать, было намного труднее. Ракель сплыла вниз по лестнице, нежно улыбаясь, и сказала ему, что донья Исабель отдыхает. Не мог бы он подождать, пока она не сможет с ним поговорить, прежде чем он поедет в Жирону? Он подождет? Да если нужно, он будет ждать до тех пор, когда стены Барселоны не рассеются в пыль.


Немного позже, в спальне, значительно отдохнувшая донья Исабель вела вежливый, но решительный спор.

— Но, моя донья, — говорила Ракель, — час назад вы были слишком слабы, чтобы сидеть в паланкине, а теперь хотите встать и принять дона Томаса?

— Да, — сказала Исабель. — До того, как я заснула, у меня болела голова, и я чувствовала себя больной от гой ужасной настойки, которой они нас напоили. Отдых, немного вина и вода вылечили меня. Вчера мне было лучше, ты помнишь, а сегодня мне еще лучше. Пожалуйста, Ракель, помоги мне собраться. Иначе мне придется зависеть от нашей трогательной малышки. —

Она хихикнула. — Как ты думаешь, я смогла бы научить ее укладывать мои волосы на французский манер?

Ракель не позволила увести разговор в сторону.

— Вы настаиваете на разговоре с ним, даже если в результате вы умрете.

— Ничего подобного, — живо отозвалась Исабель. — Мне нужно дать ему некоторые инструкции, ведь Томас должен ехать от моего имени. От нашего имени, — тактично поправилась она.

— Вы могли бы сделать это, лежа в постели, — заметила Ракель.

— Если бы я была настолько слаба, то да, — ответила Исабель. — Но, говорю тебе, я больше не беспомощна, и я предпочитаю не принимать посторонних людей в спальне. Даже в гостинице и при таких странных обстоятельствах.

— И с неуложенными волосами, — заметила Ракель.

— Ссора с тобой, Ракель, больше утомляет, чем десяток посещений дона Томаса. Ты напоминаешь мне монахинь.

Ракель сдалась.

— Я думаю, что это глупо, но так как я не могу остановить вас, — сказала она, — я должна помочь. Но я не ваша горничная, предупреждаю вас. Я и со своими-то волосами плохо справляюсь без посторонней помощи.

Исабель сладко улыбнулась, выиграв сражение.

— Мы поможем друг другу, — сказала она, — как сестры.

— Так или иначе, я восхищаюсь вашим превосходным вкусом, — сказала Ракель. — Он очень красивый мужчина. Не тот тип, о котором я мечтаю, но очень красивый. И нежный.

— Это ничего не значит для меня, — легко произнесла Исабель. — Уй! — взвизгнула она, когда Ракель неловко дернула ее гребенкой за волосы.


К тому времени, когда Ракель послала маленькую горничную найти дона Томаса, девушки были столь опрятными и изящно одетыми, насколько это было возможно при подобных обстоятельствах. Исабель опиралась на резную деревянную скамью, заваленную подушками, ее больная нога, на которой еще недавно лежали припарки, была удобно устроена и замаскирована волной тщательно разложенного шелкового платья.

Когда Томас вошел в комнату, он увидел только бледные, прекрасные черты доньи Исабель. Вытянувшись на кустарно сделанной кушетке, она выглядела бледной, как призрак или мраморная статуя на собственной могиле.

— Я не ожидал увидеть вашу светлость на ногах, — сказал он. — Боюсь, что ваших сил недостаточно для подобных усилий. Вы должны быть осторожны.

— Я не слабак и не инвалид, дон Томас, — резко сказала Исабель, заставляя себя сесть вертикально на кушетке. На щеках разлился слабый румянец, ее глаза засверкали. — У меня была гнойная рана, но с квалифицированной помощью моего лекаря и его дочери Ракель я выздоравливаю.

— Донья Исабель чувствует себя с утра намного лучше, — сказала Ракель. — Вчера вечером кто-то, должно быть, влил в наш ужин усыпляющую микстуру, — добавила она. — Нам потребовалось много времени, чтобы избавиться от последствий.

— Вы знаете, кто это сделал? — отрывисто спросил Томас.

— Нет, — сказала Ракель. — Мы заснули во время еды, а проснулись на чердаке. Внизу, в конюшне, находились трое грубых мужланов. Но я не могу поверить, что это они вошли в женский монастырь, всыпали нам наркотики и унесли нас.

— Вы их видели?

Впервые Ракель покраснела.

— Я вынула доску из пола и посмотрела в дыру.

Томас уставился на нее в изумлении.

— Она вырвала ее, — с восхищением произнесла Исабель, — голыми руками. А потом стала угрожать им, обещая ударить, если они не принесут нам воду и пищу.

— Ими командовал ваш слуга, Ромео, — сказала Ракель. — Но я не могу сказать, был ли он тем, кто похитил нас. Мы спали.

— Я видел только двух мужчин, — сказал Томас.

— Третий был сзади. Это была его конюшня, — сказала Ракель.

— Подозреваю, что все это организовал дон Перико де Монтбуй, — сказала донья Исабель. — Он уже имеет большое состояние, заключенное в судах и торговле, но говорят, что он просто помешался на моих землях. Его первая жена принесла ему в приданое земли и луга рядом с моими, и еще до того, как бедняжка была предана земле, он уже крутился возле меня.

— Я не сомневаюсь в ваших словах, донья Исабель, но почему Ромео похитил вас для Монтбуя? Наверняка у того есть собственные слуги, которым он может доверять.

— Я не знаю, — нахмурившись, озадаченно сказала Исабель. — Когда они находились рядом с нами, они почти не разговаривали.

— Как долго Ромео работал у вас? — спросила Ракель.

— Меньше года. Его порекомендовал мне мой дядя. Он сказал, что мне нужен кто-то, кто поможет мне при дворе… — На его щеках вспыхнули алые пятна. — Я солдат, — сказал он. — Не придворный.

— Ну, это совершенно ясно, — мягко сказала донья Исабель. — Только опытный солдат может быть достаточно храбрым, чтобы напасть на трех мужчин и разбить их. Мы очень обязаны вам, дон Томас. — Она опустилась на подушки.

— Мы должны попросить дона Томаса поехать в Жирону, госпожа, — сказала Ракель. — День клонится к закату.

— Какие сообщения я могу отправить для вас в Жирону, госпожа? Мне не стоит больше задерживаться здесь. Ваши друзья, должно быть, ужасно беспокоятся.

— Это верно, — сказала Ракель. — Мой бедный отец — ему нужно срочно сообщить, что мы в безопасности.

— А не вашей матери? — спросила донья Исабель.

— У моей матери время занято близнецами, домом и работниками. У отца же есть только я. Он нуждается в моей помощи почти во всем, что он делает.

— Прошу прощения за то, что задерживаю вас здесь, дон Томас, — сказала донья Исабель. — Я забыла, что вы единственный, кто знает, что мы в безопасности. Если бы вы отправились к моему дяде, епископу, и поведали ему все, что мы рассказали вам…

— Он сообщит моему отцу, — сказала Ракель.

— И моему также, без сомнения, — сказал Исабель, и в ее голосе послышался звон стали, что было дурным предзнаменованием для похитителей. — И, конечно, оповестит монастырь.

Томас вышел, и его башмаки загремели вниз по лестнице. Исабель глубоко вдохнула и виновато посмотрела на свою сиделку.

— Я отчаянно устала, Ракель. Можешь помочь мне вернуться в постель?

Ракель, которая была столь же благородна душой, как и быстра на аргументы, воздержалась от комментария.

Глава одиннадцатая

Исаак шел через луг в сторону города, нащупывая путь по неровной земле ногой и палкой и перебирая в своей отлично тренированной памяти каждое произнесенное Мечом слово. Он был больше озадачен, чем испуган. В этот солнечный день на лугу угроза его жизни казалась отдаленной и нереальной возможностью, даже при том, что Исаак хорошо знал, что этот человек убьет его без долгих размышлений. Нет, его беспокоил не страх смерти. Разговаривая с безумцем — в особенности с сумасшедшим, который хотел убить его, — он имел право на тревогу, но Исаак уже привык к диким фантазиям душевнобольных. Возможно, его встревожила недостаточная враждебность в голосе. Как будто убийство Исаака было неприятной, но необходимой задачей, которую он согласился взять на себя, как очистку сарая или зернохранилища от крыс. Все так просто, подумал он с мрачной улыбкой. С точки зрения Меча Исаак не был человеком.

Но все же Меч пока не собирался убивать его. Он ясно дал это понять. Было еще что-то, чего он ожидал, некое другое действие, которое надо будет совершить, прежде чем у него появится время заняться лекарем. У Исаака оставалось время подготовиться. Но что он собирался сделать?

На него навалилось ощущение глубокой беспомощности, и он споткнулся. Помогая себе посохом, он выпрямился и двинулся дальше. Внезапно он ощутил, что его убеждение, бывшее в течение пяти последних лет его опорой и поддержкой, его уверенность в том, что он, Исаак, в отличие от других людей может управлять своей судьбой, несмотря на слепоту и опустошительное действие мора, — все это мираж. Что он мог сделать с Мечом?

Он мог проигнорировать угрозу, стараясь не выходить в одиночку на улицы в течение следующих нескольких недель. Он мог также пойти к епископу или даже в городской совет и поднять общую тревогу. Стражники духовных и гражданских властей смогли бы справиться с одним сумасшедшим солдатом. Он сказал бы им… Сказал бы что? Что человек с длинными ногами и небольшой хромотой, носящий меч, голос которого и запах только он, Исаак, смог бы опознать, является опасным убийцей? Конечно, он не смог бы описать его. Он понятия не имел, как этот человек выглядит.

— Исаак, — громко сказал он, заставив скучающую корову поднять голову, — твой старый учитель был прав. Если слишком долго предаваться размышлениям, человек становится бесполезным. — Корова мигнула и снова наклонилась к траве. — Я прикажу Юсуфу внимательно разглядеть Меча. Мальчик сможет описать его тем, кто способен использовать глаза. Затем я пойду к епископу. — Когда он пришел к такому решению, ему стало легче на душе, и дальше он пошел гораздо быстрее.

Увидев идущего хозяина, Юсуф выполз из-за кустарника, за которым прятался. Когда он был уже достаточно далеко, чтобы его шаги нельзя было выделить из общего шума, он перешел на легкий бег и быстро преодолел расстояние между лугом и арабскими банями. Ему нужно было кое о чем поговорить с Большим Йоханом.


Всего за несколько дней Исаак забыл, насколько легче для него стало передвижение по городу с тех пор, как его рука начала опираться на плечо Юсуфа. Один раз он споткнулся на булыжнике. Нетерпеливое восклицание готово было сорваться с его губ; он с трудом подавил его. Внезапно ощутив неуверенность, он вытянул руку, чтобы проверить, дошел ли он до поворота улицы, ведущей в еврейский квартал, как вдруг пронзительный женский голос закричал:

— Смотри, куда идешь! Убери свои руки от порядочной женщины!

— Мастер Исаак! А где ваш смышленый парнишка? — И затем новый голос пророкотал на всю улицу: — Мастер Исаак…

— Ах, ваше преосвященство, — сказал Исаак. — Я послал его с поручением. К сожалению, даже такой быстрый парень не может быть в двух местах сразу.

— Я еду из монастыря, — сказал Беренгуер доверительным тоном. — Аббатиса сделала некоторые интересные открытия. Давайте пройдемся, и я вам все расскажу.

— Мужчины, переодетые монахинями? — спросил Исаак, услышав новости. — Опасное дело.

— Не во время вечерни, когда вероятность встретить кого-то очень мала, — сказал Беренгуер. — И этого переодевания оказалось достаточно. Одна девочка, находящаяся под опекой монахинь, видела их. Только много позже она поняла, что они выглядели как-то странно. При этом она не сумела описать их, сказала только, что это были очень высокие монахини.

— Действительно, — сказал Исаак. — Одежда может сильно сбивать с толку. Она видела в них только монахинь, а не людей.

— Возможно, это очень интересно, — сказал Беренгуер. — Но не очень полезно.

— Я также провел интересный день, — сказал Исаак. — В разговоре на лугу с сумасшедшим, который называет себя Мечом Архангела.


— Йохан! Господин хранитель! Вы там? — позвал Юсуф. Он нерешительно стоял на ступеньках арабских бань, глядя вниз, в сводчатый зал. Его голос пугающе отражался от плиток и воды.

— А где еще может быть Большой Йохан, парень? — сказал тот, появляясь внезапно из-за столба. Что тебе от меня надо? Снова будешь мыться? — Он громко захохотал и сел на скамью возле двери.

— Спасибо, Йохан, не сегодня, — сказал Юсуф, нервно улыбнувшись.

— Все в порядке, молодой господин? Ты выглядишь более упитанным, — дошутил Йохан. — Не такой тощий и голодный, как прежде.

— А также чище, — сказал Юсуф, и хранитель снова захохотал. — Йохан, — добавил мальчик, — вы помните…

— Помню что, парень? — Сильная тревога на лице Йохана и в его голосе была почти смешной.

— Та связка тряпок, которую вы взяли у меня. Моя одежда? Моя старая одежда?

Йохан кивнул.

— Ты попросил, чтобы я сохранил их, Бог знает почему, я и храню.

— Я могу надеть их здесь и оставить мою новую одежду вам на хранение? Я вернусь на закате или даже раньше.

— И куда это ты решил отправиться?

— Я только хочу пройтись по рынку и по тавернам так, чтобы люди не обращали на меня внимание. Я не могу сделать это в новой одежде.

— Воруя? — быстро спросил Йохан. — Если так, то я тебе не помощник. Мастер Исаак — хороший человек, и он хорошо относится ко мне. Когда меня зимой сильно прихватило, он дал мне микстуры и припарки для горла и груди, и не взял с меня ни медяка. Он сказал, что мне и так платят слишком мало за такой тяжелый труд. Я не хочу помогать тебе, втягивая мастера Исаака в неприятности.

— Йохан, — отчаянно произнес Юсуф. — Йохан, я ищу Меч. Он преследует моего хозяина. Как я буду жить, если мой хозяин умрет? В моем старом тряпье я смогу найти его. Я смогу проникнуть повсюду, и никто не увидит меня.

— Но это неправда, парень, — Большой Йохан тряхнул головой. — Нет никакого Меча. Это просто болтовня, слухи.

— Нет, есть, — сказал Юсуф. — Я знаю это. Это целая группа, и они…

— Я знаю, что это, — перебил Йохан. — Я сам вхожу в нее. И я также знаю, что никакого Меча нет, — решительно повторил он. — Однажды, возможно, Меч будет, но не сейчас. Но никому этого не говори. Это секрет.

— А кто еще входит в эту группу, Йохан? Где я могу найти их?

— Никому не говори, что я тебе сказал. — Он огляделся вокруг и понизил голос до шепота. — Внутренний Совет встречается сейчас в таверне Родриго. Они попросили, чтобы я присоединился к ним, но я не мог оставить бани, ведь правда?

Несколько минут спустя Юсуф, уже в своем старом тряпье, бежал босиком по улице, оставив позади озадаченного и очень обеспокоенного хранителя бань.


За семь месяцев, проведенных в городе до встречи с Исааком, Юсуф изучил город до мельчайших деталей, особенно улицы, круто спускающиеся к реке Оньяр. Он знал, на какие стены можно забраться незаметно, какие крыши вели к интересным внутренним дворам и какие узкие переулочки к ним вели. Он, как и жиронские уличные коты, знал совсем иную карту города, чем та, которую держал в голове зажиточный и добропорядочный его житель. И по той же самой причине. На его карте были обозначены те места, где можно найти остатки еды, убежище от дождя и снега, а также тепло холодной ночью. Одним из таких мест был непривлекательный внутренний дворик позади таверны Родриго. Там валялось множество сломаннмх бочонков, в которые мальчик мог незаметно вползти; там воняло гниющей пищей, котами, мочой и человеческими экскрементами. Простая лестница, ведущая к тесным жилым помещениям над таверной, была прислонена к задней стене здания; под лестницей располагалась низкая дверь, ведущая в кухню.

Юсуф тихо скользнул под черепицами соседней крыши. Он соскочил во внутренний двор, сильно ударился, отдышался и присел позади сломанного бочонка. Жена Родриго, широкая, крепко сбитая бабища, такая же сильная, как ее муж, топталась в задней комнате, варя суп, и, без сомнения, разбавляя и без того уже слабое, кислое вино.

Он подождал. Эта женщина была проницательной и внимательной, и в отличие от мужа ее сознание никогда не замутнялось дегустацией товара, которым она торговала. Мышь или муха могли проскочить мимо нее с гораздо большим успехом, чем мальчик. Но жизнь научила Юсуфа терпению, и он умел ждать. Прислужник в таверне вошел внутрь и вышел, что-то внеся и вынеся. Однажды он выскочил во внутренний двор, и Юсуф весь заледенел позади своего хилого укрытия. Жена Родриго закричала из двери, и прислужник быстро вернулся назад на кухню. Однако Юсуф не двигался. Его ноги одеревенели и болели от неудобного положения, но он не шевелился. У него отчаянно чесался нос, но он не позволил себе поднять руку. Кот подошел к нему, но, не увидев никаких признаков жизни, пошел дальше. Наконец Родриго заревел от входа в таверну:

— Женщина! Еще один кувшин для господ!

Она бросила нож, прокляла Родриго, помощника и клиентов, наполнила огромный кувшин вином из бочонка и потащила его.

Юсуф вбежал на кухню, пронесся по земляному полу, покрытому слоем слежавшегося мусора, пригнувшись, проскользнул под откидной створкой, разделявшей эти две комнаты, и, еще до того как кувшин с тяжелым стуком оказался на столе перед Родриго, нырнул под скамью, стоявшую у задней стены. В дюйме перед своим лицом Юсуф увидел пару грязных башмаков, надетых на еще более грязные гетры, прикрученные к ногам кожаными ремешками. Фермер, судя по запаху грязи. Он осмотрелся. За двумя столами на козлах, стоящих между кухней и лестницей, ведущей с улицы, сидело около дюжины мужчин. Под третьим столом, самым дальним, стоявшим в самом темном углу комнаты, насколько он мог видеть, ног не было. Он решил, что из того места, где он спрятался, он вряд ли сможет увидеть намного больше. Извиваясь, он двинулся вдоль стены подальше от грязных башмаков, а затем перекатился из-под скамьи под стол. Он двигался, внимательно следя за движениями ног под столом, обогнул ближайший конец козел и залез в относительно пустое место между двумя рядами пьющих. Это было не так-то легко. Пол под его коленями и руками был сбит из неструганых, грязных и неровных деревянных досок. За каждое движение вперед ему приходилось платить царапинами и ушибами, но если бы он остановился, его могли бы обнаружить. Он достиг цели своего перемещения с пульсирующими коленями и задыхаясь, как загнанный зверь.

Кто-то прямо над ним начал петь. Он подскочил, испуганный внезапным шумом. Другие посетители присоединились к нему, кулаками отбивая такт над его головой. Он дрожал, неспособный справиться с дыханием и колотящимся сердцем, и лежал неподвижно до тех пор, пока не понял, что во всем этом шуме и гаме он смог бы даже подпевать, его все равно никто бы не заметил.

С того места, в котором он оказался, он мог наблюдать большую часть нижней половины комнаты. Невозможно себе представить что-либо менее похожее на встречу членов Братства убийц. Разговор вращался вокруг коров, волов, ослов и преступно низкой — или высокой, в зависимости от того, кто это говорил, — цены на зерно. Пение становилось все более развязным и менее стройным. Затем на лестнице появился высокий человек в черной рясе, с серьезным лицом. Поднявшись на верхнюю ступеньку, он огляделся вокруг. Церковник — заключил Юсуф, для которого все степени христианского духовенства были одинаковы. Церковник медленно поднялся и скрылся из поля зрения Юсуфа, постепенно превратившись, как и другие, в пару башмаков, чистых и черных, которые дошли до самого дальнего угла комнаты, где исчезли совсем, так что Юсуф не мог их видеть. Немного позже еще один человек проделал то же самое. Когда исчез третий, Юсуф решил последовать за ними.

Он двигался вдоль козел, пока не достиг открытого места под длинным столом. Ему надо было быть как можно дальше от зоркой жены Родриго, стоявшей в кухне, и поближе к этим трем вновь прибывшим. Он увидел свободный от ног участок, куда он мог выскользнуть из-под стола, быстро проползти под скамьей и шмыгнуть затем под козлами среднего стола с минимальным риском. Ему надо было только подождать, пока присутствующие будут достаточно заняты, чтобы его не заметили.

Когда началась новая песня, он рванулся вперед со скоростью змеи, скользящей в траве. Его неосторожное продвижение было остановлено; между двумя парами больших башмаков он оказался нос к носу с косматой коричневой собакой. Собака зарычала, и Юсуф ответил ей тем же. Башмак сдвинулся и больно ударил его под ребра.

— Извини, приятель, — пробормотал голос наверху.

— Извини за что?

— За то, что пнул тебя. Ты что, дурак? Не можешь понять, что тебя пнули?

— Ты меня и не пинал.

К разговору присоединился кто-то еще.

— Если вы пнули мою собаку, будьте повнимательнее. Она любит это не больше меня. — Голос был грубым, громким, нечетко произносил слова и, как казалось Юсуфу, принадлежал паре крепких и больших ног. — Сюда, Сезара, — произнес этот новый голос очень медленно и тщательно, поскольку он выпил больше других собравшихся за этим столом — хозяин крепких ног, согнувшийся, чтобы проверить, где там его собака.

Юсуф заметил изгиб туловища за долю секунды до того, как начал действовать. В панике он рванулся, перебираясь через Сезара, который снова зарычал и гавкнул. Юсуф стукнулся головой о нижнюю поверхность столешницы, нашел просвет между пьющими, птицей пролетел через него и оказался под пустым столом в темном углу комнаты. Задыхающийся, торжествующий, необнаруженный.

Окрыленный восторгом победы, он быстро прополз по полу до конца стола, забрался под скамью и, извиваясь, пополз к дверному проему во вторую комнату в задней части таверны. Это было легче, чем ему показалось вначале. За то время, пока жирный фермер спел одну похабную песню, Юсуф уже был около двери во вторую комнату, вытянув ухо как можно ближе к кожаной занавеске, которая отделяла ее от основного зала, и весь отдался подслушиванию того, что там происходило.

Конец был быстрым и внезапным. Пухлая сильная рука схватила его за шкирку и вытянула из-под скамьи.

— Родриго! — завопила жена хозяина гостиницы. — Я поймала вора. — Она ухватила Юсуфа за руку, продолжая крепко держать его за шею. — Пошли за стражниками!

В таверне началось столпотворение. Громкий веселый голос закричал:

— Отпусти его, матушка, пусть катится, и притащи нам еще кувшин!

— Кто это? — завопил один из наиболее любопытных.

— Повесить маленького ублюдка прямо сейчас, — зарычал другой.

— У кого есть веревка? — закричал какой-то весельчак, и его приятели захохотали.

Родриго вышел из кухни, чтобы оценить ситуацию. Он начал ругаться, весьма раздосадованный действиями дюжины подвыпивших клиентов. Жирный фермер, певший похабные песенки, встал и свалил скамью. Вместе с ней на земле оказались двое мужчин поменьше. Когда фермер повернулся, чтобы осмотреть повреждения, он натолкнулся на стол, свалив столешницу и все, что на ней было, на мужчин, сидевших с другой стороны.

Юсуф дергался, извивался и рвался в стороны со всей своей силой и проворством. Это было бесполезно. Его держали крепко. Он смутно ощутил, что кожаная занавеска на двери откинулась. Тихий голос проговорил на уху жене Родриго:

— Что тут у вас, хозяйка?

— Вор, — сказал женщина. — Я послала прислужника за стражниками.

— Какая нам польза, если мы передадим его стражникам, хозяйка? — продолжил тихий голос, быстро произнося слова. — Я дам вам за него хорошую серебряную монету — безо всяких вопросов…

— За него?

— Он кажется приятным парнем и, под грязью, довольно симпатичным. Мне кажется, я его знаю. Не будет никаких жалоб, не бойтесь. — Он протянул руку. В тусклом свете на ладони блеснула серебряная монетка. Жена Родриго отпустила руку Юсуфа и потянулась за монетой.

Родриго, похожий на быка, медленно двигался через зал и наконец достиг центра событий. Он ударил Юсуфа сбоку по голове, так что в ушах зазвенело, а из глаз полетели звезды. Удар вдавил его в скамейку, ослабив силу, с которой женщина все еще сжимала его шею. Он перекатился, используя свою стройность для того, чтобы вырваться на свободу, вскочил на ноги и побежал. Он перепрыгнул через опрокинутую скамью и стол, едва коснувшись их одной ногой, приземлился и попрыгал по ступенькам.

Когда он мчался по лестнице к двери, перепрыгивая через три ступени зараз, ему вслед летел разъяренный голос жены Родриго:

— Ты, бесполезный, тупой, бестолковый чурбан! Знаешь, во что ты нам уже обошелся?

Юсуф пронесся мимо двух клиентов и нырнул в сумрак. Он побежал по улице, юркнул в проулок, затем в другой, цепляясь за темные стены и стараясь держаться подальше от любопытных глаз прохожих. Наконец, пролетев через северные ворота в город, он остановился. У него кружилась голова, нос пульсировал болью. На землю падали большие капли крови, а из глаз текли слезы, несмотря на его упорные попытки остановить их. На мгновение он потерял сознание и упал, но затем поднялся и упрямо зашагал к баням. Он открыл дверь, спустился по ступенькам и отдался на милость Большого Йохана.


Томас возвращался из дворца епископа. Он внимательно оглядел площадь. По приезде с ним обращались крайне любезно — предложили удобное место для отдыха, возможность освежиться и смыть дорожную пыль. Короче говоря, он мог получить все, что угодно, кроме встречи с самим епископом. Епископ должен был вот-вот вернуться из женского монастыря и, возможно, решил прогуляться по городу перед вечерней.

— С епископом, — торопливо добавил каноник, — никогда ничего неизвестно заранее. Он может быть где угодно.

— Вот он, — проговорил голос возле уха Томаса. — Голос принадлежал канонику, который указал ему на фигуры у собора. Это были двое мужчин, один из которых, высокий и широкоплечий, выступал уверенно и смело, а другой, чисто выбритый, был ниже ростом и более коренастым. Они прогуливались, погрузившись в беседу. Судя по одежде, тот, кто был похож на борца, и был епископом.

— С кем он говорит? — спросил Томас.

— Я полагаю, что это лекарь его преосвященства, — сказал Франциско Монтеррано. — Некий Исаак. Он очень знающий врач.

— Именно этих двоих мне и нужно увидеть. Благодарю вас, вы очень любезны.

— Вы не могли бы напомнить его преосвященству, что его присутствие во дворце очень желательно?

— Я постараюсь, — сказал Томас и зашагал в их сторону.

Всего за неделю Томас де Бельмонте прошел путь от веры в честность всех людей — кроме официально названных врагами его величества, — до смущенной полууверенности, что доверять нельзя никому, даже собственной матери. Поэтому он отказался говорить о своем деле, пока они не оказались в личных покоях Беренгуера, за закрытой и запертой дверью.

Исаак и Беренгуер несколько озадаченно ожидали, когда молодой человек начнет говорить.

— Прежде всего, ваше преосвященство, мастер Исаак, позвольте передать вам поклон от вашей племянницы и вашей дочери. Они целы и в безопасности. Они отдыхают в гостинице в часе галопа отсюда. Я обещал доставить их в город утром, если это будет вам угодно.

С лица Исаака стекли все краски, оставив лишь пепельный оттенок. Остальные вскочили на ноги.

— Боже мой, — сказал Беренгуер Томасу, — принесите стакан вина. Вот тот. И кувшин воды.

— Спокойно, друг мой, — сказал Исаак, задыхаясь. — Мне нужно немного времени прийти в себя, и со мной все будет в порядке. — Он принял вино, пригубил его и заставил себя улыбнуться. — Превосходное вино, ваше преосвященство. Прошу прощения за мою слабость. Я сегодня не ел — это было глупо с моей стороны. Но спасибо вам, дон Томас. Я благодарю вас от всего сердца. Вы принесли самые долгожданные новости. Пожалуйста, расскажите нам все, что вы знаете, и как все это произошло.

Томас рассказал историю, описывая все факты, как он их видел, коротко касаясь своего участия в спасении девушек и ничего не упомянув об участии во всем этом доньи Санксии.

— Так, значит, таинственный Ромео, — сказал Беренгуер, — был вашим слугой. Что, черт возьми, он делал в Жироне целую неделю, устраивая неприятности и прикидываясь дворянином? И почему из монастыря похитили мою племянницу и милую Ракель? Позорное деяние!

— К сожалению, — сказал Томас, — я не могу вам ответить на ваш первый вопрос. Все, что я знаю, это то, что какая-то замужняя придворная дама попросила Ромео выполнить некую щекотливую миссию в Жироне. Это показалось мне разумной просьбой — у него был вид умного и рассудительного человека…

— Пройдоха, — прервал епископ.

— Ваше преосвященство, — пробормотал дон Томас, — вы совершенно правы. Я был большим дураком, не поняв этого. Клянусь, что я понятия не имел, что он собирался похитить племянницу вашего преосвященства. Если бы я знал…

— Вы знаете, кто она?

— Да, ваше преосвященство, — с несчастным видом произнес он, а затем начал торопливо говорить: — Полагаю, что я могу сказать вам, почему они были похищены. Ваша милая дочь, мастер Исаак, была, взята потому, что донья Исабель была больна и нуждалась в ее уходе, а другой женщины, которая могла бы заботиться о ней и защищать ее честь, не нашлось.

— Женщина, которая должна была заботиться о ней, была мертва, не так ли? — сказал Исаак. — У нее было перерезано горло, и ее тело лежало в банях. Вы знаете, почему она была убита?

— Нет, — сказал Томас, пораженно глядя на него. — Я только знаю, что Ромео не убивал ее. По крайней мере, он так сказал, умирая. Он также сказал, что я вмешался в дела, о которых не имею понятия, и это совершенно верно.

— Но почему была похищена моя племянница? — нетерпеливо спросил Беренгуер.

— Она полагает, что это заговор богатого человека, который зарится на ее земли. Кого-то, кто имеет серьезные торговые интересы и кто хочет получить ее состояние и ее имя. А поскольку его вели… ее отец никогда не согласился бы на подобный брак, он выбрал такой метод, чтобы добиться своего.

— Кто посмел бы совершить такое, и как он надеялся избежать возмездия?

— Донья Исабель думала, что это мог бы быть Монтбуй.

— Перико де Монтбуй? — недоверчиво протянул Беренгуер.

— Она говорит, что это друг ее дяди. Дона Фернандо.

— Это развлекло бы дона Фернандо, — сказал епископ. — Даже если бы Монтбуй погиб при выполнении своего плана. Не сомневаюсь, что он поощрял его. Если это правда.


— Если он намеревался нам все объяснить, — произнес Беренгуер, — то он потерпел неудачу. Сейчас я понимаю произошедшее даже меньше, чем до его рассказа. — Бельмонте был отослан пообедать, и двое мужчин остались наедине, чтобы обсудить его сообщение.

— Возможно, что события с инфантом не имели никакого отношения к похищению вашей племянницы, — сказал Исаак. — Если в течение одной ночи что-то происходит с двумя моими пациентами, это не означает, что события как-то связаны между собой.

— Похоже, Ромео был заинтересован в быстром обретении невесты Монтбуем, — сказал епископ. — Все остальное было лишь следствием.

— Но почему он бродил вокруг города, пытаясь устроить бунт? — спросил Исаак.

— Чтобы устроить беспорядки, которые скроют похищение, — сказал Беренгуер. — Это было умно придумано и, по-видимому, сработало.

— За исключением того, что донья Исабель была почти при смерти и всю ночь была окружена слишком большим числом людей, что помешало им.

— Совершенно верно. Ее труп вряд ли мог удовлетворить нетерпеливого жениха, — сухо заметил Беренгуер. — Но мы все еще не знаем многое из того, что нам необходимо знать. Кто убил донью Санксию де Балтье? Я не вижу в этом смысла. Почему она была убита?

— Да, верно. Но я не могу сейчас задерживаться здесь, — сказал Исаак. — Я должен как можно скорее вернуться домой, чтобы принести жене радостные вести. Она очень волнуется.

— Я пошлю с вами стражника, он доведет вас до ворот квартала, — сказал Беренгуер.

— На сей раз, ваше преосвященство, я не буду отказываться.


К тому времени, когда он достиг ворот своего дома. Исаак в полной мере ощутил последствия прошедших двух с половиной дней. За все это время он спал всего лишь несколько часов и совсем не ел. Он утолил жажду водой и половиной стакана вина во дворце, и теперь он чувствовал себя больным, от истощения у него кружилась голова. Он постучал в ворота, прислушиваясь к шагам Ибрагима.

— Хозяин, — пораженно произнес Ибрагим, как будто возвращение Исаака было последним, чего он ожидал.

— Точно, — сказал Исаак. — Приведи хозяйку. — Он подошел к скамье под деревом и сел, чувствуя, что не способен больше сделать ни шага.

— Ты вернулся, — сказала Юдифь. Ее голос возник из ниоткуда и вывел его из временной апатии.

— У меня отличные новости. Ракель и донья Исабель найдены. Они живы и в безопасности. Завтра они будут в Жироне.

— Хвала Господу нашему! — сказала Юдифь и села. — Я думала, что она мертва. — Она издала громкий, мучительный всхлип, бессильная произнести что-либо еще. — Я думала, что ты ничего не сказал мне потому, что знал, что она мертва, — наконец сказала она, задыхаясь.

— Как я мог бы знать, что она была мертва, и не сказать тебе, любовь моя? — мягко заметил Исаак. — Если бы я точно знал это, я бы не оставил тебя здесь метаться между надеждой и ужасом.

— У тебя есть способы узнать, независимо от того, скажешь ты мне или нет. — И она замолчала.

— Нет, Юдифь. У меня есть здравый смысл и логика. Бог дает их каждому. Я говорил тебе, что заговорщики ничего с ними не сделают. Это не в их интересах. Семья доньи Исабель слишком богата и влиятельна, и пока Ракель с нею, ее не тронут.

— О, Исаак, — с горечью заметила его жена. — Люди называют тебя мудрым, но есть многое, чего ты не понимаешь. Ты полагаешь, что все люди похожи на тебя и хладнокровно продумывают каждое свое действие. Чаще всего люди делают то, что им хочется, а думают после.

— Возможно, ты права, любовь моя, — сказал Исаак. — Но в данном случае они, похоже, не пострадали.

— Где они были? Кто похитил их? — Ее голос стал твердым и подозрительным. — Их не было ночь и день. Кто с ними был?

Исаак устало вздохнул. Теперь, когда кризис прошел, Юдифь искала виновного, и какой-то неизвестный жулик или злодей здесь не подходил. Это должен был быть кто-то, кому она могла бы бросить обвинение в лицо. Он тщательно подбирал слова; одно неосторожное утверждение, и тогда ни за что достанется Ракель. Она могла бы провести всю свою жизнь под гнетом материнского презрения, поскольку с точки зрения Юдифи, тот факт, что Ракель находилась одна и без защиты в течение целой ночи, говорил о многом.

— Донья Исабель была похищена, как полагают, богатым торговцем, который желал жениться на ней. Ракель захватили одновременно с ней, чтобы охранять здоровье доньи и ее честь. Они не расставались ни на мгновение с тех пор, как их забрали из женского монастыря. Они так и не увидели предполагаемого жениха. Все было проделано руками двух или трех его доверенных слуг.

— И где они теперь?

— В гостинице на Барселонской дороге.

— В общей гостинице? Одни? Окруженные путешественниками, бродягами, солдатами…

— Они сняли пару комнат с крепким замком и женщиной-прислугой, которая может о них позаботиться. Дон Томас уверил меня…

— Дон Томас? Кто этот дон Томас?

— Это секретарь королевы, моя дорогая. Он ехал в Жирону по королевскому поручению, когда натолкнулся на процессию, двигавшуюся в обратную сторону. Он рассказал, что Ракель привлекла его внимание, очень умело сообщив ему, что они едут не по своей воле. Дон Томас спас их от похитителей, убив одного и распугав остальных. Затем он проводил их в гостиницу и оставил там в комфорте и безопасности. — Исаак старательно опустил возраст молодого человека и его довольно симпатичную внешность. — Разве ты не рада снова увидеть дочь?

— Если ты уверен, что с ней ничего не случилось…

— Я уверен, любовь моя.

Юдифь посмотрела на него и впервые, с тех пор как он пришел, обратила внимание на внешность мужа.

— Да ты болен! — сказала она. — Исаак! Что случилось?

— Ничего, любовь моя. Если я бледен, то это потому, что я мало ел и спал, и…

— Спал ты или нет, я не могу сказать, — обиженно сказала Юдифь, — так как ты заперся от меня в своей комнате, но я знаю, что ты ничего не ел. Совсем не ел со вчерашнего утра. Наоми! — крикнула она и со своей обычной решительностью начала раздавать приказы.


Беренгуер послал посыльного к аббатисе Эликсенде, а затем начал, мучительно размышляя, составлять другое письмо, к его величеству. Он с большим облегчением отложил его, когда в дверь постучали.

— Прибыл посыльный, ваше преосвященство, — сказал слуга. — Он принес вам это. Он сказал, что ответа не нужно.

Беренгуер взял письмо, посмотрел на печать и вздохнул.

— Подождите там, — сказал он. — Нет. Лучше скажите, чтобы посыльного задержали, и обеспечьте ему отдых, пока я не прочту это. Затем возвращайтесь.

Это было собственноручное письмо его величества. Оно было кратким и по делу, как и большая часть посланий дона Педро. Король был намерен прибыть на следующий день со своими войсками. Король и офицеры хотели бы остановиться во дворце.

— Найдите мне каноника, — попросил он служащего, который, задыхаясь, прибежал обратно. — Скажите ему, что вскоре прибудут важные посетители, а затем попросите его, чтобы он зашел ко мне. И прикажите поварам разогреть печи и начать готовить. — Королевские посещения всегда были истинным мучением. А уж внезапные грозились и вовсе перерасти в настоящее бедствие.

Когда Исаак поел, а Юдифь ушла, чтобы заняться вечерними хлопотами по дому, Юсуф тихо поскребся в ворота.

— Хозяин? — тихо позвал он, поскольку надеялся избежать встречи с хозяйкой или с Ибрагимом.

— Юсуф? — спросил Исаак и пошел открыть ворота. — Ты поздно возвращаешься. Ты ел?

— Нет, господин.

— Тогда съешь то, что осталось на столе. Если там есть что-нибудь.

— Там много всего, — сказал Юсуф, осматривая остатки ужина Исаака. Он положил кусок рыбы на небольшой ломоть хлеба и жадно съел это, как очень голодный человек. — Я побывал в таверне Родриго, — сказал он, проглотив, — где происходила встреча Внутреннего Совета Братства Меча.

— Это было глупо, парень. Тебя заметили? Кто-нибудь узнал тебя?

— Никто, господин, — сказал Юсуф, взяв еще один кусок рыбы. — Я надел свое старое тряпье, которое Большой Йохан сохранил для меня, испачкался и спрятался под столами. Я не смог услышать все, что они говорили, потому что мне понадобилось довольно много времени, чтобы добраться незамеченным до двери той комнаты, где они собрались. А затем меня поймала жена Родриго. — Он набрал немного риса и овощей на хлеб, добавил кусок ягнятины и замолчал, чтобы съесть это.

— Что случилось?

— Ничего. Она хотела передать меня стражникам за воровство, хотя я ничего не касался, но она упустила меня, и я убежал. Я побежал к баням, и Йохан позволил мне снова вымыться, а потом вернул мне мою новую одежду. А затем я пришел домой.

— Так, понятно. И что ты слышал?

— Ну, прежде всего, Большой Йохан сказал мне, что не было никакого Меча.

— А о чем вы говорили с хранителем бань, раз он сказал тебе это?

— Я спросил его, знает ли он что-нибудь о Братстве, — он слышит многое, хотя не всегда понимает, что именно он услышал. Никто не считает нужным держать язык за зубами в обществе Большого Йохана.

— А он?

— Я думаю, что он пытался сказать мне, что они сделали его членом Братства. Он рассказал о встрече у Родриго и о том, что они хотели, чтобы он там присутствовал. Но он не мог оставить бани без присмотра.

— Это интересно, парень. И он говорит, что никакого Меча нет.

— Точно, — сказал Юсуф, отправляя в рот медовый пирог. — Он будет когда-нибудь, но сейчас его нет.

— Что он имел в виду?

— Он сам не знал. А затем в таверне Родриго я услышал, как они говорили, что они почти готовы и всё будет обсуждаться на встрече в субботу ночью. Всеми членами группы. И знают ли они, что каждый должен говорить и делать. Но в то время, как они начали отвечать, меня поймали.

— А где будет встреча?

— Кто-то сказал, что она будет в банях. А еще кто-то спросил, согласился ли Йохан, а первый человек ответил, что это еще не решено, но что он разберется с Йоханом, если тот заупрямится.

— Ты можешь мне сказать, кто там был?

— Пятеро мужчин. Пока я подслушивал, были названы три имени: Раймундо, Санч и Мартин. Мартин-переплетчик, — добавил Юсуф и задрожал. — Я видел его. Я также видел церковника, высокого и тонкого, с очень суровым взглядом.

— Это Раймундо. Он — писарь, — сказал Исаак. — Другой был Санч, конюх. Николо тоже упоминал его имя.

— Я знаю, что было еще двое, но их имена не называли. — Он потянулся за еще одним медовым пирогом, но был остановлен воплем, раздавшимся сверху.

— Где ты был? — Голос Юдифь звенел, как набатный колокол. — Негодный мальчишка! Твоя обязанность состоит в том, чтобы быть со своим хозяином, а ты оставил его и болтался где-то в одиночку. Он не ел и не пил целый день. А ты только сейчас возвратился, чтобы набить свой живот. — Исаак услышал, как она быстро спускается по лестнице. — Господи! — сказала она пораженно. — Да что с тобой случилось? Ты дрался? Или кто-то напал на тебя?

— Что с ним? — спросил Исаак.

— Один глаз раздут и заплыл, рана на лбу, одна щека расцарапана.

— Юсуф был на войне, любовь моя, по моему приказу. Мне жаль, парень. Я не думал, что тебя ранят.

— Йохан лечил меня, господин. Он смазал мои раны бальзамом. Он сказал, что это вы ему его дали. Это верно?

— Бальзам? — Исаак на мгновение задумался. — Думаю, да. Насколько я помню, это была мазь от стригущего лишая, но хуже тебе от этого не будет. — Он протянул руку и осторожно коснулся лица Юсуфа, ощупывая вздутия и порезы. — Но у меня есть для твоих ран средство поинтереснее. Пока ты сражался, нам доставили хорошие новости. Ракель и донья Исабель найдены. Они целы и в безопасности, и завтра вернутся.

— Тогда все отлично, господин, не так ли? Больше у вас не будет неприятностей.

Глава двенадцатая

Томас де Бельмонте вернулся в гостиницу на восходе солнца, когда начинали уезжать самые ранние из ночных гостей.

— Хозяин, — нетерпеливо позвал он. — Я приехал, чтобы увезти дам. Они проснулись?

— Проснулись, господин? — Он засмеялся и смёл кучку монет. — Спасибо, господин, — пробормотал он и снова обратил внимание на Бельмонте. — Они давно проснулись, — сказал он. — Они уехали вчера вечером. Еще до заката.

Томас почувствовал, как кровь отливает у него от лица.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал, господин. Приехал отец доньи, чтобы увезти ее.

— Ее отец? — сказал Томас, пытаясь представить себе дона Педро, короля Арагона и графа Барселонского, во всем его величии, в этой гостинице, разговаривающего с человеком, стоявшим перед ним. — Ты уверен?

— Господин сказал, что он ее отец. И возраст подходящий.

— Как он выглядел? — спросил Томас.

— Некрасивый, — сказал хозяин смеясь. — Коренастый. Упитанный, с грубой, рябой кожей. Каштановые волосы.

— Ну да, — произнес Томас.

— Надеюсь, вы узнали его. Он был весьма рад, что догнал ее, как он сказал. Оплатил счет, и даже с верхом. Правда, ваша девушка и донья, которая с ней, не очень-то были рады, что их нагнали, если это доставит вам удовольствие. Ваша симпатичная госпожа просила передать вам, что она была права, говоря о нем. Она сказала, что вы поймете, что она имеет в виду.

— Спасибо. Я поем немного холодного мяса с хлебом и отправлюсь. Они сказали, куда едут? — В руке у Томаса тихо зазвенели монеты.

— Ни слова, господин. Но, по-моему, они не собирались ехать далеко. Они уехали незадолго до заката, и при этом собирались еще засветло добраться до места назначения. — Монеты снова зазвенели. — Кто-то заметил двух серых лошадей с паланкином на дороге к Вальтьерре. — Монеты быстро меняли хозяина.

— Они взяли всех лошадей?

— Они сказали, что это их лошади, господин. У меня не было причины не верить им.

— Даже кобылу?

— Даже кобылу.

— Бедная Блавета. Однако я буду не я, если не смогу вернуть ее.

— Надеюсь, вам это удастся, — сказал хозяин гостиницы. — Я принесу вам мясо и хлеб.

Дорога к Вальтьерре также вела и к усадьбе доньи Санксии. Несомненно, девушек отвезли именно туда. Было нетрудно догадаться о том, что произошло, даже без подсказки доньи Исабель. Достаточно было описания ее «отца». Сообщники Ромео последовали за ними до гостиницы и сообщили обо всем Монтбую. Он прибыл, подкупил хозяина гостиницы и выкрал их.

Конь Томаса был отдохнувшим, расстояние — небольшим, солнце только начало подниматься. Он сможет добраться до усадьбы вовремя, чтобы спасти их снова.

Он взял хлеб с мясом у хозяина гостиницы, заплатил ему и выбежал во двор. Он откусил большой кусок на завтрак, убрал остальное, сел верхом на Кастанью и во весь опор помчался к усадьбе.

* * *

— Он намерен жениться на мне как можно скорее, — тихо сказала Исабель. — Двое мужчин проводили их в большую комнату на верхнем этаже усадьбы доны Санксии и заперли там. Служанка возвратилась с пищей, водой и вином. Она указала на сундук, заполненный одеждой. Именно этот сундук и вызвал замечание Исабель.

С тех пор, как Монтбуй и два его помощника увезли их из гостиницы, донья Исабель не разговаривала и отказывалась от чьей-либо помощи, допуская к себе только Ракель. Она с большим трудом забралась в паланкин и так же мучительно выбралась из него, а затем трогательно захромала в дом, повисая на руках сопровождающих, как умирающая лилия. Ракель героически поддерживала ее, поскольку донья Исабель задыхалась, поднимаясь вверх по лестнице. Оказавшись в комнате, она упала на большое кресло, явно не имея сил даже для того, чтобы двигаться.

— Он сказал это? — так же тихо спросила Ракель.

— Когда он мог сказать это? Мы были вместе с тех пор, как они приехали в гостиницу.

— Да, верно.

Она нахмурилась.

— Но он ничего не сможет сделать до утра. До тех пор мы в безопасности.

— Вы уверены?

— Ни один священник не поженит нас сейчас. Слишком поздно. Нет, они дождутся рассвета и только тогда попытаются. О, Ракель, что нам теперь делать? Можно ли бежать отсюда?

Ракель подошла к окну, раскрыла ставни и посмотрела в темноту.

— Нет. Даже если бы и было можно, вы еще слишком слабы, чтобы выбраться из окна. К тому же мы заперты.

— Не стоит быть в этом слишком уверенной. Она забрала ключ?

— Да, — сказала Ракель. — Я видела.

— Мне намного лучше, — прошептала донья Исабель. — Я знаю, что мне должно быть хуже без отдыха, должного ухода и после всего того, что с нами произошло, но мне лучше. Нога не болит. Посмотри на нее.

Ракель поставила свечу на пол рядом с креслом и встала на колени на ковре перед доньей Исабель. Она подняла ее пыльное, испачканное в дороге платье.

— Тогда почему вы висели на мне, как умирающая, моя донья? — пробормотала она.

— Чтобы они ничего не поняли. Если мы можем отложить свадьбу достаточно надолго, Бельмонте может успеть получить мое сообщение и кого-нибудь пошлют, чтобы спасти нас. — Она сделала паузу. — Усадьба довольно маленькая. Двое слуг, которых мы видели, возможно, еще один-два человека. И двое слуг Монтбуя. Один из них — трус, которого прогнал дон Томас. Три добрых рыцаря — или даже два, — вот все, что нужно, чтобы освободить нас.

— Или храбрый дон Томас в полном одиночестве? — предположила Ракель с хитрой улыбкой, начав разматывать повязку.

— Не глупи, — сказала Исабель. — Дон Томас меня совсем не интересует.

— Что сказал бы ваш отец, захоти вы выйти замуж за кого-то, кто ему не понравится? — прошептала она. — Предположим, что Монтбуй был бы красив, молод и обаятелен, он позволил бы вам выйти за него замуж?

Исабель закашлялась, чтобы скрыть вырывавшийся у нее смех.

— Вероятно, нет, — пробормотала она. — Если бы я влюбилась в кого-то достойного, то он мог бы рассмотреть возможность брака с ним. Но если он кого-то не одобряет… — Донья покачала головой.

— А он заставил бы вас выйти замуж за кого-то, кого вы ненавидите? — Ракель приложила холодную припарку и подняла свечу с пола, осматривая область нарыва.

— Ты очень любопытна, — холодно произнесла Исабель.

— Извините, госпожа, — сказала Ракель, покраснев от обиды и смущения.

— Это вопрос, на который я не смогу ответить до тех пор, пока это не произойдет. — Заскрипели доски, и она снизила голос до тихого шепота. — Смотри на мою ногу и говори о том, что все очень плохо. Они подслушивают под дверью.

— И подсматривают, — сказала Ракель. — Госпожа моя, — произнесла она более громко, — все эти перемещения плохо повлияли на рану. Здесь больно? — И она надавила на кожу вокруг раны.

— Ой, — закричала Исабель. Она откинулась на кресле, являя собой полную беспомощность.

— Не столь драматически, госпожа, — прошептала Ракель. — Помогите, — закричала она. — Донье Исабель требуется помощь.

Послышался шум шагов — кто-то бежал по лестнице. Дверь распахнулась подозрительно быстро, и Ракель начала отдавать приказы относительно настоев, припарок, чистого полотна и процеженного бульона, причем все это необходимо было принести одновременно.


— Разбудите священника, — приказал Перико де Монтбуй. От ярости его круглые розовые щеки стали еще круглее и краснее.

— Сейчас поздно, — заметил дворецкий доньи Санксии. Его сильно возмутило это вечернее вторжение. Мало того, что он не любил Монтбуя, он к тому же чувствовал сильное раздражение из-за дополнительных хлопот, вызванных его приездом. Его мнение относительно этого маленького человечка во многом совпадало с мнением его уважаемого величества, дона Педро. Монтбуй был очень неприятным человеком.

— Неважно, — сказал Монтбуй. — Разбудите. Скажите ему, что я хочу жениться сегодня вечером. Вы что, не видите, что если я не женюсь на ней сегодня, она может не дожить до утра? — Он встал, будто надеясь, что прибавка в росте заставит этого нелепого мужлана шевелиться быстрее. — Он может поженить нас в ее комнате, так что ей даже не придется подниматься с постели.

— Священник не согласится на это, — ответил стюард. — Он уже однажды сделал это, и все дошло до архиепископа. Его чуть было не лишили сана, а ему нравится быть священником. К тому же брак был аннулирован, — злобно добавил он и улыбнулся. Рассказ был выдумкой от начала и до конца, но прозвучал вполне правдоподобно, а дворецкий совершенно не желал мчаться куда-либо на ночь глядя, чтобы будить святого отца.

Монтбуй начал быстро ходить по комнате.

— Ну, тогда на рассвете, — сказал он. — Разбудите священника на рассвете. Пусть ваша жена разбудит донью Исабель, оденет ее, и в случае необходимости мы отнесем ее к алтарю на руках.


Кастанья была аккуратной, быстрой, крепкой, небольшой лошадью, которая почти никогда не спотыкалась. Она добралась до усадьбы, слегка запыхавшись, лишь ее атласная шкура немного потемнела от пота. Томас натянул поводья, заставив ее перейти на шаг, и осторожно приблизился к имению.

Это было небольшое, довольно приземистое здание. Кругом было тихо. Очень тихо. С восточной стороны дома на солнце лежал пес. Он встал, потянулся, лениво гавкнул, предупреждая обитателей дома о прибытии чужака на лошади, а затем, сочтя, что он полностью выполнил свои обязанности, вернулся на прежнее место, столь удобное для отдыха. Кроме этого, никто не подавал никаких признаков жизни. Все окна были закрыты ставнями, дверь заперта. Сердце Томаса упало. Он был уверен, что Монтбуй привез ее именно сюда. Он спешился и начал искать признаки жизни, а заодно возможность напоить лошадь.

Позади дома картина показалась более обнадеживающей. Из окна плыл приятный аромат жарящегося на вертеле ягненка. Крепкая, плотная женщина уверенными движениями развешивала на ветвях простыни на просушку. Ей помогал парнишка в возрасте около двенадцати лет.

— Доброе утро, Ана, — просто сказал он. — Как дела?

Женщина пораженно остановилась, а затем сделала реверанс.

— Дон Томас! Мы вас ждали.

— Ждали? — спросил он.

— Да. С ребенком. Но…

— Ах, да. Я сожалею.

— Нет необходимости. Ведь не вы же перерезали ей горло, — сказала женщина.

— Нет, не я. — Он оглянулся. — А где другие посетители?

— Вы имеете в виду дона Перико? Вы друг его светлости?

Томас собрался было заявить о вечной дружбе с этим господином, когда поймал взгляд женщины.

— Нисколько, — твердо произнес он. — И у меня есть основания предполагать, что он захватил, против их воли, двух молодых дам, которых я был обязан благополучно доставить в Жирону.

— Ну, сейчас он собирается жениться на одной из них, — сурово сказала женщина. — Вот, готовлю для него свадебный завтрак.


В церкви происходила весьма любопытная сценка. У алтаря стоял жених с красным лицом, нервно потея и сердито оглядываясь. Рядом с ним на стуле, торопливо принесенном для нее камердинером Монтбуя, сидела страшно бледная невеста. Ракель стояла около доньи Исабель, иногда шепча несколько слов ей на ухо и внимательно выслушивая ее ответы. Для этой церемонии не хватало двух человек — того, кто должен подвести невесту к жениху, и священника, в обязанности которого входило благословить сей союз.

Внезапно Монтбуй взорвался, как Везувий.

— Где этот глупый священник? — заревел он. Звук отозвался эхом со всех сторон маленькой церкви. Ответом ему был только тревожный писк нескольких летучих мышей.

Открылась западная дверь, но вошел не священник, а дворецкий доньи Санксии. В данный момент он исполнял обязанности Купидона.

— У нас трудности, мы не можем разбудить отца По, — сказал он.

— Что?

— Мы не можем разбудить священника.

— Почему? Он что, мертв? Тогда приведите другого.

— Нет другого, господин. Нигде поблизости нет. И отец По не мертв. Он просто спит.

— Тогда облейте его водой, — сказал Монтбуй. Его голос опасно загрохотал. — Сделайте все необходимое. Что с ним случилось? — наконец додумался спросить он.

— Он довольно долго праздновал свои именины. Он… мм… утомлен.

— Скажите ему, что он может спать после того, как обвенчает нас. Но не сейчас.

Дворецкий кивнул, едва ли не с уважением, и снова вышел, усмехаясь.


— Я хочу есть, — прошептала донья Исабель. — Кажется, стоило бы выйти замуж за этого отвратительного старикашку только для того, чтобы поесть.

— Вы очень убедительно бледны, — заметила Ракель.

— Я не могу двигаться без пищи, — прошептала она. — Голод заставляет меня становиться все слабее, и голова кружится все сильнее. Интересно, что случилось со священником?

— Возможно, он все еще слишком пьян и не сможет поженить вас, — сказала Ракель.

— Я тоже на это надеюсь.

В этот момент снова открылась западная дверь и вошел дворецкий, таща за собой унылого беднягу в черной рясе.

— Отец По, — сказал он с видом фокусника, вытаскивающего деревянного дьявола из раскрашенного ящика, изображающего ад.

Отец По был тощ и небрит. Глаза у него были красными, а намокшие волосы прилипли к черепу. Вода текла по щекам и капала с носа. Он трогательно чихал и вытирал лицо рукой. Он выглядел так, будто хотел бы заговорить, но не мог вытолкнуть из горла ни слова. По мере приближения к алтарю перед ним расходилась мощная волна перегара. Он все еще был пьян — великолепно, безнадежно пьян. Исабель широко улыбнулась и натянула вуаль на лицо, чтобы скрыть его выражение.

— Просто дайте мне вашу руку, — сказал он, шатаясь и падая на Монтбуя. — Спасибо. Теперь возьмите ее руку, господин. — Он схватил Ракель за руку и попытался подтащить ее через голову доньи Исабель туда, где стоял Монтбуй, от гнева потерявший дар речи.

— Вы взяли не ту женщину, пьяный дурак, — закричал Монтбуй. — Я намерен жениться на другой.

Отец По горестно посмотрел на жениха.

— Тогда вам надо будет вернуться, когда вы приведете сюда нужную женщину. Я не могу женить вас, если вы не привели невесту… — Его голос стих. Он перевел взгляд на сиденья позади него. — Так будет лучше. Я сейчас очень устал, слишком утомлен… — Он упал на сиденье, и его храп разнесся по церкви.

Пока дон Перико де Монтбуй решал, что ему делать дальше, церемонию прервали в третий раз. Снова открылась западная дверь и раздался громкий голос:

— Спасайтесь, кто хочет сохранить жизнь! Дон Перико, сюда приближается король с пятьюдесятью всадниками, он хочет убить вас!

Это был Томас де Бельмонте, покрытый пылью и грязью, задыхающийся от напряжения, прислонившийся в полном истощении от потери сил.

Первым, кто среагировал на сообщение, была донья Исабель. С криком ужаса она рухнула со стула на пол в глубоком обмороке. Когда Ракель встала рядом с ней на колени на холодном каменном полу, ее лежащая без сознания подопечная зашептала:

— Падай, Ракель! Нас обеих будет унести гораздо труднее!

Ракель упала в обморок поверх доньи Исабель.

Монтбуй бросился к своей невесте, увидел переплетенные тела двух женщин и разразился проклятиями. Он поглядел на западную дверь, узнал Бельмонте и сразу же ощутил подозрения.

— Что, черт возьми, вы…

Его речь прервал топот босых ног, бегущих к церкви.

— Господин, — кричал парень из усадьбы, которому позволили ненадолго отвлечься от своих обязанностей в прачечной, — господин, там в усадьбе вас сейчас ищет отряд солдат. Скоро они приедут сюда. Хозяйка послала меня сюда, чтобы предупредить вас. Они спросили, где вы и где донья. Человек, который вел их, сказал, что он ее отец. Хозяйка сказала, чтобы я бежал сюда как можно быстрее. Я взял лошадь, чтобы прискакать побыстрее и предупредить вас.

— Довольно, парень, — пробормотал Томас.

— Возьми лошадей, — сказал Монтбуй своему человеку. — Наших лошадей.

— А что с доньями?

— Доньи могут присоединиться к своим родителям в аду, — сказал Монтбуй и бросился из церкви.

Донья Исабель и Ракель медленно поднялись на ноги. Дон Томас пошел к алтарю, подавляя желание броситься бежать. Священник мирно храпел. Все встало на свои места.


Свадебный завтрак, который торопливо готовился для дона Перико де Монтбуя и его невесты, не пропал впустую. Уменьшившаяся, но гораздо более счастливая, часть участников свадьбы села за стол под деревьями и принялась за жирную форель, цыплят, нафаршированных травами, орехами и сушеными абрикосами, жареного ягненка с луком и чесноком, ветчину, сыр, фрукты и всевозможные виды хлеба, риса и овощей. С холмов веял легкий ветерок, блюда привлекали своими ароматами, вина дона Гильома де Балтье лились рекой. Две заложницы и их спаситель были в отличном настроении; дворецкий и его жена энергично обслуживали пиршество с видом людей, которые только что победили самого заклятого своего врага.

Внезапно Томас наклонился через стол, на лице у него было написано беспокойство.

— Моя донья, — произнес он, — тысяча извинений, но последнее время вы были очень больны. Возможно, неблагоразумно так напрягаться.

— Вы хотели бы уморить меня голодом ради моего здоровья, дон Томас? — улыбаясь, спросила она.

— О, нет, моя донья, — торопливо проговорил он. — Но вчера вы были!..

— Здоровье доньи Исабель улучшается день ото дня, — спокойно сказала Ракель.

— Видите, всюду, где бы я ни была, со мной везде мой лекарь и моя подруга, — сказала Исабель. — И я чувствую себя намного лучше, спасибо. Но скажите нам, дон Томас, как вам удалось приехать так вовремя, чтобы спасти нас?

— Это было очень просто, моя донья. Хозяин гостиницы — по-своему честный человек, — сказал Томас. — Он передал мне ваше сообщение.

— Честный, — негодующе произнесла Ракель. — Он продал нас Монтбую.

— Но ненадолго, Ракель, — сказала ее спутница. — Я подозреваю, что затем он продал нас дону Томасу.

— Я узнал, что Монтбуй может поехать в усадьбу Балтье, — быстро сказал он, стараясь не привлечь внимание к отдельным частям своей истории. — Здешняя милая хозяйка направила меня к церкви, а молодой Марк помог мне. — Он откинулся назад и улыбнулся, очень довольный собой.

— Вы прибыли вовремя, — сказала Исабель. — Если бы священник не был так пьян, то вы бы опоздали и не смогли бы нам помочь.

— Никакого риска, моя донья, — сказал дворецкий. — Я побыл немного с отцом По вчера вечером, а когда уехал, то пить он уже больше не мог. Я знал, что вытащить его из постели сегодня утром будет трудно.

— И так оно и было, — добавила его жена.

— Я принес ему маленькую кожаную фляжку коньяка, — сказал дворецкий. — По правде говоря, это единственный способ заставить отца По двигаться. Мне очень жаль, что я, видимо в помутнении рассудка, оставил ему эту фляжку. Откуда я мог знать, что он всю ее выпьет? — добавил он, качая головой.

— И он действительно выпил все? — спросила донья Исабель.

— О да, — сказал Томас.

— А отряд из пятидесяти лошадей был вашим изобретением?

— Боюсь, что да.

— Дон Томас, вы спасли меня от ужасной судьбы. Я вам очень благодарна. — Она указала на его пустой стакан дворецкому, который поторопился наполнить его. — Бокал вина — это небольшая благодарность за все, что вы сделали для меня, но с чего-то следует начать, — сказала она, бросив на него взгляд из-под ресниц. — Я уверена, что мой отец также будет вам благодарен.

— Спасибо, моя донья, — натянуто произнес он. Из-за этого веселья он почти забыл, кем она была, пока ее слова не напомнили ему. Он не мог шутить с нею, как если бы она была работницей на ферме или его собственной младшей сестренкой.

Исабель посмотрела на него оценивающе.

— Вы оскорблены жалким видом моей благодарности, — произнесла она. — Мне очень жаль. Если бы у меня были ларцы с рубинами, уверяю вас, я сочла бы, что это слишком малая цена за мое спасение. Вам больше понравились бы рубины?

— Нет, моя донья, — сказал он. — Рубины, должно быть, прекрасны, но мне достаточно вашей благодарности. Мне больше ничего не нужно.

— Да, — сказала она. — Ваши речи весьма изящны, дон Томас. Вы научились этому при дворе? Но вы не прикоснулись к вину. Разве вы не составите мне компанию? Такого вина нам в монастыре не подают.

Он поднял свой стакан и выпил.

— Вам хотелось бы стать монахиней? — спросил он, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Какой странный вопрос, дон Томас! Вы что, подбираете доний из хороших семейств для какого-то определенного ордена? Или готовы посадить под замок всех женщин там, где с ними не будет никаких хлопот?

— Нет, моя донья. Конечно, нет. Но мне говорили, что вы долго были среди монахинь, и я задался вопросом…

— Не понравилось ли мне это? — Она остановилась и сузила глаза. — Есть ли у вашего вопроса правильный ответ? Я обязательно должна ответить «да» или «нет»?

— Что я могу сказать вам, моя донья? Я не имею никакого права судить вас. Но любой мужчина мог бы надеяться, что вы предпочтете остаться в миру.

— Ах, думаю, что я поняла. Позвольте мне ответить. Это довольно тихая жизнь, в которой обычно не происходит никаких похищений; но я не думаю, что мне понравилось бы провести там всю свою жизнь. У меня нет спокойствия духа доньи Эликсенды. И поэтому, если мне удастся, я постараюсь выйти замуж. Если именно это вы подразумеваете под словами «остаться в миру».

— Вам нравится мысль о браке? — спросил дон Томас.

— Как я могу ответить на это? Вы видели, как меня ужасала перспектива брака с доном Перико. Все зависит от обстоятельств. Когда-нибудь, возможно, появится другой мужчина. И если он понравится моему отцу и я полюблю его, и он полюбит меня достаточно для того, чтобы выносить мои недостатки, я выйду замуж. Как вы думаете, это возможно, дон Томас? Или в этом слишком много всяких «если» и «может быть»?

— Моя донья, эта страна, должно быть, переполнена богатыми и родовитыми мужчинами, которые будут сражаться за вашу руку, — сказал Томас, пораженный горечью, прозвучавшей под внешней насмешкой.

— Вы так думаете? Тогда они должны были сражаться довольно далеко от стен монастыря, потому что я ничего не слышала. В мою келью не долетало на рассвете ни одного звука из их любовных серенад.

— Возможно, они боятся…

— Доньи Эликсенды? Да, порой она может внушать страх.

— Вас, моя донья, и вашего положения.

— Вряд ли, — сказал Исабель. — Вот вы, к примеру. Вы подхватили меня на руки, даже без каких-то там «прошу прощения», и отнесли в гостиницу. Но тогда, возможно вы были храбрее, чем большинство из них. И к тому же вы прогнали Монтбуя.

Неожиданно для себя Томас рассмеялся.

— Возможно, он просто более робок, чем многие другие.

— Вы несправедливы к нему. Он был храбр, как лев, когда имел дело с двумя беспомощными женщинами. Но, возможно, я не выйду замуж, — сказала она, и снова на ее лице появилось выражение усталости и беспокойства. — Ведь я хочу выйти замуж только за того, кого я полюблю, а я не могу любить того, кто не любит меня. Вы верите в то, что влюбленные чахнут о тех, с кем они не могут соединиться, и умирают из-за любви к тому, кто не любит их? Я не верю. Ракель, — добавила она, поднимаясь, — по правде говоря, я устала. Прежде чем мы снова пустимся в дорогу, я хотела бы отдохнуть. Если это возможно, дон Томас.

— Все, что будет вам на пользу, возможно, госпожа, — серьезно сказал Томас. — Когда вы будете готовы путешествовать, пошлите кого-нибудь за мной. — Он поклонился и встал, глядя, как девушки медленно идут к дому.

— Что ты думаешь о нашем спасителе, Ракель? — спросила донья Исабель, глядя из окна на сад, где им было так весело.

— Он кажется очень приятным, — сказала та. — И красивый, как я уже говорила раньше.

— Ты осторожна в своей похвале.

— Его трудно понять, — сказала Ракель. — Он кажется несчастливым — не по своей природе, но вследствие обстоятельств, о которых мы ничего не знаем. Почему он знает всех этих людей? Как они связаны?

— Пожалуйста, не говори так, — сказала Исабель, закусывая губу. — Я чувствую себя так, как будто меня со всех сторон окружают интриганы и заговорщики. Я не могу понять, кто друг, а кто враг, потому что все подлизываются и льстят. Кроме тебя. Ты думаешь, что его тоже интересует только мое богатство?

Раздался стук в дверь, и в комнату вошла жена дворецкого.

— Я принесла свежей воды. Вам нужно что-нибудь еще, госпожа?

— Спасибо, — неопределенно произнесла Исабель. — Хозяюшка, а вы были знакомы с Бельмонте?

— О да, моя донья. Я встречала его в другом имении его светлости. И донья Санксия часто говорила о нем. Знаете, он просто поклонялся ей, — сказала она, снижая голос почти до шепота. — Поклонялся ей. И она ему. Дон Гильом — очень странный, холодный человек. И был никудышным мужем для такой страстной доньи, как она. А дон Томас готов был отдать за нее свою жизнь. Только она умерла, конечно, — добавила жена дворецкого уже обычным голосом.

— Спасибо, — сказала донья Исабель. — Больше ничего не нужно. — Она легла на кровать и уставилась в потолок, нисколько не успокоенная беседой.


Как только дневная жара спала, донья Исабель — с болезненной вежливостью и в плохом настроении — забралась в паланкин, в который были запряжены все те же терпеливые серые лошадки, и небольшая кавалькада была готова тронуться.

Внезапно их движение застопорилось. На горизонте возникло облако пыли. Оно быстро росло, и вскоре можно было увидеть полдюжины всадников, несущихся галопом. Через несколько секунд они были окружены.

Командир подхватил Кастанью под уздцы.

— Томас де Бельмонте? — спросил он.

— Да, это я, — напряженно произнес Томас. — А кто вы?

— Я арестую вас от имени его величества, за государственную измену и различные другие преступления, которые будут указаны позднее. Взять его, — приказал он своим людям.

Глава тринадцатая

Поздним утром в пятницу на берегу реки Тер, вверх по течению от Жироны, в тени деревьев сидели трое мужчин — высокий солдат с мрачным лицом, квадратный, краснолицый торговец и очень серьезный юнец. Неподалеку от них паслись их лошади.

— Когда мы скажем остальным? Завтра? — спросил молодой парень, похожий на взволнованного лейтенанта, ответственного за успех встречи генералов.

— Не на встрече, — заметил коренастый. — Они будут оскорблены. Как члены Внутреннего Совета, они думают, что должны участвовать в принятии решения. Поверьте мне. А если они будут оскорблены, то мы не сможем полагаться на них, когда ситуация станет сложной.

— Никто не будет решать, — сказал высокий. Его резкий голос нарушил покой сельского пейзажа. — Это мое право принимать решение, и никого другого. Я — Меч.

— Постойте, — сказал коренастый, который явно был в хорошем настроении. — Это имя для толпы, но сейчас-то мы одни. Мы делаем общее дело и идем к единой цели. Вы не будете принимать решение без нас, друг мой. И все наши решения будут обсуждаться совместно.

— Называйте меня либо «мой господин», либо «Меч», — ответил высокий. — Мы не ровня и не друзья.

— Меч, друг мой, вас можно заменить. Позвольте напомнить вам, что никто ни разу толком не сумел разглядеть вас. Так что многие охотно займут ваше место. — Он продолжал улыбаться самым дружелюбным образом, но самый младший участник встречи заметил в его глазах отблеск стали.

— Вы пожалеете о сказанном, — решительно произнес Меч.

Молодой человек перевел взгляд с одного на другого и продолжил:

— Дон Педро прибывает сегодня утром, привлеченный сюда, как мы… как вы планировали, господа.

— Не совсем так, как мы планировали, — сказал коренастый достаточно бодро. — Смерть доньи Санксии была не ко времени. В то время ее не должно было быть в городе. Кто-то должен был обеспечить ее безопасность. — Он переводил взгляд с одного на другого, оценивая степень вины. — Ее смерть привлекла ненужное внимание.

Юнец покраснел от смущения, как будто упрек предназначался непосредственно ему.

— Не я занимался делами доньи, — натянуто произнес он. — Об этих деталях заботился Ромео.

— Она переоделась монахиней, — сказал Меч. — Это было дурное дело, и именно поэтому она и умерла.

— Да? — удивленно произнес коренастый мужчина. — Вы в этом уверены?

— Этот дом — гниющая яма, а не дом Божий, — произнес Меч. — От аббатисы до самой последней служанки. Она не должна была входить в него. За это она была осуждена.

— А, — сказал коренастый. — Понимаю вас. Ладно. Балтье легко утешится, и мы тоже можем пережить ее потерю. Ее слишком легко можно было подчинить своему влиянию, так что она была ненадежна. — Он быстро огляделся. — Предлагаю созвать Внутренний Совет сегодня вечером, обнародовать нашу стратегию и представить им Меча.

— Нет! — сказал Меч. — Обнародуйте свою стратегию, если хотите, льстите толпе, если нужно, но я не появлюсь до надлежащего времени.

— И когда оно наступит?

— Когда мне будет Откровение, — сказал Меч. Он свистнул своему коню, легко вскочил ему на спину и поехал прочь.

— Мне кажется, он относится к этому чересчур серьезно, — произнес коренастый.

— Боюсь, что да, — ответил молодой. Он выглядел мрачным.

— Не унывай. Это поправимо, — сказал коренастый. — В любом случае это несмертельно.

— Я еще очень волнуюсь о Внутреннем Совете, — сказал молодой человек. — Они думают, что они должны иметь такую же власть, как и их руководители.

— Не беспокойтесь, — сказал другой. — Они делают очень полезное дело. Когда дон Фернандо займет свое законное место на троне, ему понадобятся люди, которых он может повесить за смерть своего брата и его бедного племянничка. Они пригодятся. Вам так не кажется?


Незадолго до того, как колокола прозвонили сексту, перед городом, неспешно готовившимся к полуденной трапезе, появилась небольшая кавалькада — капитан епископской стражи на крупном жеребце, два младших офицера и два пеших стражника. Они величественно следовали за Исааком и Юсуфом, шедшим по улицам. Офицеры прикладывали максимум усилий, чтобы выглядеть случайными прохожими, въехавшими в эти узкие проулки ради собственного удовольствия, просто чтобы подышать свежим воздухом. Это казалось им очень нелегким делом, но епископ был непреклонен.

— Вы отправляетесь не для того, чтобы арестовать злодея, — сказал он. — Вы должны сопроводить маленького ребенка, чья безопасность очень важна. Вы же не хотите напугать его или вызвать тревогу у соседей? — Он сделал паузу и посмотрел на них пронзительным взглядом. — И вы же не хотите, чтобы через час каждый житель в Сан-Фелиу и в городе знал, что инфант находится во дворце?

— Может быть, мне пойти одному? — предложил капитан. — Пешком или в сопровождении одного мастера Исаака.

— Я уже думал об этом, — сказал епископ. — Но мы не можем рисковать. Кто-то наверняка уже может подозревать правду. Они будут наблюдать за подобными передвижениями. — Вот так они и отправились, на лошадях и пешком, вооруженные до зубов, к северным воротам в округ Сан-Фелиу.

Ситуация ухудшилась, когда они достигли места назначения. Инфант решил, что он не пойдет во дворец епископа, и не замедлил оповестить об этом всех и каждого. Ему очень понравилось жить с Николо и Ребеккой. Йохан командовал их двухлетним сыном, а нежные поцелуи Ребекки и ее веселые истории почти восполнили ему потерю няни. Поэтому-то он упрямо цеплялся за нее, отчаянно вопя, пока капитан в ярости не созвал военный совет.

— Я не могу пронести вопящего ребенка через ворота и тащить его по улицам, и при этом надеяться быть незамеченным, — в ярости произнес он. Инфант, как и любой другой ребенок, быстро почувствовал, что добился своего — его крики начали разноситься по округе с удвоенной силой.

В конце концов сын Ребекки и его няня были переданы на попечение соседей. Ребекка присоединилась к процессии; инфант Йохан был посажен перед капитаном на гнедого жеребца, и ему разрешили подержаться за узду. Вот так отряд, забрав принца, двинулся в обратный путь, и наконец кони принесли их во дворец, где они остановились, чтобы дождаться прибытия его царственного отца.

— Трудно узнать, как много ребенок понял или запомнил, — сказал дон Педро. Он отослал своих слуг, и двое мужчин удобно устроились вдвоем. Епископ согласно кивнул. — У меня есть серьезные основания для того, что-бы постараться разобраться в том, что произошло. Мало того, что я заинтересован в этом ради его благополучия, но я к тому же полагаю, что он знает человека, который убил его няню, и может убить его самого, если инфанта хорошенько не спрятать. — Он помолчал немного. — Няня ожидала нападения.

— Она говорила об этом, сир?

— Нет, насколько мне известно. Но она, должно быть, спрятала его, когда услышала приближение убийцы. Как еще такой маленький ребенок мог бы убежать? — дон Педро поднял серебряный кубок, воздавая ей должное. — Пусть ее храбрая душа обретет покой. Она была лучшим солдатом, чем многие другие. Включая тех двоих, которых я послал с ними, чтобы охранять их.

— Двоих, сир?

— Хорошо замаскированными среди домочадцев. Даже слишком хорошо. Когда возникла опасность, они изображали монахов и конюхов. — Гнев, который король так долго сдерживал, на мгновение вырвался наружу, так что у него даже побледнели щеки.

— И ваше величество полагает, что принц Йохан знает нападавшего? Или мог бы узнать его?

— Он знает. Он храбрый малыш, но все же всякий раз, как ко мне был допущен какой-либо мужчина, он в страхе сжимался позади меня, пока не мог увидеть его и услышать его голос. За исключением вас, Беренгуер. Возможно, это из-за ваших одежд.

— Утешительно узнать, что убийца не епископ, ваше величество, — сухо произнес Беренгуер.

— Но менее огорчительно полагать, что на моего сына напал кто-то, кого он ожидает увидеть рядом со мной.

— Или кто-то, кто похож на одного из ваших советников или слуг, сир, — добавил епископ.

— Возможно. Мы решили не держать его при дворе, где заговорщики, скорее всего, будут надеяться найти его. Но возможно, что остальную часть лета он будет в большей безопасности, находясь рядом со своей матерью. Под надежной охраной. Она не будет преследовать собственные интересы, когда жизнь ее ребенка под угрозой, — мрачно добавил он.

— С тайными мерами всегда возникают проблемы, сир, — пробормотал Беренгуер. — Труднее создать надежную защиту, если охранники не могут признаться в том, что они делают.

— Это верно. Кто та добрая женщина, у которой он тайно жил все это время?

— Дочь лекаря, ваше величество. Ребекка, жена Николо, одного из соборных писцов.

— Поговорите с доном Элизаром. Он проследит, чтобы ей хорошо заплатили за ее труды, — сказал король. — Мы посетим нашу дочь, когда завершим дневные труды, Беренгуер. Вы могли бы сопровождать нас.

* * *

— Эй, Йохан, — позвал Исаак от дверей бань.

Вскоре после полудня виновная совесть — а также тот факт, что он не мог спокойно отдыхать дома вместе с Ракель, — отправила его в обход пациентов, оказавшихся заброшенными. Последний пациент жил неподалеку от бань, и Исаак оставил Юсуфа снаружи, чтобы тот предупредил его, если кто-то подойдет, и вошел, чтобы заняться хранителем.

— Мастер Исаак. Господин, — произнес Большой Йохан дрожащим голосом.

— У тебя есть время, чтобы немного посидеть со мной? — спросил Исаак.

— Сюда, господин, — сказал он. — Вы можете сесть здесь. Тут удобная скамейка. — Но в его голосе не было привычного дружелюбия и спокойствия, обычно уравновешенный хранитель бань казался необычно встревоженным.

Исаак опустился на скамью и поставил корзину между ног.

— Спасибо. Теперь, Йохан, сядь рядом со мной. Говорят, что ты не очень хорошо выглядишь. Это обеспокоило меня, и я поспешил сюда. Расскажи мне, что происходит.

— Все в порядке, мастер, — торопливо произнес он. — Все в порядке.

— Тогда почему ты плохо выглядишь? — И понемногу, с трудом, шаг за шагом, Исаак вытянул из хранителя длинный список мелких жалоб.

— Так, — сказал он наконец. — Ты уже не засыпаешь так легко, как прежде, ты не можешь есть с удовольствием, которое раньше обычно сопровождало твой обед, а главное, головная боль и дрожь в животе от страха, без причины. И когда это началось? Не говори мне. Я знаю. Это началось в ночь, когда в твоих банях была убита монахиня, не так ли?

— Да, мастер, — с тоской произнес Йохан.

— И почему, интересно? — Ответа не было. — Я не шпион, подосланный твоим хозяином, Йохан, желающим забрать у тебя твою должность. А кроме того, я не судья и не священник. Я просто твой лекарь, который интересуется твоим здоровьем, а не твоим поведением. — Ответа по-прежнему не было. — Тогда позволь мне высказать некоторые предположения. — Ты впустил бедняжку в бани после наступления сумерек?

— О нет, мастер. Я не делал этого.

— Ты впустил мужчину в бани — того, который, вероятно, и был ее убийцей, — после наступления сумерек, когда они уже должны быть заперты на ключ?

— О нет, мастер. Я никого не впускал. Я не был рядом с банями той ночью, клянусь.

— Но ты дал кому-то твой ключ, не правда ли? Говорят, Педро делал это.

— Нет, — сказал Большой Йохан, до крови закусив губу. — После смерти Старого Педро я делал это только три раза. Всего один раз я позволил…

— Ничего не говори мне, — сказал Исаак. — Это не мое дело, и я уверен, что это впервые привело к таким дурным последствиям. Это, конечно, проступок, но это не зло.

— Да, — произнес Йохан в панике. — Я знаю, что я был пьян, мастер Исаак, но клянусь, я никому не давал ключ. Это было колдовство, вот что. Они околдовали меня. Вы знаете колдовство, мастер Исаак. Вы знаете, как они сделали это. У меня отложено немного денег, мастер Исаак. Я заплачу вам, чтобы вы защитили меня от них и их заклинаний.

— Оставь свои деньги при себе, Йохан. Когда-нибудь ты найдешь им лучшее применение. Кто-нибудь спрашивал тебя о ключе?

Йохан задумался.

— Ромео спрашивал. Тот, кто покупал вино. Он спрашивал о ключе. Я показал ему ключ и сказал, что всегда держу его при себе, на цепи. Но как он попал с моей цепи на дно ванны? Наверно, его бросили туда демоны.

— Если это были демоны, Йохан, то они имели человеческое обличье. Я не думаю, что тебе стоит волноваться об этом.

— Но, мастер Исаак, они хотят, чтобы я завтра открыл бани для большой встречи. И они говорят, что если я не соглашусь, то они откроют запоры своими заклинаниями. Я ни за что не сохраню свою должность, если они соберутся на свою большую встречу в банях после сумерек. Это нельзя скрыть. Но что я могу сделать, мастер Исаак? Я не могу бороться против колдовства.

— Теперь послушай меня, Йохан, — предложил Исаак. — Вот что мы сделаем…


Ближе к вечеру Исабель д’Импури медленно, с помощью Ракель, прохромала вверх по лестнице к лазарету, оставив позади аббатису и дюжину монахинь изнывать в муках любопытства.

— Вам очень больно, моя донья? — спросила Ракель. — А то я могу послать к моему отцу за успокоительными лекарствами.

— Нет, все в порядке, — сказала Исабель. — Но если они решат, что мне лучше, то они будут докучать мне до тех пор, пока не вытянут из меня все детали того, что с нами случилось. Я устала и несчастна, но не от боли. — Она остановилась в коридоре, чтобы посмотреть на свою подругу. — Мне жаль, что ты не можешь остаться. Без тебя мне не с кем даже поговорить. — Она открыла дверь в лечебницу. — Добрый вечер, сестра Бенвенгуда, — любезно произнесла она. — Аббатиса хотела поговорить с вами.

— Спасибо, донья Исабель, — сказала сестра и умчалась прочь.

— Я не могу провести целый вечер, глядя на ее кислое лицо, — сказала Исабель. — Может быть, ты останешься?

— Я должна вернуться домой на субботу, — тревожно ответила Ракель. — А это означает, что вскоре мне придется уйти. Моя мать очень расстроится, если я не вернусь вовремя, но если я действительно очень нужна вам, моя донья, то я останусь.

Донья Исабель села на край кровати.

— Нет, ты не нужна мне, Ракель. — Она попыталась улыбнуться, но слезы подступили к глазам и потекли по щекам. — Просто мне было бы легче, если бы ты могла остаться. Когда ты сможешь вернуться?

— Мама наверняка не позволит мне покинуть квартал до завтрашнего заката. Возможно, я смогу договориться с отцом о том, чтобы прийти сюда после.

— Мне бы очень этого хотелось. Я так несчастна, Ракель. — Слезы лились по ее щекам. — Как они могли арестовать Томаса? Как они могут быть настолько глупы? Это не он похитил нас. Если бы он не спас нас, я была бы сейчас замужем за этим отвратительным человеком. Монтбуй просто хотел наложить лапу на деньги моей мамы. Они нужны ему и его друзьям, чтобы свергнуть отца и возвести на трон моего дядю, дона Фернандо. Это все знают. — Она подобрала конец изящного длинного рукава и вытерла им слезы. — Никому не говори, что ты видела, как я это сделала, — пробормотала она.

— Почему они думают, что Томас похитил нас? — спросила Ракель, глядя в окно. Тени удлинились. — Мы же сказали им, что он этого не делал. А епископ может сделать что-нибудь?

— Дядя Беренгуер? О да. И отец тоже, если я смогу получить возможность поговорить с ним. О, Ракель, пожалуйста! Ты можешь передать мое послание?

— Да, моя донья, — сказала Ракель, снова посмотрев в окно. — Но поторопитесь. Закат уже близко, а к этому времени я уже должна быть дома.

— Нам нужна бумага, чернила и перо. Ракель, найди кого-нибудь из послушниц. Молодую. Скажи ей, что мне нужны письменные принадлежности. Быстрее!

Заходящее солнце из бледно-желтого стало золотым, прежде чем Ракель, затаив дыхание, сообщила об успехе.

— И где они?

— Она должна найти их, моя донья, а затем принести сюда, при этом не столкнувшись с сестрами, которые, кажется, повсюду.

— Она знает, как это сделать, — уверенно сказала Исабель. — Это первое, чему здесь учишься.

Но шаги в коридоре не принадлежали ни одной из молодых монастырских послушниц. Послышался резкий удар, и дверь резко распахнулась, впустив в комнату сестру Марту.

— Добрый вечер, донья Исабель. Пришел лекарь, чтобы осмотреть вас. Ваш отец находится сейчас в кабинете доньи Эликсенды вместе с епископом. Он придет к вам несколько позже. Его величество хотел бы говорить с госпожой Ракель. Сейчас же. — Она повелительно кивнула и повернулась, чтобы уйти.

Исабель побелела. Щеки Ракели вспыхнули алыми пятнами.

— Я постараюсь вернуться завтра ночью, — в ужасе прошептала она и ушла.


Солнце парило низко над горизонтом оранжево-красным пламенным шаром, когда Исаак и Ракель наконец смогли покинуть монастырь.

— Сколько времени? — спросил Исаак.

— Солнце почти зашло, отец. Нам надо поторопиться.

— Где Юсуф? — спросил Исаак.

— Здесь, господин, — ответил мальчик.

— Кто это, отец? — спросила Ракель, подозрительно глядя на его разбитое лицо.

— Он был моими глазами, когда ты ушла. Но он только мальчик и не может быть еще и моими руками. Я рад, что ты снова со мной.

— Теперь, когда ваша дочь возвратилась, я вам больше не нужен, господин? — спросил Юсуф. — В его осторожном вопросе не слышалось никаких эмоций.

— Человек не может иметь слишком много глаз, — сказал лекарь. — Ты мне нужен. Вы нужны мне оба. Он отлично выполнит и твои поручения, Ракель. Он быстрый.

— И любит браться, — заметила она.

Яков увидел, что они приближаются, и открыл ворота.

— Поторопитесь, мастер Исаак, — сказал он. — Солнце почти зашло. — Они ускорили шаги и быстро двинулись вниз по улице к дому. Ибрагим стоял в открытых воротах во внутренний двор, ожидая их. Затем ворота со стуком захлопнулись у них за спиной. Они были дома.

— Давайте поспешим, — предложил Исаак, и они полетели в разные стороны.

Покрасневшие и запыхавшиеся, они уже сидели за столом, когда вошла Юдифь.

— Ракель, — закричала она, вытащив ее из-за стола и крепко обняв. — Я ждала тебя еще утром, — сказала она, сердито отталкивая, чтобы оглядеть ее со всех сторон. — Где ты была?

— О, мама, — беспомощно произнесла Ракель. — Это было так… Я расскажу тебе позднее.

Юдифь повернулась, зажгла свечи и начала читать молитвы.


— Я породил дьявольски неблагоразумную дочь, — сказал дон Педро Беренгуеру, как только удобно устроился в самых роскошных покоях, которые можно было найти в епископском дворце. Он выгнал всех слуг, за исключением секретаря, Элеазара Бена Соломона и своего сторожевого пса, дона Арно. Все трое были взволнованы.

— Ее мать, насколько я помню, тоже была решительной, — осторожно произнес епископ. — Она не считала возможным скрывать или симулировать свои симпатии и антипатии. Это было одной из ее наиболее очаровательных черт.

— Верно. И спасибо, что вы напомнили мне об этом, Беренгуер, — сказал король. — Что связывает мою дочь и Бельмонте?

— Ничего, сир, — с удивлением сказал епископ. — Сестры присматривали за ней очень тщательно, уверяю вас. До этого ужасного случая она никогда не выходила за стены монастыря без сопровождения.

— Значит, вы готовы поверить ей, когда она говорит, что раньше никогда не встречала его и впервые встретилась с ним только вчера?

— Да. Я также считаю невозможным полагать, что она умудрилась встречаться с ним ранее. И вчера вечером Бельмонте спал здесь, под моей крышей, — добавил он. — Он покинул дворец на рассвете, чтобы привести этих двух доний и вернуть их в монастырь.

— Что он рассказал вам об этом знакомстве?

— Мне показалось, что он был очень откровенным и открытым. Он сказал мне, что, в то время как он отдыхал вместе со своей лошадью, он увидел на дороге кавалькаду, состоящую из занавешенного паланкина, доньи, сидящей верхом, двух слуг и дворянина. Затем он увидел, что молодая госпожа Ракель привязана к седлу, и что «господин» оказался его собственным слугой, переодетым в его одежду, и при мече. Он бросил ему вызов, слуга принял его, они сражались, и негодяй был убит. Он сопроводил дам в гостиницу, убедился, что они удобно устроены, и, по совету вашей дочери, поехал ко мне.

— Она мне рассказала то же самое. И то же сообщила мне госпожа Ракель, — сказал дон Педро. — Тогда как вы объясните это? — Он махнул секретарю, который вытащил письмо. — Передайте это епископу, Элеазар.

— Конечно, сир.

Беренгуер быстро пробежал письмо, которое несчастный Томас написал своему дяде с такой мукой и сомнениями, до самых последних ужасных слов: «Боюсь, что меня втянули в предательство».

— Вы видите, Беренгуер. Он сам признает это.

— Да — до некоторой степени. Он признает, что не знает, что происходит. И, прочитав это, я должен признать, что разделяю его чувства. Все очень странно, ваше величество. А что говорит Кастельбо? Полагаю, это он передал письмо вашему величеству.

— И вы ошибаетесь, Беренгуер. Его передал дону Элеазару секретарь графа Кастельбо. Граф выполнял наше конфиденциальное поручение.

— А его племянник не знал, что тот отсутствует?

— Было предпринято много усилий, — сказал дон Элеазар, — для того, чтобы никто не узнал, что на самом деле он не болен.

— Вы прекрасно поняли его племянника, — сказал епископ. — Но, возможно, это было не так уж и трудно. Мне он показался приятным молодым человеком, но несколько легковерным. Он признавался мне в том, что не слишком уверенно разбирается в придворной политике.

— Вы знали, что он был секретарем ее величества? — сказал Элеазар.

— Да, — сказал Беренгуер.

— К сожалению, молодой человек, похоже, осуждает себя своей собственной рукой, — медленно произнес дон Педро. — Но проследите, чтобы он содержался в удобной камере и к нему хорошо относились, на случай, если есть какие-то доводы в его защиту. Мы будем судить его завтра.

Глава четырнадцатая

Новость о том, что Томаса де Бельмонте, сына дона Гарсии де Бельмонте и покойной доньи Эльвиры де Кастельбо, будут судить за измену, разлетелась и стала восхитительным скандальчиком, завершившим неделю тревожных слухов. Не то чтобы дон Томас был так уж всем интересен. Юный секретарь ее величества, происходивший из хорошей и благородной семьи, которую ветра фортуны лишили влияния и богатств, оставив ему совсем немного — титул и должность при дворе, — что позволяло ему держаться на плаву. Но они были из дальней провинции королевства.

Вся прелесть заключалась в обвинении, и сплетня росла как на дрожжах, становясь все невероятнее и фантастичнее. Женщины и простой люд шептались на рынке об отвратительных проделках, затрагивающих ее величество, в то время как серьезные богатые торговцы серьезно обсуждали заговор, касающийся торговли шерстью, подстроенный англичанами, чтобы вызвать народные волнения, или французами, с целью убить инфанта Йохана, и затем, некоторым таинственным способом, снизить спрос на местную шерсть. Они качали головами и рассуждали о ценах. Еще за час до начала судебного слушания зал был полон.

Все скамьи, выделенные зрителям, были заняты. Прозвонил колокольчик, и ввели заключенного. Послышался удивленный ропот толпы. Их обычная жажда мести была в некоторой степени умерена жалостью, когда они увидели, насколько красив был этот совсем молодой человек. Он был бледен, его лицо было лишено красок, за исключением темных кругов под глазами, но он шел к предназначенному для него сиденью с высоко поднятой головой. Возможно, он не разбирался в постоянно меняющихся подводных течениях двора, но причастен к измене он не был. Ему задавали вопросы, и он честно на них отвечал; он говорил своим следователям правду, и только правду. Однако он был достаточно умен для того, чтобы понять, что каждое сказанное им слово свидетельствовало против него. Сегодня их собрали воедино и использовали для его осуждения. У него не было ни капли надежды.

За красивым резным столом сидел писец, разложив все документы. Он поднял глаза и заметил, что заключенный настойчиво смотрит на него, покраснел и торопливо направил взгляд строго перед собой. Томас вежливо перенес свое внимание на стены. Прибыла группа из четырех защитников, одетых в длинные мантии законников. Они сели все вместе на скамью и тихо заговорили между собой. Двое из них провели долгие часы прошлым вечером, задавая Томасу различные вопросы, но сейчас они, казалось, едва замечали его присутствие.


Наконец дверь открылась, чтобы впустить судей. Шумная толпа торопливо поднялась, а затем комнату внезапно заполнила тишина. Высокий человек, одетый во все черное, как воин, только что вернувшийся с поля битвы, вошел в зал и занял центральное место на скамье. С ним шли двое судей. Они на его фоне казались разодетыми, как павлины. Педро Арагонский решил вести это дело сам.

Младший служащий суда кивнул клерку, чтобы тот зачитал обвинение.

— Ваше величество, ваши светлости, — пробормотал клерк и зачитал вслух официальные формулы обвинения Томаса де Бельмонте в измене, в сговоре с другими не названными пока людьми с целью захвата наследника трона.

— А что сказал обвиняемый? — спросил король.

Один из защитников поднялся, посмотрел в бумаги, лежавшие перед ним, и заговорил торжественным тоном:

— Ваше величество, обвиняемый утверждает, что он честен и предан королю и что его соучастие в заговоре было невольным. — Но он сам не выглядел уверенным в том, что говорил.

— А обвиняемый делал какие-нибудь заявления по поводу выдвинутых против него обвинений? — спросил младший служащий суда.

Второй защитник встал и поклонился.

— Да, ваше величество, господа, — сказал он и начал читать полный и детальный отчет о деле Бельмонте.

Томас с удивлением почувствовал себя отделенным от происходящего, как зритель на представлении. Несмотря на некоторые случайные погрешности, это было отличное изложение того, что он говорил на следствии. Он с жестокой ясностью видел, что все складывается против него. Если бы он был путешественником, случайно зашедшим в город и из любопытства забредшим на суд, то решил бы, что заключенный либо дурак, которого слишком опасно оставлять жить, либо закоренелый злодей, столь ожесточившийся в своей подлости, что он начал пренебрегать последствиями своих деяний. Некоторое время Томас задавался вопросом, есть ли что-нибудь, что могло бы уменьшить впечатление от фактов. Возможно, если бы суд увидел донью Санксию, ее уверенные, лживые глаза и ее очаровательные волосы, то он, возможно, понял бы, почему он уступил ее просьбам. Но донья Санксия была мертва. С недавно обретенной мудростью он понял, что, даже если бы она была жива, она никогда не стала бы рисковать собственной шеей, чтобы спасти его.

Кроме того, Томас умолчал в своем длинном рассказе всего о двух фактах, и их отношения как раз были одним из них. Как рыцарь из древних романов, он решил оградить ее, даже после смерти, от грязных пересудов и насмешек толпы. Кроме того, он не хотел признаваться в своих грехах и безумствах в общественном месте, поскольку тогда донья Исабель могла бы услышать о них и плохо подумать о нем. Он также был не в состоянии упомянуть о связи между его дядей и Ромео. Это не было тайной, но, возможно, это только навредило бы его невинному покровителю — брату его мертвой матери. Он мрачно размышлял о том, что готов пойти на смерть, отвечая за последствия своих действий, но не потащит за собой никого, ни живых, ни мертвых.

К его удивлению, повествование адвоката закончилось обнаружением тела доньи Санксии и его поздним возвращением в Барселону. Ничего не было сказано ни о донье Исабель, ни о Монтбуе, ни об убийстве Ромео. Он приподнялся было со своего места, чтобы запротестовать, но его быстро заставили опуститься обратно.

— Обвиняемый, сидите тихо, — произнес клерк сухим, невыразительным голосом.

Встал второй защитник, излучая уверенность, низко поклонился судьям и начал излагать им обстоятельства дела. Ему не потребовалось много времени. Он начал с короткого вступления и закончил письмом, которое Томас послал дяде, в котором содержались те самые проклятые слова: «Боюсь, что меня затянули в предательство».

«Как все просто, — подумал Томас. — Все остальное было только следствием». Он сам сочинил себе ордер на смерть в ту ночь в Барселоне.

Был вызван личный секретарь его дяди. Он выглядел еще более пыльным и иссохшим, чем когда-либо, и дал точный и монотонный отчет о получении письма.

— А как произошло, что вы получили и открыли письмо, которое было обращено к графу? — спросил защитник, который в некотором роде представлял Томаса.

— Граф был достаточно далеко, выполняя тайное поручение его величества. Мне были даны указания не сообщать никому — даже самым близким членам семьи или лучшим друзьям, — что он находится вдали от двора. Я позволил распространиться слухам о том, что он болен. Иначе бы я никогда не открыл письмо его племянника.

— И что вы затем сделали? — спросил младший служащий суда.

— Я открыл письмо на следующее утро, ваша светлость. К тому времени дон Томас уже покинул Барселону. Поехал в Жирону, как я теперь понимаю.

— По указанию графа? — внезапно спросил дон Педро.

— Нет, ваше величество. Не то чтобы я знал. В то время я полагал, что он путешествовал в свите ее величества.

Томас с негодованием поднял голову, готовый возразить против лжи. Но он понял, что это была маленькая ложь, имеющая целью защитить репутацию его дяди. И он снова впал в апатию.

Было вызвано несколько свидетелей, сообщивших, что они видели Томаса на дороге в Жирону, а не в свите ее величества, и дело против него было завершено.

Единственные свидетели, которые, возможно, поклялись бы — если бы пожелали, — что Томас был невольным заложником в плане захвата инфанта Йохана, были мертвы. А для обвинителей собранных фактов было вполне достаточно. У них не было никаких причин сомневаться в его виновности.

Его величество поднялся. Вслед за ним встали и все остальные, после чего он удалился, чтобы принять решение.


— Мама пошла в свою комнату, чтобы отдохнуть. Я могла бы почитать тебе, отец, — пробормотала Ракель. Тихие и солнечные послеполуденные часы этого бесконечного субботнего дня ползли очень медленно. — Юсуф мог бы принести книгу, если я скажу ему, какую. — Они сидели под деревом. Тишину жаркого дня нарушал только приглушенный плеск фонтана; кот спал, птицы прекратили свои бесконечные перепалки, затихли даже грохот телег и голоса, доносившиеся из-за стен квартала, погружаясь во всеобщую сонливость.

— Ты уверена? — спросил Исаак, придав голосу выражение фальшивого ужаса. — Возможно, мы могли бы рискнуть. Разумеется, что-то подходящее для этого дня.

— Конечно, отец. А где близнецы?

— Мне говорили, что близнецы спят, — сказал Исаак. — Так что, если начнешь читать, постарайся говорить тихо. Было бы неправильно ввергать их в грех в таком нежном возрасте.

— Не то чтобы мне это было нужно отец, — неуверенно сказала Ракель. — Но я подумала, что это уменьшит твою тревогу. — Это стремление Исаака к самоуничижительному юмору встревожило Ракель, которая относилась к отцу очень серьезно. Так хотел бы он, чтобы она почитала ему в день субботний, или нет? Ее отец был глубоко религиозным человеком, и все же, как неоднократно замечала ее мать, он нередко бывал небрежен в делах соблюдения предписаний веры. На сей раз она взяла дело в собственные руки и подозвала Юсуфа, чтобы тот пошел с нею в его кабинет.

Исаак услышал мягкий шелест юбок дочери, пересекавшей двор, стук открывающейся двери в кабинет. И пока ее глаза пробегали по корешкам, выбирая что-нибудь, что должно ему понравиться, он снова увидел мысленным взором длинный ряд ценных книг в темных, благородных переплетах и лениво попытался угадать, какую из них она выберет.

— Я выбрала Боэция, отец. «De consolatione philosophiae».

Исаак не был удивлен. Это была одна из любимых книг Ракели: первая «трудная» книга, прочитанная после того, как она научилась читать.

— Что это означает? — спросил Юсуф.

— «Утешение в философии», конечно, — ответила Ракель.

— Я могу остаться и послушать, господин? — спросил Юсуф.

— Ты это не поймешь, — сказала Ракель, и в ее голосе послышалось нечто большее, чем просто выражение превосходства. — Это написано на языке ученых.

— Я немного понимаю этот язык, — сказал Юсуф. — Клирик, с которым я путешествовал, учил меня. Я буду слушать тихо, не задавая вопросов. А затем я пойду в город и узнаю все, что вы желаете знать, господин.

— Ты можешь остаться, — с сомнением произнес Исаак. — Похоже, между этими двумя сильными и решительными характерами возникла определенная ревнивая враждебность, что не могло не тревожить. Всего за несколько последних дней Юсуф занял определенное место в его жизни. Он начал планировать образование этого мавританского мальчика и продумывать способы преодоления подозрительности Юдифи, что само по себе уже было довольно сложным делом. Если еще и Ракель будет чувствовать враждебность по отношению к нему, то мир в его доме будет нарушен открытой войной между двумя его учениками. — Но не беспокой Ракель.

Затем тихим и приятным голосом Ракель начала читать ритмичные стихи. Боэций, заключенный в тюрьму философ, горько сетует на произошедшее с ним: судьба отняла у него силу и молодость, преждевременно состарив его; смерть неизбежна, и поэзия — которая всегда была его наивысшим наслаждением, — не в состоянии утешить его. Юсуф пристально наблюдал за ее губами, произносящими слова. Исаак слушал знакомые строки с удовольствием, которое он всегда испытывал, слыша эти прекрасные стихи, и позволил своему сознанию свободно блуждать, перебирая необычные события последних нескольких дней.

Ракель закончила произносить берущие за душу строки, в которых философ укоряет своих друзей за то, что они когда-то хвастались его везением. Ее голос на мгновение задрожал, но она глубоко вздохнула и продолжила чтение. Госпожа Философия внезапно перенесла ее в камеру заключенного, неприступную, мрачную, с голыми стенами. Ракель больше не могла наслаждаться стихами; они были слишком близки к действительности. Она закрыла книгу и возвратила ее Юсуфу.

— Почему они арестовали дона Томаса, отец? Ты наверняка слышал что-нибудь.

— Не так уж много, моя дорогая, — осторожно произнес Исаак.

— Мне это кажется очень несправедливым. Он дважды рисковал жизнью, чтобы помочь нам. И он не имел никакого отношения к нашему похищению, — Она сдерживалась, чтобы не говорить громко, но все же негодующе тряхнула головой.

— Я так понимаю, что именно его слуга похитил тебя и донью Исабель. Это было достаточной причиной для того, чтобы арестовать его.

— И это закон? — спросила она. — Неужели, если бы малыш Юсуф пошел на рынок и украл пирог, то тебя послали бы в тюрьму?

— Если бы я послал его красть, и он принес его ко мне домой, чтобы я съел его, то да, — сказал Исаак. — Если бы его побудила к этому его собственная жадность, то он сам оказался бы в тюрьме.

— Я оказался бы в тюрьме в любом случае, господин, если бы вы послали меня, чтобы украсть пирог, или если бы я пошел сам, — быстро сказал Юсуф. — Они посадили бы меня в тюрьму в любом случае, независимо от того, увидели ли бы в этом вашу вину или нет.

— Это правда, — сказал Исаак. — То же произошло с Томасом. Слуга должен понести наказание за свой поступок, но если выяснится, что ему приказал это сделать его хозяин, тогда хозяин также должен быть наказан. И, по справедливости, более строго. Но ты можешь теперь идти, Юсуф. Только не шуми.

Мальчик тихо поднялся и встал перед Исааком, явно не желая уходить во время такой интересной беседы.

— Подожди, — сказала Ракель. — Если ты пойдешь за пределы квартала, я могла бы передать с тобой сообщение.

— Томас ничего не знал о том, что произошло с нами той ночью, — сказала Ракель, как только Юсуф снова сел у ног Исаака. — Он подошел, чтобы помочь нам, когда увидел меня со связанными руками.

— Он сам сказал это?

— Нет. Я видела, как он лежал на берегу реки, но не наблюдая за нами, а просто наслаждаясь дневным отдыхом. Мы уже почти что проехали мимо, и он спокойно смотрел на это, как вдруг я увидела, что на его лице появилось выражение сильного удивления. Он увидел мои руки, отец. Затем он вытащил меч, подобрался поближе, забравшись на холм, и вызвал Ромео на поединок. Он убил его на моих глазах.

— Возможно, это было хитростью с его стороны, чтобы убедить тебя и донью Исабель в своей невиновности. Возможно, он решил, что похищение было ошибкой и ему надо как-то выйти из заговора.

— О, отец! Он был по-настоящему удивлен. Не думаю, что он мог так хорошо изобразить удивленное выражение лица. Он порядочный человек, — убежденно сказала она. — Если бы ты знал его! У него настолько отсутствуют хитрость и коварство, что он не смог бы даже придумать схему подобной мерзости. И если бы он попробовал претворить ее в жизнь, то он наверняка стал бы алым от стыда. Я не знаю, как он сумел так долго выживать при дворе, — добавила она с оттенком презрения и жалости.

— Ты помнишь, моя дорогая, я разговаривал с ним. Он произвел на меня впечатление молодого человека исключительной честности и прямоты. Но он может быть впутан, не понимая этого, в нечто очень опасное.

— Но, отец, в душе-то он невиновен.

— И как это получилось, что моей дочери так хорошо известны тайны его сердца? И почему она умоляет за него так пылко?

— О, отец, — нетерпеливо произнесла Ракель. — Любой может узнать тайны его сердца, лишь немного поговорив с ним. По-моему, он слишком бесхитростный и открытый. У него совсем нет чувства юмора — или совсем немного, и, как мне кажется, он не слишком умен, — добавила она и смутилась. — Кроме того, я думаю, что он очень волновался или что-то сильно печалило его. Но мне показалось, что донья Исабель влюбилась в него, хотя она отрицает это. И он в нее. В этом я совершенно уверена. Он так очаровательно краснел, когда разговаривал с ней. Но он не сделал никаких авансов ни одной из нас. Он самый настоящий рыцарь. Даже слишком, — добавила она.

— Мне очень жаль, — сказал Исаак. — Не того, конечно, что он рыцарь, а того, что донья Исабель любит его. Ей следует приготовиться к худшему. Молодой человек сам погубил себя. И даже если я бы мог помочь ему чем-то, сегодня я не могу ничего сделать. А завтра, должно быть, будет слишком поздно.

— Но, отец, это неправильно. Я уверена, что Господь не пожелал бы, чтобы человек несправедливо умер из-за невозможности протянуть руку помощи в День субботний. — Пытаясь сдержать слезы, она сильно сжала руки, так что ногти глубоко впились в ладони.

— Моя дорогая, — сказал Исаак, — если бы я знал, что моя помощь спасет его от незаслуженной смерти, то христианин он или нет, День субботний или нет, я мог бы попытаться вмешаться, — сказал Исаак. — Но я не вижу ничего, что я мог бы сделать.

— Почему ты всегда стараешься быть настолько осторожным и предусмотрительным, отец? — Она решительно остановилась, собираясь с силами. — Если ты не поможешь ему, тогда это сделаю я. Если бы донья Исабель попросила своего отца, то он помог бы, но я уверена, что она понятия не имеет об опасности, в которой он находится. Монахини ничего ей не скажут. Это место очень похоже на тюрьму. — Ракель сильно схватила отца за руку. — Отец, я должна навестить Исабель.

— Сейчас? — сказал Исаак.

— Я не могу ждать до заката. Можно я пошлю Юсуфа с сообщением для нее? А затем я уйду.

— Ты намерена пройти по улицам и добраться до женского монастыря в полном одиночестве?

— Я подумала, что, возможно, ты бы позволил мне взять с собой Юсуфа, — нерешительно сказала она.

— Одна, с мальчиком? Он быстр и умен, но он не сможет защитить одинокую женщину. И как ты намерена возвратиться?

— Я проведу ночь в монастыре и вернусь утром. Я придумаю что-нибудь для мамы, когда вернусь.

— Сначала пусть Юсуф пойдет в монастырь и передаст твое послание. Заодно он узнает, что там с Томасом.

— Можно я положу книгу на место, прежде чем пойду, господин?

— Да, — сказала Ракель. — А я пока напишу коротенькую записку для доньи Исабель.


Пока зрители сплетничали, а служащие суда обсуждали, как скоро они смогут отправиться обедать, юркий мальчуган проник в здание суда через дверь, приоткрытую для того, чтобы впустить внутрь немного свежего воздуха. Прячась за отдельными группами зрителей, он перемещался по залу и наконец забрался в темный угол за скамьей и приготовился ждать. Через несколько минут группа защитников снова вошла в зал, все встали, и в зал вошел его величество с судьями, следовавшими за ним по пятам.

— Желает ли обвиняемый сказать что-нибудь от своего имени? — спросил он спокойно, нагибаясь вперед, чтобы посмотреть на молодого человека.

Томас поклонился.

— Ваше величество, сейчас я понимаю, что, ослепленный глупостью и неопытностью, я был втянут в худшее из преступлений. Господь знает, что в моем сердце никогда не было измены, но я потрясен злом, которое мои действия, возможно, несколько уменьшили, и я принимаю последствия без жалоб. Я прошу, — не о вашей милости, но о вашем прощении.

— Храбрые слова, и смело сказанные, — сказал король, не меняя выражения лица. — Томас де Бельмонте, вы виновны в измене. В ближайший понедельник вас предадут казни, соответствующей вашему положению, а ваше имущество будет конфисковано.

Слова короля потонули в гуле, заполнившем его голову. Томас поклонился его величеству, и его увели.

Глава пятнадцатая

Юсуф выскользнул из здания суда и направился к площади перед дворцом епископа. Там он взобрался на стену и осторожно прополз но смежной крыше. Затем он слез с крыши на внутренний двор, залез на другую стену и остановился, внимательно оглядывая раскинувшийся перед ним квартал. Затем стук открывающегося ставня и громкий возмущенный вопль подсказали ему, что пути назад нет. Он спрыгнул со стены и перескочил на одну из крыш в квартале. Все остальное было уже легче. На крыше дома Исаака он чуть зазевался и в результате скатился с черепицы, зацепив и сорвав одну из них, и шлепнулся во внутренний двор, скрючившись от удара, который чуть не вышиб из него дух.

Пока Юсуф пытался восстановить дыхание, Исаак пробормотал:

— И совсем не обязательно было скакать по крышам квартала. Внутри нам, обычным смертным, позволяется пользоваться улицами. Ну и какие новости?

— Так было быстрее, господин, — он все еще задыхался, — и легче попасть сюда. У меня есть послание от доньи Исабель, хозяйка. Она желает, чтобы вы пришли к ней как можно скорее. И новости из суда очень плохие.

— Осужден! — сказала Ракель. — И умрет в понедельник. Я не могу в это поверить. О, отец! Это убьет донью Исабель!

— Да, пойди к ней, — сказал Исаак. — Это не убьет ее. Она будет очень несчастна, но не зачахнет и не умрет от того, что жизнь обернулась к ней своей жестокой стороной. Хотя ты будешь нужна ей.

— Когда?

— В свое время. Я возьму тебя с собой. Мы тихо ускользнем все вместе, но, прежде чем уйти, я должен подождать, пока твоя мать не спустится вниз. Надень темный плащ и жди меня у входа. У меня есть свой способ выходить и приходить, когда мне надо, столь же эффективный, как у Юсуфа, но более дорогостоящий.

Ракель надела свое самое простое платье, темно-серое, с ровными, узкими рукавами и более темным лифом. Она набросила на голову накидку и, несмотря на ужасающую жару, стоявшую в ее закрытой ставнями комнате, накинула на плечи легкий плащ. Ей пришло в голову, что, несмотря на ее пламенную оправдательную речь, она замаскировалась так, как будто планировала украсть кошелек или совершить убийство. И она чувствовала себя виновной, как будто действительно имела подобные намерения. «Ты всего лишь, — сказала она себе, — совершаешь приятную прогулку, собираясь навестить подругу». Но это не помогло.

На улицах квартала было тихо; то там то тут из распахнутых окон доносились тихие звуки обычной домашней жизни — крики младенцев, которых нежными голосами успокаивали матери, и малышей, хныкающих из-за болезни, реальной и придуманной, — но звуков рабочей суматохи не было. Душный горячий воздух навис над городом. Тишина, обычно приносившая успокоение и душе, и телу, казалась зловещей. Ракели казалось, что в каждом окне, за каждой ставней притаился шпион, готовый выскочить с вопросом, куда она идет и что делает. Угроза виделась ей в каждом дверном проеме, в каждом переулке. Достигнув основания темной узкой лестницы, ведущей к воротам она, нервно задрожав, завернулась в плащ.

Звук незнакомых шагов заставил ее метнуться к заброшенной закрытой двери. Она вжалась в угол и плотнее натянула накидку на лицо. Из-за угла вывернул небрежно одетый, краснолицый мужчина. Он поглядел на нее, и ей показалось, что тот сейчас остановится. Но что-то заставило его передумать и продолжить свой путь. Это пустяковое событие заставило сердце Ракели заколотиться в испуге; ей показалось, что с любимого города соскользнула улыбчивая маска невинности, выставляя на всеобщее обозрение злую, развратную усмешку. В мире, который мог без особых церемоний осудить на смерть невинного человека всего лишь на основании поспешного следствия, куда ее, важнейшего свидетеля, даже не пригласили, правосудие, достоинство и правовые нормы казались насмешкой. Слезы текли у нее по щекам; она была рада, что у нее такая густая вуаль.

Чувствуя, что страх вот-вот погонит ее обратно домой, она сбежала по ступенькам лестницы.

Она услышала приближающиеся шаги отца прежде, чем смогла увидеть его, — твердая поступь и постукивание палки по булыжникам смешалась с быстрыми, легкими шагами Юсуфа.

— Ты здесь, дорогая моя? — спросил он, приблизившись к воротам.

— Здесь, отец, — сказала она, не сумев, однако, полностью убрать дрожь из голоса, и вышла из темного угла на послеполуденное солнце.

Исаак был одет так, как он обычно одевался для посещения пациента. Серьезный Юсуф шел рядом, неся перед собой корзину с травами и лекарствами. Она увидела, насколько сосредоточенно и торжественно этот мальчик играет ту роль, которую обычно исполняла она сама. У него был такой же вид, какой, вероятно, был и у нее, когда на нее возложили обязанности, которые раньше выполняла Ребекка, и ее сердце болезненно сжалось. Она спросила себя, была ли это ностальгия по детству, или она ревновала к этому ребенку? Нет, надо вернуть все на место.

Исаак дотянулся до ее руки и крепко схватил ее.

— Ракель, дитя мое, ты вся дрожишь. Что случилось? Что-то напугало тебя?

Ей хотелось закричать: «Да, отец, да, я испугана, потому что все в этом мире неправильно». Но здесь, в солнечном свете тихого Дня субботнего, она чувствовала себя сконфуженной из-за этого своего страха, столь неразумного и беспричинного.

— Нет, отец, — сказала она. — Но, стоя здесь, я начала думать о бедном Томасе, и… — Слезы снова подступили к глазам, и она не могла продолжать.

— Конечно, моя дорогая. А теперь давай поговорим, пока мы идем вместе.

Исаак тихо свистнул. Появился молодой парень и отпер ворота. Лекарь бросил несколько монет в протянутую ладонь, и они вышли в город.

Они оплатили сбор, тихо прошли через северные ворота и пересекли мост через Галлигантс, прежде чем Ракель посмела заговорить.

— Как ты объяснил мое исчезновение? — наконец спросила она.

— Я ничего и не объяснял, моя дорогая. Из-за тех ужасных событий у тебя начался небольшой жар. Я дал тебе сильную снотворную микстуру и сказал, что было бы опасно тревожить тебя до утра.

— Отец, ты удивительно умный. И любишь рисковать.


У Исаака имелись свои причины выйти за пределы города до захода солнца. Они с Юсуфом довели Ракель по мосту и по дороге вдоль реки до женского монастыря.

— До свидания, моя дорогая, — сказал он. — Помни, однако, что ты должна вернуться домой очень рано утром, до того, как проснется твоя мать. Я пошлю за тобой Юсуфа. И запахнись поплотнее, когда пойдешь через город.

— Да, отец, — кротко сказала Ракель.

— Постарайся утешить донью Исабель. В этом ты преуспеешь больше, чем я. Но если ее общее состояние ухудшится — если она залихорадит, будет кружиться голова или возникнет боль, — сразу пошли за мной. Я буду в арабских банях. Вы должны принять решение до сумерек; после этого может быть слишком поздно.

— Почему в банях, отец? Йохан болен? И почему так поздно?

— Т-ссс, моя дорогая. У меня есть и свои дела. Возьми корзину. Возможно, она тебе понадобится.


— Эй, Йохан, — негромко позвал Исаак в дверях бань.

— Мастер Исаак, — сказал Йохан. — Вы наконец пришли. С мальчиком, — добавил он озадаченно.

— Он мои глаза, Йохан. Но он маленький и не займет много места. Все готово?

— Да, мастер, — сказал хранитель. — Все, как вы сказали.

— Отведи меня туда, где я могу подождать.

Йохан взял лекаря за руку и повел его к боковому алькову.

— Здесь, — сказал он. За комодом. Я держу тут простыни после того, как они высохнут. — Он задумался на мгновение. — Я прячусь там, когда хочу поспать. Никто никогда не мог тут меня обнаружить. — Он потянул его вперед, а затем легко подтолкнул вниз. — Вот табурет, на котором можно посидеть, мастер Исаак.

— Меня можно заметить, парень?

— Нет, господин, — ответил Юсуф. — Только маленький кусочек вашей туники. Позвольте мне отодвинуть ее. Вот так. Теперь вас не видно.

— Спасибо, Йохан. Юсуф выйдет наружу и будет ждать, когда кто-то подойдет. Когда он свистнет, ты должен выйти и запереть дверь, как обычно. Скажешь что-нибудь прохожему, чтобы он запомнил, как ты запираешь дверь, а затем иди домой и оставайся там.

— Разве я не могу пойти к Родриго на ужин? Я всегда хожу к Родриго после того, как запираю бани.

— Это еще лучше. Пойди к Родриго сегодня вечером, как обычно. Делай все то, что делаешь обычно, а затем иди домой и ложись спать. Юсуф!

— Да, господин. — легкие шаги Юсуфа прошуршали по камням и легким эхом отозвались в высоте зала.

Донесся низкий жалобный свист. Исааку он показался похожим на печальный крик странной вечерней птицы, занесенной сильным ветром из далекой страны и затерявшейся в холмах Каталонии. Большой Йохан собрал пожитки и вышел.

— Пере, — сказал он кривоногому человеку, ведущему ослицу, нагруженную дровами.

— Йохан. Ты работаешь в субботу допоздна.

— Как и ты, Пере.

— Если есть свет, чтобы можно было работать, так Пере работает. Дворцовым кухням нужно много дров. Сегодня гам много важной работы.

Йохан кивнул и закрыл дверь в бани на ключ. Ключ был надежно прикреплен к цепи, которую он обмотал вокруг пояса.

— Ты не останешься, чтобы поучаствовать в событиях? — спросил Пере, небрежным жестом указывая на бани.

— Я запираю дверь, и она останется запертой, — сказал Йохан, подходя к человеку с ослицей. Стоя рядом, он возвышался над ними обоими.

— Ты мудрый человек, — сказал Пере. — Такие дела не приносят ничего, кроме горя. Ты еще слишком молод, чтобы помнить восстание пастухов, — заметил он, — Они спустились с гор, выкрикивая боевой клич. Это было похоже на армию варваров. Они убивали прокаженных, врывались в церкви, разрушали святыни. И все во имя Господа. Большую часть из них перевешали. Я видел это, когда был мальчишкой. — Ослица споткнулась. — Давай, Маргарита, — сказал он ослице. — Мы уже почти на месте. Подожди минутку, Йохан, друг, я разгружу дрова, перетащу груз во дворец, и мы опрокинем у Родриго пару стаканчиков. Я хочу быть где-нибудь в общественном месте сегодня вечером, спокойно выпивая, когда начнутся неприятности.

Без слов Йохан развязал ремни, взвалил две вязанки дров на плечи, как будто они были большими связками тряпок, и подождал своего приятеля. Вместе они двинулись в сторону дворца епископа, относя дрова, чтобы повара епископа могли поддерживать огонь в очагах, готовя обед для его величества.


— Господин? — негромко позвал Юсуф. Даже тихий голос отразился эхом от стен бань. — Вы где?

— Я там, где ты оставил меня, Юсуф, — произнес Исаак. — Что ты делаешь внутри? Я же сказал тебе оставаться снаружи. Эти люди не будут нам рады.

— Я не мог оставить вас одного. Они слишком опасны, господин.


Первые члены Братства Меча Архангела прибыли незадолго до того, как исчезли последние кроваво-красные лучи вечернего солнца. Они стояли с наружной стороны двери, смеясь, разговаривая и не делая никаких попыток укрыться от посторонних взглядов. Через некоторое время один из них попробовал открыть дверь и громко выругался.

— Этот недотепа хранитель закрыл дверь на ключ.

— Я узнаю голос Санча, конюха, — прошептал Исаак.

— У меня есть ключ, — сказал другой голос.

— А это Раймунт, писец, который, похоже, сделал себе ключ от бань.

— Вот это колдовство и открывает дверь, — удовлетворенно пробормотал лекарь.

— Волшебство?

— Они сказали Йохану, что используют колдовство, чтобы открыть дверь, — а заодно и выследить его, если он откажется оставить ее открытой. — Ключ заскрипел в замке, и дверь открылась, впуская маленькую толпу, скопившуюся снаружи. — Теперь мы не должны больше говорить, — прошептал он, — можно будет говорить, только когда их будет достаточно много, чтобы заглушить звук наших голосов.

Юсуф беззвучно присел в углу около Исаака.

Первыми, насколько мог судить Исаак, вошли пятеро мужчин. Санч, Раймунт, Мартин и двое с незнакомыми голосами. Голос одного был глубоким и уверенным, а другого — высоким и взволнованным.

— Сколько человек придет? — спросил взволнованный голос.

— Тридцать, я полагаю, — сказал Санч. — Я посчитал всех, с кем договорился. Возможно, еще один или два. Этого достаточно?

— Пока да, — произнес уверенный голос. — Здесь больше и не поместится. Если каждый человек приведет еще одного на площадь, то нас будет вполне достаточно. Нас ждет подкрепление. Они присоединятся к нам, как только мы ворвемся в двери дворца.

— Как мы войдем туда? — спросил Санч.

— Не беспокойтесь об этом, — продолжил уверенный голос. — Многие во дворце не слишком любят епископа и потому сочувствуют нам.

— У кого капюшоны? — спросил взволнованный голос. Он явно был человеком, привыкшим вдаваться в детали, определяющим моменты, в которых могут возникнуть трудности.

— У меня, — сказал Мартин.

— По одному на каждого, сколько хватит, — сказал тот же голос. — Те, кто будут в капюшонах, встанут в первых рядах.

— Раймунт, — сказал другой, — стойте возле Санча и смотрите на каждого, кто войдет сюда. У вас будет факел, к тому же светит луна — вам будет достаточно их света, чтобы рассмотреть их лица.

— Почему? — подозрительно осведомился Мартин.

— Потому что нам не нужны здесь шпионы, — легко сказал уверенный голос. — А позже дон Фернандо захочет узнать, кто был в первых рядах, поскольку они должны быть вознаграждены в первую очередь.

Все устремились в бани. Сначала вошло несколько человек, переговаривавшихся довольно тихо. Затем там образовалась нервно гомонящая группа, а затем и неистовая толпа. Накал страстей возрос, и скоро звук стал оглушающим.

— Сколько их там? — прошептал Исаак на ухо Юсуфу.

— Больше, чем я могу увидеть, — сказал Юсуф. — Подождите минутку. — Мальчик исчез, оставив Исаака сидеть на низком табурете, втиснутом позади комода. Он пробовал сосредоточиться на том, что говорили присутствующие, но жара, шум и запах потеющих человеческих тел отвлекали его и мешали сосредоточиться.

Так же внезапно, как исчез, Юсуф снова появился около его колена.

— Их тридцать или даже больше, они заполнили весь большой зал, — прошептал он. — В прихожей тоже очень много народа, столько, что я даже не могу их подсчитать. Возможно, еще десять или двадцать. Они зажгли факелы и вставили их в гнезда на стенах. А теперь они передают бочонок вина и раздают стаканы, чтобы все могли выпить. Они вытащили подставку, и краснолицый мужчина собирается говорить.

— Тогда надо сидеть тихо и внимательно слушать.


Обращение к толпе началось почти спокойно. Речь произносил человек с уверенным голосом. Он начал говорить о городе — его процветании, торговле в нем, о его важности, а также о богатстве его граждан. Затем он остановился.

— Но не всех граждан. Разве не так?

— Правда, верно, — закричала толпа, срываясь на возбужденный галдеж.

— Все мы знаем, что случилось с некоторыми из нас, например, с Мартином, честным переплетчиком, который потерял свою клиентуру, и с Раймунтом, писцом, у которого отобрали добрую половину его работы, и с многими другими честными трудягами, которые могут рассказать похожую историю. Все мы знаем, кому перешла работа, и мы знаем, кто передал ее им.

Количество и громкость выкриков все возрастали, пока голова Исаака не заболела от гомона.

— Во главе всего — король, который окружил себя советниками-евреями и использует наше богатство, чтобы передать трон поддельному наследнику. — Толпа заревела.

— Ему помогает епископ, который при поддержке евреев богатеет на нашем тяжелом труде, в то время как мы работаем и становимся все беднее. — Рев все усиливался и усиливался.

— И каноник… — список продолжался, имя за именем, и после произнесения каждого имени раздавался одобрительный рев. В зале становилось все жарче и жарче.

Юсуф сильнее прижался к коленям Исаака; тот даже мог почувствовать, как дрожит мальчик.

— Что, если они найдут нас, господин?

— Ты можешь заползти под этот комод? — спросил Исаак.

Возникла пауза, во время которой Юсуф прикидывал пространство.

— Да, господин.

— Возьми это кольцо, — сказал Исаак. — Слушай внимательно. Если дело пойдет… — он остановился, чтобы найти подходящее слово, — неважно…

— Что вы имеете в виду, господин?

— Не говори. Слушай. Если дело пойдет неважно, ты поймешь. Тогда, если ты сможешь убежать отсюда, пойди к епископу и скажи ему, что происходит. Если ты не сможешь уйти, спрячься и не вылезай. Утром Йохан освободит тебя. Заползай под комод. Давай. И проследи, чтобы твоя одежда не была видна. Вылезешь, когда будет можно. Не жди меня.

Люди в зале топтались и двигались, переходя с места на место, некоторые старались встать поближе к возвышению, некоторые — к бочонку с вином. Несколько человек отошли к двери, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Двое или трое спотыкнулись сами, или их толкнули соседи, но они оказались в темном алькове, где прятались Исаак и Юсуф. Исаак услышал спотыкающиеся шаги, близко — слишком близко, — и чертыхнулся. Он услышал удар рукой по телу, болезненное ворчание, а затем внезапно чья-то рука крепко вцепилась в его плечо в попытке удержать равновесие.

— Во имя всех святых, здесь кто-то есть, — произнес голос. — Посмотрите.

— Шпион епископа. Вытащите его.

Исаака поставили на ноги и дернули, заставив сделать пару шагов вперед.

— Это колдун, — произнес другой голос.

— Еврей Исаак, — сказал третий.

— Держите его, иначе он убежит.


Чьи-то пальцы впились в плечи Исаака; кто-то вытащил его из алькова. Ему крепко связали руки за спиной и поставили на колени у края самодельного помоста. Он ощущал себя зажатым внутри истекающей потом безмозглой толпы, готовой взорваться, уничтожая все на своем пути. Включая его.

— Убейте его, — громко сказал пьяный голос. — Грязный шпион.

— Давайте пытать его, — сказал другой. — Надо узнать, зачем он здесь.

Сначала Исаака сильно ударили-в бок. Боль пронзила тело и растеклась во все стороны. Он попробовал откатиться подальше от топчущих его ног, но это было невозможно. Со всех сторон на него обрушился град ударов: часть их них была нерешительными, часть — довольно коварными, некоторые били со знанием дела, хотя несколько ударов были совсем неопасными. Возникла небольшая заминка, а затем сокрушительный удар обрушился прямо между ребер. Как медик, Исаак сразу отметил, что по крайней мере одно ребро вполне могло быть сломано таким ударом. Если бы этот удар пришелся по голове, он бы не выжил.

— Для чего ты здесь прятался? Говори.

— Вы знаете, почему он здесь, — закричал другой. — Убейте его. Покончите с ним.

— Убейте его! — закричали еще пять или шесть человек, и все загомонили.

— Сожгите его прежде, чем он заколдует нас, — завопил особенно пронзительный голос.

— Стойте! — Резкий голос прорезал толпу. — Освободите этого человека. — Любой толпе, разгоряченной вином и буйством, нужно некоторое время, чтобы подчиниться, но затем чьи-то руки начали тыкать Исаака в спину, поспешно освобождая его от веревок. Затем его поставили на ноги.

От этих слов в сердце Исаака погас последний луч надежды. Неожиданная отсрочка не вела к спасению.

Даже в перебиваемом эхом гаме, стоявшем в банях, он признал резкий голос Меча.

Толпа в зале затихла. Голос, полный презрения, разносился над толпой.

— Подумайте, что вы делаете, дураки! Какая польза в том, чтобы забить ногами человека до смерти? Нам же надо знать, почему он здесь оказался? Что он знает? Кто еще знает, что он здесь! — Вопросы били по толпе, как удары молота. — Необходимо иметь возможность допросить его. Мертвым он может быть более опасен, чем живым.

Боль разливалась по телу Исаака, разрастаясь, как вредный сорняк. В ушах звенело, его шатало из стороны в сторону, кружилась голова. Как будто издалека он слышал усиливающийся ропот толпы.

— Вы хотите сорвать наше вечернее предприятие? — В ответ послышалось неуверенное бормотание. — Тогда отдайте этого человека мне, я займусь им на досуге.


Ракель — с корзиной с травами и лекарствами, предназначенными для того, чтобы выводить яды из тела и успокаивать встревоженный рассудок, — добралась до монастыря без каких-либо приключений. Сестра Бенвенгуда без звука переложила на нее ответственность за состояние доньи Исабель.

Как только она увидела Исабель, Ракель поняла, почему. Было очевидно, что кто-то рассказал ей о приговоре: она вся тряслась от отчаяния и гнева.

— Как они могли, Ракель? — рыдала она. — Я так рассчитывала, что отец или дядя помогут ему. Кто еще может что-то сделать? Как мне быть?

— Возможно, ваш отец…

— Мой отец — человек, который услышал лживые свидетельства и поверил им. Он приговорил к смерти самого невинного человека, которого я когда-либо встречала. Разве ты не веришь в его невиновность?

— Верю, — сказала Ракель. — Всем моим сердцем верю. Но трудно представить себе, что еще можно было бы сделать, чтобы помочь ему.

Ракель опустила травы в чайник и уговорила Исабель выпить немного настоя.

— Ты не уйдешь, Ракель? Я не могу оставаться в одиночестве, — сказала она. — Или в окружении любопытных сестер.

— Конечно, останусь, — сказала Ракель. Она помогла донье Исабель снять платье и лечь в постель. Затем присела рядом и спокойно слушала ее негодующие выкрики, затем плач, затем снова негодование, пока ее не стало клонить в сон. Глаза Исабель закрылись.

В этот момент через незакрытое окно в комнату проник рев толпы, ненадолго стих, но вскоре рев раздался снова, на сей раз намного громче. Ракель оттолкнула стул, на котором сидела, подбежала к окну и высунулась наружу.

Ее движение разбудило Исабель. Она неуверенно поднялась с кровати и подошла к Ракели. Приглушенный шум заполнил тяжелый вечерний воздух.

— Странно, — осторожно произнесла она. — Шум идет от бань. Но они должны быть закрыты.

— Бани? — в панике повторила Ракель.

Мертвенно-бледный свет молодой луны, еще не успевшей подняться высоко в небе, выхватывал часть контуров реки, деревьев и зданий.

— Да. Там огни. Смотри, там, за рекой? — Рев человеческих голосов врывался в комнату через окно.

Ракель обхватила Исабель за плечи и помогла ей вернуться в постель. От страха у нее перехватило дыхание.

— Донья Исабель, — сказала она, — мне жаль, мне очень жаль, но я должна уйти. Там мой отец.

— В банях?

— Когда мы с ним прощались, он собирался встретиться с хранителем бань. И теперь одному Богу известно, что происходит. Ему может грозить серьезная опасность. Пожалуйста, простите меня.

— Тогда иди. Конечно, ты должна идти. Ты вернешься завтра?

— Да, — сказала Ракель. — Она подхватила плащ и выбежала из комнаты.

* * *

Ракель убедила сестру Марту выпустить ее из монастыря, поклявшись, что ее отец и его слуга ждут ее прямо за воротами. На небе сияла молодая луна, но в тени монастыря дорога казалась всего лишь широкой черной лентой на фоне немного более бледного пейзажа. Она подождала, когда глаза начнут различать предметы, а затем двинулась вперед, пока не вышла из тени монастырских стен. Она приостановилась, чтобы решить, что ей дальше делать, глубоко вздохнула, чтобы взять себя в руки, и побежала по залитой лунным светом дороге к мосту, где снова остановилась.

Из бань валила толпа. Она отступила в тень церкви Сан Пере де Гальигантс, наблюдая за происходящим и надеясь хотя бы мельком увидеть отца. Но его не было видно. Наконец, когда, казалось, все уже вышли наружу, она услышала, как закрылась дверь бань. Однако внутри здания продолжал гореть по крайней мере один факел — его блики вспыхивали и метались в оконных проемах. Набравшись смелости, они пошла через мост.

Шум людей, уходивших с места встречи, уступил обычной ночной тишине, пронизываемой щебетом птиц и писком ночных животных. Но когда она приблизилась к зданию, она услышала скулеж маленького зверька, попавшего в беду. Ощутив в животе внезапную слабость, она поняла, что это был звук приглушенного рыдания, и он шел из глубокой тени с другой стороны дорожки. Она шагнула в темноту и врезалась в маленькую теплую фигурку, которая издала знакомый шум.

— Юсуф? — прошептала она.

— Да, хозяйка.

— Что случилось? — спросила она, и от страха ее голос зазвенел, как натянутая струна. — Что ты здесь делаешь?

— Демон, который появился в Валенсии и убил моего отца… — Его голос треснул, и он затих.

— Да? И что с этим демоном? — спросила Ракель, хватая его за плечо.

— Он там, с мастером Исааком. Он убьет и его. — Юсуф сильно задрожал.

Постепенно Ракель уговорила мальчика рассказать все, что здесь произошло. О человеке с мечом на боку, грудь и спина которого были защищены доспехами, который следовал за лекарем начиная с той ночи, когда Юсуф впервые встретился с ним. Который разговаривал с мастером Исааком на лугу за городом, а теперь захватил его, когда толпа уже собиралась убить его.

— Но, возможно, он хороший человек, Юсуф, и не хочет причинить ему вреда.

Юсуф задрожал еще сильнее.

— Нет, он плохой, — решительно произнес он. — Он демон. Поверьте мне, хозяйка. Он очень злой. Я знаю о его недобрых делах.

— И они действительно там одни?

— Думаю, да.

— Тогда мы должны пойти туда.

— Я не могу, — в панике закричал Юсуф. — Он купается в крови; на сей раз мы не сможем убежать. Он так сказал, когда убивал моего отца. Когда я побежал, он сказал, что вернется из ада за мной.

— Хорошо, но он же не говорил, что вернется из ада и за мной. Он же не убьет невинную женщину. Я пойду внутрь. — И она достаточно храбро направилась к двери, но открыть ее попыталась уже с достаточной опаской. Но ее осторожность оказалась напрасной — дверь была заперта.

— Юсуф, — настойчиво произнесла она, повернувшись в сторону светлого пятна у края дорожки. — Ты знаешь, где живет Йохан? Хранитель?

— Да, хозяйка.

— Отведи меня туда. Мы должны получить ключ.

Глава шестнадцатая

— Йохан, пожалуйста, — попросила Ракель. — Нам нужен ключ от бань.

Хранитель, разбуженный от глубокого сна, уставился на нее из дверей его лачуги в немом непонимании.

— Там мой отец, Йохан, с людьми, которые ненавидят его. Вы знаете моего отца. Исаака, лекаря. — Дрожа от отчаяния, она повернулась к Юсуфу. — Скажи ему, Юсуф, — сказала она, хватая его за руку и встряхивая. — Расскажи ему, или я тебя ударю. Расскажи ему, что случилось.

Но Юсуф, дрожа, отступил в тень, бледный от страха, и остался нем.

Ракель справилась с паникой и снова повернулась к хранителю.

— Йохан, — спокойно сказала она. — Юсуф говорит, что мой отец остался наедине с демоном. Это злой человек, который убьет отца, если мы не остановим его.

Йохан тряхнул головой.

— Убьет его? — медленно произнес он. Слезы выступили у него на глазах, ему пришлось обтереть их. Болезненный вопль сорвался с его губ, лицо искривилось от ярости, и он заревел: — Нет!

Ракель отскочила в удивлении.

— Он причинит вред мастеру Исааку? — спросил хранитель.

— Да, Йохан, — повторила она. — Да, если мы не остановим его.

Йохан подхватил длинную деревянную палку и решительно направился к баням.


— Ты очень необычный человек, лекарь. — заметил Меч. — Меня мало кто способен удивить. — Он толкнул Исаака на скамью, стоявшую в углу, и подошел к нему так близко, что ступня и колено Исаака коснулись его тела. Исаак не мог сказать, защищал ли его Меч или сторожил, но в любом случае он явно не проявлял о нем заботы. Боль захватила и разум, и эмоции; она яростно и непрерывно пульсировала, исходя из места первого удара, расползаясь по всему телу. При каждом вдохе она ударяла по сердцу. — Тебе это нравится? — спросил Меч. «Нравится ли это мне?» — удивился Исаак, но затем решил, что ему не стоит отвечать на этот вопрос. Он оставался безмолвным.

Где-то вдалеке раздавался голос оратора. Он что-то говорил в течение времени, которое потребовалось бы Исааку, чтобы прочесть вечернюю молитву. Затем лекарь смутно ощутил, что речь закончилась. Теперь можно сказать, что говорил человек, который так внимательно относился к мелким деталям. Он разъяснял собравшимся, что им надо оказаться на верхних ступенях лестницы, ведущей к собору, на площади Апостолов, в полночь, когда колокола прозвонят к заутрене, и привести с собой по надежному другу для участия в сражении.

Крики толпы принадлежали к иному миру. Исаак постарался насколько возможно удобнее устроить свое измученное тело и погрузился внутрь своего сознания. Время исчезло, а бани, со всем их шумом, ненавистью и насилием, отступили далеко-далеко, став почти нереальными.

Затем в то отдаленное место, где пребывало его сознание, пришло ощущение, что толпа отступила и в реальности, захватив с собой свое жаркое зловоние. Порыв прохладного воздуха ознаменовал уход последней группы, ослабив болезненное головокружение. Меч закрыл дверь и запер ее на ключ.

— Я бы не хотел, чтобы нам помешали, — произнес тот.

Исаак не ответил. Он задавался вопросом, по-прежнему ли Юсуф находится под большим комодом, и жалел, что ему придется увидеть все это.

— Возможно, тебя удивило, что я помешал этим чурбанам забить тебя до смерти. Но это не из-за жалости или какого-то другого прекрасного чувства. Меня также не интересует, что ты знаешь. Ты не знаешь ничего, что могло бы заинтересовать меня. Эй, ты можешь отвечать мне? — внезапно спросил он. — Мне не хотелось бы разговаривать с молчащим человеком, наподобие старухи, бормочущей что-то своему коту.

— Я могу отвечать, — сказал Исаак, дыша с трудом. — Я просто не видел оснований для этого.

— Действительно. У меня была намного более важная причина для того, чтобы спасти тебя от толпы. — Он сделал паузу. — Ты не хочешь узнать, какая?

Но Исаак, потрясенный внезапным осознанием, что он понятия не имеет, где он находится и что перед ним, перестал слушать. Он боялся не сориентироваться больше, чем любого физического увечья; боялся этого, как некоторые боятся замкнутого пространства. Это вызвало у него панику, убивая все разумные мысли. Затем, в тишине, он вспомнил, что сумасшедший задал ему вопрос. Он должен слушать. Это может быть очень важно.

— Ты предназначен стать частью моего собственного спасения. Именно поэтому я спас тебя. — Меч говорил совершенно разумным тоном, как будто объяснял стоимость товара потенциальному клиенту. — А для этого ты должен умереть, захлебнувшись в крови. В своей крови и в крови короля-узурпатора, и в крови его отродья, и ложного епископа, в этом мое спасение. Я буду вознесен на небеса рекой крови неправедных. Ты понимаешь?

Чтобы заговорить, Исааку пришлось справиться со своей паникой и болью при дыхании.

— Вы понятно все объяснили.

— Ваша смерть мне ничего не принесет. Мне нужна ваша кровь. Крови тех двух мерзких женщин — фальшивой монахини и няни-распутницы — оказалось недостаточно. Три ночи назад Архангел снова заговорил со мной. Он стоял на вершине моей собственной горы, упирающейся в небеса, и смотрел вниз, на богатую долину. И он сказал мне: «Доведи свое дело до конца. Ни один из них не должен остаться в живых. Все должны умереть…» — В его голосе послышались мечтательные нотки.

Исаак был подавлен нелепостью ситуации — быть запертым в банях, захваченным сумасшедшим, самозваным священником, который читал проповедь своему жертвенному животному, уже лежащему на алтаре его мании. Умереть по такой нелепой причине — в качестве жертвы демону, пожравшему душу этого безумца, являющемуся ему под видом ангела Господня? И все же это может случиться. Этот человек был намерен убить его так же, как он убил донью Санксию и храбрую няню инфанта, и лишь случайно не убил самого молодого принца. А затем он еще раз вспомнил, что неподалеку, сжавшись под комодом, лежит Юсуф.

Гнев, как маленький костер, пожирающий сухие ветки, начал расти внутри живота, питаясь его болью и страхом. Из-за безумия этого человека Исаак вверг Ракель и Юсуфа — невинных людей — в огромную опасность. Юсуф был еще ребенком, ему еще не было и тринадцати, а он уже пережил больше, чем Исаак мог себе представить; было бы жестоко подвергнуть его новому испытанию.

Но и сам Исаак был жив и свободен. Несмотря на боль и ушибы, он был сильным человеком, и если бы он только сумел узнать, где находится, у него была бы возможность сопротивляться. Возможно, Меч толкнул его на ту же скамью, где он вчера сидел и разговаривал с Йоханом. Материал под руками был очень знакомым. Та скамья была сделана довольно небрежно — возможно, ее делал ученик, — и задешево продана скуповатому эконому в отсутствие лекаря, управляющего банями. Он пробежался кончиками пальцев по грубо отесанной древесине, ощупывая поверхность. Да, это та самая скамья. Он нашел отметки топора и узкие выемки в тех местах, где соскальзывало тесло плотника.

И сразу хаос вокруг него сменился четким рисунком. Теперь он знал, где он находится относительно ванн, города, области, моря. Это означало, что Юсуф находится в четырех-пяти шагах от него и слышит каждое слово. Огонь гнева разгорелся в мощный пожар; в одно мгновение он сжег оставшиеся смятение и неразбериху и умер, возвращая ледяную ясность мыслей.

Меч прекратил свои обличения. В возникшей тишине Исаак мог слышать биение собственного сердца, свое дыхание, каждый размеренный вдох и спокойный выдох. Рядом разреженно и возбужденно дышал Меч. С расстояния четырех шагов он мог слышать присутствие третьего человека в зале — Юсуфа, но он не слышал его. Поблизости не ощущалось ни малейшего движения, ни самого слабого дыхания, не было даже той странной, но при этом твердой уверенности, что рядом находится какое-то другое существо.

Юсуфа там не было. Если бы его обнаружили, вытащили и убили на месте, то вопли толпы были бы не менее громкими, чем когда обнаружили его самого. Значит, мальчик с кольцом епископа был за пределами здания. Тысяча неудач могла бы помешать ему добраться до дворца, но могло быть и так, что офицеры епископа уже были в пути. Исаак удивился: совсем недавно он уже сложил руки и был готов к смерти, а теперь он внезапно отчаянно захотел жить. Его сознание всего несколько мгновений назад было заторможено от боли и отчаяния, теперь же оно с невероятной скоростью оценивало ситуацию, прикидывало возможности, извергало идеи спасения.

— Мне трудно предположить, что возможно повторение некогда совершенного кровавого жертвоприношения, — холодно сказал лекарь. — Согласно вашей христианской вере, высшая жертва — смерть Христа — уже была принесена, не так ли? В требовании дальнейших жертв есть привкус язычества. Вы думали об этом?

— Язычество? Ты имеешь нахальство называть мою священную миссию языческой? — произнес Меч, сердито повышая голос. — Это ты — язычник.

— Еврей, — спокойно поправил его Исаак. — Не язычник. Вы должны разбираться в этом.

— Архангел явился мне во всей своей славе и говорил со мной. — Меч схватил Исаака и сильно толкнул. — Он сказал мне, что надо сделать, и поклялся являться мне снова прежде, чем наступит конец света.

— А откуда вы знаете, что его внешность — не обман? — сказал Исаак. — Это часто бывает. Особенно у крестьян и доярок.

— Я знаю, — уверено ответил Меч, и его голос наполнился гневом и негодованием. — Как ты смеешь сравнивать меня с крестьянином, еврей? Разве ты не понимаешь, кто я? В моих жилах течет благородная кровь завоевателей-вестготов. Мои предки освободили эту землю от мавров собственными могучими мечами. Если бы мой прадед был интриганом и заговорщиком, как Педро Арагонский, я бы сейчас был королем, как он!

— Но он не был таким, — сказал Исаак.

— Замолчи! Я шел в ночи, выполняя мое святое дело, и был невидим, потому что так обещал мне Архангел. Это не заблуждение.

— Вы уверены? — спросил Исаак.

— Да. Найди хоть одного человека, который видел меня ночью или слышал поступь моего коня. Не сможешь. Я невидим, когда действую на службе у Архангела, я неслышен, как луч света, блеснувший на его мече.

— Нет, это не так, — сказал Исаак. — Не для меня. В темноте я вижу так же, как и вы, и я знаю, когда вы рядом. Вы следовали за мной накануне праздника, не так ли? Когда колокола отзвонили полночь, вы оставили свое жилище и последовали за мной от городских ворот до квартала. Звук ваших шагов, и запах вашей одежды, вашей брони, и вашего тела для меня столь же запоминающийся, как для вас — лицо человека.

Не было слышно ничего, кроме резкого дыхания Меча.

— Этого не может быть, — пробормотал он наконец. — Мне обещали…

— Это было ложное обещание, мой друг, — сказал Исаак. Его голос был очень добрым и мягким. — Это заблуждение.

— Ты мне не друг! — Голос Меча повысился до вопля. — Ты мог видеть меня при помощи своих колдовских заклинаний, — сказал он. Его речь становилась все прерывистее, все быстрее.

— Вы же знаете, что я не знаю никаких колдовских заклинаний. Разве я был бы здесь, в вашей власти, если бы знал их? Вы никогда не задавались вопросом, не мог ли ваш ангел быть демоном, пришедшим, чтобы соблазнить вас на совершение ужасного греха? Демон может принимать самые различные облики, некоторые из которых прекрасны, — сказал Исаак.

— Ты — демон, — закричал Меч. — Ты искуситель, посланный, чтобы соблазнить меня и заставить отклониться от выбранного пути. — Его голос упал до бормотания. Он старался оправдать свои действия. — Именно поэтому ты должен умереть, и умереть прежде, чем твои слова заползут в мою грудь и разрушат мою веру и мой дух. Я знал, что необходимо убить тебя, — добавил он, и его голос зазвенел удивлением. — Я понимал, почему надо убить женщину — есть чистая и святая радость в убийстве злой и очень красивой женщины, — но я был озадачен тем, что мне необходимо потратить силы на нечто столь незначительное, как ты, лекарь. В это мгновение его голос возвысился до безудержного вопля. — Я благодарю тебя, святой Михаил! Снизойди ко мне еще раз и помоги мне в выполнении этого труда!

Но за воплями Меча Исаак мог слышать шаги, царапание и скрежет ключа в замке.


Двери распахнулись, и вошел Йохан с высоко поднятой палкой, в сопровождении Ракель. В мерцающем свете факела она увидела отца, сидящего в порванной и грязной одежде. Позади него виднелась высокая фигура человека в черном. Левой рукой он схватил Исаака за подбородок, а в правой держал нож. Сильные руки Исаака вцепились в черную одежду на руках незнакомца, его тело яростно извивалось, стараясь избежать удара. Человек в черном выругался и занес свое оружие.

— Не смейте его трогать, — закричал Большой Йохан, и палка по широкой дуге просвистела над головой Исаака.

Меч бросил нож, стараясь выдернуть руки из захвата Исаака. Он сделал несколько шагов назад и поймал конец палки в стальной захват, а затем толкнул ею хранителя, стараясь опрокинуть его на землю. Пока Йохан пытался восстановить равновесие, он резко дернул и вырвал палку у него из рук.

— Всегда надо быть готовым к контратаке, друг мой, — мягко произнес он. — Скажите мне, сколько времени?

— С тех пор как монастырские колокола прозвонили терцию, прошло час или два, — произнесла Ракель, слишком удивленная, чтобы сделать что-нибудь.

— Мне надо идти, — сказал Меч. — Жаль, что пришлось оставить дело незаконченным, но король и принц должны умереть сегодня вечером раньше вас. Не говоря уже о епископе. Я рассчитывал быть во дворце на заутрене. — Он улыбнулся.

Он забрал кинжал и перешел на другую сторону бань. Там он вложил кинжал в ножны, положил на пол палку Йохана и поднял богатое белое одеяние с роскошным рисунком. Он надел его поверх черной туники и легкой кольчуги.

— Прощайте, — сказал он. — Мы еще увидимся. — И, не оглянувшись на своих смущенных и пораженных собеседников, он вышел из здания.


— Ракель, Йохан, друзья мои, — сказал Исаак. — Вы здесь, и в безопасности. Слава Богу. Я благодарен вам за помощь. Я только что обнаружил, насколько мне еще хочется жить. Это удивительно, принимая во внимание то, как я выгляжу, — усмехнувшись, добавил он. — Вы видели Юсуфа? Не знаете, он спасся?

— Он был с нами всего минуту назад, — сказала Ракель, озираясь. — Странно, я полагала, что он у меня за спиной.

— Как получилось, что он оказался с тобой, моя дорогая? — спросил Исаак. — Он должен был пойти к епископу.

— Я не знаю, — ответила Ракель. — Я была в монастыре, когда услышала крики. Я сразу прибежала сюда и нашла Юсуфа у входа.

— Да, — сказал Исаак. — Они так радостно кричали, когда нашли меня. Он в то время был со мной, но хорошо спрятался.

— Когда мы встретились, мальчик был слишком напуган, настолько, что не мог даже двигаться, — деликатно сказала Ракель. — Дверь была заперта, а мы знали, что ты внутри, так что мы пошли к Йохану за помощью — и за ключом.

— Так, значит, ты не послала его за стражей? — спросил Исаак, чувствуя себя несколько озадаченным. — Вообще-то я ожидал, что меня придут спасать вооруженные мужчины, а не один мужчина и девушка.

— Юсуф убежал, мастер Исаак. Он помчался в город еще до того, как мы вышли из моего дома. Я видел его, — вспомнил Йохан.

— Он испугался Меча, отец, — сказала Ракель. — И у него есть для этого все основания. Он не может даже глядеть на него. Не сердись. Наверняка он спрятался где-то поблизости.

— Возможно, — сказал Исаак, — или наконец пошел к епископу, чтобы все ему рассказать.

— Пойдем домой, отец, — предложила Ракель.

— Нам еще многое предстоит сделать перед этим, — с сожалением сказал Исаак. — Я должен пойти к епископу. Дай мне руку, друг Йохан.

И, опираясь на руку хранителя, он. с трудом поднялся на ноги и зашатался.

Йохан обхватил его за пояс и поддержал.

— Я отведу его во дворец, госпожа, — сказал он.

— Пойдем вместе, Йохан, — сказал Ракель, вглядываясь в темноту.


Инфант Йохан завозился и забормотал что-то в своей комнате во дворце. Ребекка сразу проснулась и, набросив платок, подошла, чтобы посидеть с ним. Он беспокойно замотал головой, а затем закричал от ужаса. Она подхватила его и прижала к себе.

— Не плачь, — пробормотала она. — Все в порядке, дорогой. Ты в безопасности.

— Он гнался за мной, — сказал Йохан, широко раскрыв глаза от ужаса. — А я не мог бежать.

— Здесь никто не может гнаться за тобой, — сказала Ребекка, вытирая его влажный лоб чистым льняным платком. — За дверью стоят двое больших сильных мужчин — солдаты твоего отца. Ты в безопасности. Хочешь, я зажгу еще одну свечу?

Ребекка опустила его на постель и зажгла вторую свечу от той, которая горела в настенном подсвечнике. Она закрепила ее на другой стороне комнаты, чтобы разогнать сгустившиеся там тени.

— Посмотри солдат, Бекка, — потребовал тот.

Девушка прижала палец к губам. Йохан слез со стула и взял ее за руку. Вместе они на цыпочках пересекли комнату. Ребекка подхватила принца на руки, потянула дверь, открывая ее, и они оба выглянули в коридор. Там было пусто, за исключением человека, лежащего на полу и крепко спящего.

В ярости она поставила принца на пол у себя за спиной и резко потрясла стражника за плечо. Он завозился и рыгнул, выдохнув целое облако винных паров.

— Мерзкий пьяница! — закричала она. — Стража!

На коротком лестничном марше, проходившем рядом с комнатой, зазвучали быстрые шаги. Из-за угла выскочили двое мужчин, бдительных, настороженных, готовых моментально начать действовать. Ребекка указала вниз.

— Как вы думаете, можно ли ждать от такого помощи в случае неприятностей?

Они посмотрели на нее, а затем вниз, на наследника трона, стоящего с широко распахнутыми глазами.

— Вот ваши солдаты, Йохан, — нежно сказала Ребекка. — Они будут охранять тебя. Не так ли?

— Да, ваше высочество. Да, госпожа, — ответил капитан стражи.

Ребекка снова подняла на руки инфанта Йохана.

— Добрый вам вечер, офицеры, — сказала она и вернулась в комнату.

— Вы, — быстро сказал капитан, — идите и приведите Феррана. А когда вернетесь, двое из вас будут стоять на часах у этой двери. До тех пор я буду стоять на страже. Никого не пускать, кроме его величества. Вы меня поняли?

— Да, капитан.

— Да хоть царица Савская заглянет к вам на огонек и предложит вам вина, вы его не коснетесь. Ясно? Ничего крепче воды, никого не пускать, кроме короля. Даже меня. А с этим, и его напарником, где бы он ни был, я сам разберусь, как только вы вернетесь. Давайте быстрее.


Исаак и Йохан в сопровождении нервной Ракель медленно шли через площадь Апостолов к дворцу епископа. Облака то закрывали луну, погружая их путь в темноту, то открывали ее, освещая им дорогу.

Йохан остановился у подножия лестницы, устрашенный звуками вечернего пира.

— Мне здесь нечего делать, мастер Исаак, — сказал он. В его голосе звучало опасение.

— Нет, тебе нужно быть здесь, Йохан, — сказал Исаак. — Ведь ты видел человека, который называет себя Мечом, ты и Ракель. Я же его не видел.

При звуке его голоса у входа выпрямилась маленькая фигурка и помчалась к ним.

— Господин, — закричал Юсуф. — Демон не убил вас! — Он поймал его руку и разрыдался от горя и облегчения.

— Как видишь, — произнес Исаак. — Что ты здесь делаешь, Юсуф, мой маленький друг? Разве ты не отнес мое сообщение епископу?

— Они не впустили меня, — сказал Юсуф. — Я ждал, пока мне удастся проползти мимо охраны в двери.

— Тогда давай посмотрим, не повезет ли нам больше.


— Мастер Исаак! — сказал Беренгуер. — Вы ранены. Позвольте мне позвать…

— Для этого еще будет время, — сказал Исаак. — Нам надо о многом рассказать вам, и это должно быть сделано безотлагательно. Мы только что пришли от арабских бань, где сегодня вечером прошла встреча… — И Исаак начал рассказывать, еще когда они медленно двигались к удобной комнате на первом этаже.

— Это нужно рассказать более важным слушателям, — произнес епископ, прерывая лекаря вскоре после того, как он начал свой рассказ.

Дон Элеазар бен Соломон появился первым, приведя с собой писца.

— Мастер Исаак, — пробормотал он, — я слышал, очень многие хвалят вас. Расскажите мне о том, что вы обнаружили, что так встревожило господина Беренгуера?

Исаак пригубил вино, разбавленное водой, принесенное ему епископом, и снова начал рассказ. За последующую четверть часа, хотя у него болела спина и каждый глубокий вздох приносил ему острую боль в ребрах, лекарь подробно, шаг за шагом, живописал встречу. Через несколько минут вошел дон Арно в кольчуге и при мече, в башмаках со шпорами, приведя с собой одного из младших офицеров. Вскоре после этого Элеазар послал своего писца с торопливо набросанной запиской.

— Возможно, нам стоит подождать немного, — сказал Элеазар. — Ваш отчет невероятно точен, мастер Исаак. Я хотел бы, чтобы другие тоже услышали его. — Он подошел и сел около лекаря, чтобы они могли поговорить без посторонних ушей. — Как вы считаете, мастер Исаак, — пробормотал он, — этот человек безумен?

— Меч? — осторожно спросил Исаак. — Да, он действительно безумен, но при этом он может рассуждать весьма разумно.

— То есть это преднамеренное, вымышленное безумие?

— Это трудно понять. Я полагаю, что он наполовину верит в свой бред, но при этом понимает, что это может не быть правдой.

— А другие, те, о которых вы говорили? Они тоже безумны?

— О, нет, дон Элеазар. Их рассудок столь же холоден, как ваш или мой.

Дверь открылась, и вошел король дон Педро.

— Не вставайте, — произнес он. — Поскольку, как я понимаю, время не терпит, я желаю услышать ваш рассказ немедленно, мастер Исааак.

И в третий раз Исаак быстро подытожил события в бане.

— К сожалению, ваше величество, — сказал он, закончив свое повествование, — я не могу назвать вам имен трех самых важных участников — Меча и двух его помощников. Я узнал бы их голоса, если бы услышал их снова. Но хранитель бань по имени Йохан вошел в здание вместе с моей дочерью, Ракель, чтобы спасти меня. Они видели человека, который называл себя Мечом. Они сейчас где-то в этом здании.

Привели Йохана и Ракель. Йохан сглотнул, покраснел и попытался что-то сказать.

— Он был очень силен, мой господин, — сказал он. — Он отобрал мою палку и свалил меня, вот.

— Спасибо, — сказал Элеазар, когда стало понятно, что вряд ли они получат от испуганного хранителя более членораздельное описание. — Госпожа Ракель, — сказал он, — вы можете описать этого человека?

И снова Ракель оказалась перед королем.

— Он высокий, ваше величество, и у него черные волосы. Лицо узкое. — Девушка закрыла глаза, отчаянно пытаясь вспомнить детали. — В бане горел только один факел, и он никогда не стоял под ним. Я помню эти глаза — казалось, они горели огнем. И прежде чем уйти, этот человек надел длинное белое одеяние, вышитое золотыми и алыми нитями.

— У него были шрамы на лице или другие приметы? — спросил Элеазар, который понимал, что если отбросить описание про горящие глаза, то под подозрение попадает добрая дюжина имен, а то и больше. Высокий, тонкий и черноволосый — да, не много.

— Свет был слишком тусклым, чтобы его можно было рассмотреть, мой господин.

— Он хромает, — сказал Исаак. — Я не знаю, очень ли это заметно, но это можно услышать.

— Спасибо, — сказал Элеазар, и Ракель и Большой Йохан вышли.

— Возможно, это отцовская глупость, но я чувствую беспокойство за мою дочь Ребекку и принца, — тихо сказал Исаак.

— Они хорошо устроены и находятся в безопасности, мой друг, — сказал Элеазар. — Их надежно охраняют.

— Достаточно разговоров, — сказал дон Педро. — Пришла пора действовать.


В то время, когда происходил этот разговор, в задней стене дворца открылась маленькая дверца; вооруженный мужчина, одетый в черную тунику и башмаки, проскользнул мимо другой фигуры, дакже одетой в черное, в рясе и сандалиях. Он кивнул и направился через кухни к апартаментам, где расположились высокопоставленные гости.

Вооруженный мужчина двигался с уверенностью человека, который знает, куда идет, и с абсолютной верой в то, что он имеет право там находиться. Он узнал капитана, стоявшего на часах возле двери инфанта Йохана; они сражались бок о бок в Валенсии и много раз ездили вместе, выполняя королевские поручения. Он кивнул ему и протянул руку, чтобы открыть дверь. Капитан быстро вышел вперед и встал между дверью и человеком в черном.

— Мои глубочайшие извинения, господин, — сказал он. — Но его величество дал совершенно четкие указания. Я полагал, что вы знаете о них, — укоризненно добавил он. — Никто, ни вы, ни даже сам его преосвященство епископ, не должен входить в комнату принца и его няни.

— Мои извинения, — сердечно ответил человек в черном. — Я забыл об этом. У меня есть сообщение для няни, — сказал он. — Но это подождет. — Затем без предупреждения он выхватил кинжал, скрытый под короткой накидкой, и по самую рукоять вонзил его под железный нагрудник капитана. Кинжал прошел под ребрами и пробил сердце. — Мне очень жаль, капитан, — сказал черный человек, и в его голосе действительно послышались нотки сожаления. — Вам просто не повезло, вы не должны были здесь находиться.

Мужчина вытащил нож из груди капитана и позволил телу опуститься на пол, вытер кинжал от крови о плащ убитого и сунул его обратно в ножны. Но лишь только его рука коснулась ручки двери, как быстрые шаги заставили его обернуться. Из-за угла вывернули двое охранников. Они увидели своего капитана лежащим на полу и бросились в атаку.

Человек в черном развернулся и растаял в ночной тьме. К тому времени, когда охранники осознали случившееся и начали преследование, он уже затерялся в темных закоулках дворца. Все происшествие заняло меньше времени, чем потребовалось бы спокойному человеку, чтобы пройти из одного конца коридора в другой.


Площадь Апостолов, лежащая между собором и дворцом епископа, была тиха и пуста. Луна ярко освещала ее с высоты небес, но лик светила был прикрыт тонкой вуалью облаков и поэтому выглядел стертым и размытым. Лампа, зажженная на алтаре в соборе, сияла во тьме, как маяк, но епископский дворец после завершения пира был темен, через закрытые ставни на окнах не пробивалось ни лучика. Затем с верхних ступенек соборной лестницы, начинающейся у западной двери собора, начали спускаться темные фигуры и собираться на площади. Вскоре вся площадь была заполнена людьми; сорок или пятьдесят человек, бывшие в банях, привели с собой еще пятьдесят или шестьдесят. Площадь наполнилась ропотом молчаливой толпы — дыханием сотни человек, толкающихся и переминающихся с ноги на ногу. Все они собрались с южной стороны собора. Затем позади толпы появились два пылающих факела. Почти сразу же от них начали зажигать другие факелы, тюка на площади не стало почти так же светло, как днем. Линия людей с факелами двинулась через толпу, они осветили закрытые капюшонами лица тех, кто находился около собора.

В тишине невероятно красивый тенор взлетел к небесам, запевая первую строку «Tibi Christi, splendor patris». К нему присоединилось еще несколько голосов. Священный гимн разорвал ночную тишину ночи; постепенно ровный, но приглушенный бой одного, затем шести, и наконец приблизительно двадцати барабанов начал отбивать четкий ритм и перекрыл голоса.

* * *

Новости о гибели капитана распространилась по дворцу как набат, и те, кто не мог или не должен был сражаться, торопливо собрались в кабинете епископа.

— Его величество сказал мне, что решительность вашей дочери спасла жизнь принца, — сказал Беренгуер. — Он очень благодарен ей, и теперь их охраняют намного лучше, — сухо добавил он. Говоря это, он придержал открытую ставню, чтобы наблюдать за разворачивающимся внизу действом.

— Спасибо, ваше преосвященство, — устало ответствовал Исаак.

— Что поют эти люди, ваше преосвященство? — тихо спросил Юсуф. Он сидел на подушке возле стула Исаака, рядом с Ракель. Большой Йохан был отправлен к поварам. Он уже успокоился и вознаграждал себя епископским вином.

— «Tibi Christi», — рассеянно произнес Беренгуер. — Гимн праздника святого Михаила.

— А когда он будет?

— Только на двадцать девятый день сентября, — ответил епископ. — Они несколько поторопились с ним, мой маленький друг.

— Что они собираются делать? — спросил каноник, высовываясь из-за спины Беренгуера, чтобы посмотреть, что там происходит.

— Штурмовать дворец и убить нас всех, — спокойно ответил епископ. — Подозреваю, что часть толпы собралась сейчас у дверей дворца. Эта суета на лестнице предпринята для того, чтобы отвлечь наше внимание. Они хотят, чтобы мы решили, что они нападут на боковой вход в собор. — Не волнуйся, малыш Юсуф, — добавил он. — Эта дверь очень толстая, она закрыта и заперта на засов. — Он снова выглянул наружу. — Как неприятно сидеть здесь взаперти, не имея возможности что-либо предпринять. Но его величество настаивал на этом.


На первом этаже перед безмолвной аудиторией разыгрывалась беззвучная драма. Каждый раз, когда луна скрывалась за густой массой облаков, часовые, окружающие дворец, передвигались ближе. Внутри возле каждой двери были поставлены по четыре вооруженных охранника, готовых к нападению. Три молодых священника, схваченные при попытке убрать засовы и открыть двери для нападающих, были заперты в подвале под надежной охраной.

* * *

На площади продолжались пение и бой барабанов. Темные облака покрыли небеса; атмосфера стала тяжелой и угрожающей. Часовые во дворце увидели высокого человека в белом одеянии, с епископской митрой на голове, быстрым шагом прорезавшего толпу и поднявшегося к южной двери собора. Он встал спиной к своим сторонникам и поднял обе руки высоко вверх, вознося молитву к небесам. Порыв ветра рассеял облака, открыв лунный лик, и она осветила фигуру Меча в роскошных одеяниях. Раздался приглушенный рев толпы. Затем луна исчезла, спрятавшись за другое стремительно набежавшее облако, и площадь снова погрузилась во мрак, освещаемый только мерцающим светом факелов.

— Франциско, взгляни-ка на это, — сказал Беренгуер. — Клянусь святым Михаилом, — пробормотал он, — этот ублюдок надел мои одежды. Как он достал их?

Каноник посмотрел из окна.

— Полагаю, что их отложили, чтобы выстирать. Надо узнать, кому было поручено это сделать, — добавил он.

— Да, хотел бы я поговорить с этой прачкой, — мрачно сказал Беренгуер. — Она больше не коснется моей одежды.


Минута проходила за минутой. Со своего места наблюдатели могли рассматривать все происходящее сверху из дворца и могли разобрать только темные фигуры людей, со всех сторон стекающиеся на площадь.

— Посмотрите-ка на это, — криво усмехнувшись, сказал каноник. — Даже в разгар восстания кто-то не забыл о прибыли. — Он указал на фигуру, несущую большую флягу. — Он решил продавать вино. — Человек с флягой быстро пошагал туда, где стоял Меч, все еще воздев руки к небесам. По краям толпы появились еще более темные фигуры. С холмов за городом донесся гром, и Меч резко опустил руки. Где-то справа от него послышался другой шум — это был звук оружия, которым ударили по краю щита.

Мужчина с флягой придвинулся поближе, как будто хотел предложить вино вожаку. Человек с факелом в руках приблизился к лидеру и поставил флягу на землю. Меч изо всех сил попытался вытащить свое оружие, чему мешали толстые складки епископской мантии.

— Он выглядит жалко для человека, который называет себя Мечом Архангела Михаила, — сухо произнес епископ. — Ему следовало бы потренироваться.

— Вы полагаете, это — Меч, ваше преосвященство? — спросил каноник.

— Без сомнения. Как вы помните, он надел мои одежды в банях.

Наконец фигура на ступенях лестницы подняла тяжелый меч высоко над головой. Призывая к атаке, он развернулся в сторону дворца.

Там его встретил король во главе отряда всадников, собирающегося выступить навстречу толпе. Когда дон Педро поднял меч, чтобы дать сигнал к атаке, с края толпы раздались крики паники. Основной отряд под командованием дона Арно приблизился с тыла: Меч неуверенно остановился и огляделся. Два его помощника стояли рядом с ним с обеих сторон, каждый держал по пылающему факелу.

Внезапно вокруг собора завыл ветер. Огромная вспышка молнии расколола небо. Возникло ощущение, что от раската грома камни закачались под ногами. Кони заржали в ужасе. Факельщики начали торопливо отступать. Меч воздел руки к небесам и закричал:

— Святой Михаил, помоги нам снова успешно справиться со злодеями! — Неожиданно показалось, что на землю упал факел, и огромная вспышка огня и грохот заполнили пространство перед собором. Когда ослепшие от яркой вспышки люди на площади снова смогли видеть, огонь уже охватил тело Меча.

— Это месть Господа! — закричал кто-то, и все в панике развернулись и побежали. Наиболее удачливым удалось убежать в темные закоулки и открытые двери; менее удачливые гибли от оружия воинов короля. Дождь начал барабанить по булыжникам, шипя, когда попадал на пылающее тело.

— Вы видели это? — спросил Беренгуер. — Только что он был там, и вдруг — он на земле, объятый пламенем.

— Да, ваше преосвященство, — сказал Франциско Монтеррано, который имел отличное зрение. — Было похоже, как если бы из земли вылетела молния. Я думал, что он, возможно, наткнулся на горящий факел, но этот огонь был слишком ярким.

— Возможно, сверкающий факел попал в него, — произнес Беренгуер.

Исаак повернул голову к открытому окну и фыркнул.

— У этой вспышки молнии странный запах серы, — сказал он. — Я думаю, стоит провести дополнительные исследования.

Глава семнадцатая

Немногие во дворце спали той ночью. Вооруженные мужчины, мокрые и торопящиеся, сновали по зданию, выбегая из дверей и вбегая обратно, разнося приказы, передавая сообщения. Приемные были отданы под расследование событий ночи. Двадцать четыре мокрых и испуганных горожанина, не сумевших раствориться в темноте после удара молнии, были загнаны в зал и сидели там под охраной, объясняя любому, кто соглашался их слушать, что они пошли на площадь, чтобы послушать барабаны и пение.

В то время как дон Арно организовывал охоту на остальных заговорщиков, дон Элеазар поймал измотанного офицера, который пытался скоординировать дознание.

— Внутренний Совет состоял из шести человек, — сказал он. — Мы знаем три имени. Узнайте, находится ли кто-либо из них в этой группе, — добавил он, вручая ему список. — Получите остальные имена, если сможете, — кто-нибудь наверняка захочет выдать одного-двух ради спасения своей шкуры, — и пошлите их Арно.

— Я не из Жироны, господин, — сказал офицер. — Имена мог бы выяснить один из местных офицеров. Это сбережет время.

— Все местные с Арно, — сказал Элеазар. — Дайте-ка посмотрю. В этом деле замешаны слишком многие из священников. Его преосвященство и каноник сейчас с его величеством. — Он прикинул, кто еще есть в здании. Есть некий Йохан, но от него мало толку. Девушку следует отослать домой вместе с отцом. Но парнишка, их слуга, может помочь. Он повернулся, чтобы уйти. — Он очень испуган, — добавил он. — Спрячьте его и не показывайте. И возьмите моего писца. Он будет вам полезен.

— Ребенок? — удивленно сказал офицер. — Ладно, лучше честный мальчишка, чем мужчина, который лжет. Спасибо.


Вот так, подкрепившись фруктами и скудной пищей, Юсуф отправился, все еще вздрагивая, вниз в комнату, где допрашивали заключенных. Один за другим они вставали перед писцом, который записывал их имена, род занятий и причины, по которым они оказались на площади. И так же одного за другим Юсуф внимательно рассматривал их из темного угла, где он сидел, почти скрытый спиной офицера.

— Они будут знать, что я был здесь? — спросил Юсуф.

— Никто не знает, что ты здесь, кроме дона Элеазара. И меня, — сказал молодой человек. — И он не сказал мне твое имя.

Родриго был первым, кто оказался перед писцом. Он указал свое имя, занятие, и с убежденным возмущением рассказал о своих действиях вечером. Он был в таверне, обслуживал гостей.

— Хотя, Бог знает, — сказал он, — возможно, я тоже закрыл заведение. Я продал так мало вина, что в нем можно было утопить муху. Затем я пошел на площадь, потому что услышал барабаны.

— Это действительно его имя? — пробормотал офицер.

— О да, — сказал Юсуф. — И его не было на встрече.

Вот так Юсуф помогал отделять «козлищ», бывших в банях на сходке, от «агнцев», которые пришли позднее. Осталось только трое мужчин. Юсуф осторожно потянул офицера за рукав.

— Он лжет, — сказал он, кивая на человека, стоящего перед писцом, улыбающегося и потеющего. — Его зовут Санч, и он из Внутреннего Совета.

— Превосходно, парень. А что с остальными двумя?

— Этот — Мартин. Он входит в Совет, — сказал Юсуф. — Другого на сходке не было.

— Тебе пора в постель, парень, — сказал офицер. — Это тебе. — Он сунул Юсуфу монетку в руку и пошел разбираться с Санчем.

Юсуф поклонился и ушел. Он бросил монетку нищему, выбрался из дворца и тихо побежал по ночному городу к дому лекаря.


Схватить удалось только Санча, конюха, и Мартина-переплетчика. Те двое, кто выступали перед толпой на сходке, и писец Раймунт исчезли. Всю остальную часть ночи Мартин покрывался липким потом страха и клялся, что Братство — это всего лишь группа почтенных, опытных торговцев, стремящихся улучшить свои дела и испытывающих особое почтение к своему небесному покровителю, святому Михаилу.

Больше от него ничего не удавалось добиться.

Санч, конюх, рассказал бы больше — много больше, — если бы только мог. Он рассказал им все, что знал, и приплел дополнительно несколько выдумок, но он понятия не имел, кто были эти два незнакомца.

— Они никогда ничего не говорили про себя. Они не были Мечом, — сказал он. — Мы были Мечом. Меч — это группа.

— Кто был человеком, который последним говорил на сходке?

— Последним? — спросил Санч.

— Да. Тот, кто помешал вам забить ногами лекаря.

Санч уставился на него, как будто увидел призрака.

— Вы там были? — прошептал он.

Офицер улыбнулся.

— Я не знаю, кто он, — ответил Санч, и его голос повысился до жалкого писка. — Вы имеете в виду высокого человека, который говорил как господин? Темноволосый, худой? Хромой? — добавил он, как будто, чем больше деталей он мог привести, тем чище могут показаться его намерения. — Возможно, Раймунт знает, он писец, ученый человек. Я не вижу его здесь, — коварно добавил он.

Из-за спины офицера донесся голос:

— Скажи мне, Санч конюх, какова была цель вашей группы? — И дон Элеазар включился в допрос, встав возле писца.

Когда офицер ушел, чтобы проведать своих людей — с благодарностью, поскольку подобная работа была ему не по вкусу, — звук голосов упал до шепота, а имена и слова, которые он услышал, когда уходил, заставили его задрожать.

* * *

В одном из подвальных помещений зажгли свечи и положили там тело Меча. На полу около него положили кучу почерневших осколков.

— Что это? — спросил Беренгуер.

— Глина. Куски какой-то фляги — возможно, кувшина с маслом, ваше преосвященство. Они валялись повсюду вокруг тела, — сказал солдат. — И впились в тело. Я думал, что это могло бы быть важно.

— И это действительно важно, — заметил епископ, подбирая один осколок. — Полагаю, что видел именно эту флягу, стоящую около этого человека вчера вечером. — Он понюхал осколок, который держал в руке. — Пахнет ямой, где дьяволы содержат грешников, — заметил он.

— Это пахнет громовым порошком, при помощи которого мавры Альгсира обычно стреляли в нас железными шарами, — заметил солдат. — Все, кого они ранили, умирали в течение семи дней. Это было ужасно, ваше преосвященство. Я был там. И я не видел ничего подобного до сегодняшнего вечера.

— Что мы знаем о том, кем он был? — спросил Беренгуер.

— У него слишком изуродовано лицо, чтобы можно было опознать его, ваше преосвященство, — ответил солдат.


Сильные руки помогли аббатисе Эликсенде, донье Исабель и Ракели слезть с военных коней, посланных, чтобы привезти их из монастыря. Было уже позднее утро. Любопытные горожане уже столпились в соборе, и площадь почти опустела. За исключением почерневшего куска в южной части площади, гроза смыла все следы насилия и беспорядка прошлой ночи, и теперь площадь блестела под ярким солнцем. Однако вооруженные офицеры, составлявшие их эскорт до города, передали их вооруженной пешей охране, и они двигались через площадь во дворец в окружении восьми сильных мужчин и офицера. Соблюдались все необходимые меры предосторожности.

После нескольких часов беспокойного сна, рано утром Ракель вернулась в монастырь. Ни она, ни донья Исабель не могли заставить себя даже притронуться к позднему завтраку. Вызов во дворец епископа — без причин, объяснений, извинений — был подобен вспышке молнии.

— Что они хотят с нами сделать? — нервно спросила Ракель.

— Кто знает? Возможно, еще один невинный человек должен быть осужден за измену, — горько сказала Исабель. — За то, что произошло прошлой ночью.

Аббатиса остановилась в центральных воротах, выражая в ожидании крайнюю степень нетерпеливости, словно что-то предчувствуя. К тому времени, когда они достигли площади, живот Ракели скрутило от любопытства и опасения. Донья Исабель, с ввалившимися глазами и бледная как смерть, шла к дворцу дяди с таким смиренным видом, будто первохристианский мученик, выходящий на арену, полную особо голодных львов. Ракель подобрала юбки и смело последовала за ней.

Девушку пробил озноб, когда из залитой солнцем прихожей она оказалась в просторной, но до крайности унылой комнате. Здесь было темно и холодно. Внутри стояла тяжелая мебель, покрытая мастерски выполненной резьбой. Отец Исабель и ее дядя сидели в дальнем конце комнаты и были погружены в беседу. Справа от короля находился его секретарь, он просматривал пачки документов и раскладывал их на несколько стопок. Около него сидел писец с листом бумаги, пером и чернилами. Рядом стояло несколько незанятых стульев.

Тщедушный слуга, похожий на монаха, сопроводил аббатису Эликсенду к скамье у стены под большим гобеленом с изображением падения Иерусалима. Ракель замешкалась в нерешительности. Однако Исабель взяла ее за руку и смело пошла вперед, пока не остановилась прямо перед отцом. Она упала на колени и попыталась говорить, однако слезы ручьем бежали по ее щекам и голос прерывался рыданиями.

— Ваше величество, — прошептала она. — Отец. Я…

— Ну, моя дорогая. Встань, — мягко укорил ее отец. — Сядь здесь, около меня. Твой дядя ненадолго уступит тебе свое место, не так ли? Мы все здесь друзья..

— Спасибо, отец, — пробормотала она, поднялась и торопливо заняла освобожденный дядей стул.

— Теперь, дочь моя, — сказал дон Педро, успокоительно гладя ее по руке, — еще раз расскажи мне все, что случилось с того момента, как вы проснулись в той конюшне, и до тех нор, когда наши солдаты встретили вас. Все, даже самые мелкие детали. Вижу, ты привела аббатису и свою замечательную сиделку. — Он поднял руку, и служащий по знаку подтолкнул Ракель к королю.

Все еще безмолвная и взволнованная, она присела в самом глубоком поклоне.

— Превосходно. Присаживайся и поддержи Исабель. У меня и к тебе будут вопросы. Ну, дитя мое, говори, и достаточно громко, чтобы писец мог все хорошо слышать.

Исабель начала с чердака в конюшне.

— Сколько там было мужчин? — Король повернулся к Ракель.

— Четыре, ваше величество, — сказала Ракель с еще одним поклоном. — Хозяин конюшни, тот, кто казался нам порядочным человеком — Ромео, — и два грума.

— Спасибо. Продолжай.

И Исабель продолжила рассказ, пока не охрипла и не стала еще более бледной. Послали за вином с мятой. Она выпила немного и продолжила. Время от времени дон Педро останавливал ее и требовал у Ракели уточнений.

Дон Элеазар посмотрел в документы и что-то прошептал на ухо королю. Дон Педро кивнул и повернулся к донье Исабель.

— Почему ты так уверена, что заговор с целью твоего похищения придумал Монтбуй?

По щекам Исабель разлился румянец. Она сжала дрожащие руки и прочистила горло.

— Недавно кто-то подошел ко мне в монастыре от имени дона Перико, отец, — тихо сказала она.

Аббатиса Эликсенда побледнела; Беренгуер, нахмурившись, наклонился вперед.

— Кто подошел к тебе? — спокойно спросил дон Педро.

— Монахиня, которая была с нами. Она сказала мне, что ее зовут сестра Беренгария и что она из маминого дома в Таррагоне. Она сказала, что дон Перико отчаянно любит меня и желает получить мою руку, но боится, что ваше величество не одобрит этот брак.

— Что она хотела, чтобы ты сделала?

— Она хотела, чтобы я убежала с ним. Она сказала, что только замужняя женщина может быть свободной от монастырских ограничений и наслаждаться жизнью.

— Странные слова для монахини, — пробормотал Беренгуер.

— Но, отец, я не согласилась на это, — сказал Исабель, с тревогой посматривая ему в лицо, словно ища признаки поддержки и одобрения. — Я совершенно не хотела бежать и выходить за него замуж. От другой послушницы я узнала, что Монтбуй тебе совсем не друг. И что он стар и уродлив, — добавила она и покраснела.

— Но ты ничего ей не ответила?

— Я хотела, сир, но вскоре после этого я сильно заболела, и это выскочило у меня из памяти. — Она закашлялась и взглянула на него жалобно.

— Ну ладно, — сказал дон Педро, — не волнуйся. Выпей вина и немного отдохни. Донья Эликсенда, кто эта сестра из Таррагоны?

— Ваше величество, у нас в монастыре нет никакой сестры Беренгарии. Это не сестра Бенвенгуда разговаривала с вами, донья Исабель? Она из Таррагоны.

— О нет, матушка. Я знаю сестру Бенвенгуду. Та была довольно молодой монахиней. Я никогда не видела ее прежде, — сказала Исабель. — Могу я продолжать?

И она продолжила рассказ. К удивлению Исабель, вся высокая аудитория была потрясена ее словами. Ни одна деталь не казалась слишком незначительной, ни одно слово не было сочтено слишком банальным, их интересовало все. Когда она закончила, то дон Педро оглянулся на советников, которые потрясенно молчали.

— Ну что ж, ты можешь быть свободна, моя дорогая. И вы, юная госпожа Ракель. Мы благодарим вас. Если вы утомлены, вы можете удалиться. Но если вам интересно, вы можете отойти в сторону, сесть поудобнее и послушать.

— Мы хотели бы остаться, — твердо сказала донья Исабель, после чего всех трех женщин удобно устроили на стульях в большом алькове, скрытом позади гобелена, из-за которого они могли все слышать, но не видеть.

— Что происходит, госпожа? — тихо спросила Ракель.

— Я не знаю, — ответила Исабель. — Я сама в замешательстве. Кажется, был суд и даже вынесли приговор, а сейчас мы будем присутствовать при допросе свидетелей. Или я ничего больше не понимаю в этом сумасшедшем мире.

Аббатиса Эликсенда тактично промолчала.


Следующим вошел лекарь Исаак, тяжело опираясь на Юсуфа. Как только ночью улицы несколько стихли, его отнесли домой в паланкине. У него кружилась голова, он вымотался, каждая частичка его тела нестерпимо болела. И лишь дома он позволил себе расслабиться. Ракель и ее мать обернули его горячими тканями, пропитанными заживляющими солями, смазали его ушибы арникой и успокоительными мазями. Они стянули ему повязкой ребра и дали вина с настоем из трав, смешанного с водой, а затем помогли ему добраться до постели. В самый разгар их хлопот вернулся домой Юсуф.

Исаак проснулся поздним утром. Его ушибы и раны еще болели, но голова уже была ясной. Оказалось, что кости не сломаны, а сам он ужасно голоден. Едва он закончил завтрак, как ему принесли приказ короля явиться к нему.

— Добрый день, мастер Исаак, — быстро произнес дон Педро. — Ваша дочь и мой сын посылают вам сердечные поздравления. Они хорошо устроены и в полной безопасности. Надо заметить, что сейчас у нас не продолжение суда, но встреча друзей, на которой мы рассматриваем события пяти последних дней. Было бы неправильно проводить судебные разбирательства в воскресенье, не так ли, Беренгуер?

— Ваше величество совершенно правы в этом, как и во всем другом, — сказал Беренгуер.

— Спасибо, ваше величество, — сказал Исаак. — Позволено ли мне будет спросить, был ли тот человек, который умер, Мечом?

— Насколько мы можем судить, да, — осторожно произнес дон Элеазар.

— И нам известна причина его смерти? — спросил Исаак.

— Согласно общему мнению, — ответил епископ, — он был поражен молнией. Следовательно, это означает, что он погиб от руки Господа. Он сгорел, как вы знаете. И была молния.

— Не говоря о сильном запахе серы, — заметил дон Элеазар.

— Значит, это был горючий порошок? — спросил Исаак. — Я думал об этой возможности.

— Стрела молнии будет более приемлемым объяснением, — сказал Элеазар. — В этом видна рука Господа.

— Да, верно. А известно имя человека, носившего имя Меча?

Епископ наклонился вперед.

— Нет, мастер Исаак, — сказал он, — нам оно неизвестно.

— Введите дона Томаса де Бельмонте, — сказал Элеазар.


Удивление Исабель и Ракель при получении вызова во дворец епископа было ничтожным по сравнению с изумлением Томаса, узнавшего, что он должен дать отчет его величеству.

Первая мысль, промелькнувшая в его сознании, была: «Это отсрочка, дающая ослепляющую надежду». Мгновение спустя рассудок вернулся, и он все понял. Он сел, сцепив руки, чтобы не дать им дрожать. В течение долгой ночи он слушал непрекращающийся стук копыт, приглушенные шаги, приглушенные, быстрые фразы — звуки серьезных событий. Вспыхнула война или восстание, и они решили казнить его прежде, чем его величество уедет прочь. Он коротко помолился, прося у Бога сил, и вышел из открывшейся двери камеры навстречу своей судьбе.

Дон Педро кивнул, чтобы показать, что он заметил присутствие Томаса, и снова замер, наблюдая за происходящим из-под полуприкрытых век.

— Сожалею, что пришлось нарушить ваш воскресный день, — живо произнес дон Элеазар, — но возникли важные дела, на которые вы могли бы пролить свет.

— Я сделаю все, что в моих силах, господин, — сказал Томас с вежливым отчаянием. — Я не слишком сильно занят.

— Да, это верно. Пожалуйста, дон Томас, расскажите нам снова, почему вы послали вашего слугу Ромео в Жирону.

Томас покраснел.

— Донья Санксия де Балтье попросила меня отпустить с ней Ромео, чтобы тот помог ей выполнить очень щекотливую миссию для ее величества.

— Почему вы так охотно выполнили ее просьбу?

— Донья Санксия был придворной дамой ее величества. — Он остановился. — Это была не единственная причина, господа. Но так как правда могла бы чернить репутацию доньи…

— Репутация этой доньи не может стать еще чернее, дон Томас, — сказал дон Элеазар. — Но вы по-прежнему утверждаете, что ее миссия состояла в том, чтобы защитить инфанта Йохана?

— В то время я действительно верил в то, что это должно было защитить принца.

— Почему вы вернулись в Жирону?

— Согласно указаниям моего дяди, господин.

— Вы говорили с ним?

— Нет. Его секретарь написал мне письмо.

— Вы имеете в виду это?

Томас был похож на тонущего человека, увидевшего, как его последняя опора погружается на дно.

— Я написал свое письмо в ответ на его письмо, — сказал он.

— Тогда скажите нам, дон Томас, как Ромео стал вашим слугой.

— Мой дядя устроил это — конь Ромео, его одежда и плата за первый год службы были оплачены моим дядей. Он был очень щедр ко мне.

— Действительно. Вы обращались к графу Хьюго де Кастельбо? — Томас кивнул. — Но кто нанял его, дон Томас? Вы? Или Кастельбо?

— Граф, господин, — сказал он. — Ромео служил моему дяде с детства. Граф думал, что мне понадобится слуга, который был бы знаком с придворными интригами и смог бы помочь мне избежать неприятностей. — На лицах большинства присутствующих замерцали скрываемые улыбки.

— Он не слишком хорошо справился с этим, не так ли? — пробормотал Беренгуер.

Дон Элеазар не обратил внимания на улыбки и перешептывание.

— Спасибо. Теперь скажите нам, почему вы надеялись найти донью Исабель в усадьбе Балтье.

— Это было то место, где я должен был забрать инфанта, — сказал Томас и дополнил эти слова осторожным резюме своих открытий и заключений.

— Что делала донья Санксия в женском монастыре Святого Даниила?

— Монахини дали ей убежище, и в монастыре у нее была близкая подруга.

— Кто?

— Кто-то, кого она знала с детства, господин. Это все, что я знаю.

— Зачем она переоделась в некую сестру Беренгарию и попыталась соблазнить донью Исабель бежать из монастыря?

— Она это сделала? Я не знал, — Томас уставился на него в удивлении. — Могу я задать вопрос, дон Элеазар? Ваше величество? — добавил он в замешательстве (он забыл, что в зале присутствует дон Педро).

Король кивнул.

— Кто убил донью Санксию? Умирая, Ромео отрицал это.

— Она была убита Мечом Архангела Михаила.

— Меч Архангела Михаила? Кто это? — спросил Томас.

Присутствующие рассмеялись.

— Вы единственный человек в Жироне, кто не слышал о Мече, — сказал дон Педро, улыбаясь. — Вы должны остаться и узнать. Дон Элеазар?

— За пять дней, — сказал секретарь, — покой в городе был дважды нарушен беспорядками. Согласно показаниям некоторых его жителей, эти беспорядки не были случайными. В первый раз их устроил Ромео; во втором — двое незнакомцев. Мастер Исаак может много рассказать нам об обоих событиях.

— Первый случай беспорядков должен был скрыть похищение доньи Исабель из монастыря — и, возможно, похищение инфанта Йохана, — сказал Исаак. — Обе попытки потерпели неудачу. Донью Исабель слишком хорошо охраняли, а няня инфанта спасла ребенка. Ценой своей жизни.

— Кто же убийца? — спросил Томас.

— Человек, который назвал себя Мечом, — сказал Исаак. — Он сам сказал мне это вчера вечером, прежде чем отправился во дворец, чтобы убить его величество, инфанта и его преосвященство епископа.

— Вместо этого он убил капитана, — сказал дон Педро, — и сбежал.

— Сбежал, чтобы испытать на себе месть небес, — сказал Беренгуер. Он обернулся к дону Томасу. — Он был поражен молнией. Или чем-то вроде нее.

— Кто это был? — снова спросил Томас.

— Главный заговорщик? — спросил Исаак.

— Не главный заговорщик, — сухо пробормотал его величество. — Возможно, его главный помощник.

Казалось, что на мгновение в зале возник призрачный облик дона Фернандо, сводного брата короля.

Исаак поклонился королю.

— Вчера вечером я полагал, что передал вашему величеству все, что сказал мне Меч. Но боюсь, что вчера вечером я был не в себе. Утром, успокоившись, я вспомнил некоторые сведения, которые могли бы помочь узнать этого человека.

Люди в зале, казалось, замерли в напряжении.

— Да, лекарь? — сказал король.

— Он сказал, что он из благородной семьи, потомок вестготов.

— Такова половина семей в королевстве, — произнес король.

— Действительно, ваше величество, — сказал Исаак. — Он также сказал, что, если его прадед был бы… — Исаак остановился, подбирая слова, — более опытным политическим деятелем, он, Меч, стал тогда б королем. Правда, он не сказал, какого королевства.

— Все равно остается около сотни семей, — раздраженно сказал Беренгуер.

— А затем он сказал, что архангел Михаил говорил с ним с вершины горы в его владениях, глядящей вниз на его же богатую долину.

— Если он столь богат, как он себя считает, ваше величество, значит, у него значительные земельные владения на севере, — сказал Элеазар. — Таких, кто подходит под эти условия, не так уж и много.

— Тысяча извинений, господа, но я знаю, кто он.

Все трое лишились дара речи. Они развернулись, когда Юсуф подбежал, упал на колени и поклонился так, что его лоб коснулся прохладных плиток пола.

— Ваше величество, — сказал он.

— Встань, дитя, — произнес дон Педро. — Скажи нам все, что ты знаешь.

Юсуф снова вскочил на ноги.

— Ваше величество, — сказал он, глядя прямо на него. — Сначала я хочу передать вам поклон от моего отца, который оттуда, где он сейчас находится, желает вам и вашим подданным долгой жизни и процветания. Он был Вам другом и уважал ваши интересы.

— И кто был твоим отцом, посылающим нам поздравления из могилы?

— Мой отец был эмиссаром от Эмира Абу Хаджджиджа Юсуфа, великого господина и правителя Гранады, к губернатору Валенсии, — сказал Юсуф.

Последовала изумленная пауза.

— Вы знали это? — спросил Беренгуер у Исаака.

— Нет, — ответил Исаак. — Я знал только, что он приехал из Валенсии.

— Почему ты покинул Валенсию, дитя? — спросил дон Элеазар.

Писец записал этот вопрос.

— Мой отец знал, что предатели окружили короля и губернатора. Но прежде чем он смог рассказать об этом, он был убит. Они не позволили бы мне увидеться с губернатором, так что я приехал на север, чтобы предупредить короля.

Дон Педро перевел на Беренгуера пораженный взгляд и наклонился вперед.

— Можем ли мы узнать имя твоего благородного отца?

Юсуф смотрел то на одного из них, то на другого в немом ужасе.

— Я не могу произнести его, — прошептал он.

— Когда это случилось? — быстро спросил Элеазар.

— В Валенсии, в год войны и великого мора.

— Возможно, это ребенок Хасана Альгаррафа? — пробормотал Элеазар.

— Или одного из сторонников эмира, — заметил король.

— Господин, — сказал Юсуф дону Элеазару, — как только Меч заговорил с моим хозяином, я узнал демона, который убил моего отца.

— Ты видел, как это все происходило? — мягко спросил дон Элеазар.

Юсуф кивнул, закусывая предательски дрожащую губу.

— Это видный дворянин на службе вашего величества. Я пришел, чтобы сказать вам, что он намеревался предать вас, я надеялся, что его за это казнят. Его имя здесь, — сказал он, касаясь груди. — Оно написано в письме от моего отца вашему величеству.

— Дай нам взглянуть на это письмо, дитя, — сказал король.

Юсуф вытянул кованый кошелек из-под туники и снял его с шеи. Дрожащими пальцами развязал затянутый шнурок и вытащил смятый листок бумаги, заботливо расправил его, снова упал на колени и лишь затем протянул его дону Педро.

— Письмо на арабском языке, — сказал король, показывая его секретарю. — Признаюсь, я не слишком быстро могу разбирать арабские слова.

— Да, ваше величество. Я с удовольствием…

— Я могу прочитать это, — сказал Юсуф. — Если это угодно вашему величеству.

— Прочитай мне только имя, дитя, — сказал король. — А дон Элеазар перепишет набело все остальное. А то письмо покрыто какими-то пятнами.

— Это кровь моего отца, я забрал письмо с его тела. — Юсуф взял бумагу и снова сел на пол, водя пальцем по странице. — Ваше величество, — неуверенно сказал он, — я думаю, его зовут господин Кастельбо.

— Мой дядя, — испуганно прошептал Бельмонте. — Это не может быть правдой. — Но пока он произносил эти слова, все встало на свои места, и даже он понял, что все так и было.

— Он не был вашим добрым защитником, дон Томас, — сказал Беренгуер. — Я не стал бы впустую тратить на него своих слез.

— Мой Бог на небесах, — сказал Томас, — каким же дураком я был!

— Вы не единственный дурак, дон Томас, — заметил дон Педро. — Граф Хьюго де Кастельбо был тем самым человеком, которого я послал охранять моего сына.

Юсуф стоял перед королем смущенный и несчастный.

— Я что-то сделал неправильно, ваше величество? — спросил он, протягивая письмо.

— Ничуть, храбрый ребенок, — сказал дон Педро. — Если можно, я возьму это письмо и сохраню его.

— Оно было написано вам, господин, — просто сказал Юсуф.

Дон Педро взял в руки потертый клочок бумаги и нагнулся к мальчику.

— Было бы несправедливо, чтобы ты пал до состояния раба, дитя, — сказал он. — Если ты желаешь присоединиться к нашему двору, то мы уладим все с твоим хозяином. Вы согласны, мастер Исаак?

— Юсуф свободен, ваше величество, — сказал Исаак так ровно, как только мог. — Он был у меня на службе, а взамен я предоставил ему убежище, но у нас нет никаких взаимных обязательств. Если он желает остаться в моем доме и учиться, мы будем ему рады. Если он предпочтет место при дворе, то он уйдет вместе с моим благословением.

— Тогда пусть он сам решает, — сказал его величество. — Но, пока он остается в нашем королевстве, он будет находиться под нашей защитой.

— Вы можете сидеть, Юсуф, — сказал дон Элеазар. — Рядом с лекарем.

Глава восемнадцатая

Дверь в кабинет закрылась, пропустив внутрь троих мужчин.

— Что делать с Бельмонте? — спросил король у Беренгуера и Элеазара. — Его преступление кажется простым следствием невероятной глупости.

— Я полагаю, что он получил очень жестокий урок, ваше величество, — сказал епископ. — О женщинах и о жизни. И, признаюсь, он мне симпатичен.

— Ее высочество насчитала его очаровательным и скромным, — равно как и полезным, — заметил дон Элеазар. — К тому же, кажется, дон Томас довольно храбр. Его действия по спасению доньи Исабель отлично это продемонстрировали.

— Он хороший стратег, — сказал дон Педро. — Но то, что она двое суток находилась во власти Монтбуя, весьма неудачно. Пойдет сплетня.

— Брак обычно излечивает глупость женщин, — предложил епископ, — равно как и разрушит сплетни о моей племяннице. Я поставил бы на свою жизнь, утверждая, что слухи не имеют никакого основания, — добавил он. — Но, конечно, скандалу правда не интересна.

— Но что вы скажете про его бедность? — спросил дон Элеазар.

— Дон Бельмонте из хорошей семьи, — сказал дон Педро. — И моя дочь, похоже, смертельно влюблена в него. Но ведь на нем обвинение в измене. Это проблема.

— Это происки ваших врагов, сир, — сказал епископ.

Затем дон Элеазар прочистил горло и сказал, что нашел решение. Все сразу обернулись к нему.

— Совершенно ясно, что необходимо сделать, — сказал он. — Просто прощения недостаточно. Облако измены зависнет над ним и будет висеть всю жизнь, а это и хорошего человека может сделать опасным. Казните его завтра либо возвеличьте. Валенсии нужен новый губернатор, ваше величество. Если вы назначите Бельмонте на этот пост, это покажет вашим врагам, что их заговор потерпел неудачу.

Несколько мгновений дон Педро молча смотрел вдаль.

— Мы могли бы передать ему земли Кастельбо и его имущество. Сейчас они являются собственностью короны.

— Возможно, ваше величество, и половины было бы достаточно, — пробормотал его секретарь. — Необходимо финансировать Генуэзскую кампанию.

— Превосходно, — сказал король. — Это решит вопрос с его бедностью.

Дон Элеазар сделал себе заметку.

— Мы пошлем с ним в Валенсию Арно, тот как раз осторожен и сметлив. Если, конечно, Бельмонте согласится.

Дон Элеазар сделал еще одну заметку.

— А если нет?

— О, я думаю, что он будет согласен. Но у него всегда есть выбор. — Его величество поднялся. — Так, господа, — сказал он, — у нас есть новый губернатор Валенсии. Моя дочь будет довольна.


Король, его секретарь и епископ решили прерваться на обед. Епископ прошептал несколько слов на ухо дежурному, и через несколько мгновений в комнате начали один за другим появляться слуги с подносами, доверху наполненными деликатесами, и с изящными серебряными кувшинами, доверху наполненными вином. Дон Элеазар подошел к Исааку, чтобы поговорить с ним об инфанте, а епископ подошел к Томасу де Бельмонте.

Гобелен был отодвинут, чтобы аббатиса, донья Исабель и Ракель присоединились к остальным присутствующим в зале. Дамы поклонились; мужчины вежливо кивнули в ответ. Томас выглядел испуганным, его величество смотрел дружелюбно, а вот донья Исабель, казалось, и вовсе потеряла рассудок.

Беренгуер отвел Бельмонте в сторону.

— Я рад видеть вас в добром здравии, дон Томас, — сказал Беренгуер. — Моя племянница отлично поправилась за последние несколько дней, не так ли? Но у нее крепкий организм и превосходный лекарь.

Томас посмотрел на него с отчаянием.

— Она несравненна.

— Любой льстец может сказать это, — произнес епископ. — Хотя я согласен с вами. Следует также сказать, что она также добра и добродетельна.

— Как никто другой в Каталонии, — сказал Томас.

— Я рад, что вы так думаете, поскольку об Исабель уже распространяются грязные слухи и клевета. Говорят, что она тайно сбежала с Монтбуем и ее насильно вернули назад. Боюсь, что ей придется навсегда остаться в монастыре, если моя племянница не захочет вскоре выйти замуж, быстрее, чем клевета может разрастись.

— Кому ее обещали? — спросил Томас с несчастным видом.

— В настоящее время никому. Посмотрите, вон она сидит — совершенно одна, и выглядит очень грустной. Вы могли бы поговорить с нею и ободрить ее.

— Сомневаюсь, порадуют ли ее слова осужденного, ваше преосвященство.

— Ах, да. Это были занятные обвинения, — произнес Беренгуер. — Понимаете, дон Томас, вы были обвинены только по одному пункту, в предоставлении помощи — в виде вашего слуги, Ромео, — группе, которую вы подозревали в предательстве. Конечно, вы действовали по невежеству. Возможно, даже добросовестно. Но все же вы совершили ошибку, об искуплении которой мы с вами еще поговорим.

— У меня не слишком много времени для искупления, — сказал Томас.

— Посмотрим, — сказал Беренгуер, глядя вдаль. — В настоящее время его величеству нужен принципиальный, храбрый и полностью преданный ему человек. Человек, готовый жить и, возможно, умереть ради короны.

— Жизнь за жизнь? — осторожно сказал Томас. — И что должен сделать этот человек?

Беренгуер объяснил ему.

Томас недоверчиво посмотрел на епископа.

— Вы смеетесь над мертвецом, — наконец выдавил он. — Вы предлагаете мне власть и вашу племянницу, и говорите, что за это требуется только храбрость и верность? Вы забавляетесь со мной.

— Нисколько. Валенсия нуждается в губернаторе, которому можно доверять. А его величество не будет влиять на выбор дочери. Вы должны завоевать ее. Если вы этого не сделаете… — Он развел руками.

Томас замялся.

— Понимаю, — глубокомысленно произнес он. — Но зачем ей я? Мне нечего предложить ей, кроме бедности и позора.

— По своей природе она очень благодарное существо, а вы оказали ей добрую услугу. Монтбуй показался ей отвратительным. И, если вы завоюете ее, Валенсия ваша, вместе с частью состояния вашего дяди. Ну вот. У вас есть спокойный угол этой комнаты и часть дня, чтобы добиться успеха. Желаю удачи.

Дон Педро поднялся.

— Мой добрый Бельмонте, — сказал он, — я верю в желание моей дочери отблагодарить вас за все, что вы для нее сделали. — И, забрав с собой Элеазара и писца, он оставил комнату.

Донья Исабель подозвала дядю.

— Что отец подразумевал под этими словами?

— Он имел в виду, — спокойно сказал епископ, — что он не бессердечен и не слеп. Если ты хочешь выйти замуж за этого молодого человека, ты можешь это сделать. Будут сделаны все приготовления, соответствующие твоему положению. Твой отец с симпатией относится к бракам по любви.

— Но он был осужден…

— Посмотри на него. Ты считаешь его предателем?

— Конечно, нет, дядя.

— И никто другой тоже. Так что, пока он не сделает ничего, чтобы доказать ошибочность этого мнения, его голова будет в безопасности.

— Но, возможно, он не захочет на мне жениться?

— Ты выглядишь бледней, у тебя, видимо, жар, моя дорогая. Предлагаю тебе взять своих спутниц и пойти посидеть у того окна. — Это было больше похоже на команду, чем на предложение, и Исабель повиновалась.

Все три женщины сидели около окна за столом, уставленным фруктами, вином и пирогами. Они не разговаривали — аббатиса и Исабель были слишком погружены в свои размышления, а Ракель была слишком утомленной, чтобы поддерживать беседу. Дон Томас приблизился к ним с видом человека, возглавляющего войска в сражении против подавляюще превосходящих сил противника.

— Как случилось, что вы стали помощницей своего отца, госпожа Ракель? — спросила аббатиса, поворачиваясь к ней с внезапным интересом. — Этой чести женщины редко удостаиваются. Или в вашем народе есть подобная традиция? — Она поднялась и выглянула из окна.

— Нисколько, госпожа, — ответила Ракель, также вставая. — Его учеником был мой кузен Вениамин, но… — Аббатиса отвела Ракель немного в сторону, чтобы выслушать ее повествование.


Бельмонте справился о здоровье Исабель и не знал, что делать дальше. Он стоял неподвижно, его глаза блуждали, упираясь в стену, в спину ее дяди, куда угодно, чтобы не смотреть ей в лицо.

Молчание затянулось. Исабель поднялась со стула. Она подошла к окну, Томас направился вслед за ней.

— Послушайте, дон Томас, — сказала она. — Вчера на площади был бунт; площадь заполнена ненавистью и насилием. Отец госпожи Ракель, добрый и надежный человек, который спас мою жизнь несколько дней назад, был ранен. Безумец — ваш дядя — попытался убить моего отца, моего дядю и моего брата, и сгорел заживо. Те мирные горожане, которых мы сейчас видим там, всего несколько часов назад кричали, требуя крови самых дорогих для меня людей. Теперь же все вокруг кажется таким безмятежным.

— Мир наполнен обманом и предательством, донья Исабель, — сказал Томас, поддерживая ее. — Я чуть не лишился жизни из-за неверности моего дяди.

— Но что мы можем сделать? Когда человек ухаживает за мной, что я должна подумать? Возьмите Монтбуя. Почему он хотел жениться на мне?

— Ваша светлость красива и очаровательна, — неловко произнес Томас. — Любой человек ухаживал бы за вами.

— Это глупо, — сказала она, оглянувшись на него. — Он никогда не видел меня. Единственное, что его интересовало, так это описание моих земель и то, сколько они приносят каждый год. Вы знаете, для чего ему были нужны мои деньги?

— Чтобы погубить вашего отца, — сказал Томас. — Да, я наконец-то это понял.

Исабель посмотрела в окно.

— К несчастью, сейчас нам не так весело, как тогда в деревне, дон Томас, — сказала она. — Тогда вы разговаривали со мной намного свободнее, чем сейчас, в городе.

— В деревне легко было забыть о моей бедности и ничтожности, — тихо ответил Томас. — Там я не был окружен королями, епископами, аббатисами. И меня не судили…

— Не говорите об этом, — сказала Исабель, и ее глаза заполнились слезами. — Я не могу спокойно слушать, когда кто-то говорит об этом, даже если это вы.

— Моя донья, пожалуйста, не плачьте. Я не могу вынести, когда вы страдаете из-за меня, даже на мгновение. Я не стою ваших слез, — сердито добавил Томас. — Откуда вы знаете, что я не еще один Монтбуй, ухаживающий за вами ради выгоды?

— А я и не знаю, но вы смотрите на меня и ведете себя иначе, чем он. — Исабель остановилась. Казалось, она была поглощена немой сценой, разыгрывающейся внизу. Наконец она тряхнула головой и полуобернулась к нему. — Что бы вы сделали, если бы я сказала, что я не могу никого полюбить или не доверяю ни одному мужчине, и решила выбрать монастырь?

— Я пошел бы на смерть так спокойно, как только бы смог, надеясь, что вы могли бы помолиться за мою душу, госпожа, — сказал он, отказываясь встретиться с ней глазами. — И желая вам спокойной и мирной жизни.

— Полагаю, что вы бы могли так сделать, — сказала она.

— Вы так решили?

— Я не уверена, — произнесла Исабель. Она глубоко вздохнула, как будто пыталась избавиться от грусти. — Некоторое время я буду находиться в монастыре Святого Даниила. Монахини относятся ко мне добрее, чем окружающий меня мир, и я воспользуюсь этим.

Томас вздрогнул, как будто получил невидимый болезненный удар.

— Тогда я желаю вам счастья, моя донья. — Он поклонился и повернулся, чтобы уйти.

— Дон Томас. — Касание легкой, как полет бабочки, руки остановило его. — Не уходите, дон Томас. — Она прошла несколько отделявших их шагов и сжала его руку, возвращая к окну. Державшая его рука дрожала, но она не убирала ее, пока он не возвратился с ней к окну. — Мне хотелось бы задать вам вопрос, который беспокоил меня, когда мы были там, в деревне.

— Я в вашем распоряжении, госпожа. — Встав так, чтобы из-за его спины нельзя было увидеть то, что он делает, он накрыл ее руку своей. Она не шелохнулась.

— Не согласитесь ли вы сесть со мной, дон Томас, и принять от меня бокал превосходного вина моего дяди? В последний раз, когда я предложила вам вино, боюсь, что я оскорбила вас. Теперь вы простите меня? — Она мягко вынула свою руку и положила ее поверх его руки, позволяя ему подвести ее к своему стулу. Затем на зов Исабель появился слуга с кувшином вина и двумя серебряными кубками. Его неловкая и долгая суета около стола раздосадовали девушку. Заметив это, слуга поспешил исчезнуть, словно облачко на ветру.

Бельмонте стоял перед нею, одеревеневший от нерешительности.

— Но, возможно, будучи вынужденным провести столько времени в моем обществе, вы предпочли бы говорить с кем-то другим.

— Вынужден? — с силой произнес он. — Госпожа моя, для меня нет лучшего способа провести время, чем находиться в вашем обществе. — Он поставил стул рядом с ней и торопливо сел рядом.

— Теперь я понимаю, — сказала она, покачав головой. — Вы с удовольствием проведете время в моем обществе, если у вас затем будет возможность уйти прочь. Видимо, вам быстро наскучивает женское общество, дон Томас. — Она налила вино в два кубка, аккуратно придерживая большой тяжелый кувшин.

— Вы неправильно поняли меня, донья Исабель.

— Я так не думаю. Вот видите, мои волосы. Они не черные, как вороново крыло, не рыжие, как огонь. Они каштановые.

— Вы слышали мои показания, — заметил Томас. — Конечно, после этого я кажусь вам полным дураком!

— Если и дураком, то по крайней мере честным, — уточнила Исабель. — Однако, возможно, вы скорбите о ней. Было бы бессердечно смеяться над этим.

— Скорблю! Я был дураком, моя донья, а она оказалась коварной и бессердечной…

— Я знаю, какой она была, дон Томас. Я не знала, понимаете ли вы это так же хорошо, как я.

— И ваши волосы не каштановые, — упрямо добавил он. — Это — цвет пшеницы в августе или буковых листьев в ноябре. У моей кобылы каштановая шкура. Ваши волосы золотые. — И он покраснел, но выдержал ее пристальный взгляд.

— Я отлично помню вашу кобылу. У нее очаровательная шкура. Но скажите мне честно и прямо: вы любили донью Санксию де Балтье или нет? Я хочу это знать.

В тот момент честность казалась ей самым важным качеством в мире.

— Я любил ее в течение одного ослепительного момента, — медленно произнес он, — пока не увидел, что я для нее значу меньше, чем хорошая прачка, которая могла хорошо постирать шелковое платье, которое она так любила. Кроме того, Санксия поставила на кон мою жизнь и мою честь. Нет, после того первого мгновения я больше не любил ее. И я раскаиваюсь, что это было когда-то.

Рядом с ним улыбалось необыкновенное, очаровательное существо.

— Я очень рада этому, — сказала она. — Мне было важно услышать ваши слова. А еще кого-нибудь вы любите?

— Донья Исабель, вы наверняка знаете ответ на этот вопрос.

— Нет, я его не знаю, или, по крайней мере, я в нем не уверена. Но мне сказали, что я должна выйти замуж, и, если я не смогу выйти замуж за того, кого я люблю, я должна буду присоединиться к донье Эликсенде в монастыре Святого Даниила. Вы предпочитаете, чтобы я провела в женском монастыре всю оставшуюся жизнь? Я не выйду ни за кого другого.

— Прошу прощения? — произнес он.

— Это ответ на честное предложение брака, дон Томас? — спросила она. — Вы выпьете этот бокал вина со мной? — Она взяла бокал дрожащими пальцами, и вино плеснуло через край.

Тогда он взял бокал из ее рук и выпил его.

Глава девятнадцатая

Понедельник, 30 июня 1353 года

Ликующие толпы собрались на площади Апостолов, чтобы попрощаться с королем и наследником престола. Многие из пришедших сюда с женами и детьми были теми же самыми людьми, кто собирался здесь в ночь субботы, надеясь поучаствовать в их ниспровержении. Дон Педро улыбнулся и поприветствовал толпу; дон Арно и его офицеры оставались напряженными и настороженными, нервно ерзая в седлах. Они были готовы к любым неожиданностям, внимательно высматривая признаки быстрой смены настроения толпы.

Ребекка радостно приплясывала на нижних ступеньках лестницы, держа взволнованного инфанта за руку. Наконец-то она могла отправиться домой, к мужу и ребенку. Множество роскошных вещичек было аккуратно завернуто и лежало в лифе ее нового платья, в изящном кошельке от его величества. Она обняла и поцеловала ребенка, по привычке сказав ему, чтобы он был хорошим мальчиком, и вручила его офицеру, который поднял его и подсадил на отцовского жеребца. Йохан сидел теперь на седле перед отцом, и не было сейчас ребенка счастливее его.

— Пока, Бекка, — сказал он и помахал ей, а затем королевский отряд покинул город, направляясь на летние квартиры.

Толпе, лишенной зрелища казни предателя благородных кровей, пришлось обойтись повешением переплетчика и конюха, а также несколькими горстями серебряных монет, брошенных королевскими приближенными. Дети — а также некоторая часть их родителей — яростно бросились собирать монеты с мостовой. Но в целом люди были удовлетворены произошедшим.


Аббатиса Эликсенда вернулась в монастырь после краткого совещания с Беренгуером и его величеством по поводу брака Исабель. Он должен был состояться, как только будут обсуждены и подписаны все подробности брачного контракта. Они обсудили все детали, и теперь она стояла в дверном проеме своего кабинета и выглядела утомленной и опечаленной.

— Агнета, — сказала донья Эликсенда, — вы не могли бы уделить мне немного времени? Я хотела бы поговорить с вами.

— Да, матушка, — сказала сестра Агнета. — Конечно. Мне принести счета?

— Не сейчас. Мы займемся ими в другое время. — Старшая монахиня последовала за аббатисой в ее кабинет. — Сядьте, Агнета, — спокойно произнесла она и подождала, пока сестра Агнета не сядет. — Я хотела бы возвратить это вам, — сказала она, кладя на стол маленькую темную книжку в тяжелом кожаном переплете. — Это нашли в субботу. Я полагаю, что это ваша книга — на ней написано ваше имя.

— О! — воскликнула сестра Агнета и взяла ее. — Спасибо, донья Эликсенда, — сказала она. — Я искала ее повсюду. Это подарок моего отца, и он очень ценен для меня. Кто-то, должно быть, взял ее у меня.

— Оставляйте ее в библиотеке, где и положено быть таким вещам, и она никогда не будет теряться.

— Да, матушка, — ответила та, согласно кивнув, но ее руки крепко вцепились в книгу, — я положу ее туда. — Где вы нашли ее?

— В сундуке, где мы храним старую одежду. В том сундуке, где вы взяли два поношенных монашеских платья для двух очень высоких сестер.

Агнета смотрела прямо на аббатису, а затем смиренно опустила глаза.

— О нет, матушка, — тихо сказала она. — Я ни за что никому не дала бы нашу одежду без вашего разрешения. И никогда кому-то, кто хотел бы принести вред одной из наших послушниц.

— Как же ваша книга оказалась там?

Она озадаченно покачала головой.

— Не знаю, матушка. Кто-то, должно быть, взял ее…

— Кто бы это мог быть, Агнета? Где вы оставили ее?

Руки сестры Агнеты, спокойно сложенные на коленях, предательски задрожали. Ее бледные щеки покраснели, и она высоко подняла голову, вызывающе глядя на аббатису.

— Почему она оказалась в сундуке? — Тридцать лет уважения слезали, как старая змеиная кожа при линьке, и ее голос неожиданно стал холодным и высокомерным. — Потому что я не могла нести одежду и книгу одновременно, донья Эликсенда. К сожалению, я забыла ее там. — Затем внезапно, как будто этот минутный бунт вычерпал из нее все силы, она закрыла лицо ладонями.

— Слезы вам не помогут, — холодно произнесла Эликсенда. — Теперь вы обязаны рассказать мне, кто вовлек вас в этот заговор и кто из сестер еще знал об этом.

Агнета снова выпрямилась, глаза ее были сухими.

— Я не чувствую никакой вины или раскаяния в том, что я сделала, донья Эликсенда. Это было правильно, за исключением того, что мне пришлось лгать, — сказала она с тем же холодным высокомерием. — Нашу страну разрушают мошенники и мздоимцы. Возможно, вы этого не видите, но если бы вы знали, что творится за этими стенами, как это было с моей семьей… — Она наклонилась к аббатисе. — Наши земли бесплодны; наши посевы погибли. И мой брат душу заложил еврейским ростовщикам. Наш род благороден, госпожа, так же благороден, как и ваш, а эти торгаши и выскочки из нищих, выкормленные в грязи, — они высосали нас досуха, присвоили себе все наше добро и наши места при дворе.

Аббатиса ничего не ответила.

— Что вы собираетесь делать, матушка? — спросила Агнета.

— Ничего, Агнета, — сказала аббатиса. — Пока. Я подожду, когда вы скажете мне, кто еще из сестер вовлечен в это. Затем вы будете молиться и работать, и надеяться на исправление в этой жизни и прощение в следующей. Я знаю больше о мире, чем вам кажется, и, независимо от того, что вы пережили и чем были вызваны ваши поступки, то, что вы сделали, было огромной ошибкой. — Она встала, показывая, что разговор окончен, и сестра Агнета выбежала из комнаты.


— Так значит, эго была сестра Агнета, — сказал Беренгуер. — Я удивлен.

— Я тоже удивилась, но ненадолго, — сказала аббатиса. — Я должна была знать ее семью. Насколько я помню, она и мать Санксии были подругами, даже дальними родственницами. И, хотя она принесла в орден значительное приданое, но всем своим видом показывала, что приданое могло бы быть намного значительнее, — но вот с тех пор засуха, бедность и мор почти уничтожили ее семью. Они, должно быть, временами сожалели о потере этого приданого, — мрачно добавила она. — Агнета казалась настолько умелой и уравновешенной, что мне никогда не приходило в голову, что она может быть как-то связана со всем этим. Что ж, я допустила оплошность.

— Мы не можем читать в сердцах других людей, донья Эликсенда, — заметил епископ. — И чаще всего это хорошо. Лекарь приехал? Я надеялся поговорить с ним сегодня.

— Он уже здесь, — сказала аббатиса своим прежним спокойным и уверенным голосом. — Он желал видеть донью Исабель и убедиться, что ее здоровье полностью восстановилось после всего того, что ей пришлось пережить. Я попросила, чтобы он присоединился к нам, как только закончит.

Раздался тихий удар в дверь кабинета аббатисы, и вошла сестра Марта, объявляя о приходе Исаака.

— Мастер Исаак, — тепло поприветствовала его аббатиса, — как дела? Епископ сегодня у нас, и мы рады видеть вас. Как наша подопечная?

— Ее здоровье просто великолепно. Похоже, бедствия только пошли ей на пользу, — сказал Исаак. — Возможно, похищение, путешествие по сельской местности и влюбленность следует рекомендовать как метод лечения сильного воспаления и жара, вызванного гнойниками.

— Моя племянница очень сильна, равно как очаровательна и умна, — сказал Беренгуер. — Но я уверен, что лишь ваше лечение позволило ей пройти через все испытания. С Божьей помощью, конечно. Мы должны быть очень вам благодарны.

— Итак, похоже, дело закончено, — сказал Исаак. — Но боюсь, еще немало вопросов осталось без ответа. И один из них — пятно позора, лежащее на вашем монастыре. Мое расследование как раз и должно было удалить его.

— Эта тайна раскрыта, — сказала Эликсенда и коротко рассказала Исааку о признании сестры Агнеты.

— Сестра Агнета, — задумчиво произнес он. — Как неожиданно. Мне стыдно. У меня были некоторые подозрения, и я ощущал враждебность к сестре Бенвенгуде, поскольку я был уверен, что ей нельзя доверять в деле с доньей Исабель, а это оказался совсем другой человек.

— Полагаю, сестра Бенвенгуда просто ревновала к вашему опыту, — невозмутимо сказала аббатиса. — Подумайте, насколько ей было трудно: попасть в группу женщин, которые знали друг друга — жили, молились и работали вместе в течение многих лет.

— И ведь это сестра Агнета принесла мне пузырек, сказав, что она нашла его на теле доньи Санксии. Она хитро все придумала, но я должен был начать подозревать ее с того самого момента. Ведь очевидно было, что только монахиня могла влить зелье.

— Она все очень хорошо продумала, — сказала аббатиса. — Нам придется решить, что с ней делать, ваше преосвященство. Она может быть все еще очень опасна для нас.

— Возможно, этот вопрос следует решать общему совету, госпожа, — сказал епископ.

— Действительно. Что с другими заговорщиками, ваше преосвященство? — спросила аббатиса.

— Еще неизвестно, — сказал Беренгуер. — Сегодня утром король получил известия, что Балтье и Монтбуй сбежали в Кастилию, где надеются получить защиту.

— Со своими сундуками, полными сокровищ? — сухо заметил Исаак.

— Думаю, да, — сказал Беренгуер. — Подозреваю, что они надеются выкупить себя из немилости, а затем, со временем, снова возьмутся за старое.

— Отвратительно думать, что, у них все может получиться, — заметила аббатиса.

— Знаете, я восхищаюсь Кастельбо больше, чем его менее опасными соучастниками, — сказал Беренгуер. — По крайней мере, он был готов умереть за свои принципы, какими бы безумными они ни были. Единственно, к чему стремятся люди, подобные Балтье и Монтбую, это набить свои кошельки и животы.

— Лучше умереть от руки благородного сумасшедшего, чем жадного шакала? — спросил Исаак. — Шакалы малопривлекательны, но боюсь я их не так, как Кастельбо. Они не стремятся уничтожить вас и всех ваших близких, если это не принесет им выгоды. Надеюсь, его величество преследует их?

— Внутри границ королевства? Да, неустанно, — сказал Беренгуер. — Но не за его пределами.

— Я не понимаю, откуда появилось это странное сообщество, — раздраженно сказала донья Эликсенда. — Последователи Меча Архангела. Как это могло появиться так быстро? То никто о них и не слышал, и вдруг о них говорят на каждом углу. Это что — новая волна катаров, или какие-то иные еретики?

— Я полагаю, что они такие же христиане, как и большая часть людей вокруг, — осторожно заметил Беренгуер.

— Тогда почему они поддерживают дона Фернандо на религиозной основе? — спросила аббатиса, которая имела обыкновение добиваться полной ясности даже в самых малопонятных аспектах бытия. Если они христиане, как и его величество, дон Педро.

— Это наиболее сложный вопрос, — сказал епископ. — Насколько я могу понять, это была небольшая группа людей, собравшихся в прошлом году отпраздновать день святого Михаила и снятие осады города во времена наших дедов, — несколько моих семинаристов и некоторые торговцы, обиженные на городской совет и церковь, главным образом потому, что они получали недостаточно много работы от города и церкви. Они встречались раз в месяц в таверне Родриго, чтобы поесть, выпить и пожаловаться друг другу, обсудить подачу прошения относительно своих обид.

— Вы знали о них? — спросила Эликсенда.

— Было бы нечестно сказать, что я не знал. Но в те дни они не представляли никакой опасности. Им было достаточно пожаловаться друг другу и обсудить, что должно быть сделано для того, чтобы они стали богатыми, и это удовольствие обходилось им всего в несколько монет, которые они оставляли в таверне у Родриго.

Затем из Барселоны прибыли Кастельбо, Ромео и двое других. Они восстановили этих людей против короля и помогли им набрать сторонников. Вот тогда эта группа и привлекла наше внимание. Остальное вы знаете. Люди из Барселоны были агентами любящего брата его величества, дона Фернандо. Это они провозгласили Кастельбо Мечом…

— А до его приезда Меч уже существовал? — спросил Исаак.

— Нет, — сказал Беренгуер. — Согласно представлениям этих горожан, Меч был не человеком, а группой людей, защищающих город, как защищал его — и небеса — Меч святого Михаила. Но Кастельбо и его друзья, должно быть, решили, что легче сплотить людей вокруг некой центральной фигуры.

— Большой Йохан настаивал на том, что никакого Меча не существует. Я не поверил ему. Я был не прав.

— Они пытались заманить в город его величество, захватив инфанта, собираясь затем вырезать их всех — его величество, королеву и инфанта.

— А похищение доньи Исабель не имело к ним никакого отношения? — спросила аббатиса.

— Я думаю, что донья Исабель была призом, который обещали Монтбую за его участие в заговоре, — сказал Исаак.

— Но удача отвернулась от них, — сказал епископ. — Хотя моя бедная Исабель чуть было не пала жертвой желания другого ее дяди взойти на трон.

— Удача не имела к этому никакого отношения, — твердо произнесла аббатиса. — Его величество и вся его семья находятся под особой защитой святого Даниила; мы ежедневно молимся за них. Что дон Фернандо мог сделать против него?

— Действительно, что он мог? — сказал епископ. — Ну, мастер Исаак, я отправляюсь с вами и вашей дочерью в сторону квартала. Мне нужно кое-что обсудить с вами.


— Увижу ли я тебя когда-нибудь снова, Ракель? — спросила донья Исабель.

— Скорее всего, нет, госпожа, — сказала Ракель, взяв Исабель за руки. — Но в нашей жизни за последнее время было столько неожиданных поворотов, что я теперь готова поверить чему угодно. Когда вы уезжаете в Валенсию?

— Через неделю. Мой дядя должен поженить нас в понедельник, и я думаю, что после свадьбы мы поедем в Барселону. О, Ракель, — шепотом сказала она, — это так долго! Я с трудом могу дышать, когда думаю о нем. Когда он коснулся моей руки, я думала, что упаду в обморок, настолько я чувствовала себя больной от любви к нему. У меня даже закружилась голова. Что мне делать, если опять случится что-нибудь, что разрушит этот брак?

— Ничто не остановит ваше бракосочетание, — сказала Ракель, отпуская ее руки. — Мой отец уверен, а он всегда знает такие вещи. — Она улыбнулась. — Я завидую вам. Интересно, смогу ли я когда-нибудь почувствовать что-то подобное?

— Я уверена, что да, — сказала Исабель с пылом новообращенной.

— А я — нет. Моя сестра Ребекка постоянно влюблялась. Она влюбилась в нашего кузена Вениамина, но он умер от чумы. А затем, шесть месяцев спустя, помогая папе, она встретила писца, который страдал от лихорадки, и безумно влюбилась в него. Только он был христианином, и дома были ужасные скандалы. Затем, приблизительно год спустя, она бежала с ним, и мама теперь отказывается видеть ее, ее мужа и их ребенка. Я никогда не встречала никого, кого я бы любила так сильно. Но я болтаю чепуху, — сказала она, — мне очень жаль. Но я очень счастлива за вас. Дон Томас — самый милый, самый добрый и самый благородный человек, которого я когда-либо встречала. Вы заслуживаете друг друга. Мне не будет хватать вас, донья Исабель.

— О, Ракель. Я тоже буду тосковать без тебя. Почему ты не можешь приехать в Валенсию и стать моей подругой и лекарем?

— Я не могу оставить отца, моя донья. — Ее глаза заполнились слезами. — Мне пора идти.

Донья Исабель обняла ее.

— Я никогда не забуду вас и все, что вы для меня сделали. До свидания, Ракель.


Когда Йохан и Пере начали подниматься по лестнице, в таверне Родриго царила полная тишина. Они оглядели полумрак зала.

— Марк, Хосеп, — сказал Пере. — Вас совсем не слышно, так что я даже подумал, что тут никого нет.

— Вы что-то рановато заявились, — сказал Марк.

— Да сейчас все затихло, верно ведь? Кому нужны сегодня мои дрова? Вся знать поразъехалась — готовить теперь нужно только для себя. Мои руки и спина Маргариты могут отдохнуть, — философски добавил он.

— Как-то непривычно здесь без Санча и Мартина, — сказал Марк до странности обычным голосом, как будто пытался оценить реакцию людей.

— А по-моему, намного спокойнее, — сказал Пере.

— Они не заплатили мне, что должны были, за вино, перед тем, как уйти бунтовать, — сказал Родриго. — Мы никогда не получим теперь эти деньги.

— Мы не много потеряем с их уходом, — сказала жена хозяина таверны, высовывая голову из дверей кухни.

— Мне надоели их бесконечные жалобы, — заметил Пере. — Я прихожу сюда, чтобы забыть о своих неприятностях, не так ли, Йохан?

Большой Йохан улыбнулся.

— У меня нет неприятностей, — сказал он. — Епископ сказал, что встреча в банях произошла не по моей вине, — добавил он шепотом. — Он обещал сказать это хозяину.

— Чем меньше об этом говорить, тем лучше, — сказал Хосеп. — Есть такие, кто хотел бы притвориться, что этого и вовсе не было. А, Родриго?

— Я? — спросил Родриго. — Я не был около бань той ночью. От этого одни неприятности.

— И у тебя не было неприятностей, пока ты в это не ввязался, — донесся из кухни пронзительный голос жены Родриго. — Я хотела выкинуть вас за дверь, помните?

Взрыв смеха сопроводил ее замечание, приветствуя еще одну измученную жаждой пару, поднимающуюся по лестнице.

— Где Раймунт? — спросил один из них. — Мне нужно его кое о чем спросить.

— Вы помрете прежде, чем увидите его здесь, — сказал Родриго. — Его ищут.

— Говорят, что он покинул город, увидев удар молнии, — сказал Марк. — Всегда боялся грома, — добавил он с нервным смешком.

— Он никогда не делал ничего плохого, — сказал один из вновь прибывших. — Почему они не могут дать людям жить, как им нравится?

— Верно, — сказал один из вновь вошедших. — Я говорил с одним человеком на рынке, и он сказал, что ему явился дьявол и сказал, что король…

— Не начинайте снова, — сказал Пере. — Сколько людей надо еще перевешать, чтобы вы перестали слушать всяких сумасшедших?

— Я выпью за это, — сказал Марк.

— Мы все выпьем за это, — сказал Родриго и начал наливать из кувшина, который держал в руке. — И уберите ваши деньги!

— Родриго! — Разъяренному крику из кухни, эхом разнесшемуся по комнате, ответил громкий взрыв смеха.


Вечернее солнце удлинило тени на внутреннем дворе, где за столом сидел Исаак с Юдифью, Ракель и близнецами — Мириам и Натаном.

— Ибрагим пошел посмотреть на казнь, — сказал Натан. — Я тоже хочу пойти и посмотреть повешенного.

— Я тоже, — сказала Мириам.

— Ты не можешь. Ты — девочка, а девочки не могут…

— Тихо, — сказала Юдифь голосом, означающим серьезные неприятности. — Если это все, о чем вы можете говорить, тогда вам пора быть в кровати. Лия!

Няня тихо скользнула вниз по лестнице.

— Да, хозяйка.

— Отведи их в постель. — И, несмотря на громкие протестующие вопли, близнецы были отправлены в их комнаты. Во внутреннем дворе воцарилась тишина.

— Уже темно? — спросил Исаак. — Что-то птицы затихли сегодня вечером.

— Нет, Исаак, солнце только что село. Они притихли из-за жары. — Голос Юдифи был спокоен. — Где Юсуф?

— Я здесь, хозяйка, — отозвался тихий голос с другого конца двора.

— Иди сюда, Юсуф, — сказала она. — Дай-ка я на тебя посмотрю.

Мальчик пересек двор и встал перед ней.

— Я думала, что ты уехал с королем сегодня утром.

— Нет, хозяйка. Мастер Исаак сказал, что я могу остаться, если захочу.

— Уедешь ты или нет, все изменилось, — глубокомысленно заметила она. — Ты не можешь больше быть слугой. Теперь тебе надо будет учиться, раз уж ты решил остаться с нами. Тебе понадобится учитель.

— Я научу его, мама, — сказала Ракель. — Насколько смогу.

— Так вообще не годится. Тебе пора замуж, Ракель, — сказала мать.

— Замуж? — спросила Ракель.

— Раввин Самуил получил письмо для меня от моей сестры Дайны в Таррагоне, в котором говорится, что Рубену, племяннику ее мужа, нужна жена.

— Таррагона! — сказала Ракель. — Нет! Я не хочу уезжать так далеко, мама. Отец, скажи маме, что я не могу уехать так далеко!

— Возьми Юсуфа и начинай учить его, — нетерпеливо произнесла Юдифь. — Я хочу поговорить с твоим отцом.

— Ей почти семнадцать, Исаак. И в Таррагоне никто не услышит о ее позоре.

— Какой позор! Ее никто не тронул, Юдифь. Ракель вела себя храбро и скромно. Я горжусь ею.

— Возможно, но остальные могут считать по-другому.

— Я не хочу принимать решение прямо сейчас, Юдифь. Я настаиваю, чтобы мы подождали. Через год я сам могу переехать в Таррагону. Вот тогда я обдумаю этот вопрос.

— Почему ты можешь поехать в Таррагону?

— Епископ попросил меня стать его личным лекарем. Но, видишь ли, моя дорогая, архиепископ вызвал его на общий церковный совет, который будет проводиться на следующий год. Он будет проходить в Таррагоне, и он хочет, чтобы я сопровождал его. В этом случае Ракель может поехать со мной. И приму я этот пост или нет, я не смогу обойтись без нее, пока Юсуф не будет достаточно опытен, чтобы занять ее место. Это займет некоторое время.

— Личный лекарь епископа, — сказала Юдифь. — Это означает, что ночью ты уже будешь спать дома?

— Да, конечно. — Он помолчал немного. — Если меня не вызовут соседи. Или другие больные. — В вечернем сумраке какая-то птица внезапно решила заполнить дворик пением, и Исаак остановился, чтобы послушать ее. — Юдифь, — сказал он наконец, — подойди, посиди со мной у фонтана. Я хочу, чтобы ты кое-что обдумала, и мне бы хотелось, чтобы в этот момент ты была рядом со мной.

— О чем ты, Исаак? — Юдифь встала из-за стола, подошла и взяла мужа за руку. Они подошли к фонтану и сели.

— Я говорю о Ребекке. Подожди — не говори ничего, пока я не закончу. Ребекка тоскует без матери. Она хотела бы увидеть тебя и показать тебе свое дитя. Она все еще спрашивает меня об этом. Не принимай пока решения, потому что ты готова сказать «нет», просто думай об этом время от времени.

— Ребекка мертва.

— Ты можешь говорить все, что угодно, но она жива, Юдифь. Она жива, и это хорошо. Это путь к полезной и добродетельной жизни. И она тоскует без тебя. В прощении нет вреда, Юдифь, дорогая моя, — сказал он, беря ее за руку, — и это очень важно для меня.

Она накрыла его руку своей.

— Я буду думать об этом время от времени, если тебе так хочется, Исаак. Не знаю, смогу ли я передумать, но я буду думать об этом.

Во внутреннем дворе сгустилась тьма. Затихли доносившиеся из дома звуки ссоры близнецов, их сменили голоса Ракель и Юсуфа, которые повторяли буквы латинского алфавита.

— Я говорила с женой раввина, Исаак, — тихо сказала Юдифь. — ей кажется, что у нее снова будет ребенок. Она сказала, что ты говорил ей о том, что она забеременеет снова и родит ребенка, здорового мальчика, прежде, чем она сама об этом узнала. — Откуда ты это узнал?

— Я говорил это? — сказал Исаак.

— Да.

— Должно быть, я сошел с ума. Но, как я помню, что-то в ее манере говорить заставило меня подумать, что она беременна. Но сказать ей, что это будет мальчик, и здоровый — это чересчур. Ты понимаешь меня? — с любопытством спросил он.

— Нет. Но я никогда не понимаю тебя, Исаак, — кротко сказала она. — Я лишь рада, что эта неделя закончилась. Это было ужасное время. И ты казался таким далеким. Я скучала без тебя. — Она мягко дотронулась до его лица. — Как твои ушибы? И ребро?

— Немножко болит. Но я больше страдал от того, что вы оставались одни в эти страшные ночи, любовь моя. Ты самая прекрасная, преданная жена, и очень красивая.

— Но ты же не можешь видеть меня.

— Могу, любовь моя, и вижу. Страсть — мудрый лекарь, она позволяет видеть даже слепому.

Юдифь поднялась и взяла мужа за руку.

— Пойдем же в постель, — нежно сказала она.

Кэролайн Роу

Средство против шарлатана

С любовью, Велле Помер за ее веру, неустанную энергию и требовательность.

Глава первая

Пятница, 18 августа 1353 года

— Сколько денег? — невнятно пробормотал худой, похожий на отшельника человек таким голосом, словно его мысли были заняты чем-то более возвышенным. В скромном черном одеянии ученого или священника он выглядел странно в безвкусной обстановке дешевой таверны. — У нас уже есть достаточно. Пора двигаться на юг.

За окнами лежала притихшая и сонная Жирона, терпеливо ожидая вечерней прохлады. В комнате было темно и душно, в воздухе еще витал густой запах пролитого вина и давно покинувших таверну пьяниц. Сквозь распахнутые ставни не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, лениво жужжали мухи, словно у них не было сил. Родриге, хозяин таверны, потел и дремал в углу, не обращая внимания на единственных посетителей.

— И ты говоришь, что этого достаточно? — с презрением переспросил другой собеседник, позвякивая перед лицом своего спутника кошельком, полным монет. — Послушай, Гиллем, мой маленький скупой друг, даже в удачный день ты приносишь столько, что хватает лишь на комнату и тарелку супа.

— Это не так уж и плохо, — возразил Гиллем.

— Я говорю о золоте, глупец. Золоте. Таком его количестве, чтобы жить, как богачи.

— Ты безумец, — ответил Гиллем. — Возможно, в Жироне полно сытых купцов с женами, разряженными в шелка, но они не тратят свое золото на пустяки.

— Верно. А потому нам достанется больше.

Гиллем с сомнением покачал головой.

— Как мы до него доберемся?

— Это не твоя забота. Я знаю, у кого есть золото, и как его получить.

Гиллем подался вперед.

— Ты говоришь серьезно, — удивленно произнес он и добавил, прежде чем его собеседник успел ответить: — Насколько это опасно?

Собеседник искоса посмотрел на него странным взглядом.

— Это не преступление — украсть то, что уже было украдено, — сказал он.

Ученый нервно прикусил нижнюю губу, что рассердило его собеседника.

— Как мы это сделаем? — наконец спросил он.


— Мама! — позвала Мириам.

— Чего ты хочешь? — резко отозвалась Юдифь, жена врача Исаака. От природы она не отличалась кротостью, и все остатки терпения она уже полностью растратила сегодняшним утром. Лето немилосердно завладело сентябрем, и ей было жарко под темной накидкой. Тенистые оживленные улицы и сводчатые переулки Колла, богатого еврейского квартала Жироны, были похожи на огромный бассейн, нагретый палящим солнцем, которое уничтожало влажные испарения, поднимающиеся от рек. Взбираясь по крутой улочке, Юдифь тяжело дышала и обливалась потом.

У ее служанки Лии с утра сильно разболелась голова, и она слегла в постель. Кухарка Наоми заперлась в кухне, в ярости круша горшки и блюда, а Мириам повсюду следовала за матерью, требуя, чтобы ее развлекали. Всегда отменно организованное хозяйство Юдифь трещало по швам.

Во всем был виноват ее муж. Исаак, обычно всегда самый снисходительный, большую часть ночи провел у постели больного ребенка, и его собственное терпение почти истощилось. Он вернулся к завтраку голодным и испытывающим жажду. Юдифь выбрала для него самую аппетитную и сочную грушу.

— Больше ничего нет? — спросил он. — Неужели я должен поститься из-за небольшой жары?

Когда он произносил это, во дворе появилась Наоми, и обидные слова Исаака, обращенные к его жене, попали прямо в уязвимое сердце кухарки.

— Папа, — прошептала Рахиль, — Наоми стоит сзади.

Исаак, в ярости на себя за то, что из-за слепоты он допустил оплошность, резко встал из-за стола, покачнув кувшин с водой, и ушел в свой кабинет. Наоми — воплощение уязвленной гордости — заперлась на кухне и принялась грохотать посудой, превращая добротный каменный дом в настоящий ад. Поскольку Лия лежала в постели, а поваренок должен был поддерживать огонь в очаге, кухарка сделала из слуги Ибрахима мальчика на побегушках. Но когда его в третий раз подряд отправили на базар, от его обычного равнодушия не осталось и следа. Ибрахим явился к хозяйке, пылая праведным гневом. Двор не подметен, дом и кабинет хозяина — тоже; когда, интересно, он должен выполнять собственные обязанности? Юдифь удержалась от искушения выгнать всех слуг, за возможным исключением поваренка, которому уже пришлось принять на себя всю тяжесть ярости кухарки, и принялась улаживать дела. Она успокоила Ибрахима, пообещав, что сходит на базар сама, заставила свою дочь Рахиль привести в порядок постели, затем схватила за руку надутую Мириам и поспешно покинула дом.

— Ну, в чем дело? — поинтересовалась Юдифь у младшей дочери.

— Мама, почему я не могу ходить в школу вместе с Натаном? Папа говорит, что девочки тоже должны ходить в школу, как и мальчики. И мне уже семь лет. Здесь нечего делать, не с кем играть, и все на меня сердятся.

— Ты не можешь ходить в школу, и хватит об этом, — отрезала Юдифь. — Я больше не хочу говорить на эту тему. Если ты прекратишь ныть и попытаешься сделать что-нибудь полезное, никто не будет на тебя сердиться. А теперь поторопись. — Юдифь с суровым видом потащила девочку по главной улице квартала и вывела за северные ворота.

Они дошли до подножия холма, от которого дорога вела к храму, и тут Юдифь остановилась в тени, тщетно пытаясь хоть немного прийти в себя.

— Куда мы идем, мама?

— Скоро узнаешь.

Из-за высокой городской стены потянуло слабым ветерком с запада, и мать с дочерью ощутили запах закваски, горячего хлеба и специй. Юдифь плотнее притянула к лицу накидку, и крепко держа за руку Мириам, свернула на улочку, ведущую к пекарне. Они миновали корзины с хлебом у дверей и подошли к краснолицей женщине у разделочного стола, которая рассматривала объемистую горку свежего теста. Девочка — ученица лет десяти или одиннадцати, перекладывала буханки из печи на деревянные подставки в конце лавки.

— Доброе утро, госпожа Юдифь, — произнесла жена пекаря, удивленно поднимая голову.

— Доброе утро, госпожа Эсфирь, — ответила Юдифь, хмурясь и оглядываясь в поисках какой-то особенной круглой буханки, без которой, по мнению Наоми, не мог состояться сегодняшний ужин.

— Хорошая погода. Что я могу предложить вам из того, что не успел утром взять Ибрахим? — спросила Эсфирь, тактично напоминая жене врача, что у нее есть все сорта нужного ей хлеба, на случай, если она по рассеяности зашла в лавку. — Булочка со специями для проголодавшейся маленькой девочки?

Но Мириам уже исчезла в глубине пекарни и, как зачарованная, наблюдала за юной Сарой, складывающей остывшие буханки в корзины, которые затем ставили у входа.

— Ибрахим! — многозначительно произнесла Юдифь и поведала печальный рассказ о своем утре: злости кухарки, бестактности своего мужа и всеобщем духе непослушания и дурного настроения, царящем в доме. — И вот, имея кучу слуг, которые только и делают, что объедаются и требуют непомерных денег, вынуждена сама ходить по базару. Не понимаю, что происходит с людьми, — добавила она. — Раньше они были готовы упорно трудиться и жить честно, но теперь… — Ее голос зловеще умолк. — А почему вы одни с Сарой печете хлеб и управляетесь в лавке? Где все остальные?

Жена пекаря пожала плечами. — Моссе на мельнице. А Аарон… Ты же знаешь, какой он последнее время. Новый ученик снова заболел и ушел домой под крыло матери, так он сказал, а мальчик, похоже, где-то крепко спит. Правда, от него все равно толку мало. Служанка выходит замуж и покинула нас, а новая девочка как раз сейчас устраивает беспорядок на кухне. — Говоря, Эсфирь посыпала тесто мукой, разгладила его и перевернула умелыми руками.

Юдифь уже прежде слышала подобные жалобы, но было очевидно, что она пропустила какие-то важные известия, касающиеся настроения и здоровья второго сына пекаря. Забыв на мгновение про свой домашний хаос, она все внимание переключила на госпожу Эсфирь.

— Времена изменились, госпожа Юдифь, — ответила эта достойная и работящая женщина, принимаясь замешивать тесто. — Возьмите наших мальчиков. — С каждой фразой лавочница переворачивала, складывала и била тесто, словно под руками у нее был толстый череп ее мужа. — Я сто раз говорила Моссе, что отдать Даниила в ученики, даже моему брату, — это все равно, что бросить вызов Господу, который даровал нам столь разумного старшего сына, который продолжил бы наше дело. Но он не желает слушать, — добавила Эсфирь, особенно сильно ударив по тесту. — Несмотря на то, что он часто бывает неправ, он ничего не желает слушать.

— Но разве Аарон…

— Да, Аарон старается, — ответила Эсфирь. — Но ему не стать таким человеком, как его брат.

— Я знаю, что к нему приходил Исаак, — осторожно начала Юдифь. Скрытность мужа в отношении пациентов была для нее неизменным источником раздражения. Она постоянно узнавала о болезнях и жалобах своих соседей от других, которые хихикали и делали вид, что удивлены ее неведением. — Ему лучше?

— Не знаю, — вздохнула Эсфйрь. — Благодарю, господин, — машинально произнесла она, когда покупатель, взявший буханку, бросил в банку для денег мелкую монету. — Иногда мне кажется, что ему становится хуже. Не знаю, что с ним делать. И это не единственная моя забота, госпожа. — Эсфирь понизила голос и наклонилась к супруге лекаря. — У нас завелся вор. Сегодня я пересчитала деньги, потому что Моссе ушел на мельницу, и я почти уверена, что их не хватает. И уже не первый раз. Я слежу за расходами.

Юдифь согласилась, что крайне важно внимательно следить за деньгами. — Может быть, Моссе…

— Супруг всегда мне говорит. Он взял монету, чтобы заплатить за зерно, но пропало у нас больше. К сундуку только один ключ, и я все время держу его при себе. Вряд ли он взял ключ, пока я спала, не могу понять, каким образом деньги могли исчезнуть. — Эсфирь замолчала и взглянула на двух хихикающих детей. — Если только он не отдает их какой-то женщине. И если это так, госпожа Юдифь, он крепко пожалеет, когда я узнаю, кто она. И она пожалеет еще больше.

Юдифь поглядела на массивную челюсть Эсфири и ее мускулистые руки и молча согласилась. Вне всякого сомнения, Моссе очень пожалеет. Ради Моссе и себя самой Юдифь надеялась, что это все-таки окажется вор. Моссе был хорошим пекарем, более умелым, чем старый Рука. Ей было бы жаль потерять его.

— Больше никто не мог…

— Конечно, нет, госпожа. Кто еще мог взять ключ? И сундук очень крепкий. Это женщина или колдовство, вот что я скажу.

— Есть еще ваши сыновья, — напомнила Юдифь.

— Даже Моссе не так глуп, чтобы отдать ключ от сундука с деньгами двум мальчишкам, — презрительно отозвалась жена пекаря.

— Кажется, Даниилу почти двадцать, госпожа Эсфирь. Он уже мужчина.

— Все равно. Подумайте об искушении. И о том, в какую беду они могли бы попасть, будь у них лишние деньги. Женщины. Выпивка. — Она снова понизила голос. — Неслыханные пороки и разврат. — Глаза Эсфири заблестели. — Конечно, мы небогаты, госпожа, — поспешно добавила она, — но эти деньги идут на уплату налогов и за наем лавки, мы копим их на черный день. Нет, мальчики даже не знают, где мы их храним.

Юдифь в этом сомневалась и потянулась за круглой буханкой, за которой пришла.

— Аарон никогда бы не стал воровать у нас, — добавила его мать.

— Конечно, нет, — согласилась Юдифь, подумав про себя, что Эсфирь и Моссе ничего не знали о собственных детях.

— Он всегда был спокойным, тихим ребенком. Если бы здесь жил Даниил… — Эсфирь энергично закивала. — В это я бы могла поверить. Он мог бы взять деньги, чтобы только показать всем, как это легко. В шутку. Но потом бы он рассказал мне, вернул бы их, и мы бы вместе посмеялись. Он такой.

— Он уже так делал?

— Ну… — Эсфирь замялась. — Лет в восемь он вытащил сладости из запертого шкафа.

— А что с Аароном? — спросила Юдифь, вспомнив о беспорядке, ожидавшем ее дома.

— По-моему, это дочь старого Мордехая, — ответила Эсфирь.

— Далия? — переспросила Юдифь. Шестнадцатилетний застенчивый, неловкий Аарон был неподходящим женихом для веселой дочери богатого купца.

— Далия. Он чахнет из-за нее. Я знаю. Но только он так застенчив, что краснеет и уходит, стоит ей появиться. — Женщина еще сильнее принялась переворачивать, сворачивать и бить тесто. — Знаете, она маленькая ведьма, постоянно мучает и дразнит его. Но Мордехай очень богат. В его подвале полно монет, которые он заработал, когда торговал обувью, прежде чем заняться другими делами. И неудивительно при таких ценах. Не то что мы, кто может лишь попросить заплатить за буханку и должен оплачивать стоимость зерна, дров для очага и налоги. Вечные налоги. Как же может семья выжить? Только при помощи выгодного брака. Но стоит мне предложить найти ему партию, как он начинает злиться. Не знаю, что и делать, госпожа. На днях, — добавила Эсфирь, понижая голос, — он сказал, что не хочет быть пекарем. Желает стать ученым, писарем. Моссе очень расстроился.

— Учителем? Или раввином? — изумилась Юдифь. — Аарон?

— Нет, — ответила его мать, и ее проворные руки застыли на месте. — Не то. Кем-то там еще. Он не находит себе места и потерял сон, все бродит ночью. Должно быть, это любовь, — недовольно произнесла она. — Что еще? Он такой усталый все время, что еле поднимает мешок с мукой, но вместо отдыха пропадает по вечерам, одному Господу известно где. Думаете, господин Исаак может исцелить его?

— От любви? Не думаю, что даже мой муж может это сделать.


В тот вечер пятнадцать или двадцать жителей собрались на лугу на противоположном берегу реки Онияр послушать похожего на ученого человека из таверны. Он говорил уже свыше четверти часа, но большая часть слушателей лишь равнодушно взирала на него, ничего не понимая. Словно коровы на лугу, провожающие взглядом путника, слушатели коротали время в ожидании чего-нибудь более интересного. Однако были и те, кто наблюдал за незнакомцем с живым любопытством, а кое-кто из молодых людей даже внимал с жадным интересом. Стоявший в толпе маленький мальчик, скучающий и не находящий себе места, подобрал камень и поднял было руку, собираясь его бросить. Спутник оратора в бедной заплатанной, поношенной блузе с растрепанными седыми волосами и лицом, покрытым шрамами, с силой сжал запястье мальчика.

— Ай! — вскрикнул мальчишка. — Мне больно!

— Отлично, — отозвался человек. — Запомни это. В следующий раз я схвачу тебя уже не за руку. А теперь с глаз долой!

Парнишка повернулся и побежал к зарослям высокой травы на краю луга, исчезнув среди сухих стеблей и пушистых колосьев в человеческий рост.

— Друзья, — произнес оратор, не обращая ни малейшего внимания на эту досадную помеху, — то, что я, мастер Гиллем из Монпелье, поведал вам, составляет лишь малую толику древних знаний, тайной мудрости магов, которой я обучился в университете в Монпелье, а также узнал от разных астрологов, провидцев и мистиков, встречи с которыми искал во время моих скитаний по миру. Произнеся слова, которым я вас научу, священные слова, не опороченные ересью и колдовством, и используя травы, о которых я вам поведаю, вы сможете возвратить телу здоровье и силу, укрепить разум и обрести мудрость, что поможет постичь скрытое от вас. Это принесет вам мудрость и процветание.

— А благодать? — спросил один из трех юношей в одежде писаря.

— За ней идите в церковь, — не задумываясь, ответил ученый. — Церковь научит вас, как обрести благодать. А теперь я смиренно обращаюсь к вам: если вы желаете узнать обо всем этом, то когда мой друг и помощник Луп пойдет по кругу, дайте ему, сколько можете, чтобы мы купили себе хлеба и помогли бедным.

— Догадываюсь, о каких бедных идет речь, — сказал соседу состоятельный господин, стоящий в конце.

— Бедным хозяевам таверн и продажным женщинам? — осведомился его собеседник.

— Я уже встречал подобных типов. Они скоро уйдут. У этих двоих нюх на служителей закона. — Господин кивнул в сторону двух всадников, галопом приближавшихся к лугу.

Шагая в лучах заходящего солнца по дороге, ведущей в Жирону, оба господина слышали насмешливые крики толпы и пронзительный голос мастера Гиллема.

— Мы вернемся завтра, — кричал он. — Вы поступаете опрометчиво, пытаясь заставить меня замолчать, ведь я могу принести здоровье и благоденствие всем жителям города.

Оба довольных господина усмехнулись и разошлись.

Стражники равнодушно наблюдали за происходящим.

— Мы не собираемся затыкать вам рот, мастер Гиллем, — произнес один из них. — Мы хотим, чтобы вы получили разрешение на свое выступление.

— Но мы же находимся на достаточном расстоянии от городских ворот, — возразил оратор.

— И тем не менее вам нужно письменное разрешение.

— Чтобы вы могли сорвать жирный куш, — пробормотал Луп, для надежности засовывая мешок с деньгами под рубаху. Он взглянул на мастера Гиллема, кивнул трем неуклюжим юнцам лет шестнадцати-семнадцати и обратился к остальной толпе. — Вы слышали, что сказали господа, — крикнул он. — Возвращайтесь в свои дома.

Когда толпа начала редеть, лишенная представителями власти даже этого скупого вечернего развлечения, мастер Гиллем повернулся к трем юношам.

— Добрый вечер, господа, — спокойно произнес он. — Сожалею, что наше собрание прервалось. Эти добропорядочные люди, управляющие городом, страдают, скажем так, некоторой узостью мышления.

— Они не из города, — заметил один из юношей.

Мастер Гиллем не обратил внимания на замечание.

— Вы хотите обрести мудрость?

— Да, — ответил молодой человек, наверное, самый смелый из них. На нем тоже была черная блуза ученого. — Но мы не уверены, что вы тот, кто сможет научить нас столь высоким предметам.

— Согласен, — ответил Гиллем с деланым смирением. — Вполне возможно, господа, что ваши знания уже превзошли мои способности. Вы разбираетесь в волшебных травах, которыми устлан путь к знанию?

— Нам об этом ничего не известно. Верно, Лоренс? — сказал самый юный из них.

— Молчи, Марк, — отозвался Лоренс. — Предоставь это мне. Мы бедные студенты, — продолжил он, — мы не можем много заплатить. Одна монета в ваш мешок от нас троих, чтобы выслушать пару слов о важности знания, — это одно дело, но сколько вы попросите за то, чтобы поделиться с нами самим знанием?

— По десять монет с каждого, — вступил в разговор Луп. — И лишь потому, что хозяин заметил, какая заинтересованность и ум написаны на ваших лицах. Обычно мы берем больше. У нас большие затраты, знаете ли. Нужны редкие травы и мази, а чтобы ритуал удался, надо зажечь благовонный ладан. От десяти монет мы ничего не выиграем, но хозяин добрый и щедрый человек, желающий наградить мудростью всякого, кому она принесет пользу.

— И если мы решим принять ваше столь великодушное предложение, — сухо сказал Лоренс, — то когда мы встретимся? Мы занятые люди и не вольны распоряжаться своим временем.

Мастер Гиллем в растерянности взглянул на слугу.

— Вы поймете, добрые господа, что мы злоупотребляем великодушием других ради наших частных встреч…

— Но если вы сможете увидеться с нами во втором часу ночи, когда весь город спит, — перебил Луп, — у нас будет и время, и место, где разместить вас.

— Где нам вас искать? Или же вы живете в поле?

— Было бы неплохо, — торжественно произнес Гиллем, — но слишком трудно. Мы снимаем комнату в квартале Сан-Фелью у доньи Мариэты. Она пытается искупить вину за свой образ жизни, предоставляя нам бесплатное жилье. К ее дому вас проводит любой.

— Завтра вечером духи будут сильны, — сказал Луп. — Явитесь к нам, и вы узнаете много.

— Я знаю, где это, — покраснев, произнес третий юноша.

— Ты, Аарон? — переспросил Лоренс. — И ты знаешь, кто она?

— Да, — твердо ответил Аарон, — но и она, и ее девушки должны есть хлеб.


— Что думаешь? — пробормотал Лоренс, когда трое юношей быстро заняли свои места за столом у Родриге. Хозяин таверны со стуком выставил перед ними три деревянные кружки, налил в них из кувшина самого дешевого, разбавленного и кислейшего вина и встал рядом. Из своего многолетнего опыта он знал, что если подмастерья, студенты и им подобные молодые бродяги сразу не заплатят за выпивку, ему, скорее всего, придется проститься со своими денежками. После долгих поисков юноши набрали достаточную горку монет из своих личных запасов.

— Насчет мастера Гиллема? Слишком дорого, — уныло отозвался Марк. — Мне и так едва хватает на уксус, который Родриге выдает за вино, чтобы еще пускаться в дополнительные расходы.

— Обучение всегда стоит денег, — заметил Аарон.

— Но не в том случае, когда тебя обучает отец, — ответил Марк. — В противном случае, кто бы захотел стать ткачом?

— Тебе обязательно становиться ткачом? — спросил Лоренс.

— Разве это занятие унаследует не твой брат?

— Можно и так сказать, — произнес Марк. — Но моему отцу было бы очень невыгодно отдавать меня в ученики. Он слишком скуп для этого. — Он поднял кружку. — За работу. Ненавижу ее. Уйду, как только смогу.

— Ты хотя бы можешь уйти, — заметил Аарон. — А я должен оставаться в пекарне навечно, иначе скажут, что я обрекаю родителей на нищету в старости.

— Пусть твоя сестра выйдет замуж за человека, готового изучить пекарское дело, — предложил Лоренс. — Ты не раб своих родителей.

— А чем бы ты занялся, если бы ушел? — спросил Марк.

— Отправился бы на север. В Тулузу или куда-нибудь еще. Туда, где в чести поэзия и знания.

— Аарон переписал все новые стихотворения, — добавил Лоренс. — И множество старых.

— Я все трачу на бумагу и чернила, — согласился Аарон со смущенной улыбкой. — И вино.

— Откуда ты взял эти стихотворения? — осведомился Марк.

Лоренс подмигнул.

— Он и не брал. Некоторые принадлежат моему отцу, другие моим учителям, а одна прекрасная книга самому епископу.

— Я был осторожен, — добавил Аарон. — Все вернул как можно быстрее. Зачем тогда меня отдали в школу, если не хотели, чтобы я научился читать?

— Это дает им почувствовать собственную значимость, — ответил Лоренс. — Мой отец такой же. Но я здесь не останусь. Все в этом городе только и думают о цене на шерсть и сукно и о том, как бы разбогатеть. Я отправлюсь в Монпелье изучать астрономию и астрологию, а также труды греков по логике и математике. Я поговорю с мастером Гиллемом о том, что там изучают, и спрошу его, кто самые знающие учителя. — Лоренс поднял кружку с печальной улыбкой. — За свободу.

— Мой отец утверждает, что лишь богатые христиане могут позволить себе тратить время на такие пустяки, как поэзия и математика, — заметил Аарон. — Он хочет, чтобы я женился на работящей девушке с хорошим приданым и занялся своим собственным делом. Сейчас мне становится плохо от одной этой мысли.

— Кстати, — прибавил Лоренс, — мой отец рассуждает так же. За исключением моей женитьбы, потому что хочет, чтобы я стал по крайней мере епископом. Будь я графом, то мог бы проводить время за изучением легкомысленных вещей.

— Если бы ты был графом, — вступил в разговор Марк, — то тебе бы пришлось идти воевать и тебя бы убили в сражении.

— Верно, — согласился Лоренс. — Чем бы ты хотел заняться, если бы не пришлось работать у отца? Кроме того, чтобы уйти из города.

— Создавать красивые вещи, — просто ответил Марк. — Я могу ткать их на станке, но отец говорит, что это трата времени и перевод хорошей шерсти. Правда, он сам не особенно использует хорошую шерсть, — добавил Марк.

Все трое погрузились в мрачное молчание.

— А как же мастер Гиллем? — спросил Аарон.

— За одно занятие надо заплатить тридцать монет, — заметил Лоренс.

— С таким же успехом это могли бы быть тридцать тысяч, — вставил Марк. — У меня остались деньги только на то, чтобы завтра выпить вина, и все.

— Я могу заплатить за всех нас, — предложил Аарон. — Давайте согласимся.

— Ты? — потрясенно переспросил Марк. — Но это же куча денег.

— Что за деньги, Марк, дружище? — Еще один юноша в черном присел за стол и жестами подозвал своих друзей присоединяться. — Редкая вещь в моей жизни, могу тебя уверить. А у этого мошенника с луга нет никакой надежды выманить у меня последние деньги на выпивку.

— Добрый вечер, Бертран. Почему ты называешь его мошенником? — спросил Лоренс.

— Разве ты его не слушал, Лоренс, друг мой? В жизни не слыхал столько полуправды и такой искаженной логики.

— Что ты знаешь о логике? — с жаром осведомился Лоренс. — И если бы ты присутствовал на его первых двух выступлениях, то знал бы, какие он приводил доводы.

— Я знаю одно: если кто-то предлагает раскрыть мне все тайны магов, семи мудрецов и бог еще знает кого за три дорогих, — но очень простых урока, значит, меня собираются ободрать как липку.

— Ты подслушивал, — заметил Аарон.

— На лугу тайной беседы не получится, — возразил Бертран. — В любом случае знания достаются только путем упорного труда и от хороших учителей.

— Чья это проповедь, Бертран? — За столом раздался смех.

— Моего отца. — Бертран покраснел. — Но это все равно правда. И почему этот мудрый человек поселился в доме Мариэты?

— Так вы направляетесь к Мариэте, чтобы набраться мудрости, ребята? — спросил из-за соседнего столика крестьянин с обветренным лицом и разразился хохотом. — Она научит вас мудрости.

— Странные вещи происходят, — заметил другой посетитель. — Я слышал такое, чему вы вовек не поверите.

— В этом году у нас и без того хватало бед, — заметил крестьянин. — И прошу прощения за то, что подслушивал, но тайны магов до добра не доведут. На вашем месте я бы не совался в эти дела. Только не сейчас. Пусть маги оставят свои тайны при себе.


Как-то раз в конце сентября в четверг рано утром Исаака разбудил голос жены, бранящей Ибрахима за то, что он шумит, хотя прекрасно знает, что его хозяин еще спит. Исаака было не обмануть. Спешный вызов напуганной жены молодого Аструха вынудил его уйти после полуночи, и он пробыл в их доме, пока от усталости и предрассветного холода его пальцы не онемели. Остаток ночи Исаак проспал на кушетке в своем кабинете, выходящем одной стороной во внутренний двор. Юдифь хотела, чтобы ее муж перешел на другую кровать, но его кабинет был неприкосновенен, и она не желала туда заходить без веской причины.

Во дворе снова стало тихо. Исаак поднялся с постели, открыл дверь и сделал глубокий вдох. Невзирая на вечную тьму, в которой он теперь жил, Исаак знал, что солнце уже давно рассеяло утреннюю дымку, а прохлада скоро уступит место очередному жаркому дню. Он ощущал запах тумана, приближающейся жары и лучей палящего солнца, прежде чем другие люди могли их увидеть или почувствовать. Не успел Исаак приступить к неторопливому умыванию холодной водой, как услышал скрип ворот и голос Юдифи, суетившейся вокруг юного Саломо, сына банкира Видала.

Исаак нанял Саломо дес Местре на три месяца для обучения своего тринадцатилетнего ученика Юсуфа. Он встретил мальчика-мавра в начале лета, когда голодный сирота вывел слепого лекаря из гущи взбунтовавшей толпы. Отец Юсуфа был послом эмира Гранады Абу Хаджадж Юсуфа; он погиб за пять лет до этого в одной из гражданских войн между доном Педро и его братом Фернандо. С помощью Исаака покровителем Юсуфа стал дон Педро, король Арагона.

Юсуф не только был умен, но и получил в детстве прекрасное образование. Он научился читать и писать на арабском, прежде чем судьбе было угодно превратить его в беспризорника, защитой которому служила лишь его смекалка, и он с радостью впитывал все знания, которые мог получить в этом новом для него мире. Но слепец не может обучить мальчика латинскому письму и азам грамматики латинского языка, на котором была написана большая часть богатого собрания врачебных текстов. Как только мальчик научится читать вслух, они будут работать вместе, но пока ему нужен зрячий учитель.

Юный Саломо сам был почти мальчишкой.

— Как тебе нравится твой новый учитель? — спросил Исаак через несколько дней после начала уроков.

— Хороший, — ответил Юсуф, умудренный опытом мальчик тринадцати лет. — Очень обходительный молодой человек, господин, и кажется, очень начитанный. Но он ничего не знает о мире. По-моему, он влюблен в госпожу Рахиль, — невинно добавил он.

— Правда? — переспросил Исаак. — И она тоже?

— Не думаю. По-моему, он слишком молод, чтобы ей понравиться. Мне ничего неизвестно, господин, — поспешил добавить Юсуф. — Она ничего не говорила ни мне, ни ему. Я могу только судить об этом по ее взгляду. Она всегда закрывает лицо накидкой, когда он поблизости.

Вновь воцарившуюся тишину нарушали лишь взмахи метлы Ибрахима, медленно подметающего двор.

Исаак прочел утреннюю молитву и вышел из дома.


— Сейчас слишком прохладно, чтобы завтракать во дворе, Исаак? — спросила жена, которая все время была поблизости. — Если пожелаешь, мы можем поставить стол у очага.

— Дорогая моя Юдифь, — с удивленным видом ответил Исаак, — больны мои пациенты, а не я. Здесь очень приятно, и ты сама скоро начнешь жаловаться на жару. И потом я уже слышу, как приближается наша прекрасная Наоми с таким блюдом, от которого и у мертвеца бы разыгрался аппетит. Вчера ночью у меня было много работы, и я очень проголодался. Давайте есть. — Наоми поставила пышущее жаром блюдо с рисом и овощами на стол, где их уже ждали привычные тарелки и миски с сыром, фруктами и мягким хлебом.

— Вы поздно вернулись? — спросила Юдифь. — Рахиль еще спит.

Этот вопрос был не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Прежде всего Юдифь очень раздражали люди, зовущие врачей среди ночи. Пусть бы молились и терпеливо ждали восхода солнца, прежде чем посылать за ее мужем. И потом ей казалось, что их семнадцатилетней дочери было бы лучше скорее выйти замуж и прекратить сопровождать отца в любое время суток. Юдифь хотела быть уверенной, что они действительно вернулись поздно и что Рахиль не злоупотребляет своим положением, чтобы все утро пролежать в постели.

Все это Исаак знал не хуже, чем то, какая настойка нужна для лечения головной боли.

— Да, было очень поздно, — ответил он. — Неудивительно, что она еще спит. Но, по-моему, маленький сын Аструха идет на поправку. Хорошо, что они меня позвали,

— И меня, папа, — прибавила Рахиль. — Доброе утро, мама. — Она поцеловала мать в щеку. — Я слишком проголодалась, чтобы проспать все утро, — заметила Рахиль, давая родителям понять, что слышала их разговор, и потянулась за миской с рисом.

Не успело семейство приступить к завтраку, как в ворота застучали.

— Я открою, — сказал Исаак.

— Ни в коем случае, — перебила Юдифь. — Кто бы там ни был, он может подождать. Ты спокойно закончишь завтрак, прежде чем отправляться по делам. Ибрахим отопрет. Если это так важно, он нам сообщит.

Очевидно, дело было неотложное. Во двор ворвался пекарь Моссе, бормоча изысканные и неразборчивые извинения.

— Прошу прощения, господин Исаак, госпожа Юдифь и госпожа Рахиль, за то, что помешал вашему завтраку. Конечно, вас вчера задержали допоздна. Знаю, так бывает. Я бы не стал беспокоить вас, если бы не был так встревожен, господин. Моя жена сходит с ума от горя, поэтому я сказал ей: «Пойду, потолкую с лекарем, дорогая Эсфирь, он знает, что делать». Только мятный чай и больше ничего, а на этом ведь долго не протянешь, верно?

— Моссе, друг мой, — обратился к нему Исаак. — Кто болен?

— Аарон, господин Исаак. И он…

— Расскажи мне, что именно произошло сегодня утром и почему твоя жена так забеспокоилась.

— Ну, — неуверенно начал пекарь, — Аарон не встал с постели. Сказал, что плохо себя чувствует.

— Как именно?

— Ну, — Моссе замолчал и посмотрел на Юдифь и Рахиль, — он плохо спал вчера ночью.

— Идем, Рахиль, — позвала Юдифь, — уже поздно, а у нас много дел. Пожалуйста, извините нас, Моссе. Нам пора приступать к работе, а позавтракаем на кухне.

— Хорошо, — ответила Рахиль. — Тебе не кажется, что здесь прохладно, мама?

— Наоми! — Голос Юдифи эхом раздался по всему дому. — Помоги нам перенести посуду. — И Наоми поспешно принялась заносить все блюда обратно.

Исаак подождал, пока женщины уйдут.

— А теперь, Моссе, садись и расскажи мне, что случилось с Аароном. Опять эти ужасные кошмары?

— Хуже, господин Исаак. Три ночи назад я случайно увидел, как он ходит с широко открытыми, ничего не видящими глазами. И кошмары не прекратились. Он вздрагивает от страха от каких-то ему одному слышимых звуков, а в тенях на стене видит очертания людей. Он ничего не ест и кричит на мать и сестру, пугая их.

— Что вы предпринимаете?

— Эсфирь поит его мятным чаем, ромашкой и другими травами, чтобы наладить сон, но они не помогут. Я знаю. — Пекарь наклонился так близко к Исааку, что тот ощущал его дыхание на своем лице. — У моего сына есть враг. Или у меня. Кто-то заколдовал моего сына. Тот, кто пытается изгнать меня из квартала. Ведь должность пекаря очень почетная, можно сказать, священная, правда, господин?

— Верно, Моссе. И ты хороший пекарь, но прежде чем сваливать все на колдовство, думаю, нам следует попытаться понять, что же случилось с твоим сыном.

— Идемте со мной. Осмотрите его, поговорите с ним. Вы сможете понять, какие заклинания были использованы против моего сына.

— Поведение Аарона может объясняться и другими причинами, — заметил Исаак. — Я могу привести несколько.

— Это колдовство, — твердо повторил Моссе. — Я знаю.

— Почему ты так уверен?

Моссе обвел подозрительным взглядом двор.

— Потому что оно коснулось меня, — прошептал он. — Они хотят убить моего сына и наследника, но это можно сделать только в том случае, если у меня не появится другого. И они заколдовали и меня, чтобы я не смог дать жизнь еще одному мальчику.

— У этого могут быть иные причины, Моссе, — мягко сказал Исаак.

— Сначала я думал, что это Господь меня наказывает за то, что я отправил своего первенца к шурину Эфраиму, когда его сын умер от чумы.

— Господь не стал бы наказывать человека, пожелавшего помочь брату жены, — возразил Исаак.

— Но я поступил так не по доброте душевной, — пробормотал Моссе.

— Хочешь сказать, он тебе заплатил? — спросил Исаак. Все знали, что Моссе получил толстый кошель с монетами за то, что позволил шурину забрать к себе старшего сына. И только сам Моссе был уверен, что все это держится в тайне.

— Я продал своего сына. Это великий грех. Но Даниил унаследует прибыльное дело и будет богатым человеком. Я сделал это и ради него.

— Но в основном ради себя, — заметил Исаак.

— Да. И теперь я наказан. Я должен был послать к нему Аарона, но решил, что с ним будет легче справляться и учить. И вот к чему это все привело.

— И что же все-таки ты от меня хочешь? — поинтересовался Исаак.

— Я хочу, чтобы вы сняли проклятье с Аарона и с меня и наложили их на того злодея, кто это сделал. Я знаю, кто это, господин, и я отдам вам все, чтобы вы смогли отомстить ему.

— Моссе, друг мой, — промолвил врач. — Моя работа — медицина, а не заклинания. Но из сказанного тобой вполне возможно, что юноша страдает от болезни, которую я в силах излечить. И для тебя у меня есть несколько средств. Хватит думать о том, о колдовстве, лучше пойдем посмотрим, что можно сделать. Подожди немного, пока я схожу за лекарствами.


Исаак торопливо проглотил немного риса и прихватил кусок мягкого хлеба с сыром. Юсуфа оторвали от занятий, а Рахили велели сложить в корзину травы и настойки. Не успел Моссе решить, выиграл он или проиграл в споре с врачом, как все четверо уже шагали по главной улице.

Пекарня была выстроена у северной стены квартала, подобно некоторым другим общественным местам, вход в нее вел через дверь со стороны города. Но вместо того чтобы огибать ворота и идти ко входу в пекарню, Моссе свернул на первую улочку у ворот и вошел в свой удобный дом со стороны квартала. Домашним Моссе не приходилось будить привратника Якова, если им нужно было войти или покинуть Колл ночью, когда ворота были заперты. Следовало лишь отпереть маленькую дверь в стене и оттуда из пекарни пройти в город.

Когда компания подошла к дому пекаря, с верхнего этажа раздался душераздирающий вопль. По лестнице сбежала Эсфирь и безумным взглядом посмотрела на своего мужа.

— Он умер, Моссе! — завизжала она. — Он умер. Мой Аарон умер!

Глава вторая

Смерть, приносящая горе и потрясение, стала хорошо знакома Рахили за последние три года, что она помогала своему отцу. Из-за его ухудшающегося зрения и смерти бывшего помощника, Бенджамина, во время эпидемии чумы сестре Рахили, Ревекке, пришлось помогать отцу в те тревожные времена. После замужества Ревекки Рахиль, как само собой разумеющееся, заняла место сестры и стала глазами своего отца, а там, где на смену зрению приходило прикосновение, его руками. С той поры ей приходилось видеть горе и отчаяние на лицах людей, понесших утрату, и облегчение на лицах тех, кого смерть, эта вечная разлучница, спасла от домашнего деспота. Но пекарь не был похож на всех тех скорбящих, которых видела Рахиль. Он стоял в стороне, не делая попыток утешить свою сломленную жену и принимая смерть своего наследника с каким-то стоическим, почти мрачным мужеством. Рахиль знала, что Моссе прекрасный пекарь, но в несчастье его нельзя было назвать образцом стойкости. Повисла неловкая пауза, и затем вперед шагнул Исаак.

— Госпожа Эсфирь, прошу вас, — произнес он, протягивая руку, чтобы успокоить рыдающую женщину. — Давайте прежде его осмотрим. Бывает…

— Слишком поздно, господин Исаак, — простонала она. — Я знаю. Я уже прежде видела мертвых. Он умер. Мой Аарон умер. Вы опоздали.

Моссе стоял в стороне, безмолвный и бесстрастный.

— Если вы проследуете за мной, — послышался тихий голос снизу лестницы, — я проведу вас к нему, господин Исаак. Отец, — сурово добавил он, — я отведу врача наверх. Пожалуйста, побудь с мамой. — Исаак увидел привлекательного юношу крепкого сложения, но грациозного, который был почти такого же роста, что и его брат. Его глаза покраснели от слез, но он не забыл о хороших манерах. — Господин Исаак, госпожа Рахиль, юный Юсуф. Прошу вас проходить. Спасибо, что быстро пришли.

— Ты ведь Даниил? — тихо спросил Исаак. — Если ты готов провести нас, мы последуем за тобой.

Маленькая процессия прошествовала вверх по лестнице в небольшую спальню над пекарней.

— Он лежит там, — сказал Даниил.

Исаак стоял в дверях, прислушиваясь и нюхая воздух.

— Когда он умер? — спросил он.

— За несколько минут до вашего прихода, господин. У нас не было времени положить его тело подобающим образом, потому что мама услышала ваши шаги и бросилась вниз.

— Вы были с ним до конца?

— Да, господин, — промолвил Даниил и замолчал.

— Подведите меня к нему, — попросил Исаак. Рахиль взяла отца за руку и повела к изголовью скорбной измятой постели. Исаак провел пальцами по телу, обезображенному и скорченному в предсмертной агонии. — Его смерть не была легкой, — заметил он.

— Это было жуткое зрелище, — печально произнес Даниил. — Я не скоро его забуду.

— Сколько вы пробыли рядом с ним?

— Отец ночью прислал за мной мальчика.

— Он заболел так рано?

— Нет, господин Исаак. Аарон разбудил отца.

— Что ты хочешь сказать? Он прошел в его комнату и просил о помощи?

— Нет, он бродил по дому, вверх и вниз по лестнице.

— Во сне?

— Да.

— Это часто говорит о серьезном расстройстве рассудка, — сказал Исаак, — но необязательно о болезни. Когда я последний раз был у него, ничто не предвещало болезни или смерти, — добавил он почти про себя.

— Отец говорит, что Аарон делал так не раз. Было видно, что он спит, и тем не менее он бродил по дому, как будто что-то искал. Признаюсь вам, господин, что предпочел бы столкнуться с разъяренной толпой, нежели снова увидеть такое. — Его голос задрожал, и он замолчал, чтобы взять себя в руки. — Мы уложили его в постель, и я до рассвета сидел с ним. Аарон проснулся, как обычно, удивился, увидев меня, но выглядел он бледным и уставшим. Служанка принесла нам еду и питье. К этому времени все в доме уже были за работой.

— Пекари встают раньше перчаточников, — сказал внезапно возникший в дверях Моссе. — Нам надо было развести огонь в печи и приготовиться к выпечке первой порции хлеба.

— Значит, тогда, хотя Аарон и ходил во сне, больше ничего пугающего вы за ним не замечали?

— Для меня и этого было довольно, — ответил Моссе. — Слишком уж он походил на мертвеца, восставшего из могилы.

— А потом я пошел вниз переброситься парой слов с мамой, — продолжал Даниил, не обращая внимания на слова отца.

— Ну и ну, — пробормотал Исаак. — А что он ел и пил? Что-нибудь из того, что ему принесли?

— Немного, — ответил Даниил. — Служанка принесла нам кувшин мятного чая и свежеиспеченную буханку хлеба. Он съел немного хлеба и выпил чая.

Моссе ахнул и ударил кулаком по дверному косяку.

— Это была не моя буханка. Никогда не говори, что он умер от моего хлеба! — пронзительно крикнул он. — Ты погубишь меня. Мой хлеб убил моего собственного сына? Нет! Идемте со мной, когда я буду покупать зерно и молоть его. Приведите с собой, кого хотите. Вы увидите, что Моссе-пекарь никогда не покупает плохое зерно. — Он схватил Исаака за плечо и встряхнул. — Я тщательно проверяю каждый мешок. Я могу отыскать зернышко плевела среди десятков тысяч зерен кукурузы. Я сам отношу зерно на мельницу и глаз с него не спускаю, пока мука снова не окажется в моей лавке. Еще ни разу никто не отравился моим хлебом.

— Папа, никто ведь не говорит, что Аарон отравился хлебом. В конце концов я ведь тоже ел эту буханку и съел намного больше, чем он, поскольку всю ночь не спал и очень проголодался. И я пил из кувшина. Уверяю тебя, я себя превосходно чувствую. Нет, дело не в хлебе.

— Сомневаюсь, что это было отравление хлебом, — подтвердил Исаак.

— Если я здесь не нужен, — сказал Моссе, — пойду к печам.

— Папа, Аарон умер! — напомнил Даниил. — Ты мог бы задержаться на минутку, чтобы поговорить с врачом.

— Печи раскалены, — продолжал Моссе. — Сгоревший хлеб не вернешь. Завтра будет довольно времени, чтобы скорбеть. — Он развернулся и пошел по коридору к тускло освещенной лестнице.

Исаак ждал, пока Моссе спустится вниз.

— А теперь, Даниил, расскажи мне, как умер Аарон. Я бы не стал тебя спрашивать, если бы не считал это важным.

— Как я уже говорил, господин Исаак, я на какое-то время отлучился из комнаты, чтобы поговорить с матерью и Сарой. Потом папа ушел, а я вернулся. Аарон встал с постели и расхаживал по комнате, как больной зверь, выкрикивал что-то странное, бессвязное, чего я не мог понять. Потом он попятился к постели и прикрыл глаза. Он схватил меня за руку, до боли сжал и произнес: «Посмотри на это. Вон там. Оно пришло за нами». Его лицо было серым, по нему градом катился пот. Его грудь начала подниматься, как будто его вот-вот стошнит, но ничего не вышло, он пронзительно крикнул мне, чтобы я не позволил кому-то поймать его, и рухнул на постель. Мать услышала шум и вбежала в комнату. Ноги и руки Аарона дергались, он издавал странные звуки, потом его тело свело судорогой, — в таком состоянии он и сейчас, — и он умер.

— Рахиль, — обратился к дочери Исаак, — опиши мне его поподробнее.

Рахиль начала с макушки головы.

— Голова повернута под причудливым углом, папа…

— Я уже проверил положение его тела, дитя, — проворчал отец. — И его плоть окоченела, если учесть то, как он умер. И еще я чувствую странный запах съеденного или выпитого им. Юсуф, посмотри, не найдешь ли какой-нибудь склянки, чаши или другой емкости. Рахиль, мне нужен цвет. Мне нужно то, чего не могут ощутить мои пальцы. Ты это знаешь.

— Да, папа. Но сказать почти нечего. Его кожа очень бледная или скорее серая. Желтухи нет, кровь не прилила к коже, вокруг губ синевы тоже нет. Даже глаза не покраснели и не пожелтели. На руках и ногах у него синяки, но выглядят они старыми. На кисти руки след от ожога.

— Наверное, от печей, — пояснил Даниил. — Стоит на минуту зазеваться и обожжешься.

— Я ничего не могу найти, господин, — сказал Юсуф. — Кроме еще влажного полотенца. На нем желтоватое пятно.

— На влажной части?

— Да, господин.

— Я заберу его. Что ж, больше мы ничего не можем сделать, — сказал Исаак. — У меня много подозрений, но они принесут мало утешения твоим скорбящим родителям и тебе, Даниил.

— Я провожу вас, господин, — ответил Даниил, — а они пока обмоют и приготовят тело.

Когда они все очутились на узкой улочке, Даниил повернулся к врачу. — Мне не хотелось говорить этого в доме, господин Исаак, но в последние дни моего брата мучили видения и ужасные кошмары. Он приходил ко мне страшно удрученный.

— Сколько это продолжалось?

— Не знаю. Думаю, недолго. Возможно, две недели. Или три.

— Твой отец тоже заметил что-то неладное, — сказал врач. — Он советовался со мной по этому поводу.

— Думаю, Аарон потерял рассудок, господин Исаак, — ответил юноша. — Его мучили бред и кошмары, не всегда, конечно, но время от времени. В приступе помешательства он мог что-нибудь съесть.

— Ты полагаешь, он сам лишил себя жизни?

— Не намеренно. Я думаю, он съел или выпил какое-то ядовитое вещество, приняв его за полезное.

— Были ли у него приступы тоски? Он был несчастлив?

— Отнюдь. Порой он казался восторженным, порой испуганным. Ничто не указывало на то, что его гложет тоска. И когда этих приступов не было, когда он был в хорошем настроении, его можно было назвать скорее беспокойным, нежели отчаявшимся. Он строил планы побега из пекарни, мечтал стать бродячим ученым и поэтом. Мечтал отправиться в Тулузу. Кто-то ему сказал, что там ценят искусство и красоту. — Даниил остановился на краю маленькой площади. — Думаю, отец поступил бы мудрее, если бы оставил в пекарне меня, а Аарона отправил к дяде Эфраиму. Я смог бы стать пекарем и лучше бы противостоял отцу. А дяде Эфраиму пришелся бы по душе Аарон. Мой дядя — художник в своем роде. Он создает прекрасные предметы из кожи, хотя они и предназначены для повседневного использования.

— Мне известно ремесло твоего дяди, — сказал Исаак. — Еще с тех дней, когда я мог видеть. Оно по-истине прекрасно и изысканно.

— Прошу, не думайте, что я жалуюсь, — попросил Даниил. — Мне никогда не перечислить всех тех благ, что я получил, поселившись у дяди, хотя для меня и было ударом узнать, что папа меня продал, меня, своего первенца, чтобы купить новую печь. — Даниил натянуто рассмеялся. — Однако и с этой мыслью можно справиться, — быстро добавил он, неловко переминаясь на булыжной мостовой. — Бедняга Аарон. Мне нравится жизнь у дяди Эфраима, но по праву все это должно было принадлежать Аарону. В данном случае Исав получил лучшее, и я боюсь, что Аарон умер из-за этого.

— Ты не должен так думать, Даниил, — возразил Исаак. — Художник в твоей душе создал впечатляющий образ Аарона, лишенного своих прав и потерявшего вследствие этого рассудок, который лежит мертвый у ног ошеломленного брата. Незабываемая картина, но неверная. Мы можем никогда не узнать, как и почему он умер, но это произошло не по твоей вине. В этом я уверен. А теперь отправляйся домой и утешай мать и сестру. Ты им нужен. А где Рахиль?

— Она стоит вон на той улице и разговаривает с вашим мальчиком, Юсуфом, — ответил Даниил. — Я позову ее. И благодарю за мудрый совет. Меня очень опечалили странные видения моего брата и его смерть. Уверен, мы скоро встретимся снова, — сказал юноша.

— Рахиль, ты слышала, что сказал Даниил? — спросил Исаак, подождав, пока юноша удалится на почтительное расстояние.

— Кое-что, — призналась девушка, беря отца за руку и медленно направляясь в сторону дома.

— И я слышал, господин, — ответил Юсуф искренне, но довольно бестактно.

— Очень жаль, что он убежден, будто его брат погиб из-за него, — продолжал врач. — Это тяжкий крест.

— Но разве это не правда, господин? — спросил Юсуф.

— Со стороны Даниила не было никаких преднамеренных действий, — ответила Рахиль. — Но я согласна с Юсуфом. Причина — он.

— Вот так странная гармония, — проговорил Исаак, — когда вы сходитесь во мнениях по вопросу более сложному, чем хороший ужин. — Он остановился перед воротами дома и хлопнул рукой по своей кожаной сумке. — Какой я забывчивый! Не оставил для госпожи Эсфири склянку со снотворными каплями. Юсуф может вернуться к своим занятиям, а мы должны опять пойти в пекарню и еще раз потревожить родителей Аарона.

— У тебя нет склянки со снотворными каплями, папа, — сказала Рахиль.

— Тогда мы оставим кое-что другое, моя милая. Но на этот раз не будем беспокоить домочадцев, а пройдем через лавку. — И Исаак быстрым шагом направился к воротам квартала.

Когда Исаак появился в пекарне, Моссе вынимал из печи готовые буханки.

— Снова вы, господин Исаак? Вас позвала моя жена?

— Вообще-то нет. Это все моя проклятая забывчивость вынуждает меня снова побеспокоить вас. Рахиль, отнеси эту настойку госпоже Эсфирь. Или служанке. Прошу прощения, что опять беспокою вас в такой день. Если вы позволите мне подождать немного, пока не вернется моя дочь, мы совсем скоро оставим вас в покое.

— Моя жена и сын считают меня бессердечным, потому что я продолжаю трудиться.

— Не сомневаюсь, что ты находишь утешение в работе, Моссе.

— Верно, — ответил пекарь. — А рыдания женщин наверху действуют мне на нервы. Все равно Аарона уже не вернуть.

— Это помогает им утолить печаль, подобно тому, как труд помогает отвлечься тебе, — мягко произнес Исаак. — В жизни Аарона две недели тому назад произошло что-нибудь значительное?

— Две недели назад? Когда это было? — Пекарь задумался. — Незадолго до Ём Киппура. Верно, кое-что произошло. Мы испекли шесть дюжин буханок особого хлеба для совета. Мы трудились всю ночь и большую часть следующего дня, потому что надо было продавать хлеб и другим покупателям.

— Я имел в виду что-то особенное в жизни Аарона. Возможно, он нашел новых знакомых или друзей?

— У Аарона никогда не было много друзей. Ему хватало общества семьи. И брата.

— Он был одинок?

— Можно и так сказать. Но его одиночество — не наша вина, — ответил Моссе. — Мы делали для него все, что могли, пытались устроить его брак с богатыми, красивыми девушками, но он этого не желал. И какое это имеет отношение к его смерти? Нужно только найти колдуна, который наложил на него проклятие, и обвинить его в гибели Аарона. Потому что пока этого не случится, ему не успокоиться в его могиле. Он будет продолжать бродить ночами, как делал эти последние две недели. А я не хочу с этим жить. — И вместе с сильным ароматом испеченного хлеба Исаак уловил запах страха и отвращения.

— Я расспрошу всех, кого только можно, Моссе. Большего я обещать не в силах. Кажется, возвращается Рахиль.

— И с ней мой сын. Знаете, он хороший юноша. Его ждет богатое наследство. — Моссе громко окликнул мальчика, который завалился спать в углу, и велел ему бросить топлива в печь и начать работать с мехами, после чего его внимание вновь было обращено к хлебу.

Даниил проводил их до дверей лавки.

— Скажи мне, Даниил, — попросил Исаак, — что за друзья были у Аарона?

Воцарилось тяжелое молчание.

— Об этом нужно спрашивать не меня, — наконец ответил Даниил. — За прошедшие две недели мы виделись всего несколько раз, но я живу с дядей Эфраимом и тетушкой Долсой. Я много работаю и больше знаком с их посетителями, нежели с друзьями моего несчастного брата. Мама, наверное, знает. Или служанка. Но не папа, — с горечью добавил Даниил, — если только друг Аарона по пути не зашел купить хлеба. А теперь я должен возвращаться к родителям, — прервал он разговор. — Доброго вам дня, господин Исаак.

Исаак подождал, пока шаги юноши стихли в глубине лавки, и медленно побрел по мощеной улице.

— Ты разговаривала со служанкой, Рахиль?

— Да, папа. Она рассказала мне, что с тех пор как поступила служить в этот дом, Аарон отлучался почти каждую ночь и часто возвращался домой пьяным. Несколько раз ей приходилось укладывать его в постель и убирать в комнате, когда его тошнило от выпитого, а порой он давал ей несколько монет в знак благодарности. Но она понятия не имеет, с кем он пил. И куда ходил. Знает только, что Аарон выходил через лавку, а не через дом и порой забывал запереть дверь на ключ и на засов после возвращения. Каждое утро, до того как хозяин вставал, она шла в пекарню, чтобы убедиться, что дверь будет заперта, когда он спуститься.

— Кажется, служанка — единственная, кто хоть что-то знает об Аароне, — заметил Исаак.

— Определенно ей известно больше, чем его семье, — согласилась дочь.


За медленно двигавшейся телегой, запряженной быками, в которой тело Аарона везли по крутому склону к кладбищу, шли двадцать или тридцать скорбящих. Даниил легко шагал вверх рядом с телегой на своих сильных ногах. Годы спустя, впервые заговорив об этом дне, когда он лежал в объятиях своей жены, Даниил понял, что это жуткое ощущение нереальности происходящего, этот ужас по-прежнему преследуют его. Вокруг царила тишина, если не считать поскрипывания телеги и взмахов бычьего хвоста. Солнце ярко светило в безоблачном небе, и все хранили молчание, будто жара лишила людей дара речи. Под ногами ломалась ароматная трава и дикие цветы, в теплом воздухе витал аромат растений, привлекая мух и комаров, которые бесшумно поднимались с потрескавшейся земли, чтобы мучить животных и людей. Когда процессия добралась до кладбища, кажется, лишь у быка еще осталась собственная воля. Он тяжелой поступью прошел в тень, отбрасываемую деревом, и остановился. Безмолвие поглотило молитвы, которые шептали пересохшие рты, и вместо них слышалось лишь бессмысленное бормотание, подобное жужжанию пчел. Когда наконец могилу Аарона засыпали землей, каждый из присутствующих вежливо, деликатно подошел к фонтану, чтобы омыть руки, извиняясь, уступая дорогу, переговариваясь, выражая соболезнования. Чары рассеялись. Люди с благодарностью повернули в сторону города, спеша укрыться в прохладных, тенистых комнатах, насладиться напитками, едой и обществом.

И только Даниил остался у могилы, мысленно пытаясь хоть что-нибудь сказать своему усопшему брату. Но в голове была пустота, поэтому он развернулся и тоже пошел в сторону города.


Три дня спустя Исаак получил срочный вызов от Беренгера де Круилеса, епископа Жироны, чьим личным врачом он был. Обычно эта обязанность была менее затруднительной по сравнению с остальными. Беренгер был крепким, энергичным, здоровым человеком средних лет, который просто отмахивался от болезней, как другие люди отмахиваются от мух.

Но только не сегодня.

— Исаак, друг мой, — произнес епископ, как только врач появился в его кабинете, — меня поразила болезнь, и я в дурном настроении. У меня появилась подагра, может быть, от жары или слишком изнурительного труда. Большой палец на ноге покраснел как шляпа кардинала и стал почти таким же огромным. — Беренгер де Круилес сел за стол, положив ногу на табурет, и все его существо излучало раздражение.

— Сомневаюсь, что причиной тому жара, Ваше Преосвященство, — заметил Исаак. — Скорее всего, это сладкое вино и жирное мясо. Признайтесь, господин епископ, что в последнее время вы в изобилии употребляли жирные и пряные блюда.

— Садись, мой друг, садись. Твой стул всегда в одном и том же месте. Я же не могу уследить за поварами, — жалобно добавил епископ. — Они полагают, что с сентября я должен начинать готовиться к тяготам зимы. В результате их нежной заботы я еле ковыляю по комнате. Нет, мой друг, не говори так. Сейчас я слишком вспыльчив, чтобы выслушивать, как кто-то, пусть даже ты, говорит, что никто не вынуждает меня класть на тарелку жирные куски, лишь потому что их ставят передо мной.

Исаак изумленно покачал головой.

— Вам нужно какое-нибудь средство для охлаждения и очищения крови, Ваше Преосвященство.

Я оставлю травы для приготовления настоя с подробным описанием. Принимайте его трижды в день. У меня также есть кое-что и от подагры. — Исаак сунул руку в кожаную сумку, висевшую у него на плече, и извлек оттуда стеклянный пузырек. — Капните три капли этого средства в воду и пейте всякий раз, как соборные колокола созывают всех на молитву. Начните прямо сейчас.

— Это легко. — Епископ налил в чашу воды и добавил капель. — Горькое питье, Исаак, — заметил он. — Я предпочитаю хорошее вино.

— Безусловно. Которое с этой минуты вы будете пить, лишь основательно разбавив водой. Я вернусь завтра, чтобы проверить, как вы себя чувствуете, Ваше Преосвященство. Другие дела обстоят хорошо?

— Насколько это возможно у человека в моем положении. Исаак, меня окружают беспокойные и мятежные люди. Все они несчастны. Каноники хотят быть епископами, священники жаждут стать канониками или получить богатые приходы и значительные посты при дворе. Их снедает честолюбие. Даже те, кто едва может прочесть строчку священного текста, уверены, что я просто обязан дать им высочайшие должности. Из-за того, что младший сын герцога получил должность, которой отнюдь не заслуживает, сын торговца рыбой считает, что должен стать кардиналом.

— Неужели?

— Ну, не в прямом смысле, Исаак. Не думаю, что у нас тут есть сын торговца рыбой, но если бы и был и отличался глупостью, то непременно возжелал бы стать кардиналом.

— Даже Монтерран?

— Франциск? Нет. Франциск по-прежнему верен, умен и прилежен, к тому же слишком хорошо знает человеческие пороки, чтобы страдать от надменного честолюбия. Я каждый день благодарю небо за Франциска. Но эти проклятые семинаристы, Исаак. Я просто обречен испытывать вечные трудности с семинаристами. Они словно пчелы в потревоженном улье, снуют туда-сюда, шумят, мешают, но ничего не делают.

— Что же их побеспокоило?

— Если бы я знал, — ответил епископ. — Последние дни они более возбуждены, чем всегда, и каждый день нарушают семинарские правила. А наставники вместо того, чтобы утихомирить учеников, отправляют их ко мне со слезами и жалобами на то, что надежды нет. — Епископ замолчал. — Что мне делать? Сейчас я слишком раздражен, чтобы разбираться с горсткой глупцов.

Исаак поначалу принял жалобы друга за чистую монету.

— Вы можете сделать две вещи, Ваше Преосвященство. Найдите надежного человека в семинарии или за ее пределами, чтобы он выяснил, в чем дело, — возможно, это что-то незначительное, например, смена повара или небольшое ущемление свободы, — а затем разрешите эту ситуацию.

— Хорошая мысль. Кажется, я знаю подходящего человека. А второе?

— Забудьте о подагре и сыграйте со мной в шахматы. Вам нужно отдохнуть от повседневных забот.

— Вот почему ты лучший врач в королевстве, Исаак, — сказал Беренгер и позвонил, чтобы принесли шахматную доску.

Глава третья

Когда для городских тружеников закончился обед, на горизонте появилось маленькое сине-черное облачко, дрожащее на горных пиках. Словно после небольшого раздумья, оно поплыло в сторону города в сопровождении своих собратьев. Не успели самые наблюдательные или самые праздные заметить тучи, как они закрыли солнце. Поднялся ветер, загремел гром, и разразилась гроза. С небес хлынули потоки воды, заливая всех и все, что не было укрыто от непогоды. Струи дождя хлестали по мостовым квартала, становясь маленькими озерами и превращая поля и тропинки за городскими стенами в непролазную грязь. Ливень продолжался почти два часа, а затем прекратился так же внезапно, как и начался. Облака рассеялись и переползли на следующую гряду холмов, выглянуло солнце, и от влажной земли начал подниматься пар. Люди с мокрыми волосами и в промокших насквозь башмаках и рубахах набились в таверну Родриге, чтобы переждать там грозу, бросив верхнюю одежду на скамьи, где с нее беспрестанно капало на и без того уже мокрый пол.

В самом дальнем углу сын ткача Марк и семинарист Лоренс сидели за кружками самого дурного вина Родриге.

— Что будем делать? — прошептал Марк.

— Ничего, — ответил его спутник. Лоренс самоуверенно вздернул голову и прямо взглянул в лицо сына ткача. — Мы ничего не сделали. И Аарон ничего не сделал.

— И ты называешь это ничем? Тогда почему он умер?

— Люди все время умирают. От лихорадки, припадков и других необъяснимых расстройств. К нам это не имеет никакого отношения. Да, Аарон был нашим другом, хорошим и интересным человеком. — Лоренс произносил каждое слово медленно и веско. — Мне будет его очень не хватать, но в этой смерти нет ни капли нашей вины. Печальная утрата, но мы ни при чем. — Он выпил вино до капли, а потом изумленно уставился на свою руку, которая так сильно дрожала, что он с трудом поставил кружку на стол.

— Позвольте заказать вам еще выпивки, молодой господин, — послышался голос у них за спиной. — Для этого времени года стоит суровая погода. — Рядом с двумя кружками на грубом столе на козлах появилась третья.

Лоренс, вздрогнув, обернулся и увидел прямо перед собой покрытое рубцами лицо и кривую ухмылку Лупа, слуги и помощника господина Гиллема.

— Не знал, что ты тоже пьешь у Родриге, Луп, — заметил он. Родриге услышал свое имя и поднял голову. Увидев жест Лупа, он без лишних слов наполнил кружку вином более высокого качества, не таким разбавленным и кислым. Не успели Лоренс и Марк возразить, как Луп уже сидел с ними за одним столом, их кружки были полны, а кувшин заманчиво стоял посередине стола.

— То, что случилось с вашим другом, очень печально. Господин Гиллем был крайне обеспокоен. Едва услышав плохие новости, он заперся в своей комнате, молясь за юношу. — Луп поднял кружку, словно собираясь произнести речь, и выпил. — Что вам известно о его смерти? Он был болен?

— Нет, насколько я знаю, — коротко ответил Лоренс. — Когда мы виделись в последний раз, он выглядел вполне здоровым. А это было по пути домой от доньи Мариэты.

— Той ночью вы не заметили за ним никаких странностей? — спросил Луп. — Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что он находился в некотором смятении…

— Вовсе нет, — возразил Лоренс. — Ты так думаешь потому, что он умер на следующий день.

— Вы, без сомнения, правы, молодой господин, — смиренно согласился Луп.

— О его смерти ходят странные слухи, — вставил Марк. — Люди говорят, что это было колдовство.

— Люди всегда говорят о колдовстве, когда кто-то умирает, не дожив до восьмидесяти лет, если только его не закололи или если речь идет об умершей при родах женщине, — заметил Лоренс.

— У вас светлая голова, господин Лоренс, — с восхищением промолвил Луп. — Побольше бы на свете таких людей. И ваш друг с вами. Но, увы, я здесь не для того, чтобы наслаждаться мудрой беседой. Я принес послание от своего господина. Он до глубины души опечален смертью вашего друга и умоляет вас, чтобы отныне вы забыли об оплате за церемонии, пока не начнете зарабатывать достаточно средств. Если у вас найдется хотя бы мелкая монета на одного, это будет в высшей степени оценено. Господин интересуется, ожидать ли ему вас завтра вечером, как обычно? — Луп снова наполнил кружки вином.

Юноши неуверенно переглянулись. Мысль о продолжении после смерти Аарона не приходила им в голову. Лоренс был заводилой, но именно Аарон исподволь и незаметно указывал им, что делать.

— Кажется… — начал было Марк и запнулся. Он подумал о гостиной Мариэты, теплой и пестрой, увешанной яркими тканями и освещенной таким количеством свечей и ламп, которых не было в мастерской и доме его отца, вместе взятых. — Но если вы считаете… — Он умоляюще взглянул на Лоренса.

— Твой господин очень великодушен, — осторожно ответил Лоренс. — Но я не думаю… — Он взглянул на Марка и пожал плечами. — Передай ему нашу благодарность и скажи, что мы придем завтра.

— Мой господин будет очень рад услышать эти новости, — ответил Луп и исчез, оставив на столе оплаченный кувшин с вином.


Окраины Сан-Фелью начинались в тени северной стены Жироны. Квартал растянулся на север и восток, поскольку горожане всех сословий и разного достатка, особенно те, кто занимался физическим трудом, выстроили себе дома в незащищенных местах за городскими стенами. Кроме внешне ничем не примечательного дома доньи Мариэты здесь также был дом дочери Исаака Ревекки, где она жила со своим мужем-христианином Николаем Маллолем и двухлетним сыном Карлесом. Николай зарабатывал на жизнь, трудясь писцом при соборе и церкви. У Исаака появилась привычка посещать их дом во время своего ежедневного обхода больных по той простой причине, что в противном случае он никогда бы не заговорил со своей дочерью, не познакомился бы с ее мужем и не стал бы частью жизни своего внука. Принятие Ревеккой христианства и ее замужество были ударом, от которого Юдифь так и не оправилась: с того дня, как ее старшая дочь покинула отчий дом, она старалась стереть из памяти все воспоминания о ее существовании. Но Исаак навещал дочь и никогда не говорил об этом, время от времени напоминая жене, что у нее есть внук и по-прежнему любящая дочь.


В это утро в конце той же недели Исаак посетил дворец епископа, где Беренгер все еще глотал горькие капли от подагры, пил воду вместо вина, а вместо жирного мяса с подливами ел травы, злаки и другие дары земли, жалуясь на невзгоды службы и беспомощность окружающих его людей.

— Скоро, мой друг Исаак, — говорил он, — я положу в мешок несколько самых драгоценных книг вместе с дополнительной парой крепких сандалий и уйду в горы в самый удаленный монастырь на вершине, который согласится меня принять.

— Не сомневаюсь, что это поможет при подагре, Ваше Преосвященство, — заметил Исаак. — Диета из трав, хлеба и воды, а также молитвы и тяжелый труд пойдут вам на пользу. Похоже, вам уже намного лучше, раз вы решились на такой шаг. — Он рассмеялся и собрался уходить.

— Куда ты так торопишься? — спросил Беренгер. — Исаак, я не нахожу себе места от беспокойства, ведь из-за болезни я прикован к своему кабинету и спальне и вынужден выслушивать все, что происходит за моей дверью, но не в силах ничего предпринять.

— Я собираюсь навестить Ревекку.

— Тогда тебе надо идти. Прошу, передай ей мои наилучшие пожелания, господин Исаак, — радушно сказал епископ. — Она умная, находчивая женщина, истинная дочь своего отца. Она заслуживает хорошей жизни, — задумчиво добавил он. — Я думал, чем бы я мог ей помочь. Нет, не перебивай меня. В последнее время я наблюдал за ее мужем. Он не стремится к славе и продвижению по службе, хотя у него на это больше причин, чем у других.

— Меня это не удивляет, — согласился Исаак. — Он крайне скромен относительно своих способностей.

— Верно. Но он хороший человек и прекрасный переписчик, умный и аккуратный. Я подумываю о небольших переменах в работе двора, и господин Николай при желании мог бы получить от них выгоду. Но ничего не говорите вашей дочери, поскольку прежде чем все устроится, необходимо будет преодолеть некоторые политические препятствия.

— Я уверен, они будут вам очень признательны. А сейчас работу между писцами распределяют таким образом, что Николай остается праздным больше, чем хотелось бы.

— Праздным и без денег, — добавил Беренгер.

— Совершенно верно, Ваше Преосвященство.

— Эта должность дает возможность получать ежегодное жалованье, — заметил епископ. — Надо же, на минуту я позабыл о своем злосчастном пальце, думая о том, чем я могу помочь твоей дочери. Убедительный, но крайне корыстный аргумент в пользу бескорыстия. Скажи мне вот что, Исаак. Ты искусен в логике. Если я совершаю доброе дело не потому, что считаю, что его лучше сделать, чем не сделать, а потому что ошибочно полагаю, будто я лучше других, умаляет ли это ценность моего поступка?

— Вы поймете, мой господин Беренгер, будучи не менее искушенным в логике и других доводах греков, что вы намеренно путаете добродетельный поступок с его причиной, которая может быть в равной степени добродетельна, а может диктоваться совсем противоположными мотивами. Эти предметы необходимо разделять и рассматривать с разных точек зрения, — ответил Исаак.

— А важность каждого поступка и причины имеет влияние на остальные. Отлично, мой друг. На этой почве мы могли бы начать спор, на разрешение которого потребовалось бы три дня. Но не буду тебя задерживать. Отправляйся к своей доброй Ревекке, а обсуждения прибережем на другой день, когда я опять побеспокою тебя своей подагрой. Возможно, это будет заменой шахматам.


— Твой опекун, Его Величество дон Педро, справлялся о тебе в своем последнем письме к епископу, Юсуф, — сказал Исаак, присоседившись к своему юному ученику у ворот дворца.

— Очень скоро, господин, я сам напишу Его Величеству и поблагодарю за покровительство, — ответил Юсуф.

— Если я только не буду постоянно отрывать тебя от занятий, — заметил Исаак. — А теперь поспешим к Ревекке, чтобы вернуться домой к ужину. — И легко положив руку на плечо Юсуфа, Исаак быстро направился к северным воротам города в сторону квартала Сан-Фелью.

— Какие новости из города? — спросил Исаак, когда они удобно устроились в маленьком, опрятном домике Ревекки. — Между новой вспышкой лихорадки…

— И подагрой епископа, — закончила Ревекка. — Все уже об этом знают. Его крики слышны от дворца до здания совета.

Исаак рассмеялся.

— Не будем забывать и о подагре епископа. У меня такое чувство, словно я заключен в дома заболевших жителей города и отрезан от всех новостей.

Николай оторвался от починки игрушки. — Последние новости приходят с шерстяной биржи, господин Исаак. Они касаются Понса Мане.

— Торговца шерстью?

— Да. — Николай положил игрушку. — Кажется, слуха всего три относительно интриг, которые плетет господин Мане, чтобы занять место в совете.

— Но разве сейчас это место уже не предназначено кому-то? — поинтересовался Исаак.

— Это не имеет значения. Они предпочитают, чтобы он занимался интригами или подкупом, чтобы стать во главе биржи или самого совета. Они бы позволили его честолюбию разыграться до такой степени, что Понс пожелал бы стать герцогом, если бы только человек, начавший жизнь столь бедно, мог получить этот титул. Но все сходятся на том, что в интересах власть имущих, хотя насчет того, кто они, мнения разделяются…

— Николай, — прервала Ревекка, — папа не может просидеть у нас весь день.

— Оставь его, дочка. Он хорошо говорит.

— … что в интересах власть имущих остановить его. Или что ему угрожали смертью или отвратительной болезнью, если он будет упорствовать. А это наказание будет осуществлено с помощью колдовства.

— Что вызвало эти слухи? — спросил Исаак. — Мне они не нравятся.

— Они беспочвенны, господин Исаак, — ответил Николай с уверенностью, которой не чувствовал. — Но я вчера видел Понса, и он похож на человека, которому вынесли смертный приговор. Бледный, растерянный, больной.

— И кто та ведьма, которая должна наслать на него все эти несчастья?

— Говорят разное. Конечно, никто точно не знает, но люди шепотом передают друг другу имена. Несмотря на браваду, господин Исаак, я всерьез обеспокоен, как и многие другие, что могут обвинить невинную женщину. Стоит только какой-нибудь злобной сплетнице указать пальцем на женщину, которая ей не нравится, как ту сразу же предадут суду. Представьте, вдруг кто-то из соседей позавидует красоте Ревекки…

— Николай, не говори так! — воскликнула Ревекка. — Ты меня пугаешь.

— Успокойся, Ревекка, — сказал отец. — Николай не это имел в виду. Однако подобные разговоры вызывают тревогу. — Исаак помолчал. — Интересно, что такое с господином Понсом? Он всегда был здоровым, жизнерадостным, трудолюбивым. А также милосердным и честным. Жаль, что он стал предметом столь безосновательных и неприятных сплетен.

— Возможно, они утихнут, как только появится другая тема для обсуждения, — предположил Николай. — К счастью, городские сплетники не способны удержать в голове больше одного скандала.

— Верно, — согласился Исаак. — А теперь, когда я узнал все новости, мне пора идти, иначе сегодня нам с Юсуфом не видать обеда.

Глава четвертая

После смерти сына пекаря прошло более десяти дней, и жизнь постепенно вернулась в свое русло даже в доме Моссе. Одежду стирали и вывешивали на ветках и балконах сушиться на солнце. Готовили еду, подметали полы и уже приступили к нелегкой задаче сохранить новый обильный урожай. К грядущей зиме сушились травы и фрукты или мариновались в масле, ликере и соли.

Состояние епископа начало улучшаться, а загадочная лихорадка, поразившая многих пациентов Исаака, исчезла так же необъяснимо, как и появилась. Если повезет, то пройдет еще какое-то время до наступления зимних простуд и болезней, поэтому за исключением двух или трех по-настоящему больных, которых приходилось силой возвращать к жизни или при помощи успокаивающих средств облегчать им мучения последних дней, у врача забот почти не было. Юсуф воспользовался этой передышкой для беспрерывных занятий с господином Саломо, и недавно ему удалось составить краткое, вполне разборчивое послание своему опекуну, дону Педро Арагонскому.

— Оно не очень изящное, — заметил Юсуф, мрачно разглядывая законченное письмо. Они сидели в саду в увитой виноградом беседке, легкий ветерок зашелестел страницами, и Юсуф, пытаясь их удержать, посадил на бумагу очередную кляксу. — Не так красиво, как у вас, господин Саломо. Пальцы не повинуются мне в написании этих странных букв. Может быть, вы перепишете письмо за меня, а я отнесу его епископу?

— Нет, Юсуф, — раздался знакомый голос его хозяина. — Его Величеству будет куда более приятно читать пусть и безыскусное письмо, но написанное тобой, а не опытной рукой того, кто занимался этим годами. Я поздравляю вас, господин Саломо, с тем, что за несколько коротких недель вы научили паренька тому, что постигают за долгие годы.

— Благодарю, господин Исаак, — смущенно ответил юноша. — Вы очень великодушны. Но я тут почти ни при чем. Юсуф очень сообразителен, и у него природный талант к написанию писем. Если у вас будет время, он прочтет вам отрывок из одной из ваших книг, какую вы сами пожелаете. Читает он намного лучше, чем пишет.

— Превосходно, — ответил Исаак. — Я буду сидеть на солнце у фонтана и слушать вашего ученика.

Лекарь устало опустился на сиденье, потому что провел на ногах почти всю ночь, и предался приятному времяпрепровождению: солнечные лучи светили ему на спину и плечи, ласково журчал фонтан, шелестели листья, в воздухе чувствовался теплый аромат винограда, еще несобранного для приготовления вина. На колени ему вскочила кошка Фелиз, и ее мурлыканье смешалось с ясным голосом Юсуфа, который медленно и четко читал отрывок из справочника лекарств, изредка запинаясь на длинных словах.

А позже у доньи Мариэты в Сан-Фелью наступил и подошел к концу очередной вечер вторника, но на этот раз в доме появились лишь двое, а не трое юношей.


В среду утром Мартин, младший сын ткача Рамона, отчаянно зазвонил в колокольчик у ворот дома Исаака. Ибрахим подошел к воротам и сквозь железную решетку уставился на худого, запыленного мальчика.

— Чего тебе надо? — грубо спросил он.

Ибрахим от рождения не доверял мальчишкам.

— Господин, — торопливо заговорил Мартин, сжимая решетку, — вы должны сейчас же пойти со мной. Отец велел со всех ног бежать к вам, пока он не умер, — выдохнул мальчик.

Ибрахим удивленно посмотрел на него.

— Я должен прийти?

— Он умирает, — в отчаянии повторил мальчик. — В городе, господин. Ужасная беда.

Ибрахим безмолвно взирал на него.

Мартин совсем отчаялся.

— Мой брат, господин, серьезно болен, а мой другой брат говорит, что настал судный день. И Бонаната тоже так считает. Что нам делать?

Ибрахим испуганно попятился. Из всей путаницы слов его неповоротливый ум уловил «смерть», «беда» и «судный день».

— Тебе нужен я? — спросил он.

— Разве вы не господин Исаак, врач?

Ибрахим отступил еще на шаг.

— Госпожа! — закричал он. — Господин! Госпожа Рахиль! Быстрее! Беда!

Рахиль сбежала по лестнице в сопровождении матери и чуть не столкнулась с отцом.

— Папа, что случилось?

— Не знаю. Ибрахим, о чем ты говоришь? Кто там?

— Паренек, отец, лет десяти-одиннадцати, — ответила Рахиль. — Ибрахим, впусти его.

Ибрахим медленно раскрыл ворота.

— Мне двенадцать, — негодующе ответил мальчик, когда немного успокоился. Он вошел и одобрительно оглядел поросший деревьями двор. — Мне было семь, когда пришла Черная Смерть, и я умею считать.

— Кто ты? — спросил Исаак.

— Я Мартин, господин, — ответил мальчик, поклонившись Исааку. — Мой отец ткач Рамон, а мой брат Марк очень болен. Папа говорит, что вы должны прийти немедленно. Если сможете, — чуть смущенно добавил он.

— Расскажи мне, что с ним случилось, чтобы я знал, что мне с собой брать, — попросил Исаак.

— Он проснулся сегодня утром, испытывая сильную жажду, бредил и видел вещи, которых нет. Теперь мы не можем его разбудить, а когда он дышит, то производит странные звуки.

— Когда все это началось?

— Вчера вечером он был здоров. Он хорошо поужинал.

— Тогда поторопись, Рахиль. Собери корзину. — Отец и дочь отправились в кабинет и мастерскую Исаака, где он хранил запасы трав и коры для настоек, экстракты в каплях и припарки для ран, ожогов и инфекций аккуратно разложенными по полкам, чтобы даже не видя, можно было сразу достать нужное лекарство.

— Что тебе понадобится, папа?

— Рвотные и возбуждающие средства. Затем питательные отвары, чтобы успокоить желудок, очистить внутренности и охладить кровь. Хорошо бы захватить успокоительное, если будут спазмы. Неизвестно, насколько точно описание паренька.

— Его отравили?

— Скорее всего. Я уверен в одном: он действительно серьезно болен, потому что Рамон без нужды не стал бы выбрасывать деньги на врачей. О его скупости ходят легенды. Но будь это яд или инфекция, лекарства помогут больному продержаться, пока не окрепнет его тело. Где Юсуф?

— На базаре, Исаак, — ответила Юдифь. — Он попросил разрешения уйти перед уроком. Я не знала, что он тебе понадобится.

— Я бы предпочел… Забудь. Он сам все узнает в свое время.


Когда Рахиль и Исаак добрались до маленького домика ткача у реки; Марк был в ужасном состоянии. Он лежал в крохотной, отделенной занавеской спаленке, где вдоль трех стен стояли узкие койки. Юноша запутался в простынях, его грудь вздымалась, когда он судорожно пытался сделать вдох. Молодой человек лет двадцати с беспомощным видом сидел на кровати, прислушиваясь к тяжелому дыханию и ничего не предпринимая.

Рахиль ввела отца в тесную комнату.

— Он лежит на кровати слева от тебя, — прошептала она. — Он очень бледен…

Исаак жестом попросил ее замолчать, приложил голову к груди Марка и почти целую минуту слушал его дыхание. — А теперь говори, милая.

— Кажется, он без сознания, хотя постой… Он попытался открыть глаза. По-моему, он нас слышит.

— Поговори с ним, Рахиль. Назови его по имени. А вы, молодой человек, принесите нам миску, кувшин с водой и полотенца, — попросил Исаак. — И чашку. Живее. Когда вернетесь, расскажете, что случилось.

Брат Марка умчался, словно за ним гнались дикие звери, и почти тут же вернулся со всем необходимым. Рахиль взяла у него кувшин, поставила его на пол, а чашку на табурет. Полотенца и миску она положила на кровать рядом с собой.

Все это время Исаак ощупывал тело Марка в поисках опухолей, считал пульс: снова он приложил ухо к груди юноши, прислушиваясь к биению сердца, и принялся втягивать в себя воздух, надеясь уловить то, что могло вызвать болезнь.

— Милая, смешай четыре капли синей жидкости с парой столовых ложек воды, — шепнул он дочери. — Попытаемся выгнать из его тела то, что его мучает.

Требуется великое мастерство и настойчивость, чтобы заставить периодически теряющего сознание человека выпить горькое сильнодействующее рвотное средство и не подавиться. Исаак с дочерью выгнали братьев из комнаты, усадили Марка на край кровати и принялись за работу.

Полчаса спустя Рахиль убрала миску.

— Если в желудке юноши что-то осталось, папа, я откажусь от попыток лечить людей.

Исаак продолжал поддерживать Марка.

— Он открыл глаза?

— Пытается, но, кажется, это дается ему с трудом.

При звуке голоса Рахили Марк открыл глаза, но тут его голова упала на грудь врача, а веки снова опустились: он хотел спать.

— Похоже, ты права, Рахиль. Сейчас ему нужно стимулирующее средство, чтобы изгнать эту смертельную сонливость из его тела. Для начала шесть капель. И немного воды.

С бесконечным терпением, пока отец поддерживал юношу, Рахиль заставила еле соображающего человека выпить небольшое количество жидкости, придерживала его рот, пока он глотал, не переставая разговаривать. Дважды Марк начинал давиться, хлопки по спине заставляли его вновь начать спокойно дышать, но наконец он выпил все. Рахиль умыла его лицо холодной водой. Глаза юноши раскрылись и снова сомкнулись. Исаак продолжал поддерживать его. Рахиль снова обмыла лица Марка холодной водой. Он открыл глаза и пристально посмотрел на нее. Затем опустил глаза, поняв, что сидит на постели в одной рубашке, и покраснел.

— Папа, он очнулся и видит нас.

— Хорошо. А теперь еще шесть капель с водой, после чего я поговорю с его отцом. Молодой человек, — обратился он к брату Марка, — займите мое место. Поддерживайте своего брата и постарайтесь не дать ему заснуть. Поговорите с ним. Заставьте его отвечать вам.

— Выпейте, — сказала Рахиль, поднося чашку к губам Марка.

— Отвратительный вкус, — слабым, хриплым голосом отозвался он.

— Прекрасно. Вы можете говорить. Значит, дело пошло на поправку.

— Рахиль, если он опять вернется в прежнее состояние, дай ему еще шесть капель, — сказал Исаак. — Я буду внизу, поговорю с его отцом. Паренек, который нас привел, еще в доме? Мартин?

— Да, господин, в прихожей.

— Я хочу поговорить с твоим отцом. Пожалуйста, отведи меня к нему.

— Люди говорят, что вы можете летать, — сказал Мартин, когда они с Исааком спускались по узкой лестнице.

— Неужели? Боюсь, это не так. Как видишь, я хожу на двух ногах, как все другие люди, и порой преодолеваю большие расстояния, когда у меня много пациентов.

— Значит, вы не волшебник? — разочарованно спросил мальчик.

— Нет, не волшебник. У меня есть кое-какие познания в медицине, которые я честно почерпнул у стариков, более искушенных в этой науке, чем я.

— Вот мой отец, — сказал мальчик, очевидно, потеряв всякий интерес к гостю. Врачи не столь притягательны, как волшебники.

Исаак протянул руку и нащупал дверь. Сделав шаг вперед, он остановился, чтобы изучить комнату. В ней пахло свежей шерстью, и в воздухе, касавшемся его щеки, витали мелкие ворсинки. Между стенами и потолком эхом отдавался стук ткацкого станка, указывая на значительные размеры комнаты по сравнению с крохотными клетушками в остальном части дома. Ткач сидел, подобно пауку, в просторном центре своей вселенной — мастерской.

— Господин Рамон, — произнес Исаак, — я был у постели вашего сына.

— Он еще жив? — спросил Рамон и провел челноком по нитям.

— Когда я пришел, он был на волосок от смерти и по-прежнему находится в серьезной опасности. Но я думаю, он поправится. Кто-то должен все время находиться с ним рядом и давать ему стимулирующие средства, пока он не придет в себя и не сможет сам ходить. У вас есть надежная служанка?

— Бонаната? Хорошая девушка, но не знаю, сможет ли она ухаживать за больным. А кто тогда будет готовить нам еду? С тех пор как моя жена умерла от чумы, нам приходится изворачиваться самим.

— Возможно, вы могли бы отойти от станка на несколько часов, чтобы позаботиться о сыне, — резко сказал Исаак. — Кажется, ваши сыновья не справятся с этой задачей.

— Я не могу бросить станок на весь день, — ответил Рамон. — И даже на полдня. И не могу позволить, чтобы мой сын бездельничал все это время. Мартин в свободное от уборки и сортировки позаботится о брате. Если он выживет, так тому и быть. Мы все в руках Господа.

— Вам безразличен собственный сын?

— Я ведь послал за вами. Но Марк всегда причинял больше беспокойства, чем его братья. Правда, он хорошо управляется со станком, — ворчливо добавил Рамон. — И умеет красить пряжу в такие превосходные цвета, что я мог бы продавать ткань ко двору. Но кому в этом городе нужны подобные товары? — Он снова взялся за челнок. — Однако он всегда недоволен. Готов бросаться деньгами, уходить из дома и делать всякие глупости. Очень тяжело жить с человеком, который вечно жалуется. — Ткацкий станок снова заработал, и Исаак покинул комнату.

Он вновь поднялся по лестнице, чувствуя усталость не от физического труда, а от безумия и бессердечности людей, и ощупью нашел путь в крошечную спальню.

— Папа, — сообщила Рахиль, — ему намного лучше. Он разговаривал и пытался пройтись по комнате.

— Ходить по этой комнате всегда было нелегко, — заметил Марк. — Здесь даже блоха с трудом проберется между кроватями.

— Замечательно, — сказал Исаак, — ты уже шутишь, а значит, скоро поправишься. Выпей еще чашку микстуры, которую даст тебе Рахиль, и походи, пока твои ноги и руки хорошенько не разомнутся. Через некоторое время тебе будет можно немного поесть, но обожди до завтра, прежде чем возвращаться к привычной жизни. Можешь сказать отцу, что я не советую тебе сразу приступать к работе. А пока тебя развлечет твой брат.


Когда Исаак с Рахилью вернулись из крошечного домика ткача, Юсуф уже ждал их, бледный от дурного предчувствия.

— Господин, пожалуйста, простите меня. Я не думал, что понадоблюсь вам.

— Я уже собиралась послать его к ткачу, — извиняющимся голосом сказала Юдифь, — но тут услышала ваши голоса.

— Мы спасли жизнь его сына, — довольно произнесла Рахиль. — Он погрузился в такой глубокий сон, что едва дышал.

— Рахиль, — заметил отец, — не стоит хвастаться раньше времени. Когда мы услышим, что юноша может бегать или танцевать, тогда и порадуемся. Ты держалась молодцом, но его жизнь в руках Всевышнего.

— Да, папа, — с ноткой недовольства в голосе ответила Рахиль.

— А тебе, Юсуф, я же наказал быть здесь, — сурово продолжал Исаак. — Ты мог нам понадобиться, но прежде всего я хотел, чтобы ты видел, как поступают в подобных случаях.

— От тебя ужасно пахнет, Рахиль, — заметила Юдифь. — У тебя все платье забрызгано. И твоя блуза, Исаак. Вам обоим следует переодеться.

— Его вырвало на меня, — объяснила Рахиль. — Это не моя вина.

— Я этого не говорила, — отрезала Юдифь. — Переоденься.

— Подождите, — остановил их Исаак. Казалось, низость ткача затронула их всех, и туча гнева нависла над двором. — Я был несправедлив. Рахиль хорошо потрудилась и спасла жизнь очень доброго и достойного юноши. Она испачкала свое платье ради самого благородного дела. И будь ты с нами, Юсуф, ты бы много почерпнул и смог бы помочь. Но расскажи мне, где ты провел утро?

— Я встретил друга.

— Правда? Старого друга?

— Нет, нового. Он из Валенсии и говорит на моем языке. Он покупал на базаре благовония и лекарственные травы для своего хозяина. Его зовут Хасан.

— Он раб? — спросил Исаак.

— Да, — обеспокоенно ответил Юсуф. — Торговцы похитили его у семьи и привезли в Барселону.

— Юсуф, тебе не подобает общаться с рабами и подобными…

— Тише, милая Юдифь, — перебил жену Исаак. — Это были неспокойные времена, и многие невинные люди из достойных и уважаемых семей были похищены и проданы в рабство.

— Его хозяин — ученый, — продолжал Юсуф. — Из Монпелье. Он говорит, что может вызывать духов. По крайней мере так утверждает хозяин Хасана. Сам Хасан духов никогда не видел.

— Бедный ребенок, — произнесла Рахиль, — какая тяжелая участь.

— Он не выглядел очень уж несчастным, — заметил Юсуф. — Но это потому, что он копит деньги, чтобы купить себе свободу. Он уверен, что сможет вернуться к своей семье. — Юсуф на мгновение замолчал. — Не думаю, что он понимает, насколько трудным это может оказаться.

— Где юный господин Саломо? — спросил Исаак. — Разве у тебя не должен быть урок?

— Он извинился и сказал, что сегодня не придет, — объяснила Юдифь. — Неважно себя чувствует.

— Тогда Юсуф до обеда может почитать мне об использовании лекарственных растений. А потом я хочу, чтобы ты сходил в дом ткача и узнал, как дела у юного Марка. Я объясню тебе, на что обратить внимание.

— Да, господин, — серьезно ответил Юсуф. — Госпожа Рахиль не пойдет со мной? — тревожно спросил он.

— Рахили не подобает посещать дом, где живут четверо мужчин и всего одна служанка, только в твоем сопровождении, — объяснил Исаак. — Ты согласна, дорогая?

— Четверо мужчин? — переспросила Юдифь. — Живут одни? Сколько же лет служанке?

— На вид двадцать, мама, — ответила Рахиль. — Хотя может быть и тринадцать.

— Ты никогда не должна переступать порога этого дома без отца. — С этими словами Юдифь отправилась распорядиться насчет обеда. — И переоденься, — крикнула она с лестницы.

Глава пятая

В четверг утром Исаак шагал по широкой мощеной улице за воротами дома, не чувствуя солнечного света, не замечая суматохи и присутствия Юсуфа и Рахили. Он размышлял о тревогах молодой матери, чья радость от появления на свет малыша внезапно сменилась слабостью и оцепенением. У нее не было ни лихорадки, ни подавленного настроения, как часто случается, и силы ее не были истощены до предела. Но накануне вечером она поймала Исаака за рукав блузы.

— В моей голове как будто звучит голос, который твердит, что мой ребенок умрет, — прошептала она. — Вообще-то я его не слышу, — поспешно добавила она. — Я не сумасшедшая, как несчастная Тереза, которая слышит голоса, но я не могу выбросить его из своих мыслей. Господин Исаак, меня прокляли. — И слезы покатились у нее по щекам.

Роды прошли легко, ребенок появился на свет здоровым и сильным, и семья женщины окружила ее заботой и любовью. Молодые матери часто тревожились, но у нее были все основания для того, чтобы быть счастливой и довольной. Исааку не понравился этот разговор о проклятиях. Совсем не понравился. Погруженный в свои мысли, он дошел до ворот квартала, и только тут понял, что находится не на своем дворе.

— Мы зайдем в дом ткача, — сказал он.

— Да, папа, — рассеянно ответила Рахиль.

Голова у нее была занята собственными мыслями. Вчера вечером Юсуф вернулся после задания довольный собой. Марк чувствовал себя хорошо, хотя страдал от головной боли, и ближе к вечеру они вдвоем прогулялись по берегу реки, беседуя о его беспокойстве и чувстве досады, об искусстве и красоте, об огромном мире за пределами Жироны.

— Кажется, его угнетали пыль и шум в доме, — доложил Юсуф, — но на улице он был бодр и весел.

«Юсуф занимает мое место в жизни папы, — размышляла Рахиль. — Он может ходить туда, куда мне нельзя, и как только узнает все, что знаю я, отец больше не будет нуждаться во мне».

Теперь мать каждый день говорила Рахили о замужестве. Предупреждения отца о том, что он не желает ни слова слышать на эту тему до следующего года, не останавливали ее, когда она оказывалась с дочерью наедине. Рахиль знала всех мужчин в квартале, и среди них не было ни одного, за кого бы она хотела выйти замуж. Мысль о том, что придется покинуть семью и переехать в чужую, которую ее мать сочтет подходящей, наполняла душу девушки смятением и страхом. Сегодня же поговорю об этом с отцом, решила она, когда они подошли к маленькому домику ткача, и Юсуф уверенно постучал в дверь.

Они услышали торопливые шаги, и тяжелая дверь распахнулась. В проеме стояла маленькая служанка, ее плечи дрожали, лицо было закрыто грязным передником. Она попыталась что-то сказать, но ее слова потонули в рыданиях.

— Бонаната, что случилось? — спросила Рахиль.

Девушка судорожно вздохнула и убрала передник от лица.

— Молодой господин Марк умер.

— Ну, господин Исаак, — послышался враждебный голос из темного коридора. — Вы своего добились. Мой сын умер.

— Добились? — переспросил Исаак. — О чем это вы говорите? Добились чего?

— Вы врач, вам виднее, — ответил Рамон.

— Я ничего не знаю. Я только на минуту остановился у вашей двери, чтобы справиться о Марке. Вы говорите, он умер? — Исаак мгновение помолчал. — Я удивлен. Я думал, что он пошел на поправку, — добавил он недоуменно, — но нет ничего более зыбкого в мире, чем жизнь. Мне очень жаль, господин Рамон. Он был достойным юношей.

— Жалость мне не поможет, — ответил Рамон, повышая голос. — Он умер, а мне стоило кучу денег вырастить его и научить искусно ткать. Дурным оказался совет послать за вами.

— Как он умер? — спросил Исаак, не обращая внимания на последние слова ткача.

Он наклонился на посох, уперев его в порог. Исаак желал услышать ответ, пусть даже его и не пускали в дом.

— Вы отлично знаете, как он умер. Эта все она, которая с невинным видом стоит рядом с вами. Она дала ему это зелье, что вы приготовили, и оно оказались отравой. Он выпил его и умер. Его конец был ужасен, надеюсь, я больше не увижу подобного зрелища.

— Но госпожа Рахиль ничего не давала ему утром, и весь день он был в хорошем состоянии, — сказал Юсуф. — Я был с ним. Вы не можете ее обвинять. Скорее это моя вина, нежели ее.

— Знаю, — нетерпеливо перебил Рамон. — Я говорю о настойках, которые эта ведьма-убийца принесла с собой вчера вечером.

— Вчера вечером, — негодующе перебила Рахиль, — меня здесь не было. Я была дома с родителями.

— Это правда, — мрачно произнес Исаак. — Я, все мои домашние и привратник Яков можем подтвердить, что моя дочь не переступала порога и не выходила за пределы квартала вчера вечером. Я желаю знать, кто приходил в этот дом под видом моей дочери.

— Это вы так говорите.

— Так скажет всякий, потому что это правда.

Ткач повернулся и крикнул в темноту.

— Сейчас проверим. Мартин!

Исаак услышал легкие шаги мальчика, сбегающего по лестнице.

— Мартин, кто была та женщина, которая приходила к Марку после захода солнца? Дочь лекаря?

— Нет, папа. — Голос мальчика дрогнул, он сглотнул, а затем твердо продолжал. — Та женщина не такая высокая, и голос у нее другой.

Рамон задумался.

— Если это не госпожа Рахиль, тогда я не понимаю… — наконец озадаченно произнес он. — Лучше поговорим об этом наедине. Следуйте за мной, господин Исаак.

И вновь Исаак оказался в мастерской ткача.

— Итак, — начал Рамон, — кто-то подошел к дверям дома после захода солнца. Это была женщина в темном платье, точнее, в коричневом, из хорошей шерсти, ее лицо было закрыто. Она сказала, что хочет видеть Марка. Я решил, что это юная госпожа Рахиль. Кто бы еще это мог быть? Прежде ни одна молодая дама не приходила к моему сыну. Она сказала, что принесла для него лекарства, и Мартин провел ее в комнату Марка. Я немного постоял у подножия лестницы и через некоторое время услышал песнопения и почувствовал запах благовоний.

— И это все? Они разговаривали?

— Всего пара слов. Я не сумел разобрать. А от этих песнопений у меня мороз по коже побежал, господин Исаак, такие пронзительные и странные. Женщина пробыла в комнате довольно долго. Когда она ушла, я направился к Марку, но он спал. Поэтому я оставил его, поужинал и тоже лег спать.

— Это не могла быть моя дочь, — твердо сказал Исаак. — Прежде всего я бы никогда не послал ее одну к больному и уж точно не ночью. И моя дочь никогда бы не стала пытаться исцелить пациента песнопениями и благовониями.

— Если это не ваша дочь, тогда какая-то женщина побывала здесь ночью, наложила на моего сына проклятие, и он умер. — Рамон подошел ближе, так что Исаак ощутил его горячее дыхание на своем лице, и ткнул его пальцем в грудь. — Вы могли прислать кого-то еще. Причиной смерти Марка стало колдовство, и я хочу знать, кто виноват в его смерти. Вы это узнаете, господин Исаак, или, клянусь всеми святыми, я выясню, что именно вы причастны к убийству. Мой сын никогда не успокоится в могиле, если он умер от колдовства и останется неотомщенным.

— Почему вы решили, что это колдовство, господин Рамон?

— А для чего тогда песнопения и благовония?

— Они могли молиться, отец, — сказал старший сын Рамона, отодвинув занавеску, которая отгораживала мастерскую от остальных комнат, и тихо входя. — Но, господин Исаак, — продолжал он, — я полагаю, что, возможно, это было колдовство.

— Почему ты так говоришь?

— В его смерти было что-то неестественное. Когда я подошел к своей кровати, Марк беспокойно спал, словно его кто-то терзает, метался в постели и бормотал. А когда он проснулся, то закричал, что видит самую бездну ада, и там демоны, ужасные красные и желтые демоны, которые выпрыгивают из пламени и тянутся к нему. Он повторял это снова и снова и раздирал себе кожу, словно безумный. Тут проснулся Мартин, и мы попытались удержать Марка, чтобы он не покалечил себя. Мы позвали папу и попросили его привести священника, но когда он наконец понял, в чем дело, и вышел из дома, было уже слишком поздно. Марк уставился на меня, сказал, что я дьявол, а Мартин мой помощник, и умолял нас прекратить разрывать его на части. После этого он ужасно кричал и умер. Никогда не видел ничего подобного.


— Итак, мой господин Беренгер, я подумал, что мне следует поторопиться рассказать вам об этом, прежде чем в городе начнут повторять обвинения ткача. Возможно, кто-то из ваших священников мог бы его навестить и успокоить.

Был вечер того же дня, лучи осеннего солнца косо падали в окно кабинета епископа, подхватывая в воздухе пылинки и заливая теплым сиянием вазу с фруктами на столе. Епископ Жироны сидел, положив больную ногу на табуретку, и постукивал пальцами по столу. — Этот дурак-ткач должен понимать, что нельзя верить видениям умирающего человека. Скорее их причиной был жар, а не появление дьявола, который пришел забрать его душу.

— Совершенно верно, Ваше Преосвященство, я с вами полностью согласен, — сказал Исаак. — Но мне не удалось убедить в этом Рамона.

— Я знал Марка, — продолжал Беренгер. — Приятный юноша, честный и добродетельный, насколько мне известно. А в ткацком искусстве он превосходил своего отца, у него было больше чутья. Очень любил свою мать, которая была прекрасной женщиной. В то время люди думали, — добавил епископ, поморщившись, — почему Господь решил забрать эту достойную душу и оставить на земле более низкую. Возможно, чтобы дать ему время подготовиться к небесам. И если причина в этом, то, скорее всего, Рамон умрет в глубокой старости.

— Вне всякого сомнения, у Всевышнего были определенные намерения, господин Беренгер, — согласился Исаак.

— Да. Что ж, мне это не нравится, мой друг. Рамон может натворить бед. Я пошлю кого-нибудь утихомирить его и посмотрим, удастся ли нам заставить его бросить эти разговоры о колдовстве.

— Было бы замечательно, господин Беренгер.

— Но признаюсь тебе, Исаак, меня очень беспокоит душевное состояние молодого человека, предшествовавшее его смерти.

— Видения?

— Нет. Конечно, нам не дано заглянуть в чужую душу, но мне трудно поверить, что эти видения означают, будто он умер, не раскаявшись в смертном грехе. Меня беспокоит то, о чем он говорил с юным Юсуфом: его страдания и возмущение. Они повторяют то, что я наблюдаю в семинарии. Значит, это повсюду, — мрачно произнес епископ, — и я хочу знать источник.

— Но, Ваше Преосвященство, любой юноша начнет предаваться мечтам и сопротивляться, если на него накинуть ярмо. Возможно, вы беспокоитесь о том, что само разрешится со временем. Если помните, все дело в вашей подагре.

— Верно, Исаак, одна подагра чего стоит, а тут еще говорят, что она виновата в буйствах семинаристов. И я прекрасно знаю, что юности свойственно неповиновение. Я сам таким был, да и ты, без сомнения, тоже. Но сейчас ситуация обстоит иначе.

— Вы подослали к семинаристам своего человека, чтобы выведать их теперешние настроения? Помню, вы собирались это сделать.

— Исаак, ты слишком скромен. Это ведь ты навел меня на столь прекрасную мысль. Но мне не пришлось никого искать. У меня здесь есть мой юный кузен, всего на несколько лет старше остальных учеников, который получил должность благодаря моему влиянию, вынужден признать. Я послал за молодым Бертраном и дал ему это поручение. Он был молодым командиром, когда сменил меч на молитвы. Он умеет подчиняться приказам и держать язык за зубами.

— Весьма полезные качества. Ему удалось что-нибудь узнать?

— Только то, что там есть какие-то тайны, которые не разглашаются тем, кто не принадлежит к особой группе.

— Само наличие особой группы может вызвать раскол, — заметил Исаак. — Но, кажется, это не имеет отношения к смерти бедняги Марка.

— Возможно, нет, — согласился епископ. — Нам известны его друзья?


— Марк умер, — в отчаянии произнес Лоренс, — я следующий.

— Да защитит тебя Господь, — произнес господин Гиллем и перекрестился.

— Так же, как Он защитил Аарона и Марка?

— Это кощунственные слова, — заметил Гиллем, нервно озираясь. Они стояли на лугу вдали от любопытных ушей. Налетевший ветерок подхватил полы длинного одеяния господина Гиллема, придав ему комичный вид, совершенно не вязавшийся с его истинным настроением.

— Нет, — ответил Лоренс. Несмотря на теплые лучи солнца, он невольно поежился, как человек, попавший в снежную бурю. — Это не кощунство. Я просто хочу знать.

— Твои друзья не обладали твоей силой, — ответил господин Гиллем. — Они усомнились в своих поисках и стали уязвимы. Я виноват в том, что не защитил их.

Лоренс подскочил на месте.

— Защитил? Вы можете защищать людей? Как?

— Можно призвать на помощь мощные чары, — медленно и неохотно ответил Гиллем. — Чтобы демоны, охотясь за душой, не смогли овладеть твоим телом.

— Тогда призовите их, умоляю, господин.

— Это не так легко. Поэтому я не говорил о них прежде. Для достижения результата прежде всего нужно натереться смесью масел, мазей и специй. Затем твой дух необходимо насытить и укрепить ароматом особых благовоний. У меня нет их при себе. И они очень дороги. Я знаю одного аптекаря в Барселоне, который может их достать, но оттуда благовония необходимо привезти. Для этого мне нужен надежный посланник и сильный мул, а еще лучше, быстрый конь. На все потребуется больше денег, чем есть в моем распоряжении. Мои ученики в Жироне платят за свое обучение крайне мало, и я небогатый человек. И потом еще стоимость всех компонентов.

— Возможно, я смогу выпросить деньги у отца, — сказал Лоренс.

— А кто он? — наивно спросил Гиллем.

— Господин Понс Мане, торговец шерстью. Сколько вам нужно?

— За все ингредиенты, которые я перечислил, лошадь, наездника и их содержание в течение двух, нет, трех дней… — Гиллем замолчал, подсчитывая в уме. — На все потребуется пятьдесят серебряных монет.

— Пятьдесят монет! Это больше, чем мой отец тратит на хозяйство за год.

— Сомневаюсь, молодой господин. Но если ваш отец не поможет, тогда я постараюсь сделать все возможное, чтобы достать все необходимое на местных рынках и еще где-нибудь. И будем молиться, чтобы Господь нас защитил.

Лоренс уставился на лицо Гиллема, словно тот только что произнес ему смертный приговор.


Однако для большинства людей, за исключением Лоренса, братьев Марка и их убитой горем маленькой служанки, неделя закончилась вполне спокойно. Несмотря на ежегодные предсказания крестьян о грядущих ужасных бедах, в садах ветви фруктовых деревьев склонялись почти до земли под грузом плодов, на полях ложившиеся под косой колосья были толстыми и золотыми, и повсюду пестрели гряды огородной зелени и крепких осенних овощей. Но тем не менее тревога, казалось, пронизывала даже каменные стены городских домов. На улицах должны были бы полным ходом идти приготовления к осенней ярмарке, торговцы деловито подсчитывать прибыль от продажи богатого урожая, а лавки ожидать прибытия огромного количества товаров. Вместо этого люди смотрели на ясное небо и качали головой, словно солнечная погода должна была их обмануть, заставить поверить, что все идет своим чередом.

— Люди помнят чуму, — произнес серебряных дел мастер, обращаясь к оружейнику. — Тогда тоже ничего не предвещало беды.

— Неправда, — возразил серебряных дел мастер, у которого была отличная память.

— Так все и было, — ответил оружейник, качая головой и не обращая внимания на слова своего собеседника. — И мы вновь дорого заплатим за это изобилие.


В понедельник Исаак только что вернулся после дневного обхода больных, когда у его ворот появился слуга с просьбой прийти в дом Понса, торговца шерстью, по важному делу. Больше он ничего не мог сообщить. Его хозяин не лежал в постели, и хотя вид у него был неважный, по нему нельзя было сказать, что он серьезно болен.

— Хорошо, — сказал Исаак, — я поспешу. Рахиль! Юсуф! — позвал он.

— Да, папа? — зевая, ответила Рахиль. За прошедшую неделю слишком много больных с пустяковыми жалобами срочно вызывали врача ночью, и она мало спала.

— Нам опять надо идти, — быстро сказал Исаак. — Собери обычную корзину, пока нам не будет известно, нужно ли что-нибудь особенное.

— Кто они? — подозрительно спросил слуга. — Хозяин не просил присылать троих врачей.

— Моя дочь и мой ученик. Я слеп, как вы несомненно знаете, и они заменяют мне глаза.

— Они вам не понадобятся. Мой хозяин велел, чтобы вы пришли один и незаметно.

— Возможно, но они пойдут со мной.

— Как пожелаете.


Комната, в которую провели Исаака, оказалась достаточно просторной, чтобы его шаги отдавались в ней легким эхом. Слуга подвел его к скамье, уютно обложенной подушками, и вышел. Рахиль и Юсуф вошли следом, легко ступая кожаными подошвами и шурша шерстяными одеяниями, и заняли места позади Исаака. Вскоре в комнате появился другой человек.

— Господин Исаак, я Понс, — просто представился он приятным голосом. Люди считали, что ему не хватает воспитания, и говорили, что он вырос в бедности, но Исаак уловил в его голосе сердечность. — Я благодарен вам за то, что вы так быстро пришли, — добавил он. — Вижу, вы привели с собой помощников. Слава о них распространяется столь же быстро, как и о вас.

— Благодарю, господин Понс, — ответил Исаак. — Надеюсь, мы сумеем вам помочь.

Торговец неуверенно помолчал.

— Самая большая услуга, которую вы могли бы мне оказать, господин Исаак, — наконец произнес он, — это несколько минут разговора наедине. Мне предстоит сказать нечто такое, что не подобает произносить в присутствии благовоспитанной девушки и мальчика. Когда их помощь понадобится, я за ними пошлю. Вы окажете мне эту услугу?

— Безусловно.

— Убедитесь, чтобы их накормили, — распорядился торговец, и послышались поспешные удаляющиеся шаги, — Позвольте пригласить вас в мой кабинет.

— Вы больны, господин Понс? — осторожно спросил Исаак, расположившись в уединенном прибежище торговца. Тут пахло кожей, восковыми свечами и благовонной древесиной, как в комнате богатого человека.

— Безусловно мои дух и тело измучены, господин, но, сомневаюсь, что вы можете счесть меня больным. — Понс замолчал. За окнами ветер раскачивал ветки деревьев, где-то поблизости весело чирикали птицы. Исаак ждал. — Прежде чем я объясню, для чего здоровый человек спешно вызвал к себе именитого врача, позвольте предложить вам вина.

— Прошу вас. Только немного и смешанного с водой. Прогулка в теплый сухой день вызывает жажду.

— Конечно.

Последовала пауза, во время которой пациент и хозяин разливал вино и смешивал его с водой. После этого, он, Понс, поставил бокал справа от Исаака. — Признаюсь, я даже не знаю, как начать, господин Исаак.

— Задавайте любые вопросы.

— Конечно, — ответил торговец, замолчал на мгновение, перевел дух и заговорил очень быстро. — Я хотел бы знать, есть ли у вас средства, чтобы исцелить болезни, вызванные колдовством.

Такого вопроса Исаак не ожидал от работящего и хитрого торговца. Он помолчал, чтобы привести в порядок мысли.

— Боюсь, господин Понс, — наконец ответил он, — что для этого вам понадобится священник, а не врач. Я мог бы предложить вам обратиться к достойному епископу Беренгеру, которого несомненно заинтересуют ваши слова. Но если вы поведаете мне, что вас беспокоит, я постараюсь облегчить ваше состояние, чем бы оно ни было вызвано.

— Дело в том, господин Исаак, что это не имеет отношения ко мне, и пока еще никто не болен. Я хочу знать, как предотвратить болезнь. Вас считают очень мудрым человеком, искусным во всех областях медицины, умеющим исцелять болезни тела и души.

— Это не касается болезней, вызванных колдовством и демонами. В этом случае надо молиться и найти священника, который мог бы вам помочь. Не сочтите за дерзость, господин Понс, но по вашему голосу я вижу, что вы сами не вполне здоровы. Вы кашляете, и у вас затруднено дыхание. Вы уверены, что все сказанное не касается вас? В этом нет ничего постыдного.

— Несомненно все это правда, — согласился торговец. — Но причиной моего недомогания является недостаток сна, а не колдовство. Тревоги отравляют мою жизнь.

— Какие именно?

— Могу признаться вам, что последние два или три месяца я жил, словно в аду. Я никогда об этом не говорил… — Понс замолчал, откашлялся и продолжил с новой силой. — Все началось, когда некто, чью личность мне так и не удалось установить, обвинил меня в том, что у меня есть мавританская наложница.

— А это правда?

— Нет, у меня есть моя достойная жена Хоана. Другие женщины мне не нужны, а мысль о продажной любви внушает мне отвращение. Мои грехи иного рода — гнев и вечная ловушка всех купцов — жадность. Но это не все. Другой человек, которому, вне сомнения, заплатили за это, обвинил моего старшего сына, добросердечного и законопослушного человека, счастливого в браке, в том, что он совершил насилие над еврейкой. Я не мог и до сих пор не могу в это поверить.

— Какие доказательства он предоставил?

— Жалобы от женщины не поступало, но обвинитель, а это был мужчина, уверял, что только стыд помешал ей признаться. Возможно, вам известно, что плата за прелюбодеяние с женщиной иной веры очень высока. И я решил, что лучше уладить дело, хотя тут не было нашей вины, прежде чем встанет вопрос о заключении в тюрьму. Я позаботился о том, чтобы замять оба обвинения, пока о них не стало известно, но они дорого обошлись мне, и это касается не только денег, но и всевозможных волнений. Если последуют еще подобные обвинения, они приведут к моему разорению, тюремному заключению или тому и другому.

— Мне искренне жаль, господин Понс. Однажды пациент угрожал обвинить меня в том, что у меня есть любовница-христианка, и я отчетливо помню гнев и беспокойство, скорее даже ярость, которые вызвало во мне это обвинение. Это было тяжелое время. — Очень тяжелое, подумал про себя Исаак, потому что Юдифь на какое-то время поверила в его правдивость.

— Я тоже был вне себя от гнева, господин Исаак, пока не возобладал разум. А вчера кое-кто из моей семьи, очень дорогой мне человек, обратился с просьбой о крупной сумме денег. Они нужны ему, чтобы защититься от смерти, которую могут наслать на него с помощью колдовства. Три покушения на честь моей семьи и наше богатство за столь короткий промежуток времени не могут быть совпадением, вы согласны?

— Это маловероятно, — ответил Исаак. — Но как я могу вам помочь?

— Мне пришло в голову, что если какой-то злодей колдун пытается таким образом меня уничтожить, нужно заручиться поддержкой мудрого и великодушного человека, чтобы побороть зло.

— Господин Понс, я последний человек в нашем огромном королевстве, кто стал бы отрицать власть зла в этом мире, но против него существуют лучшие средства, чем война. По моему опыту порой достаточно простой осторожности, чтобы расстроить планы врага.

— Что вы хотите сказать?

— Для причинения вреда злые силы пользуются не только угрозами и проклятиями, — сказал Исаак, наклонившись к торговцу. — Зло берет стрелы у лучника и яды у земли. По моему мнению, они быстрее и действеннее заклинаний. На вашем месте я бы не отпускал от себя дорогих сердцу людей и тщательно следил за тем, что я ем и пью.

— Сейчас он находится в самом безопасном месте на свете, но я подумаю, как еще понадежнее спрятать его.

— И я бы вел очень тихую, очень добродетельную жизнь, чтобы у всех моих деяний были безупречные свидетели. Со временем ваши враги потеряют терпение и проявят себя.

— В ваших словах есть доля истины, — пробормотал торговец шерстью. — Хотя это сложно.

— А вы должны быть готовы к тому, чтобы выдержать эту ношу. Во-первых, вам нужно спать, и это мое предписание. После захода солнца я рекомендую вам воздержаться от пищи, которая делает горячей кровь и усиливает выделение желчи. Она будет подпитывать ваш гнев. Некоторых людей гнев скорее лишает сна, нежели беспокойство. На ужин ешьте суп, фрукты и хлеб. А когда соберетесь ложиться спать, наденьте теплый халат, выпейте настой трав, которые мы вам оставим, и преклоните колени. Затем с опущенной головой, расслабив плечи, тихим шепотом десять раз прочтите молитву. После чего ложитесь в постель, и сон придет к вам.

— Скажите, господин Исаак, заснуть мне помогут травы или Господь?

— Этого я не знаю, господин Понс. Я всего лишь лекарь. Но одно я знаю точно: если вы последуете моему совету, то уснете.

Глава шестая

— Мы живем в странном мире, Юдифь, — заметил Исаак, когда стол после ужина был убран, и в доме стало тихо.

— Да? — рассеянно произнесла жена, пододвигая поближе свечу поближе к рукоделию.

— Помнишь того человека, который угрожал обвинить меня в том, что у меня якобы есть любовница-христианка?

— Помню ли я? — Юдифь сердито зашелестела вышивкой и отложила ее в сторону. — Это был подлый поступок — очернить твое доброе имя, чтобы не пришлось платить причитающуюся тебе половину су. Всего половина су, а ведь ты спас его от верной смерти, постоянно навещал, не говоря уже о травах и настойках, которые ты для него готовил. А он мог позволить себе заплатить в три раза большую сумму, — добавила она. — Назвал тебя развратником и мотом, как этот Ассах Абнельфалир с его мавританской потаскушкой и кучей детей. И никто не вздумает обвинить его. Удивляюсь, почему его жена не умерла от стыда. — Юдифь снова взялась за вышивку. — Я так радовалась, когда услышала о его смерти. Он заслужил самый плачевный конец.

— Юдифь, смерть человека не повод для радости. В большинстве случаев, — прибавил Исаак, вспомнив несколько противоположных примеров. — Меня вызвали сегодня в дом его младшего брата. Кажется, он столь же не похож на старшего, как камень на рыбу. По всем отзывам он очень достойный человек.

— В это нелегко поверить, — ответила Юдифь. — Удивляюсь, что ты согласился пойти к нему.

— Но самое удивительное то, что и его тоже обвинили, а не просто угрожали обвинить в том, что у него любовница-мавританка. Он говорит, что это не правда, но клевета дорого ему обошлась. Конечно, подобные обвинения нередко становятся оружием в руках злых людей.

— Уверена, он это заслужил. Отвратительная семья.

— Не согласен, дорогая. Когда умер его брат, Понс трудился день и ночь, чтобы превратить малоприбыльное дело брата — торговлю шерстью — в процветающее предприятие, и заработал достаточно, чтобы помимо собственной семьи содержать еще вдову и сирот. Сейчас он богат, но его жизнь была очень трудной. По крайней мере так говорят.

— Тогда, наверное, его обвинила вдова. Хочет прибрать к рукам собственность.

— Нет. Черная Смерть забрала ее и обоих ее сыновей.

— А он знает, как его брат поступил с тобой? И ему хватило наглости тебя позвать?

— Конечно, нет. И ты не должна никому об этом говорить, милая. Я бы не стал тебе ничего рассказывать, если бы ты не была, так сказать, заинтересованной стороной. Боюсь, ты сильно пострадала в результате этого случая.


— Сегодня мы будем ужинать поздно, Юдифь, — сказал Исаак за завтраком на следующее утро. — Вечером надо повидать пациента в городе.

— Папа, сегодня вечером мы не можем пойти, — очнувшись от своих мыслей, сказала дочь.

— Да, Исаак, — согласилась Юдифь. — Ты совсем забыл.

— О чем?

— О свадьбе Бланки, — напомнила Рахиль. — Папа, она сегодня выходит замуж, и господин Мордехай устраивает грандиозный свадебный пир с музыкантами, песнями, танцами. Там будут все. Ты должен прийти. Как же мы попадем на свадьбу, если будем в городе у пациента? — Голос Рахили, обычно спокойный и низкий, задрожал от обиды. — У меня новое шелковое платье.

— В таком случае, — ответил Исаак, — нам придется проведать моего занятого пациента сегодня утром, даже если Юсуф не сможет пойти, потому что я никогда не прощу себе, если помешаю своей дочери покрасоваться в новом платье.

— А почему Юсуф не может пойти с нами? — спросила Рахиль.

— Я отправил его в дом ткача поговорить с этим пареньком Мартином и служанкой. Хочу еще кое-что узнать о несчастном Марке.


— Говорят, что ваш дом — один из немногих, который не затронула Черная Смерть, господин Исаак, — сказал торговец зерном.

Рахиль сидела в углу комнаты, наполовину скрыв лицо накидкой, и изучала нового пациента. У него было красное лицо и солидное брюшко, но она не видела причины для столь срочного обращения к врачу. Однако, подумала девушка, гордясь своими медицинскими познаниями, если он будет продолжать вести такой же образ жизни, то с ним может случиться удар.

— Нам очень повезло, хотя нельзя сказать, что болезнь совсем миновала нас. Я потерял своего помощника.

— Это невеликая потеря в сравнении с вашей жизнью и жизнями ваших близких, господин Исаак, — отмахнулся торговец. — Я хочу, чтобы вы сделали то же и для меня, — защитили меня и мою семью, а также, если сможете, и моих помощников на случай, если вновь разразится чума. Мне нужно такое же лекарство, какое вы принимали сами и давали своей семье, неважно, сколько оно стоит. — Он придвинул к себе маленький ларец, открыл его, достал золотую блестящую мараведи[103] и уронил ее на стол. — Эту золотую монету я дам вам как залог моих серьезных намерений и чтобы быть уверенным, что вы придете, когда болезнь поразит город.

— Оставьте пока золото себе, господин, и давайте поговорим. Почему вы так уверены, что Черная Смерть придет снова? Прошло пять лет с тех пор, как болезнь была в самом разгаре, и последние два лета в городе ее практически нет. Маловероятно, что эпидемия разразится холодной зимой, — осторожно добавил Исаак.

— Так считают не все, — возразил торговец зерном, — даже среди мудрейших людей. В прошлый раз чуму принесли предательство, призыв к бунту и гражданская война, а сейчас дела обстоят еще хуже.

— Хуже чем гражданская война?

— Да. Теперь это колдовство. Врата ада распахнулись и выпустили на свободу злых духов. Господь накажет нас чумой, как было раньше. — На лбу торговца выступил холодный пот, и он вытер его платком. — Все ищут ведьм и вешают их прежде, чем они успеют причинить зло. Все это прекрасно, но я помню, что люди говорили, как благодаря своей мудрости и знаниям вы избежали чумы, вы и ваши пациенты, по крайней мере те, кто вас послушался.

Исаак предпочел промолчать, осознавая всю опасность своего положения. Было бессмысленно объяснять испуганному человеку, а он слышал ужас в его голосе, что у него нет волшебного эликсира против чумы. Торговец сочтет, что Исаак решил приберечь его для своих друзей и родственников. С другой стороны, он полагал, что вероятность эпидемии этой осенью крайне мала, поскольку не было слухов о появлении болезни в остальном королевстве.

— Прежде чем ответить вам, — серьезно произнес Исаак, — я должен поговорить с дочерью о том, какие у нас есть травы, а что нужно собрать и приготовить. Если вы извините нас на пару минут…

— Нет, нет, господин. Оставайтесь на месте. Я вас покину ненадолго, поскольку мне надо отдать распоряжения работнику, прежде чем закончится утро, — сказал торговец зерном.

— Быстро, Рахиль, — прошептал Исаак, как только шаги хозяина замерли в отдалении. — Расскажи мне о нем.

— Ему скорее угрожает удар, а не чума, папа, — нахмурясь, ответила Рахиль. — Густые вьющиеся седые волосы, румяное лицо, довольно толстый. Судя по темным кругам под глазами, могу сделать вывод, что он плохо спит.

— Замечательно.

Торговец зерном снова ворвался в комнату с ворохом бумаг, споткнулся о стол и сел.

— Вам удалось…

— Разумеется, господин. Сейчас у меня есть все необходимое. Чтобы укрепить организм до начала эпидемии, я пришлю вам капли, которые вы будете принимать перед каждой едой по три на чашку воды. Также я пришлю вам травы для настойки, которую вы будете пить перед сном. Каждый день совершайте продолжительную прогулку на свежем воздухе, даже если придется пожертвовать несколькими часами, которые вы обычно посвящаете приносящему выгоду труду. Это очень важно. Ужинайте легко и пейте вечером только один бокал вина, разведенного водой. Если вы поймете, что общались или находились рядом с человеком, зараженным чумой, прежде чем войти в дом, снимите одежду, вымойтесь и тщательно выстирайте все ваши вещи, после чего наденьте чистую одежду. Вполне вероятно, что зараза передается от людей, уже заболевших чумой, и в опасности могут быть те, кто находится рядом с ними. Однако вредоносную инфекцию можно смыть водой. За травы и капли вы должны мне пять монет. Сейчас платить не нужно. И я вернусь, когда вы позовете, даже без золота.

— Что ты пошлешь ему, папа? — спросила Рахиль, когда они покинули хлебную биржу.

— Капли, способствующие хорошему пищеварению, и травы для спокойного сна. Они ему не повредят, и он почувствует себя лучше. Прогулки и умеренность в еде помогут предотвратить удар. Я бы взял с него меньше, но тогда он бы не поверил, что все эти средства обладают какой-то силой.

— А мытье?

— Оно не повредит, милая, возможно, именно оно тогда и спасло нас. Мытье и милость Всевышнего. — Исаак зашагал быстрее. — Меня больше беспокоят эти разговоры о колдовстве. Я знал, что слухи уже разошлись по городу, но не думал, что это произойдет столь быстро. Думаю, я поговорю об этом с Его Преосвященством, прежде…

Договорить ему помешал пронзительный душераздирающий вопль, раздавшийся впереди них, крик разъяренной и помешавшейся женщины.

— Вот она! — вопила женщина, — шлюха, которая заколдовала моего мужа. Убейте ее!

Двери домов распахнулись, шаги зазвучали по мощеной мостовой, из таверны раздался пьяный смех. Грубый мужской голос прокричал:

— Давай, мама!

Ему ответили откуда-то сверху, с вершины холма или из окна:

— Окуните ее в реку!

— Ведьму? — проревел мужчина.

Кто-то, пытаясь казаться остроумным, проорал:

— Нет, жену. Это ее охладит!

Реплика была встречена хохотом.

— Ведьма пытается сбежать! — завопил кто-то, и Исаак услышал, как булыжник ударился об стену. Испуганный голос стал звать на помощь; толпа заорала громче.

Рахиль схватила Исаака за рукав и потащила в сторону квартала.

— Подожди, Рахиль. Этой женщине угрожает опасность.

— Нет, папа. Толпа становится все больше и разъяреннее. И она преграждает нам путь к несчастной. Мы ничем не сможем ей помочь. Они накинутся на нас.

Слова Рахили не были лишены смысла, и спорить не стоило. Исаак позволил ей увести себя в квартал.

Испуганный Яков держал ворота наготове. Он распахнул их пошире, чтобы Рахиль и Исаак смогли пройти, и тут же закрыл снова, приложив глаз к отверстию. Внезапно рев толпы стих, и в необычной тишине они услышали цоканье лошадиных подков и громкие голоса представителей власти.

В доме их уже ждал Юсуф. Он сидел во дворе с книгой под золотистыми лучами октябрьского солнца, не обращая внимания на шум за воротами. Читая, он вел пальцем по странице и шепотом повторял слова.

— Ты вернулся и сразу же за работу, — заметил Исаак. — Замечательно. Скоро ты полностью освоишь грамматику. Тебе встретилась по пути толпа?

— Нет, господин, — ответил Юсуф, вставая. — Я прошел через северные ворота, и там было очень тихо для этого времени дня.

— Хорошо. На другом конце города небольшая смута. Что тебе удалось узнать о привычках господина Марка?

— От его брата очень немного. Мартин уверен, что у него были друзья, но он не знает, кто они. Марк никогда не называл их имен. Бонаната рассказала мне, что Марк часто приходил домой пьяным. Она спит на кухне, на узкой койке под очагом, а Марк проходил как раз через эту дверь. Она сказала, что однажды ночью он был настолько пьян и его так тошнило от выпитого, что ей пришлось умывать его и укладывать спать. На следующий день он дал ей монетку. Это была самая крупная сумма денег за всю ее жизнь.

— С кем он пил? — спросил Исаак. — Как ты думаешь, это те же люди, о которых упоминал Мартин?

— Не знаю, господин. Служанка сказала, что Марк пил в таверне поблизости, а это означает у Родриге или Тиа Хосефы. Сегодня вечером я мог бы выяснить, где именно.

— А как же свадьба? — напомнила Рахиль.

— Прошу прощения, госпожа, — встревоженным голосом произнес мальчик, — но, возможно, есть люди, которые не желают, чтобы я присутствовал на свадьбе. Я бы предпочел отправиться к Тиа Хосефе и Родриге.

— Правда? — спросила Рахиль.

— Да.


Эту свадьбу ожидали несколько недель, и почти столько же времени шли приготовления к ней. Огромная печь Моссе работала день и ночь, поскольку кроме обычного хлеба для жителей ему предстояло жарить мясо и печь пироги и булочки для свадебного пира.

Невеста была облачена в наряд из переливающегося шелка, элегантного и сшитого по последней моде лучшими швеями в городе. Торжественность церемонии оживляла искренняя радость главных виновников, поскольку, как было известно сплетникам, Бланка и ее жених нашли друг друга уже давно. Невесте потребовалось немало усилий, чтобы убедить Мордехая, что именно он счел этого симпатичного, но ничем не выдающегося молодого человека отличной парой для своей красивой и богатой дочери. Но брачная церемония, как и большинство других, прошла безо всяких происшествий. Около двухсот гостей собрались в зале у синагоги, потому что даже просторный и уютный дом Мордехая не смог их всех вместить. Гости ахали от изумления, что было крайне приятно хозяевам, при виде столов, заставленных восхитительными и вкусными кушаньями. Свадебный пир начался.

Гости полностью съели почти пятьдесят печеных, отварных и фаршированных карпов, не меньшее количество птицы и почти шесть целых бараньих туш, не считая гор риса и множества менее сытных блюд. Когда остатки еды, заполнившие все корзины в доме торговца, убрали, чтобы отдать менее благополучным членам общины, певец запел свадебную песнь. Она начиналась с прославления сладости любви, с каждой строкой становясь все более откровенной и шумной. Невеста пыталась спрятать пылающее лицо за рукавом мужа, а в зале стоял хохот.

Тут всех пригласили танцевать, и Мордехай приказал принести очередной бочонок вина. Молодые женщины и неженатые мужчины образовали кружки, а музыканты заиграли медленную и величавую мелодию. Мордехай широко улыбнулся и сделал знак музыкантам. Они заиграли бодрее, мелодии становились все более страстными и бурными, пока танцоры, устав и ослабев от смеха, не начали спотыкаться. Наконец музыка остановилась, танцующие заняли свои места, и сам Мордехай поднес обливавшимся потом музыкантам до краев наполненный кувшин, и их не надо было уговаривать пить до дна.

Во время танцев слуги продолжали подносить на столы разные вкусные блюда, и теперь все гости набросились на сладости, маленькие пирожные и горы фруктов. Это была великолепная свадьба.

Посреди всеобщей суматохи Рахиль подсела к Далии, сестре невесты.

— Должно быть, ты скучаешь по Аарону, — с невинным видом начала она.

— Все по нему скучают, — ответила Далия, надкусывая маленький пирожок. — Всегда печально, когда кто-то умирает таким молодым.

— Но разве вы с Аароном… — Рахиль понизила голос, как бы приглашая девушку докончить за нее.

— Я и Аарон? — Далия с неподдельным изумлением рассмеялась. — Я могла бы найти кое-кого получше Аарона, Рахиль. И он интересовался мной не больше, чем моей бабушкой. Порой я его дразнила, но только потому, что он все время был такой серьезный.

— Возможно, он стеснялся. Его мать уверена, что он был в тебя влюблен.

— Она ошибается. — Голос Далии был тверд. — Знаешь, такое сразу стало бы видно, — добавила она с серьезным видом, который совершенно не вязался с шестнадцатилетней девушкой. — Если мужчина влюблен, об этом можно догадаться по его взглядам и всему остальному. А Аарон не был влюблен. Зачем мне было интересоваться человеком, которому я безразлична, несмотря на то, что там выдумала мамаша Эсфирь. — Она качнула головой, и ее густые черные длинные волосы, перевитые на затылке шелковой накидкой, блеснули в пламени сотен свечей, горевших в конце зала.

— Он был в кого-то влюблен? — спросила Рахиль.

Только Далия могла знать, что было на сердце у Аарона. Ее острый слух улавливал все, что только можно, а от внимательного взгляда ничто не могло ускользнуть.

— Только не в квартале. И не за его пределами, насколько мне известно. Не думаю, что его вообще интересовали любовь и женитьба. Он был поглощен своими глупыми книгами. А вот в его брата Даниила не жалко было бы и влюбиться. — Далия усмехнулась с добродушием молодой девушки, у которой столько поклонников, что она может позволить обратить внимание подруги на особенно достойных.

— Так ты и Даниил…

— Я? Ничего подобного. Если бы я могла выбирать, то предпочла бы Ягуду, — прошептала Далия. — Но папа знает одного ювелира из Барселоны, которому нужна жена. Папа говорит, что он красив, добр и очень богат. У меня будет много слуг и все, что я пожелаю. — Далия уставилась в пространство, несомненно уже представляя себе шелковые платья и сверкающие драгоценности. Затем, тяжело вздохнув, она повернулась к Рахили. — Но Ягуда такой высокий, и когда он смотрит на меня своими темными пронзительными глазами, я вся дрожу, — сказала Далия и хихикнула.

Рахиль, которая всю жизнь знала Ягуду Саломо, с недоверием оглядела комнату. Молодой человек был там, долговязый и действительно какой-то сердитый, словно он познал мир и понял, что тот недостоин его.

Музыканты отставили чаши и снова взялись за свои инструменты. Быстрая и жизнерадостная мелодия смешалась с гомоном и смехом в зале. Обе девушки встали и поглядели на остальных женщин, сидевших в конце стола. Тут со смехом поднялись еще три девушки.

— Идем к ним, — сказала Далия.

Они принялись танцевать и смеяться на глазах у восхищенной толпы. Их длинные, аккуратно завитые или от природы кудрявые волосы развевались. Рахиль заметила, что Ягуда не сводил взгляда с Далии.

«Кое-кого ждет разочарование, — подумала она. — Похоже, эти два соблазна, а именно дом ювелира и согласие отца, в любой момент одержат победу над мрачным обаянием Ягуды. Но с Аароном дела обстояли странно. И если кто-то и знает правду, то только Далия».


Даже Юдифь растаяла. С материнской гордостью и каплей самодовольства она смотрела, как ее дочь танцует с другими незамужними девушками. Рахиль очень красива, в этом сомнения быть не могло. Она была выше и изящнее стоявшей рядом с ней пышной Далии, чьи огромные глаза, полные красные губы и блестящие волосы притягивали все взгляды. Ее внешность была более яркой, чем тонкие черты лица и цвет волос и кожи Рахили, но зато такая красота сохранится надолго. А Далии лучше выйти замуж сейчас, иначе через несколько лет она увянет, и тогда даже все приданое, накопленное господином Мордехаем, не поможет найти ей хорошего мужа.

— Ваша Рахиль настоящая красавица, — заметила сидевшая рядом женщина. — Надеюсь, мы скоро будем танцевать на ее свадьбе, — с любопытством добавила она.

— Исааку без нее не обойтись еще по крайней мере год, — ответила Юдифь. — Но у нас уже было много предложений. Исаак хочет найти Рахили самого лучшего мужа.

— Передайте мужу, — сказала сплетница, — что несмотря на все его самые благие желания, если слишком долго не выдавать девушку замуж, она сама найдет себе мужа. А это ему может не понравиться.

Юдифь смерила ее холодным взглядом, и женщина покраснела.

Сказанные злонамеренно или по забывчивости, эти слова не стоило говорить человеку, чья старшая дочь сбежала с христианином. Женщина сделала большой глоток из чаши с вином, закашлялась, вдохнула и быстро переменила тему.

— Хотя мне говорили, что какое-то время в общине больше не будет свадеб.

Не успела Юдифь ответить на это замечание, как увидела у дверей нового гостя, который знаками подозвал к себе Мордехая. Поговорив с ним, Мордехай задумчиво покачал головой и вернулся к столу. Скоро он уже оживленно беседовал с Аструхом Каравидой и Авраамом Равайей — серьезными и важными членами совета. В конце зала раздался ропот, который был совершенно непохож на шумный, оживленный разговор. Сообразив, что повела себя грубо, несмотря на то, что сплетница рассердила ее, Юдифь поспешно повернулась к ней.

К женщинам подсела Альта, жена Бонаструха, другого члена совета.

— Вы слышали о сегодняшних беспорядках за воротами? — спросила она.

— Разве можно назвать это беспорядками? Исаак и Рахиль были там, когда все началось. Мой муж назвал произошедшее неприятным случаем, который быстро окончился.

— Возможно, но женщину обвинили в колдовстве и забили камнями.

— Она сильно пострадала?

— Она умерла.

— Об этом я вам и говорила, госпожа Юдифь и госпожа Альта. Как раз это я и слышала, — вмешалась в разговор сплетница. — Повсюду полно колдунов и ведьм, и творятся неслыханные злодеяния. В городе говорят, что они опять навлекут на нас Черную Смерть, весь город будет уничтожен, и мы тоже, если не станем соблюдать осторожность. На вашем месте я бы сейчас не отпускала Рахиль с отцом за пределы квартала. — Женщина выглядела скорее возбужденной, чем напуганной, она быстро опустошила чашу и огляделась в поисках паренька, разносившего гостям кувшин.

Юдифь кивнула и повернулась к госпоже Альте, которая принялась расспрашивать о Моссе и Эсфири. Она слушала, внимательно кивала, но ее мысли по-прежнему крутились вокруг только что сказанных слов.

Глава седьмая

Юдифь прошла с мужем до середины двора и положила руку ему на плечо.

— Исаак, постой, — произнесла она сдавленным, неуверенным голосом. — Задержись на минутку.

Рахиль, уставшая от танцев и опьяневшая от смеха и вина, пожелала всем спокойной ночи, как только они вернулись домой, и поднялась в свою комнату. Недовольный Ибрахим отправился в свою каморку ждать возвращения Юсуфа, и Юдифь с Исааком остались одни во дворе. По небу скользила луна, мерцая неровным светом сквозь тучи. В тусклом сиянии Юдифь посмотрела на лицо мужа.

— Конечно, любимая, — пробормотал Исаак. — Что тебя тревожит?

Юдифь поежилась, хотя ночь была теплой, и плотнее завернулась в плащ.

— Меня ничего, — ответила она, по привычке стремясь к точности, — но…

— Ты говоришь так, только когда встревожена, — заметил Исаак. — Расскажи мне, что случилось.

— Дело в Рахили, — начала Юдифь.

— Не сейчас, Юдифь. — Исаак повернулся и направился к своему кабинету. — Я не собираюсь стоять на холоде и выслушивать одно и то же о замужестве Рахили, даже если мы только что вернулись со свадьбы, а ты весь вечер глядела на невесту в пышном наряде, — добавил Исаак, подходя к дверям. — Я знал, что это произойдет.

— Ты ошибаешься, — резко ответила жена. — Не уходи. Прошу тебя. Даю слово, сейчас я меньше всего думаю о свадьбе Рахили. Ты меня слушаешь, Исаак? Существуют опасности намного более серьезные, чем плохой зять. Этот разговор о колдовстве в городе ужасает меня.

Исаак повернулся на голос жены и взял ее за руки.

— Почему, Юдифь? Я веду себя крайне осторожно, к тому же у нас могущественные покровители. Все это очень неприятно, даже ужасно, но вряд ли коснется нас.

Впервые в жизни его глубокий, ободряющий голос не успокоил Юдифь.

— Исаак, — в отчаянии произнесла она, — ты не понимаешь. Женщина, о которой ты говорил утром, мертва.

— Я слышал об этом на свадьбе. От Аструха.

— Они уже убили одну женщину, решив, что она колдунья. На этом дело не закончится. А Рахиль красива. Мой милый муж, ты очень мудрый человек, но ты не видишь, какой красавицей она стала. Вспомни меня в день нашей свадьбы. Она так же прекрасна, какой была когда-то я, и вместе с тем у нее есть все, чего недоставало мне, Исаак.

— Милая, ты…

— Прошу тебя, дай мне договорить. Кроме того, Рахиль искусна в медицине и свободно передвигается с тобой по городу, посещает дома и спальни, дает больным настойки и отвары. Она пробуждает в женщинах зависть, а в мужчинах желание. Я видела, как наши друзья смотрели на нее на свадьбе. И она еврейка, Исаак. Именно это и привлечет испуганных христиан, когда они вновь начнут охоту на ведьм.

Исаак тяжело опустился на скамью в беседке.

— Не знаю, что и сказать, Юдифь. Признаюсь, меня беспокоило то, что невинную женщину обвинили в колдовстве, но я отказывался думать, что это может коснуться и Рахили. Даже когда ткач выдвинул свое нелепое обвинение. И не потому, Юдифь, что я не верю тебе, а потому, что будучи трусом, не в силах представить себе подобной возможности.

— Ты не трус, муж мой, — ответила Юдифь спокойным голосом. — Ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю. И я не думаю, что опасность придет сегодня или завтра. Но, Исаак, молю тебя, будь начеку, когда выходишь за ворота квартала. Лови малейшие признаки негодования по поводу Рахили. Попроси Юсуфа следить за людьми, которые ее видят.

— Сомневаюсь, что Юсуф увидит то, что увидела ты благодаря своей мудрости, — задумчиво произнес Исаак.

— Юсуф повидал мир, Исаак. Он знает больше, чем считает нужным или тактичным сказать, и будь уверен, что он видит многое. И Рахиль не глупа. Когда она идет с тобой в город, то всегда надевает самые простые платья и ведет себя крайне скромно, но она не должна забывать поплотнее закрывать лицо накидкой, а ты будь готов привести ее домой и запереть ворота от толпы при малейших признаках опасности.

— А в самом квартале?

— Да защитит нас Господь, если нам придется опасаться за ее жизнь в стенах квартала, — сказала Юдифь. — Больше никто нам не поможет.

— Я буду настороже, — пообещал Исаак. — Клянусь жизнью, я буду настороже.

Тихий стук в ворота прервал их беседу.

— Похоже, Юсуф выполнил задание, — заметил Исаак.

— Я открою, — сказала Юдифь. — Судя по храпу, доносившемуся из каморки Ибрахима, чтобы разбудить его, понадобится более сильный стук.

— Добрый вечер, госпожа, — с плохо скрытым удивлением произнес Юсуф.

Не в обычае Юдифь было исполнять обязанности привратника.

— Твой господин с нетерпением ожидает новостей, Юсуф, — с легким неодобрением сказала Юдифь, чтобы показать мальчику, что он отсутствовал слишком долго. — Исаак, я вас оставлю. — И она удалилась, шурша шелком.

— Что ты узнал, Юсуф? — спросил Исаак. — Заходи. Сядем на кухне. Наверное, там осталась для тебя еда.

Зная, что Юсуф не прикоснулся бы к еде, а блюда, подаваемые Мордехаем на свадьбе, могли оказаться неподходящими, Наоми оставила на столе самую простую еду: горшок с пряной чечевицей, гревшийся на почти потухшем огне, хлеб, фрукты и сыр под полотняной тканью — достаточно для того, чтобы накормить всех обитателей дома поздним ужином. Юсуф снял полотенце, налил немного вина в бокал с водой для своего хозяина и уселся за стол.

— Сначала я отправился к Тиа Хосефе, — начал Юсуф, накладывая ложкой чечевицу на хлеб и сворачивая его в крошащийся рулет. — Потому что ее заведение ближе всего к дому ткача, и я решил, что молодой человек мог выпивать там.

— Почему это? — спросил Исаак, прекрасно зная причину, но желая проверить утверждение Юдифи.

— Потому что там полно… — Слово уже готово было сорваться у него с языка, но Юсуф вспомнил, кто перед ним, и одумался, — женщин, которые пьют по вечерам.

— Продажных женщин, — добавил Исаак. — Так было и во времена моей молодости. Тиа Хосефа не меняется.

— Да, господин. И от них я услышал только грубые и непристойные слова. Но они заверили меня, что господин Марк не был их посетителем и не пил в таверне ни один, ни с друзьями. То же самое сказала и Тиа Хосефа, добавив, что если я не желаю пить ее слишком дорогое, разбавленное водой вино, мне лучше провести вечер в другом месте. Поэтому я ушел.

— Она не могла так назвать свое вино.

— Но так сказали девушки, — заметил Юсуф.

Он поблагодарил судьбу за то, что хозяин не видел, как покраснели его щеки, когда он вспомнил, как все те женщины дразнили, щипали его, нахваливали его миловидное лицо и пытались ухватиться за рубашку. Он покинул поле боя с быстротой невооруженного солдата, столкнувшегося лицом к лицу с тысячей свирепых врагов.

— А потом?

— Потом, — сдавленно произнес Юсуф, жуя хлеб и чечевицу, — я пошел к Родриге. На этот раз я купил дешевый стакан вина, которое не стал пить, и нашел слугу. Я дал ему еще одну монетку…

— А это значит, что я должен тебе обол. Пока, — сказал Исаак.

— … и он стал моим верным псом, — торжествующе закончил Юсуф. — Слуга отлично знал господина Марка. Похоже, он с двумя друзьями заходил вечерами к Родриге, когда у них появлялись деньги. Они сидели одни в углу и жаловались на свою тяжелую жизнь. Наверное, слуга думает, что их жизнь была легкой по сравнению с работой у Родриге и его жены. — Юсуф замолчал и принялся намазывать себе очередной кусок хлеба. — Особенно у жены.

— Не сомневаюсь, что он прав, — заметил Исаак.

— И я спросил его, что это были за друзья. Он ответил, что один из них семинарист. А другой Аарон, сын пекаря. — Юсуф торжественно замолчал.

— Интересно. Значит, Марк проводил вечера с Аароном, — пробормотал Исаак.

— И семинаристом, — добавил Юсуф, несколько разочарованный тем, что хозяин не воспринял его сообщение с должным энтузиазмом. — Его имя Лоренс. Его отец богатый человек, но слуга не знает, кто он. Однажды он спросил у хозяйки, но она отодрала его за уши и назвала любопытным бездельником.

— Богатый человек?

— Да, но у Лоренса никогда не было денег, очевидно, потому что его отец скупой и прижимистый. Но не так давно у Аарона появились деньги, и они проводили в таверне много ночей, основательно напиваясь.

Тайна сундука Моссе разгадана, подумал Исаак. Юдифь подозревала, что в него запустили руку сыновья. Она была права за исключением того, что это оказался Аарон, бравший деньги, чтобы напоить своих друзей дешевым вином.

— Ты молодец, — похвалил Юсуфа Исаак.

Он осторожно провел пальцами по столу, пока не нащупал вазу с фруктами. Взял грушу, нож и стал ее чистить.

— Позвольте мне, господин, — предложил помочь Юсуф.

— Нет. Занятно попробовать самому. — Исаак очистил грушу, нарезал ее на ломтики и стал медленно жевать. — Что могло быть у этой троицы общего? — наконец произнес он. — Кроме недовольства жизнью и пристрастия к дурному вину.

— Не знаю, господин. Но попытаюсь выяснить.


В воздухе все еще витала утренняя прохлада, когда Исаак поднимался по холму к дворцу епископа. Ночь он провел в тревожных и бесплодных мыслях, и теперь не мог придумать ничего дельного, чтобы предложить Беренгеру.

— Я об этом слышал, — сказал епископ. — Виновные исчезли за стенами, когда подоспели стражники, а женщина, истекающая кровью, лежала на мостовой. Они перенесли ее в дом и сделали все, что могли. Она так и не пришла в себя, — мрачно добавил он. — Иначе могла бы нам кое-что рассказать.

— Какая-то женщина обвинила ее в том, что она навела порчу на ее мужа, — сказал Исаак. — Я сам слышал эти слова.

— Мы знаем, кто она, — ответил Беренгер. — Ей придется за это ответить.

— Это поможет?

— Только не той несчастной, которая лишилась жизни, но, возможно, остальные задумаются, прежде чем выдвигать необоснованные обвинения.

— Не сомневаюсь, Ваше Преосвященство.

— Вряд ли это поможет, Исаак, но женщина будет предана суду. Сейчас всем женщинам следует опасаться, наступили тревожные времена.

— Верно, Ваше Преосвященство. Я боюсь за своих дочерей.

— Ревекка будет в безопасности, если не станет покидать дома, — сказал епископ. — И Рахиль тоже, — как бы между прочим добавил он. — Полагаю, наибольшей опасности подвергаются женщины, которые вынуждены часто выходить из дома. Ты со мной согласен?

— Не многие способны наставлять своих собратьев с таким изяществом и тактом, Ваше Преосвященство, — насмешливо произнес Исаак. — Но я с вами согласен. Правда, мне будет нелегко запереть Рахиль в четырех стенах.

— И если ситуация ухудшится, Исаак, госпожа Элисенда спрячет ее в своем монастыре насколько понадобится. Чтобы справиться с аббатисой, потребуется смелый охотник на ведьм. Прошу вас принять ее предложение.

Воцарилось молчание.

— Вы крайне любезны, Ваше Преосвященство. Я буду иметь в виду, — наконец ответил Исаак. — Правда, боюсь, моя добрая жена примет это предложение с неудовольствием.

— Но если обстановка накалится…

— В таком случае ей придется смириться с тем, что ее дочь будет скрываться среди монахинь.

— Мы еще вернемся к этому разговору, — ответил Беренгер.


Несмотря на тревожное ощущение опасности, нависшее над их жизнью, все обитатели дома Исаака до вечера пятницы были заняты своими повседневными делами. Под бдительным оком Юдифи суббота соблюдалась строже, чем в домах некоторых соседей. Даже Юсуф работал на свой страх и риск. Как-то в субботу утром Рахиль имела неосторожность заметить, что в доме Беньямина Адрета раб-мавританец продолжает работать в праздник, и предположила, что он, возможно, делает благое дело. Юдифь рассвирепела:

— Юсуф не раб и даже если бы был рабом…

На этом все закончилось. И теперь раз в неделю он был свободен как птица.

У Юсуфа появилась привычка покидать спокойный и тихий квартал и направляться на шумный базар, где он тратил несколько монет, обменивался слухами и наблюдал за людьми. Там он впервые встретил Хасана, которого искал в эту субботу. В корзине у него был припрятан роскошный обед из засунутых в хлеб остатков еды со стола и медового пирога, завернутого в салфетку, — этого хватило бы двум голодным мальчикам. Наоми прониклась симпатией к Юсуфу, который определенно восхищался ее стряпней и чей аппетит не знал границ. А сам Юсуф догадался, что хозяева крайне скудно кормят Хасана.

На базаре было полно народу. Меньше чем через две недели начнется ярмарка, и повсюду уже ощущалось сопутствующее ей оживление. Юсуф расположился на ступеньках и принялся разыскивать в толпе своего нового друга.

— Привет! — пронзительно крикнул он, увидев мальчика у палатки продавца орехов перед огромными корзинами миндаля и фундука. — Иди сюда, — добавил он на своем родном языке.

Хасан и ухом не повел.

Юсуф сбежал по ступеням и протиснулся через толпу.

— Привет, — повторил он, подходя к Хасану. — Я тебя искал.

Хасан продолжал наполнять корзину и, разглядывая орехи, покачал головой, как будто обнаружил в них серьезный недостаток. Юсуф замер на месте и медленно отступил назад в толпу.

К Хасану приближалась низкорослая, коренастая женщина. Она была в черном, с небрежно уложенных волос свисала накидка. Подойдя ближе, она протянула руку и ударила Хасана по уху.

— Думаешь, я буду весь день ждать, пока ты сосчитаешь орехи? Глупый мальчишка! — Она взглянула на небо, где сквозь легкие облачка уже пробивались лучи солнца. — У меня есть другие дела. Вот, — женщина сунула Хасану монету. — Купи рыбы и принеси ее мне вместе с орехами. Проследи, чтобы она была свежей, и чтобы тебе не положили меньше. Бартоломео вор и обманщик. — Она передала ему высокую корзину, полную покупок. — Скажи всем в доме, что я вернусь позже.

— Да, госпожа.

Женщина еще раз ухватила Хасана за ухо и исчезла в толпе.

— Это твоя госпожа? — спросил Юсуф, украдкой подойдя к Хасану как только женщина скрылась из виду.

— Нет, это хозяйка дома, где живет мой господин. Я думаю, вместо платы за проживание он предоставляет ей пользоваться моими услугами. Если бы она увидела, что я с кем-то разговариваю, она бы еще больше разъярилась, — добавил Хасан. — Поэтому я тебе не отвечал. Извини.

— Это ведь Мариета?

— Ты ее знаешь?

— Ее знают все в Жироне. Или слышали о ней. Ты, правда, живешь в публичном доме? — недоверчиво спросил Хасан.

— Почему это тебя так удивляет?

— Потому что ты сказал, что твой хозяин ученый. Я слишком много времени провел среди уважаемых людей, — произнес Юсуф, качая головой. — Теперь все ученые кажутся мне благочестивыми и законопослушными гражданами, как мой господин.

— Я таких никогда не встречал, — удивленно ответил Хасан. — Все известные мне ученые были бродягами и выживали за счет своего ума.

— Мне лучше знать. Я долго путешествовал с бедным ученым, прежде чем оказался здесь. А он был вором и негодяем.

— Он был добр с тобой? — спросил Хасан.

— Да, — ответил Юсуф после недолгого раздумья. — Насколько мог. Никогда не пытался продать меня, ну, может, всего раз, когда мы впервые встретились и у него кончились деньги, а если у него была еда, он всегда делился со мной. Он начал обучать меня писать по латыни. Говорил, что знания очень важны. Только потом его схватили за воровство и повесили. А твой хозяин хорошо с тобой обращается?

Хасан пожал плечами.

— Смотря что под этим подразумевать. Обычно он меня кормит. Иногда бьет, если рассердится. Если бы я мог, то убил бы его помощника, — задумчиво добавил мальчик. — Он постоянно лупит меня ради своего удовольствия. Все время говорит, что я стал слишком большим, что у меня скоро изменится голос, и им лучше продать меня прежде, чем у меня вырастет борода. Мариета продажная женщина и мерзавка. А сейчас мне надо пойти купить рыбы.

— Подожди. Я искал тебя, потому что у меня в корзине полно еды, и я подумал, что ты можешь быть голоден.

— Что там? — спросил Хасан, заглядывая в корзину.

— Таджин[104] из курицы со вчерашнего вечера с миндалем и фруктами в огромной буханке. А еще пирожные с медом.

Хасан оглядел узкие улицы, застроенные высокими домами.

— Где бы нам поесть? А то может вернуться Мариета и увидеть меня.

— Возьми свои вещи и идем со мной. Рыбу можно купить попозже.

— Что ты делаешь в публичном доме? — поинтересовался Юсуф, когда мальчики удобно устроились в нише городской стены за собором вдали от любопытных глаз. — Или ты там для посетителей? — добавил он е будничной простотой, к которой привык за четыре года скитаний по дорогам.

— Иногда, — ответил Хасан, отрывая кусок фаршированного курицей хлеба, сочащегося соусом, и запихивая его в рот. — В основном меня заставляют надевать дурацкий костюм, как будто я слуга в хариме[105], по крайней мере, как это представляют посетители, и приносить благовония и тому подобное. Для обстановки.

— Сколько ты уже там?

— У Мариеты? — Хасан задумался. — Помнишь то время, когда было так жарко, что на дорогах умирали животные? А потом была ужасная гроза?

— Этим летом?

— Да, этим летом. В тот день мы въехали в город. Мой хозяин, я и Луп. Мы промокли до костей, и наша поклажа тоже промокла. Осел умер, и нам пришлось нести вещи на себе. Луп сказал, что знает человека, который даст нам кров. Это оказалась Мариета, и с тех пор мы там живем. — Хасан облизал пальцы и отломил еще хлеба.

— Твой хозяин у тебя давно? — спросил Юсуф, отламывая солидный кусок, прежде чем Хасан успеет все съесть.

— Давно, — неопределенно ответил мальчик. — Торговцы нашли меня, то есть украли у моей семьи, — поспешно поправился он, — и продали хозяину. Тогда он был добр ко мне. Мы много путешествовали. Он говорил с людьми, а я обходил их по кругу в своем костюме с мешком для сбора денег. Мы много собирали. У нас был осел, и когда я уставал, хозяин позволял мне ехать верхом.

— А что случилось потом?

— Я стал старше и не был уже таким миловидным. Люди перестали давать нам много денег. Потом к нам присоединился Луп, и мы пришли сюда. Но кто знает, что будет дальше? — добавил он, доедая последний кусок хлеба с курицей.

— Тебе лучше пойти купить рыбы, — заметил Юсуф, угощая друга сочащимся медом маленьким пирожком. На дне полной прежде корзины осталось несколько жалких кусочков. — Иначе Бартоломео все распродаст.

— Мариета меня убьет. — Хасан вскочил. Схватив большую корзину, он водрузил ее на спину и отправился на базар — маленькая, одинокая фигурка в толпе.

Глава восьмая

— Рахиль! — позвал Исаак. Его голос громко прозвучал в пустоте двора.

— Не надо кричать, Исаак. Ибрахим ее приведет.

— Я на кухне, папа. — Оба ответа раздались одновременно, сливаясь, словно поющие голоса.

— Подожди, я сейчас приду, — ответил врач и легко взбежал по ступеням на первый этаж, благоразумно остановившись в дверях кухни. — Добрый день, Наоми, — сказай он. — Мне придется увести твою помощницу.

— Не переживайте, господин Исаак, — ответила Наоми. — Я не раз готовила ужин одна, справлюсь и на этот раз.

— Прости, папа. Я надоедала Наоми, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями, — виноватым голосом ответила Рахиль. — Что случилось?

— Нас вызвали в дом Понса Мане, милая. Оторви Юсуфа от занятий и собери корзину.

— Что на этот раз?

— Он не сказал. Дело опять крайне срочное и загадочное. Думаю, не мешает положить успокоительные и стимулирующие пищеварение средства помимо обычного набора.

Осенний день клонился к вечеру, но земля еще хранила тепло солнца. Рахиль прихватила легкий плащ, позвала Юсуфа и бросилась в кабинет отца собирать корзину. Когда она вышла, Юсуф стоял посреди двора, оживленно беседуя с Исааком. Он взглянул на Рахиль, а затем, встав на цыпочки, что-то шепнул своему хозяину.

— Закрой лицо, Рахиль, — приказал Исаак. — Как следует.

— Да, папа, — удивленно ответила она и натянула на лицо накидку.

Рахиль не могла понять, о чем Юсуф говорил с ее отцом, но, без сомнения, речь шла о ней, раз все закончилось этой необычной просьбой. И когда они оказались наедине, Рахили очень хотелось узнать у отца причину. От кого прятать лицо, с возрастающим негодованием думала она. От старого бедняги Ибрахима? Но он же не мужчина. От Натана? Совсем ребенок, к тому же ее брат. От Юсуфа?

— Будем надеяться, что Наоми приготовит на ужин к нашему возвращению какое-нибудь горячее вкусное блюдо, — весело добавил Исаак и решительно двинулся в путь. — Мы можем вернуться поздно.

Рахиль и Юсуф снова остались в прихожей, а Исаака провели в кабинет торговца шерстью.

Здесь его вновь встретил мягкий аромат дерева, кожи и пчелиного воска. Понс взял Исаака за руки и усадил в кресло.

— Добрый день, господин Понс. Как вы себя чувствуете?

— Тело мое вполне здорово, господин Исаак. За это мне надо благодарить вас. Ваши предписания для улучшения сна очень помогли.

— Я рад. Но все-таки вас что-то гнетет?

— Все еще хуже, чем было прежде.

— Могу я узнать, что именно? — поинтересовался Исаак.

В ответ Понс рассмеялся грубоватым, горьким смехом.

— Конечно, можете. На меня совершили нападение, нет, будем честными, меня вот-вот погубит колдовство. Но не так, как я ожидал.

— Расскажите, что случилось, — серьезно попросил Исаак.

— Вчера в мой дом пришел человек. Это был бродяга в лохмотьях, но слуге он заявил, что должен лично передать мне какое-то сообщение. Я встретился с ним, и он смиренно сказал, что его просили кое-что мне передать. Он поклялся могилой своей матери, что эта весть, не исходит от него самого и что при всем желании он не смог бы описать нанявшего его человека, знает лишь, что у него низкий, хриплый голос и грубая одежда. За передачу сообщения он получил пять мелких монет.

— Неплохая сумма за то, чтобы передать весть в пределах города, — заметил Исаак. — Почему бродяга не сумел его описать?

— Человек был в маске.

— Вы можете мне сказать, что именно вам пере дали?

— Это было простое сообщение, которое бедняга запомнил наизусть, — ответил Понс. — Меня обвинили в смерти сына ткача из-за того, что я в ссоре с господином Рамоном. А заодно и в колдовстве, утверждая, что об этом известно всему городу, а также предупредили, что видели, как помогавшая мне ведьма тайком входила в мой дом.

— В этих словах есть доля правды?

— Ни малейшей.

— А что-нибудь похожее на правду?

— Я вас не понимаю, господин Исаак. Похожее на правду?

— То, что могло вызвать у ваших соседей подозрения. Возможно ли, господин Понс, что время от времени в ваш дом действительно тайком входят женщины? Или вы ссорились с ткачом? На людях, чтобы об этом стало известно в городе.

— Ничего подобного. Моя жена входит и выходит из дома, но открыто, и все знают, что это она. Слуги тоже входят и выходят, но отнюдь не тайком. Я спрошу, не было ли у кого из них каких-нибудь тайных гостей, но это маловероятно. А с Рамоном у меня нет никаких дел. — Понс раздраженно повысил голос. — Я торгую шерстью, покупаю особые ткани, в основном английские, и продаю наши крепкие ткани. Зачем мне общаться с ткачом, производящим дешевую ткань для местного рынка? И почему я должен вредить его сыну? Это нелепо.

— Вы выследили гонца?

— Да. Но не для того чтобы напугать его, а потому, что когда он передал мне слова того человека, он бросил на стол пять монет, сказав, что я был добр к его жене и он не может принимать плату за такую весть. Потом он ушел. Я послал за ним вдогонку двоих человек, чтобы узнать, кто он. Они нашли его в лачуге за городскими стенами и узнали, что его жена работала в нашем доме. Я отправил ему деньги, помимо пяти монет дал еще, чтобы отблагодарить за честность и совестливость.

— Вам не известно, связан ли он с человеком, просившем его передать это сообщение?

— Нет, но сомневаюсь, чтобы помимо этой услуги он оказывал тому человеку другие. Если он работает на него, его коварству можно только подивиться. А вознаграждение кажется слишком скудным.

— А почему вы послали за мной? — спросил Исаак. — Чем я могу помочь?

— Не знаю. Честно говоря, не знаю. Прежние угрозы можно было покрыть деньгами, даже ту последнюю, направленную против моего… — Он замолчал, словно не в силах вымолвить последнее слово.

— Против вашего сына, господин Понс? Мне кажется, вы говорили о сыне.

— Да, господин Исаак. Моем младшем сыне. И я был уверен, что за всем этим кроется конкурент, который нарушает спокойствие моей семьи, чтобы обобрать меня до нитки. Без сомнения, это самый удобный и дешевый способ уничтожить конкурента. Разорить его, а потом скупить его имущество за гроши. Однако на этот раз речь не идет о деньгах.

— Это уже не угроза, это нападение, — заметил Исаак.

— Да, — в отчаянии произнес купец. — Увы, несмотря на все ваше искусство, вы не в силах очистить опороченное имя.

— Нет, но я могу кое-что выяснить и дать вам знать. У меня есть свои веские причины заинтересоваться этими угрозами относительно колдовства. — Исаак замолчал, сложил кончики пальцев, коснувшись ими нижней губы, и задумался. — Я могу рассказать о вашем случае епископу? — наконец спросил он. — Уверяю вас, он вряд ли поверит в то, что вы колдун.

— Если вы считаете, что это поможет, — ответил Понс тихим от усталости и отчаяния голосом.

— И я оставлю для вас лекарства, потому что в подобных обстоятельствах часто нарушаются сон и пищеварение.

— Спасибо, господин Исаак. Я вам очень благодарен.

— Предлагаю вам привести в свой дом человека, который принес вам эту весть, обогреть его, накормить и помочь ему, чем сможете. Возможно, он знает о том, кто нанял его, больше, чем осознает.

— Что вы хотите сказать? Как он может знать больше?

— Из ваших слов мне показалось, что его ответ прозвучал очень уж продуманно. Он сообщил вам то, что счел важным, и вполне вероятно утаил какие-то подробности, которые показались ему ненужными. Но зачастую именно они могут иметь большое значение.

— Возможно, вы правы, — с сомнением произнес Понс. — Не думаю, что этому человеку есть что нам поведать, но я не против того, чтобы оказать ему помощь.


На следующий день епископ вызвал Исаака тоном, не допускающим возражений, почти резким.

— Исаак, друг мой, — обеспокоенно произнес он, — спасибо, что так быстро пришел. И прежде чем ты усядешься, должен предупредить тебя, что в это прохладное утро нам предстоит совершить еще одну короткую прогулку в семинарию.

— Кто-то болен?

— Да, разумеется, — раздраженно ответил епископ. Подагра по-прежнему беспокоила его, и он сердился. Встав, Беренгер взял свой посох. — Корзина с травами и лекарствами у тебя? Или мне послать кого-нибудь…

— Юсуф и Рахиль терпеливо ожидают нас. Но боюсь, в моей корзине в основном средства от подагры. И это хорошо, поскольку по вашему голосу я чувствую, что она вас все еще беспокоит. Но я прихватил с собой и другие лекарства, а Юсуф может сбегать домой и принести все, что нужно. Что вы можете рассказать мне об этом случае заболевания?

— Не очень много. Заболел семинарист, чье здоровье оставляло желать лучшего уже две или три недели. Конечно, никто не додумался сообщить мне об этом, — сурово добавил он, — хотя у нас уже давно трудности с семинаристами. Он сильно похудел, и у него пропал аппетит. Самое ужасное, Исаак, то, что парень — сын богатого, честного, богобоязненного прихожанина, и мне не нужна вторая загадочная смерть. Достаточно одной, да еще этот дурак Рамон мечется по городу и вопит о колдовстве. Ай! — вскрикнул епископ, задев больной палец посохом.

— Это не вторая загадочная смерть, а третья. Первая случилась в квартале — это был Аарон, сын пекаря Моссе.

— Конечно, — мягко ответил епископ. — Я думал лишь о своих подопечных.

— Кстати, Ваше Преосвященство, первый умерший, Аарон, был другом и собутыльником второй жертвы, юного Марка, сына ткача. С ними выпивал еще и третий. Семинарист. Как зовут вашего заболевшего юношу? Лоренс?

— Как бы я хотел, чтобы ты назвал другое имя. Да, это Лоренс.

У подножия лестницы они встретились с Юсуфом и Рахилью и молча отправились по площади Апостолов к семинарии.


Епископ постучал в одну из дверей и широко распахнул ее. Исаак увидел крошечную спальню, где едва хватало места для кровати, маленького стола с высоким табуретом и полки у изголовья постели, на которой стояло несколько книг. На стене над столом висел простой деревянный крест, а под ним стояли подсвечник и маленькая медная чаша. На колышках, вбитых у кровати, висели короткий плащ, рубашка и туника. На постели лежал бледный, изможденный юноша. Темные тени под такими же темными глазами были немыми свидетелями множества бессонных ночей. Рахиль откинула накидку, чтобы лучше видеть, поскольку окно было закрыто ставнями, и в комнату почти не проникал свет. Выложив содержимое корзины на стол, она принялась шепотом рассказывать отцу о больном.

— Какого черта… — заговорил Лоренс глухим голосом, но тут понял, кто пришел к нему, и осекся. — Ваше Преосвященство, — пробормотал он и приподнялся.

— Это юный Лоренс Мане, господин Исаак, — сказал Беренгер. — Мы привели тебе врача, Лоренс.

— Мне не нужен врач, — возразил Лоренс, чуть задыхаясь. — Я совершенно здоров.

— Тогда почему ты в постели после службы третьего часа? — осведомился епископ.

— Я сейчас же встану, Ваше Преосвященство, — ответил юноша и спустил ноги на пол. — Я почувствовал мимолетную слабость, вот и все.

— Глупости, — возразил епископ. — Ты похож на привидение. Ложись в постель.

— Я совершенно здоров, Ваше Преосвященство, — повторил Лоренс. — Просто я несколько дней постился и бодрствовал всю ночь. Молился за свою душу и за души двух моих недавно умерших приятелей, которым очень нужны наши молитвы.

— За Аарона и Марка? — спросил Исаак.

— Нет, вовсе нет, — испуганно возразил Лоренс. — За других.

— Глупости, — снова рассердился епископ. — Ручаюсь, что такому молодому парню, как ты, нужны еда и сон. Сейчас тебе надо вернуть здоровье своему телу — сосуду для души, а не поститься и молиться, чтобы преждевременно слечь в могилу.

— Но, Ваше Преосвященство… — упрямо повторил Лоренс.

— Тихо! — проревел епископ. — Я не разрешал тебе перебивать меня. Сейчас самое благоразумное, что ты можешь сделать, это выполнять все предписания врача, чтобы сохранить свою жизнь. Ты посвятил себя служению Богу. Поэтому ты и учишься в семинарии, юный господин Лоренс. А не для того, чтобы умереть с голоду. Ты прекратишь поститься, отдохнешь как следует, или, клянусь всеми святыми, я запру тебя в комнате, пока ты не смиришься. А теперь позволь врачу осмотреть тебя и исполняй все, что он посоветует. Это не просьба, Лоренс. Это приказ твоего епископа.

— Ваше Преосвященство, я не болен, — Лоренс с усилием поднялся на ноги, постоял несколько секунд, шатаясь, и рухнул на каменный пол.

— Что с ним? — спросил Исаак.

— Он потерял сознание, папа. Судорог не было, просто обморок.

— Положите его в кровать, — приказал врач. — Ваше Преосвященство, пожалуйста, позовите пару крепких ребят, чтобы перенести его в постель, не причинив боли.

Но Беренгер уже был в дверях и вел за собой священника, который показал им комнату.

— Мы вдвоем справимся, — сказал он. — Этот парень легкий. Его могут поднять даже два церковника. — Они легко подхватили Лоренса и осторожно положили в постель. Исаак склонился над юношей, легко ощупывая его шею и лицо, надавливая на живот и прислушиваясь к дыханию. Наконец он прислонил голову ко рту юноши, принюхался и поднялся на ноги.

— Рахиль, десять капель синей настойки в небольшом количестве воды.

— Да, папа. — Рахиль твердой рукой отмерила нужное количество, а затем подошла к постели.

Девушка приподняла голову Лоренса и смочила его губы водой из чашки. Он пошевелился. Она влила ему в рот лекарство. Лоренс застонал и проглотил. После третьего глотка он начал что-то бормотать.

— Что он говорит? — спросил Беренгер.

— Слушайте, — призвал его Исаак.

— Ma-ta-ra[106], — пробормотал Лоренс, вскидывая голову. Он произносил каждый слог четко и раздельно. — Ma-ta-ra, — повторил он на сей раз громче, — et discipulis tuus[107]. — Юноша попытался приподняться, но молодой священник силой уложил его обратно на постель. — Misericorde[108]… — прошептал он и начал бормотать что-то бессвязное.

Рахиль вновь подняла голову больного и влила ему в рот еще лекарства. Исаак что-то шепнул стоящему у двери Юсуфу. Мальчик принялся незаметно осматривать комнату, словно что-то искал.

— О каком убийстве идет речь? — спросил Беренгер. — И чьи ученики?

— Ваше Преосвященство, — сказал Исаак, — должен признать, что ничего не понимаю. Это кажется бессмысленным.

Затем из бессвязного набора слов отчетливо раздалось:

— Матара и матана, спаси нас! — После этого юноша стал что-то тихо шептать. Рахиль взяла чистую ткань и смачивала жидкостью губы Лоренса, не причиняя больному лишнего беспокойства.

— Что он сейчас говорит? — спросил Беренгер.

— «Отче наш», — ответил священник, подойдя поближе, чтобы лучше расслышать слова.

— Звучит более утешительно, — заметил епископ.

Внезапно тело Лоренса изогнулось от сильных судорог. Чашка вылетела из рук Рахили и разбилась о пол.

— Ради Бога, держите его, — воскликнул епископ.

— Я не могу его удержать, — сказал молодой священник. — Я пытаюсь, Ваше Преосвященство.

— Папа, у него судорожный припадок. Нет, я ошиблась. Кажется, он испытывает сильную боль.

— Тогда продолжай давать ему лекарство, дитя. Это единственное, что мы можем сделать. — Исаак шагнул к кровати, взял юношу за ноги и вытянул их. — Держите его руки, а я буду следить за ногами, — шепнул он священнику.

Рахиль кинулась к корзине и вытащила маленький пузырек. Смочив новый кусок ткани несколькими каплями содержимого, она снова подошла к изголовью.

— Прочь! — крикнул Лоренс, его тело вытянулось и окаменело. — Помогите! Господи, помоги мне!

Исаак положил руки на живот юноши и стал осторожно массировать его, качая головой.

Рахиль провела смоченной салфеткой по губам Лоренса. Он вздрогнул и откинул голову. Она повторила движение еще раз и добавила на салфетку несколько капель. Лоренс проглотил и облизал губы. Рахиль смочила их содержимым пузырька и ждала. Прошла минута. Две минуты. Они казались часом. Затем крик Лоренса превратился в жалобный плач.

— Уберите их от меня, умоляю! Я не предавал вас. Никогда. Я попрошу отца. Папа, помоги мне!

На этот раз Рахиль выдавила из пузырька немного лекарства на губы и язык юноши. Он судорожно сглотнул.

— Я ничего не скажу! Клянусь! — Он начал дрожать и пытаться беспомощно оттолкнуть удерживающие его руки. — Уберите их от меня! — повторил Лоренс, но на этот раз еле слышно.

Затем Исаак почувствовал, как мускулы обмякли юноши, и он вновь начал шептать молитвы.

— Надеюсь, боль чуть-чуть отпустила, — сказал Исаак. — А вместе с ней и ужас.

Беренгер взял молодого священника за руку и выпроводил из комнаты. Он опустился на колени в ногах кровати и громко молился, чтобы страдалец его услышал, если еще мог слышать. Исаак склонился над Лоренсом, щупая пульс на шее и приложив ухо к груди.

— Они идут за мной. Я их вижу, — слабо прошептал Лоренс. — Отец, смилуйся, они идут…

— Больше мы ничего не можем для него сделать, Ваше Преосвященство, — промолвил Исаак. — Мне глубоко жаль. Но самое ужасное свершилось до того, как мы узнали о состоянии юноши.

— Я послал за его духовником, чтобы он утешил его, — сказал Беренгер. — Боюсь, он успеет как раз к последнему обряду.

— Тогда мы подождем вас снаружи. Если состояние юноши изменится, мы тут же вернемся.

И когда врач со своими помощниками покинули комнату, туда вошел священник в сопровождении прислужника, который нес маленький резной деревянный ларец.


— Все кончено, — печально произнес Беренгер. — Как бы я хотел, чтобы мы сумели ему помочь. Он подавал большие надежды, а его отец хороший человек. Но что ты имел в виду, когда сказал, что самое ужасное уже свершилось?

— Ваше Преосвященство, боюсь, юноша был отравлен, как Аарон и Марк. Ему дали что-то, отчего произошли изменения в его организме, поэтому его мучили страшные видения, и он испытывал боль во всем теле. Как вы сами видели, его тело окостенело от боли. Я надеялся каплями восстановить равновесие в организме, чтобы он выжил, а его тело пришло в норму, — с глубокой печалью в голосе произнес Исаак, — но мы пришли слишком поздно. Я попросил Юсуфа поискать в комнате следы яда, и с вашего позволения, мне бы хотелось, чтобы он довел дело до конца. Правда, это выглядит омерзительно, когда тело юноши еще не остыло.

— Я прикажу ничего не трогать, — ответил Беренгер. — Его тело омоют, подготовят и сразу же перенесут в часовню. Если вы подождете, Юсуф может обыскивать комнату, сколько угодно.

Беренгер приоткрыл дверь и что-то сказал.

— Сделано, — произнес он, возвращаясь. — А теперь давайте пройдем дальше по коридору, в общую комнату, где студенты учатся и отдыхают, и присядем. Мой больной палец едва вынес все это.

— Конечно. Рахиль, ты закрыла лицо?

— Да, папа, закрыла, — раздраженно ответила девушка, пытаясь держать себя в руках. — Почему ты постоянно обвиняешь меня в том, будто бы я выставляю себя напоказ перед людьми? Что бы тебе не говорили, не в моих привычках ходить по улице без накидки.

— Я рад это слышать, — мягко ответил Исаак.

— Действительно, друг мой, твоя дочь завернута, словно сыр для сушки, — подтвердил епископ. — Будь спокоен.

Рахиль улыбнулась под накидкой.

— А теперь, господин Исаак, скажи-ка мне, о чем, по-твоему, говорил этот несчастный? Мы здесь одни, кроме твоей дочери и Юсуфа, который нас не услышит.

— Я здесь, господин, — отозвался Юсуф, стоящий в углу комнаты у окна.

— Конечно, он нас не слышит, — пробормотал Исаак. — Но не тревожьтесь. Юсуф крайне скрытен.

— Это хорошо, — одобрил епископ, присаживаясь на обитую тканью скамью и кладя ногу на табурет.

— Я думал о словах юноши, и должен признать, что пока пребываю в сомнениях. Трудность в том, что многие из этих слов были сказаны на незнакомом мне языке, как мне показалось. Вполне возможно, что он сказал не «matar» и речь шла отнюдь не об убийстве, а это были какие-то слова на чуждом языке. А ты что думаешь, Рахиль? Можешь немного приподнять накидку, чтобы легче было дышать и говорить. Не думаю, что Его Преосвященство заподозрит тебя в злом умысле или нескромности.

— Спасибо, папа. — Рахиль немного отвела накидку от лица. — Мне показалось, что он произнес имя. Или два имени. Похоже на каких-то странных языческих богов. — Она замолчала в ужасе от произнесенного. — Но, скорее всего, я ошибаюсь, Ваше Преосвященство, поскольку этот молодой человек, семинарист, никогда бы не стал произносить имена языческих богов даже в бреду. Откуда ему было их знать? Таких имен я не слышала. Но они звучали странно, как… — Рахиль смущенно замолчала.

— Не переживай, дитя мое, — сказал Беренгер. — Я подумал о том же и тоже отверг эту мысль. Но все же мне показалось, что слова звучали как заклинания, которые произносят маги или идолопоклонники, чтобы вызвать злых духов и демонов.

— Я тоже об этом подумал, — добавил Исаак. — Хотя, уверен, что есть и другие возможные объяснения.

— Что ж, — мрачно заключил Беренгер, — если именно этим юноша занимался, что звучит крайне правдоподобно, то у нас в семинарии уже не простые недовольства, а идолопоклонничество, ересь и попытки заниматься колдовством.

— А это очень серьезно, — заметил Исаак. В прошлом, во времена дедов и прадедов ныне живущих людей, уже состоялись процессы, начинавшиеся с поиска еретиков и колдунов. Но до процессов город охватывала паника, когда все начинали обвинять друг друга: злобные вымещали старые обиды, указывая на соседей; жадные доносили на своих конкурентов и соперников. И всегда разъяренное население выплескивало свою злобу на евреев, и толпы людей ломились в стены квартала. Прежде чем король успевал вмешаться и восстановить порядок, многие погибали или оказывались разорены.

— Последствия могут быть самые роковые, — продолжал Беренгер. — Если мне не удастся пресечь зло немедленно, ситуация может стать столь же пугающей, как в дни охоты на катаров, когда из каждого угла мог выползти доносчик, а невинные страдали наравне с виноватыми. Исаак, я не хочу, чтобы такое повторилось в моей епархии.

— Прежде чем предавать город огню, — спокойно ответил Исаак, хотя его сердце сильно билось от страха и гнева, — нельзя ли предположить, что все услышанное нами есть не более, чем преувеличение? Подумайте о такой возможности, Ваше Преосвященство. Вместо новой ереси, охватившей город, у нас могут быть всего лишь трое юношей, недовольных своей жизнью и сблизившихся на этой почве. Они ищут того, что сделает их жизнь более легкой. Мы знаем, что одним из средств было вино. Но вот они наткнулись на книгу и попытались вызвать невидимые силы. — Исаак замолчал, чтобы дать епископу время подумать.

— А также выпили сильнодействующие средства, которые привели к их смерти? — В голосе Беренгера слышалось сомнение.

— Возможно и такое. Ясно, что Аарон и Марк были очень одинокими, и у них не было друзей, о которых кто-либо знал. Лоренс тоже был одинок? Понимаете, Ваше Преосвященство, если бы в семинарии было повальное увлечение этой новой ересью, у Лоренса тут были бы друзья или по крайней мере помощники в неугодных делах.

— Понятия не имею, — ответил Беренгер. — Он бы тихим юношей, очень старательным. Любил поэзию, брал почитать многие мои книги и всегда возвращал. За три года, что он проучился здесь, его никогда не было в рядах тех, кто представал передо мной по обвинению в буйном или недостойном поведении. И это значит, что, возможно, он был одинок. — Епископ замолчал, и впервые за весь день его голос зазвучал с прежней силой. — Исаак, во что бы ни впутались эти введенные в заблуждение юноши, что бы их ни погубило, если мы узнаем, что это не имело отношения к семинарии и не являлось частью разгула ошибочных убеждений и ложный учений в городе, ты вновь спасешь меня, — в первый раз ты спас меня от лихорадки, а на этот раз спасешь нас всех, жителей города, настоятеля и всех каноников собора от гнева архиепископа! А я отслужу не одну литургию за упокой души этих несчастных.

В коридоре, со стороны комнат студентов, раздалось эхо тяжелых шагов.

— Его тело выносят, господин, — заметил Юсуф. — Я могу закончить осмотр комнаты?

— Да, — ответил Беренгер, — мы подождем тебя здесь.

Глава девятая

Юсуф остановился у дверей в комнату Лоренса: ему не хотелось входить. Совсем недавно, в разгар царящей в комнате суматохи, в окружении знакомых лиц и испуганных молодых священников он мог взирать на тело Лоренса Мане как на нечто незначительное, экспонат, призванный обучать его медицине. И первый обыск комнаты был игрой, в которой Юсуф преуспел. Он незаметно шнырял среди людей, заглядывал в укромные уголки, не привлекая к себе ничьего внимания. Но теперь три человека ждали, когда он что-нибудь найдет, и никто не мог сказать ему, что именно нужно искать. Здесь ничего нет, в отчаянии думал Юсуф. Комната была совершенно пустая, голый камень, сваленное в кучу грязное белье и несколько личных вещей. В ставнях застонал ветер, словно жалующиеся призраки сотен убитых, как его отец, которые лежат в своих могилах неотомщенные. Юсуф поежился, внезапно ощутив одиночество и страх. В пустых коридорах, в этой одинокой комнате ему чудились за спиной предсмертные вздохи умирающего в муках юноши, пустые глаза следили за ним, чего-то ждали, требовали. Мальчик попытался выбросить эту мысль из головы и, уверенный в тщетности своих усилий, занялся поисками.

Что мог бы скрывать такой человек, как Лоренс Мане, сын богатого купца? Где бы он стал это прятать? Где любой человек, будь он богатый или бедный, студент или мальчик с конюшни, смог бы спрятать что-то в этой комнате? Это было непросто. Ведь она не предназначалась для того, что хранить секреты, в ней не было ни темных уголков, ни запертых ящиков. Юсуф поднял с деревянного возвышения, служившего кроватью, соломенный матрац и заглянул под него. Потом опустился на колени и посмотрел под кроватью. Ночной горшок, много пыли и деревянная чашка, опрокинутая на бок.

Юсуф сунул руку под кровать и вытащил ночной горшок и чашку. Пыль оставил на месте, как и все предыдущие посетители комнаты.

На дне ночного горшка плескались остатки жидкости. Без сомнения, моча, решил Юсуф и, подражая хозяину, понюхал. Да, так и есть. А чего он ожидал? Совсем другое дело чашка. Недавно она была наполнена какой-то жидкостью, дерево было еще влажным. Юсуф принюхался и решил ни за что к ней не прикасаться. Даже если у него перед носом будут позвякивать золотой мараведи. Но, конечно, его хозяин почувствует странный запах мочи и аромат какой-нибудь редкой травы в каплях на дне чашки. Юсуф поставил горшок и чашку на стол. Он заметил, что свеча в подсвечнике совсем догорела, а стоявшая рядом медная чаша нуждалась в основательной чистке. Он покачал головой и продолжал поиски.

В одежде, висящей на колышках, не оказалось мешочков, кошельков или потайных карманов, ничего примечательного не запуталось в простынях, которые Юсуф хорошенько перетряс, а потом аккуратно сложил. Оставались одни книги. Их было три. Юсуф осторожно по одной снял их с полки и положил на кровать. Первая была в высоту с его палец, а толщиной и шириной с мужскую руку. Две другие по высоте и ширине превосходили первую. Одна из больших книг была в мягком кожаном переплете, две другие — в грубой, тяжелой коже, и все написаны на пергаменте. Юсуф взял книгу в самом дорогом и причудливо украшенном переплете и бережно открыл ее. На широком поле первой страницы была изображена стройная фигура женщины, а ниже мужская фигура. Вид у них был довольно печальный. Золотистые локоны женщины рассыпались по плечам, образуя часть первой буквы книги. Она смотрела вниз, ее пальцы едва касались поднятой руки спутника. На женщине было голубое платье, такое яркое и сияющее, что сердце Юсуфа сжалось от тоски по краскам его родины; рыцарь в великолепных блестящих доспехах, украшенных алым гербом, не отрывал от женщины взгляда.

Юсуф, зачарованный, уселся на кровать. Он закрыл прекрасную книгу и принялся за две другие. На этот раз никаких волшебных букв, изящного шрифта, просто мертвые чернильные письмена, сплошь занимающие узкие маленькие странички, а вместо рисунков уродливые чернильные кляксы на шероховатостях пергамента. Юсуф бережно переворачивал страницы в поисках чего-то необычного и наконец поднял обе книги за корешки и принялся трясти их над кроватью. Ничего, кроме пыли. Он снова обратился к первой книге.

Шрифт был хоть и витиеватым, но понятным. Юсуф без труда произносил слова вслух, узнавал значение большинства из них, но общий смысл ускользал от него. Книга была написана на древней латыни, о которой ему еще предстояло много узнать. Он пожал плечами и отбросил попытки вникнуть в смысл. Сейчас слова были неважны. Его взгляд был прикован к рисункам и орнаменту. Юсуф перевернул страницу и увидел тонкую, гибкую охотничью собаку с головой, повернутой к закрученному хвосту, которая лежала внизу страницы, словно охраняя ее; через четыре страницы строчки были разделены изысканным узором, выполненным алыми чернилами, чуть тронутыми золотом. Юсуф долго смотрел на него, пытаясь запомнить вязь букв, а потом перевернул страницу. На пол выпал листок бумаги.

Мальчик положил книгу на колени, нагнулся и поднял листок. Тот был свернут маленьким квадратиком и адресован господину Лоренсу Мане. «Я должен прочесть, — виновато прошептал Юсуф, обращаясь к призракам, чья сила немного ослабела после того, как он взял в руки книгу. — Это может быть важно». Когда он развернул письмо наполовину, его сердце бешено забилось, словно он совершил опасное и постыдное преступление. Юсуф торопился. Ему удалось лишь уловить суть послания. Однако дальше юноша продвинуться не смог. Почерк был мелкий, буквы заостренные и плохо прописанные. Юсуф разложил бумагу на книге и попытался прочесть первые слова. Когда до него наконец дошел их смысл, он так сильно вздрогнул, что выронил листок на пол.

Из коридора донесся громовой голос.

— Где этот мальчишка? У него было достаточно времени, чтобы разобрать комнату по камню и вернуть все обратно.

Юсуф схватил письмо, кое-как сложил его и без лишних размышлений сунул за пазуху. С виноватым видом он снова раскрыл на коленях книгу, когда в комнату шагнул епископ.

— Молодец, — сказал он, глядя на книгу. — Ты нашел моего Овидия прежде, чем кто-нибудь решил присовокупить его к своей частной коллекции.

— Очень красивая книга, Ваше Преосвященство, — поспешно ответил Юсуф, вставая и передавая том епископу.

— Верно и очень дорогая, а также слишком сладострастная для мальчика твоего возраста. Ты что-нибудь прочел?

— Всего несколько слов. Я хотел посмотреть картинки.

— Что ж, но сначала расскажешь господину Исааку о своих находках. Только подумай, мой друг, этот смышленый паренек нашел ночной горшок. Можешь тихонько сесть в уголке и посмотреть картинки.

— Не стоит насмехаться над скромным сосудом для мочи, — заметил Исаак, который с некоторым изумлением прислушивался к разговору. — Он может нам многое поведать об умершем юноше.

— Еще я нашел под кроватью чашку, — добавил Юсуф, прячась от насмешек епископа за книгой. — Я поставил ее на стол рядом с ночным горшком.

— Что еще он приготовил для нас? — спросил Исаак.

— На столе, папа? — уточнила Рахиль.

— Начнем оттуда. Опиши все.

— Подсвечник. Свеча догорела до глиняного держателя. Еще медная чаша, которую не мешало бы почистить…

— В ней что-нибудь есть?

— Кажется, остатки пепла.

— Дай ее мне. — Исаак взял маленькую чашу и пальцем ощупал содержимое на дне, затем растер их пальцами и понюхал чашу. — Благовония, смешанные с другими веществами.

— С какими именно? — поинтересовался епископ. — И с чего ему взбрело в голову жечь благовония в спальне? Неудивительно, что у нас неприятности!

В голове Исаака промелькнуло несколько предположений, некоторые вполне разумные, другие крайне невероятные, но он не был совершенно уверен и потому не хотел делиться со своими спутниками.

— Возможно, мне удастся выяснить, — пробормотал он. — А теперь надо проверить мочу.


— Почти уверен, — начал Исаак, когда они покинули комнату, — судя по тому, как умер юноша, и другим признакам, он принял некое ядовитое вещество. У его мочи очень горький вкус и едкий запах. Также полагаю, что он принял снадобье добровольно. Яд был в той деревянной чашке, а не примешан к еде или питью.

— То есть он убил себя? — спросил Беренгер.

— Не совсем. Полагаю, он выпил из чашки, будучи уверенным, что находящаяся в ней жидкость исцелит его. Зачем бы тогда он стал так убеждать вас, Ваше Преосвященство, в том, что совершенно здоров, если сам в это не верил? Если человек предпринял отчаянную попытку распроститься с жизнью, он либо сожалеет об этом и умоляет спасти его, либо твердо намерен осуществить свое желание и просит дать ему умереть. Лоренс же утверждал, что здоров.

— Что было в чашке, господин Исаак?

— Пока не знаю. Попрошу Рахиль поискать в книгах сведения о подобных ядах.


Золотистые лучи октябрьского солнца проникали в окно библиотеки, заливая своим светом тяжелую книгу, которую просматривала Рахиль. Тихий шорох за спиной заставил ее испуганно вскочить и оглянуться.

В дверях стоял бледный и напуганный Юсуф.

— Что с тобой? — спросила девушка, и в ее голосе было меньше участия к нему, чем к нищему у ворот. Но нищий не прервал бы ее на середине предложения и не напугал бы так, что все мысли вылетели у нее из головы.

— Госпожа Рахиль, — прошептал мальчик, — кажется, я совершил ужасный поступок.

— Подойди сюда, если собираешься шептать, — сердито приказала она. — Что ты натворил? Что-нибудь украл? — спросила Рахиль, понижая голос.

— Откуда вы узнали? — прошептал Юсуф, и вид у него стал еще более испуганный.

— Я не знала. Так что ты украл? — Рахиль схватила его за руку и подтянула к себе. Юсуф не сопротивлялся.

— Вот это. — Из-под рубашки он извлек сложенное в несколько раз письмо.

— Листок бумаги? — Рахиль с ироническим видом приподняла бровь. — Что ж, в нашем доме это не считается тяжким преступлением, во всяком случае, пока, поэтому можешь сделать нормальное лицо. Откуда ты это взял?

— Из комнаты умершего студента. Это письмо. Я не хотел его брать, госпожа Рахиль. Оно выпало из книги, которую я рассматривал, а потом вошел епископ, похожий на огромного…

— Это верно, — поддакнула Рахиль.

— Я так испугался, что сунул письмо под рубашку и забыл о нем.

— И все? — осведомилась Рахиль, пристально глядя Юсуфу в лицо.

Он покраснел.

— Нет. Я уже начал его читать, когда услышал голос епископа, — признался мальчик. — Это жуткое письмо.

— Ты прочел его до конца. — Это был не вопрос. Рахиль тоже бы прочла письмо, прежде чем признаться в своем проступке.

— Да, — виновато ответил Юсуф.

— Что ж, тогда посмотрим, что в нем. В конце концов мы единственные люди в доме, кто умеет читать. Мама, близнецы и слуги не умеют, а отец не видит. Давай сюда письмо.

Письмо было написано в обычном для того времени стиле, приукрашено несколькими латинскими фразами и словами на мавританском языке, как определила Рахиль. Она расстелила бумагу на столе, чтобы как следует видеть, и, запинаясь, принялась разбирать неровный, остроконечный почерк.

— Жаль, что знакомый господина Лоренса не нанял писца, вместо того чтобы царапать слова своим дурным почерком, — заметила Рахиль.

— Что в письме, госпожа Рахиль? — поинтересовался Юсуф скромнее, чем обычно. — Я не смог разобрать все слова.

— Это меня не удивляет, — ответила девушка и начала читать, легко водя пальцем по бумаге. — «Мой почтенный господин, дон Лоренс», — прочитала она. — Довольно напыщенное обращение к сыну торговца шерстью, но ничего. Я буду читать, а не делать замечания.

«Мой почтенный господин, дон Лоренс,

Примите во внимание эти слова, если желаете избежать ужасной смерти и проклятия. Пишу вам из милосердия, будучи вашим товарищем в поисках истины и просвещения, чтобы предупредить вас о последствиях, к которым может привести избранный вами путь. Ваши спутники, хотя они и были достойными и искренними людьми, не могли противиться злым силам, встающим на пути у каждого искателя истины. Они поддались искушению, позволили низким и похотливым мыслям завладеть их разумом, они боролись с видениями, слишком могущественными, чтобы с ними могли справиться их слабые души. Да будут они прокляты всеми силами…»

Рахиль остановилась.

— Что это за слова? — спросила она, указывая на следующую строчку. — Кажется, они на твоем языке.

— Да, но они бессмысленны.

— О чем здесь говорится?

Юсуф внимательно присмотрелся к арабским буквам и захихикал.

— Это значит рыба, миндаль и фиги. Он проклинает их силами рыбы, миндаля и фиг. Возможно, это какой-то тайный язык.

— Хочешь сказать, «рыба» означает «встретимся у реки»? — усмехнулась Рахиль.

— А «миндаль» означает «во время восхода луны». — Юсуф фыркнул от смеха.

— А «фиги» — «принеси золото, вино и приведи танцовщиц»? — И оба весело рассмеялись.

— Кажется, вам обоим нечего делать, — послышался в дверях голос Юдифи. Она посмотрела на стол, увидела большую, солидную книгу, лист бумаги, испещренный мелким почерком, и довольно кивнула.

— Прости, мама, — спокойно ответила Рахиль. — Мы сделали небольшую передышку. Сейчас опять приступим к работе.

Юдифь вернулась к своим домашним делам, а Рахиль продолжала читать вполголоса:

«Если нет доверия, то не может быть и продвижения по пути просветления. Вы поклялись торжественной клятвой перед всеми духами воздуха, которые несут истину и знания тем, кто достаточно храбр, чтобы взглянуть им в лицо. Ваши спутники отступили от своего пути, и вот что с ними случилось. Excelsior, discipule[109]. Не следуйте их примеру, если дорожите своей жизнью и душой».

— Это все, — сказала Рахиль. — Будучи скромным человеком, он не подписался.

— Мне бы не хотелось получить такое письмо, — заметил Юсуф.

— Мы должны дать его папе. Если отбросить все причудливые слова, это угроза. И он обязан знать.


— Так что, господин епископ, — произнес лекарь, — я решил, что вы должны немедленно ознакомиться с этим. — Исаак достал письмо, сложенное точно так же, как его нашел Юсуф, и протянул епископу. — Я прошу снисхождения к моему своевольному ученику. Он всерьез утверждает, что письмо выпало из вашей книги, и стоило ему его развернуть, как вы вошли в комнату. Испугавшись и чувствуя свою вину, он сунул письмо под рубашку и вспомнил о нем, только когда мы вернулись домой.

— Если бы мне удалось внушить подобный страх и чувство вины некоторым из моих подопечных, — вздохнул Беренгер и обратился к письму.

Он прочел его, швырнул на стол и снова взял в руки. — Какое безумие! Что за вредную чушь придумывают эти шарлатаны, чтобы плести свою паутину! Клятвы! Глупый ребенок. Как он мог давать какие-либо клятвы? Если не считать, конечно, его религиозных обетов, но к ним он еще не был готов. Исаак, эти дети считают себя мужчинами, потому что у них начинает пробиваться борода, но они по-прежнему остаются детьми.

— Меня прежде всего заинтересовала угроза, — заметил Исаак.

— Так и было задумано. Если бы он дал эту странную клятву, о которой идет речь, то этому чудовищу нечем было бы его запугивать, верно? Исаак, ты не поверишь, какие нелепые клятвы могут давать юноши, чьи головы забиты идеалами, клянутся соблюдать пост, пока не выполнят какое-либо непосильное задание, а потом мы находим их в постели полумертвыми от голода.

— И девушки тоже? — спросил Исаак.

— Верно. Но с ними имеет дело госпожа Элисенда из монастыря. И она не станет церемониться, если они не откажутся от дурацких затей. — Епископ снова взял письмо и внимательно его перечитал. — А арабский? Ты что-нибудь понимаешь?

— Кажется, это чей-то список покупок, которые нужно сделать на базаре, переписанный неловкой рукой, — ответил Исаак. — По крайней мере так говорит Юсуф. Но ведь Ваше Преосвященство может читать на языке мавров?

— Немного, но не с таким мастерством как это делал ты, когда видел. — Епископ уставился на письмо. — Клянусь всеми святыми, — радостно воскликнул он, — я могу это прочесть. И мальчик прав. Рыба.

— Миндаль и фиги. Юсуф предположил, что это может быть тайный язык, но, мне кажется, он просто развлекался за наш счет.

— В этом письме есть одна утешительная вещь. И я полагаю, ты ее тоже заметил.

— Можно предположить, что кроме трех юношей под руководством автора письма других искателей истины не было.

— И конечно, он отбирал у них последние гроши, полученные от семьи, — добавил Беренгер. — Я спрошу Франциска, что ему удалось узнать от семинаристов.


— Я привел Бертрана, Ваше Преосвященство, — сказал Франциск Монтерран, исполнявший обязанности приходского священника, пока Беренгер объезжал свои обширные угодья, и его самый надежный помощник. — Он нам кое-что расскажет о происходящем в семинарии. У меня нет желания пробуждать сомнения и размышления среди студентов, расспрашивая всех сразу.

— Мудрое решение, как всегда, Франциск. А теперь, кузен Бертран, что тебе удалось узнать за две недели внимательных наблюдений?

— Многое, мой господин, но не представляющее большой важности. Как вы и подозревали, основной причиной недовольства является замена любимого многими отца Микеля на отца Гарсию, которому надлежало бы быть ангелом, явившимся с небес, чтобы достигнуть уровня своего предшественника. Новые студенты, не знавшие отца Микеля, восхищаются отцом Гарсией. Остальные жалобы касаются ужасной еды, непродуманных часов для отдыха и чрезмерного количества времени, которое по вашему требованию студенты должны проводить за занятиями. Я бы не стал обращать на это внимания, — заметил Бертран с умудренностью двадцатилетнего человека, которому приходится выслушивать жалобы пятнадцатилетних. — Что бы ни делалось, они все равно будут жаловаться.

— Прежде ты упоминал о какой-то внутренней группе, кружке заговорщиков, так сказать.

— Верно, и он существует. Шесть юношей, хотя один стал сомневаться в правоте их дела. Однако религия их не интересует…

— Этого можешь мне не говорить, — перебил епископ.

— Мы имеем дело с политическим кружком юношей, чьи семьи перешли на сторону самозванца во время восстания, но не открыто, чтобы пострадать в результату такого шага, и за которыми стоит наблюдать, чтобы пресечь возможность неповиновения. — Сейчас в Бертране заговорил молодой солдат, а не будущий священник.

— Наступила эпоха мятежа, — сказал епископ. — Пятнадцать лет. Но этот кружок следует разогнать, а за юношами следить, чтобы они не упорствовали в своих заблуждениях. Однако мы не подобрались ближе к Лоренсу Мане.

— Лоренс Мане? Мне не сказали, что за ним необходимо понаблюдать, — холодно ответил Бертран, — иначе я бы провел с ним много времени. — Он был явно раздосадован тем, что его доклад не достиг цели.

— Ты не мог этого знать, Бертран. Только сегодня утром мы поняли, какую важную роль играет этот юноша в сложившейся ситуации.

Бертран задумался и затем заговорил снова, на этот раз медленнее.

— Полагаю, у Лоренса было мало друзей, нет, мало знакомых среди студентов, а друзей вообще не было. Он не был похож на других юношей, семинаристов и обычных, которые отпускают грубые шутки насчет женщин и находят удовольствие в том, чтобы напиваться до бесчувствия.

— Ты меня удивляешь, — язвительно заметил Беренгер.

Бертран отвесил легкий поклон, признавая, что поступает дерзко, пытаясь поучать епископа относительно поведения юношей.

— Как вам хорошо известно, мой господин, — пробормотал он, извиняясь, и вернулся к своему предмету. — Кстати, кажется, я встречал единственных друзей Лоренса. На днях я пил с ними вино. Два серьезных юноши, не студенты-семинарии, сидели с ним у Родриге, говорили о литературе, философии и сущности красоты.

— И их звали Аарон и Марк?

— Верно, мой господин. Я пробыл там недолго, но вы можете поинтересоваться у них, о чем еще шла речь.

— Вряд ли, кузен. Они оба мертвы.

— Оба? — изумленно повторил Бертран.

— Да, — ответил Беренгер. — И Лоренс Мане тоже. Сегодня утром. Теперь уже ничего не спросишь у этих троих.

— Мертвы? И все трое! В это почти невозможно поверить, — воскликнул Бертран. — Прошу прощения, Ваше Преосвященство. Эта новость поразила меня. Они были милыми юношами, — добавил он и помолчал. — Впервые я заметил их вместе шесть недель назад на лугу, они с жадным вниманием слушали проповедника, который уверял, что ему известны мудрость и тайны магов. Признаюсь, мне стало любопытно, и я последовал за ними, когда они отправились к мастеру…

— Его имя?

— Он называет себя Гиллем де Монпелье. Юноши поинтересовались, дает ли он частные уроки. Кажется, он был готов согласиться и назвал цену. Позже у Родриге юноши пришли к выводу, что господин Гиллем запросил больше, чем они могли бы достать. Тогда у меня были другие дела, и я их оставил.

— Значит, маловероятно, что они стали учениками господина Гиллема, — заметил Франциск. — И потому вряд ли он автор этого письма.

— Если только они не уговорили его учить их за гроши, — вставил епископ.

— Из того, что мне удалось узнать, — продолжал Бертран, — количество их карманных денег было далеко от запросов этого Гиллема. Им едва хватало на кружку самого дрянного вина Родриге.

— Но это значит, что они искали учителя, — заметил Исаак. — Если не этот господин Гиллем, то другой шарлатан. И на какое-то время у них появился дополнительный источник доходов.

— Каких доходов? — спросил епископ.

— Боюсь, что Аарон запустил руку в сундук своего отца, чтобы платить за вино и, возможно, за уроки господина Гиллема. Но Аарон умер. Что они делали дальше?

— И чему их учил этот господин Гиллем? — добавил епископ. — Я пошлю представителя закона допросить Гиллема де Монпелье.


Утренний туман, поднявшийся с реки, все еще висел над городом, когда Исаак встал с кровати. Шелест одежды у двери вынудил его повернуться.

— Я так рада, что ты проснулся. Тебе надо поторопиться, Исаак. — Он услышал знакомый голос Юдифи. — Утренний воздух прохладен. Я приготовлю тебе чашку чего-нибудь горячего и поесть, после чего тебе надо идти в пекарню, муж.

— К чему так спешить за хлебом, дорогая?

— Ты знаешь, что дело не в хлебе. Зачем бы я стала просить тебя об этом? Эсфирь больна и умоляет тебя прийти к ней.

— Чем она больна, Юдифь?

— Мальчик передал мне, что у нее кашель, лихорадка, а желудок не принимает никакой еды. Лично я думаю, что она тоскует по Аарону. И ей больше нужны сочувствие и подходящая пища, нежели врачи. Моссе ничем не может помочь скорбящей женщине. — Юдифь собралась уходить, чтобы в тишине прочитать утренние молитвы. — Я иду с тобой, муж. Наоми подогревает крепкий бульон и готовит горячее вино с приправами и взбитым яйцом. Мне надо уже давно было отнести все это Эсфири. Я слишком нерадиво исполняла свой долг соседки и друга.

— И захватим лекарства от ее болезни, — мягко закончил Исаак. — Между нами говоря, не думаю, что ей станет хуже, чем сейчас.


В пекарне царил дух отчаяния. Моссе с побагровевшим лицом, с которого капал пот, засовывал последнюю буханку из партии в огромную печь. Сара складывала остывшие буханки в корзины и с трудом вытаскивала их за двери.

— Не понимаю, что задумала моя жена, — пожаловался пекарь. — Легла в постель, как какая-то важная дама, и отослала за вами мальчика в тот момент, когда мне было нужно, чтобы он подбрасывал дров в огонь. — Пекарь отер лицо фартуком. — Доброе утро, госпожа Юдифь. Не знал, что она и вас просила прийти.

— Не просила, господин Моссе, — холодно ответила Юдифь. — Я пришла ее проведать.

— Она в спальне. Сара вас проводит.

— Юдифь, почему бы вам с Рахилью не пойти туда прямо сейчас? — предложил Исаак. — Уверен, Эсфирь с радостью выпьет немного бульона или вина со специями, пока они еще не остыли. Я присоединюсь к вам через минуту.

— Конечно, — согласилась Юдифь и, решительно схватив Рахиль за локоть, увлекла ее за собой.

— Как у вас дела, господин Моссе? — спросил Исаак. — Должно быть, вам тяжело без Аарона.

— Не столь тяжело, как было с ним, — отозвался Моссе. — Шлялся по ночам, а утром пытался выпекать хлеб с тяжелой головой. — Он провел руками над головой, демонстрируя, какое сильное похмелье было у Аарона. — Я все прекрасно знал. Они думали, что смогут скрыть от меня, но я-то знал, каким пьяным он являлся домой. А из сундука с деньгами уже ничего не пропадает, если не считать тех, которыми мы выплачиваем налоги Мордехаю или Его Величеству за наем дома. От этой кражи вполне могло пострадать все дело. Ученик вернулся, выполняет работу Аарона, а я учу паренька месить тесто. Он хоть и маленький, но смышленый.

— Кормите его больше, и он вырастет большим и сильным, — предложил Исаак, всегда подозревавший, что дети, трудившиеся в пекарне Моссе, недоедали. — И тогда он сможет выполнять больше работы.

— Он и так есть за двоих, — угрюмо ответил Моссе. — Но, возможно, вы и правы.

— Порой дело отца не подходит сыну, — небрежно заметил Исаак и замолчал, чтобы понаблюдать, как отреагирует Моссе.

— В мальчишке не было ничего дурного, особенно в детстве, — принялся защищать сына Моссе. — Он любил мне помогать. Потом изменился, а все оттого, что научился читать. Я, например, знаю только то, что мне нужно, чтобы прочесть отрывки и молитвы, которым меня учили. Но Аарон! — Пекарь принялся перекладывать буханки с полок в корзины. — Он не успокоился, пока не выучил все буквы и умел читать не только Закон Божий и пророков, но и христианские книги, писания язычников, а также собирался научиться читать творения этих демонов мавров. Хочу вас спросить, зачем пекарю уметь читать все эти нечистые книги? Прошу прощения, молодой господин, — поспешно добавил Моссе, слишком поздно вспомнив, что у прилавка стоит Юсуф.

Мальчик выпрямился и сдержанно кивнул.

— Ничего страшного, господин.

Пекарь на минутку замолчал.

— Вот что погубило моего сына, — прошептал он. — Все эти знания.

— Я должен подняться к вашей жене, — сказал Исаак. — Юсуф?

Мальчик неслышно подошел к нему.

— Я здесь, господин.

Исаак положил руку Юсуфу на плечо, и тот повел его вверх по узкой лестнице.


Когда Рахиль и Юдифь вошли в комнату, Эсфирь лежала в постели, изможденная, бледная и несчастная. Рядом сидел Даниил, прикладывая ей ко лбу мокрую ткань и пытаясь уговорить поесть немного тушеной говядины. При виде женщин он поспешно встал.

— Пожалуйста, унеси это, Даниил, — слабым, охрипшим голосом попросила Эсфирь. — Я не могу есть.

— Прости, мама, — пробормотал он. — Я принесу тебе что-нибудь еще попозже. — Даниил взял миску, поклонился Юдифи и Рахили и вышел.

— Конечно, это есть нельзя, — согласилась Юдифь, приближаясь к постели Эсфири, словно прекрасная хищная птица, несущая еду своим голодным птенцам. — Мы принесли вам кое-что попить, теплое и успокаивающее. Наоми приготовила это сегодня утром. — Она поставила на стол две миски и достала вино со взбитым яйцом. — Оно проскользнет по вашему опухшему горлу так нежно, что вы даже не заметите, а поесть вам надо, иначе вы не поправитесь. — Юдифь жестом попросила Эсфирь не отвечать. — И не говорите мне, что не хотите поправиться, потому что Даниил сидит у вашей постели часами. Уверена, он очень любит вас. Что он будет делать, если вы совсем зачахнете? Вам должно быть стыдно. — Она замолчала, чтобы перевести дух.

— Я не…

— Я знаю. Но вы ведь выпьете немножко, верно? — И Юдифь поднесла миску к губам Эсфири. — Пожалуйста, — попросила она.

— Вам лучше повиноваться, госпожа Эсфирь, — заметила Рахиль. — Иначе вы от нее не избавитесь. Я знаю свою маму.

Жена пекаря слабо улыбнулась и сделала глоток. После трех или четырех глотков Юдифь убрала миску.

— Ну вот. Слышу, Исаак уже поднимается по лестнице. Он не захочет, чтобы я ему мешала. Отнесу эти миски на кухню и буду их разогревать, пока он не закончит.


— Ей надо отдыхать и быть в тепле, — сказал Исаак, входя в пекарню. — Я оставил смягчающий сироп для горла, припарки на грудь и травяные настои от лихорадки. Ей надо давать очень легкую и питательную пищу, но об этом я сказал вашей служанке. Даниил пообещал позаботиться о матери.

— Не могу же я весь денно и нощно сидеть с больной женщиной, — принялся оправдываться Моссе. — У меня работа. И мне приходится вставать до рассвета, чтобы растопить печи.

— Несомненно. Моя жена уговаривает госпожу Эсфирь выпить немного бульона. Она пришлет другие блюда, которые, скорее всего, смогут вернуть больной аппетит.

— Спасибо, доктор, — пробормотал Моссе. — Сколько…

— Моя жена не берет денег за свои услуги, — перебил его Исаак. — Доброго дня. Я вернусь справиться о здоровье госпожи Эсфири. Если ей станет хуже, пришлите за мной.


— Моссе с каждым днем становится все угрюмее, — заметил Исаак.

— Верно, — согласилась жена. — Если бы он не был таким прекрасным пекарем, с ним было бы трудно найти общий язык. — Юдифь нежно взяла мужа за руку, как в былые дни, когда они только что поженились, а другой рукой подобрала платье. — Вообще-то он всегда был скупым, — заметила она. — И так гордился собой, потому что ему удалось заставить шурина заплатить за эту огромную печь, в которой можно приготовить блюда для самого роскошного пира. И всякий раз, когда в квартале свадьба, Бар-Мицвах или другой праздник, Моссе получает свою долю, кругленькую сумму, к тому же ему удалось избавиться от неугодного сына. Вот только Даниил вырос умным и трудолюбивым, а Аарон все время бунтовал и в итоге умер. Теперь у Моссе есть печь, но нет наследника, и никто не будет целый день надрываться у печи. Это его наказание, Исаак.

— Возможно, ты права, любовь моя. Ему придется довольствоваться зятем.

— Ему надо найти для Сары жениха и обручить их. Так он сможет подготовить мальчика к работе в пекарне.

— Но, милая моя, ей всего десять лет, — возразил Исаак.

— Глупости! Моя мать была обручена в шесть, и жила счастливо, как большинство женщин.

— Но сейчас так почти никто не делает.

— И разве кто-нибудь в общине стал от этого счастливее? Появилось ли больше хороших семей и послушных детей, нежели было во времена наших родителей?

— Не знаю, милая. Мне известно лишь одно: я взял тебя в жены, потому что полюбил твой пылкий нрав, силу и красоту, а мои родители могли бы выбрать для меня совсем другую девушку. Которая выросла бы холодной, слабой и беспомощной.

Юдифь ничего не ответила.

Глава десятая

Когда они подошли к воротам, Исаак внезапно остановился и прислушался. Позади них раздались гулкие шаги.

— Кто это, милая? — спросил он. — Похоже на…

Юдифь обернулась и встревожено взяла Исаака за руку.

— Это Даниил, муж. Я боюсь за Эсфирь. Наверное, ей стало хуже.

Бледные щеки Рахили залил румянец, и она плотнее натянула на лицо накидку.

— Господин Исаак! — позвал старший сын пекаря. — Прошу вас на одно слово.

— Что-то с твоей матерью? Меня хотят видеть? — Исаак повернулся и собрался идти обратно.

— Нет, господин Исаак. Она выпила немного бульона, который ей принесла госпожа Юдифь, и спокойно уснула. Я очень признателен вам за доброту. — Даниил поспешно продолжал, не дав Исааку и Юдифи время ответить. — Я попросил служанку приглядеть за ней, а сам пошел за вами.

— Тогда нам будет удобнее говорить в доме у огня, — заметил Исаак. — Проходи.

— Спасибо, господин Исаак, — ответил юноша, и проследовал за ними во двор и вверх по лестнице в общую комнату. Юсуф проскользнул в библиотеку, а остальные вежливо заняли свои места.

Юдифь быстро удалилась на кухню позаботиться об угощении. Рахиль порозовела и, неловко извиняясь, последовала за Юсуфом, чтобы предложить помощь, которая ему вовсе не была нужна.

— И о чем же ты хотел поговорить со мной? — спросил Исаак, когда они остались одни. — Это касается матери?

— Нет, господин Исаак. Сейчас я за нее спокоен.

— Твой отец? Полагаю, он был очень расстроен.

— Отец очень меня тревожит. Он никогда не был терпеливым, жизнерадостным человеком, господин Исаак, но в последние недели его нрав становился все круче. Стоит мне прийти, он впадает в ярость.

Мать не в силах этого вынести и убегает в комнату. Весь удар достается Саре и ученику, но отца стали бояться даже мальчик и несчастная маленькая служанка. Опасаюсь, что ни вы, ни кто-либо другой не в силах умерить его гнев.

— Странная причина прихода к врачу, Даниил, — сухо заметил Исаак. — Сказать, что он не может тебе помочь. Но, возможно, ты ошибаешься. Ты спрашивал себя, почему твой отец так гневается?

— Не сомневаюсь, что он скорбит по Аарону, — ответил Даниил.

— Я так не думаю. Или его скорбь не так уж и сильна. Боюсь, твой отец допустил ту же ошибку, что и ты. Он чувствует себя виноватым в смерти сына из-за…

— Из-за того, что отослал меня из дома?

— Да. Однако лишение старшего сына того, что принадлежит ему по праву, не всегда приводит к смерти младшего, Даниил. Смерть Аарона была странной, но она не имела отношения ни к тебе, ни к твоей семье. Двое других юношей, друзья твоего брата, скончались так же.

— Друзья моего брата? Какие друзья? И они оба мертвы?

— Да, у твоего брата были друзья, хорошие друзья, хотя он изо всех сил старался скрыть их от тебя. Юноши, чьи семейные обстоятельства значительно отличались от ваших. Они оба были христианами, один — сын ткача, работал в мастерской отца, а другой — студент семинарии. Они умерли не потому, что ты стал наследником дяди. Скажи мне, — вдруг попросил Исаак, — твой брат не получал письма незадолго до смерти? Пугающего письма?

— Нет. Мне об этом неизвестно. Возможно, моя мать или служанка знают. Если хотите, я у них спрошу.

— Если это неизвестно тебе, Даниил, сомневаюсь, чтобы они что-то знали. — Исаак поднялся, чтобы проститься с молодым человеком.

— Господин Исаак, прошу вас, — продолжал Даниил, тоже вставая. — Еще одно слово. Вы спросили меня, зачем я пришел к вам, и теперь все это кажется таким незначительным, что мне стыдно отнимать у вас время. Но вы хотели знать, о чем мы беседовали в последние несколько недель или месяцев. Аарон много рассказывал мне о великом маге, ученом-чужеземце, который сильно поразил его мудростью и знаниями. Он говорил, что пару раз заходил к Мариете, чтобы послушать, как тот читает лекцию по теологии.

— В публичный дом Мариеты?

— Полагаю так, — встревожено ответил Даниил.

— Ты уверен, что он не шутил? Что ходил к Мариете не в поисках удовольствий?

— Нет, — твердо произнес Даниил. — Это невозможно. Только не Аарон. Господин, вы должны мне верить. Аарон был аскетом. Он отвергал удовольствия…

— Отнюдь не все. Он много времени проводил в таверне Родриге, где пил вино и беседовал со своими друзьями.

— По крайней мере женщины его не интересовали. Я знаю, что мужчины часто лгут на этот счет, особенно своим родным, но мы много беседовали. Кажется, Аарон не обращал на женщин внимания, а не просто боролся с искушениями, порой побеждая, порой проигрывая, как большинство из нас. Его злило, что мама постоянно хотела женить его, чтобы он успокоился, как будто он был быком, которого необходимо холостить, потому что тогда он будет покорно тянуть плуг.

— Должно быть, он был несчастлив, — задумчиво проговорил Исаак. — Но это не имеет отношения к тому, что он стал наследником своего отца, а не дяди.

— Я не понимаю вас, господин Исаак.

— Возможно, это и к лучшему. Наверное, я и сам не понимаю себя.


Вечером в таверне Родриге, Рамон, уже сильно захмелевший, выпил очередной стакан вина и приготовился снова начать свою историю. По мере того как росла его известность ввиду ходивших по городу невероятных слухов, менялась и его привычка пить. Вместо маленького стакана вина с соседями в захудалой таверне на улице он теперь проводил вечера за немало приукрашенными рассказами о смерти своего сына, собирая все больше слушателей, желающих узнать жуткую и скорбную историю.

— И вот я услышал, как она постучала в дверь, — начал Рамон, промочив горло солидным глотком лучшего вина Родриге. — Было поздно, и я уже собирался ложиться. Стояла темная, ветреная ночь — ночь преступлений и колдовства.

— Кто же стучал? — спросил незнакомец, единственный в зале, кто не слышал этой истории. Остальные посетители таверны уже давно перестали обращать на Рамона внимание.

— Женщина в черном, высокая, лицо скрыто под накидкой, и я его не видел. Но судя по походке и голосу, она была красивой и злой. В ее голосе было что-то зловещее.

— Что ты хочешь этим сказать? — не унимался незнакомец.

— Он был низкий и хрипловатый. Голос соблазнительницы. Она вошла в дом и поднялась в комнату моего сына, все время что-то напевая. От этого голоса мороз пробежал по коже. Затем она зажгла благовония и начала распевать все громче и громче высоким, резким голосом. — Рамон нагнулся и прошептал. — Это была такая сильная магия, что я обессилел. Одному Господу известно, сколько я пролежал в забытьи, и только Он знает, сколько времени провела в доме эта женщина.

— Ты нам этого не говорил, Рамон, — заметил человек, сидевший напротив. — Прошлый раз ты рассказывал, что она была маленького роста с тоненьким, визгливым голоском.

— А до этого, — добавил другой посетитель, — ты говорил, что она была похожа на ангела с…

— Я опасался за свою жизнь, — хмуро пояснил ткач. — Я не смел сказать правду.

— А теперь не боишься? — удивился скептик.

— Нет, потому что сам епископ прислал ко мне одного из своих важных людей. Он пообещал, что церковь защитит меня от колдунов.

— И что случилось потом? Ты сказал, что тебя околдовали.

— А когда я открыл глаза, то понял, что стою внизу лестницы, а женщина наверху. Она спустилась вниз без единого звука. Ее ноги даже не касались ступеней.

— Как лекарь. Говорят, он тоже умеет беззвучно ходить по лестнице, — пробормотал кто-то.

Рамон кивнул.

— Так я понял, что это была его дочь. Пусть они все отрицают. Но я знаю наверняка, — добавил он многозначительным тоном и опустошил стакан, с надеждой оглядываясь по сторонам в поисках кого-нибудь, кто бы захотел налить ему еще.


На следующее утро Исаак с радостью узнал, что Эсфирь если и не выздоровела полностью, но ей стало значительно лучше, чем вчера. Он принес ей еще сиропа для горла, убедился, что Юдифь прислала достаточно бульона и других легких блюд, а затем отправил Юсуфа и Рахиль в лавку торговки травами, чтобы пополнить запасы.

— Я пойду домой пешком, чтобы насладиться краткими минутами одиночества, — сказал он. — Мне надо о многом подумать, а ходьба хорошо действует на разум.

— Но, господин… — начал было Юсуф.

— Всего несколько месяцев назад, Юсуф, я много ходил по городу в одиночестве. Мне бы не хотелось забыть, как это делается, — сухо добавил Исаак. — Рахиль, ты закрыла лицо?

— Да, папа, — недовольно ответила Рахиль. — Конечно, закрыла.

Итак, они вдвоем направились из квартала к палатке торговки травами. Рахиль встала перед разложенным товаром, откинула накидку, чтобы лучше разглядеть, понюхать, сравнить и поторговаться.

— Эти я могу собрать сама в любом поле, — заметила она, отмахиваясь от свежих и сушеных простых трав и отказываясь от жгучего розмарина, ароматной полыни, а также огромных пучков тимьяна и жестких лавровых листьев. — И вы хотите монету за один жалкий пучок? — спросила Рахиль, указывая на толстые свертки, лежащие в широкой корзине.

— Вы таких нигде не сыщете, госпожа Рахиль, — негодующе возразила торговка. — Они растут на нашем собственном склоне, за ними хорошо ухаживают и поливают. В них больше силы и жизненных соков, чем в жестких пучках придорожной травы, истоптанной ослами и быками. Но поскольку это для вас и вашего отца, то в качестве любезности… — Торговка замолчала, словно готовясь принести огромную жертву. — Если вы возьмете четыре любых пучка, я продам их вам за обол.

— Что намного больше их истинной стоимости, — заметила Рахиль. — Ладно, не придется самой собирать, — добавила она, выбирая восемь лучших пучков для отца, Наоми и расплачиваясь мелкой монетой. — Идем, Юсуф, — позвала девушка.

Ответа не последовало.

Она огляделась в толпе. Юсуф был увлечен разговором с мальчиком примерно его возраста. Рахиль вздохнула, потому что почти всю жизнь ей приходилось ждать Юсуфа, и отправилась за ним.

В это время кто-то окликнул ее. Оказалось, что это Далия с матерью и слугой. Если Далия узнала ее в толпе, сообразила Рахиль, значит, она без накидки. Девушка вспыхнула, закрыла лицо, махнула рукой и поспешила к ним.

— Рахиль! — крикнула Далия. — Пойдем с нами, прошу тебя. Мы ищем шелк, и нам нужно твое мнение.

— Шелк для платья?

Далия кивнула.

— Для особого платья?

— Ах, Рахиль! — Подруга сжала руки девушки. — Папа ездил в Барселону и виделся с тем господином, о котором я тебе рассказывала…

— Далия, — вмешалась мать, — ты ведешь себя нескромно. Пока ничего еще не решено. Сейчас ты всем разболтаешь и тогда…

— Мама, Рахиль не все. Она никогда не сплетничает. Она все обо всех знает, но не говорит ни слова. Правда, Рахиль?

— Я действительно не должна ничего рассказывать о пациентах отца без его разрешения. Даже говорить, кто они.

— Вот видишь! Поэтому ей я могу сказать, и она никому не выдаст. Мне нужно красивое платье, потому что он приезжает сюда по делам, но на самом деле чтобы увидеть меня. — Далия хихикнула с уверенностью, что любой увидевший ее мужчина найдет ее неотразимой. — И если мы друг другу понравимся, мы поженимся. — Эти слова она произнесла шепотом, словно их окружали бесчисленные соседи, любящие посплетничать. — Папа говорит, что он красивый, богатый и очень милый. — Далия заговорила быстрее, чтобы не услышала ее мать. — Признаю, что Ягуда вовсе не милый. Он сердится, когда не получает того, что ему нужно, а люди говорят, что с сердитым мужем очень трудно жить.

— Значит, он очень рассердится, когда узнает, — заметила Рахиль.

— Да, но я-то этого не увижу. Я буду в Барселоне. — Далия снова прыснула и потянула Рахиль за руку к лавке, где к восторгу покупателей были выложены куски шелка.

Далия с матерью остановились на двух тяжелых шелковых тканях прекрасного качества — алой и сливово-красной. — Из этого получится великолепное платье, — заметила Далия, указывая на алый кусок, — его надо украсить… чем же мне его украсить? Может, накидкой? Она должна быть другого цвета, и я хочу прорези в рукавах, это так роскошно, но зеленый или синий… — На лице девушки отразилось сомнение. — Как ты считаешь, Рахиль?

Рахиль взглянула на подругу, на шелк и подумала, что это неудачный выбор.

— Только не синий и не зеленый, Далия. Возможно, другой цвет подойдет больше, — посоветовала она.

— Госпоже Далии не стоит надевать ни тот, ни другой цвет, — раздался позади негромкий голос. — Взгляните лучше на это.

Все обернулись. В лавке стоял Юсуф, держа в руках кусок шелка теплого желтого цвета, цвета золота или осеннего солнца, яркого и сияющего.

— Но желтый мне не нравится, — возразила Далия.

Тут вмешался торговец шелками.

— Госпожа, это не желтый. Это золотой, почти шафрановый оттенок, и он очень подходит к цвету лица юной дамы. Взгляните, госпожа, как оживает красота вашей дочери, озаряя даже мою бедную лавку, когда я прикладываю ткань к ее лицу. — Он вырвал кусок шелка из рук Юсуфа и приложил его по всей длине к плечу Далии. — Если госпожа пожелает, я пришлю вам этот кусок, а к нему шелк для отделки различных оттенков, чтобы вы могли выбрать.

Все посмотрели на Далию. Юсуф и торговец были правы. Рахиль подумала, что ни один мужчина не смог бы устоять перед ее подругой, одетой в платье такого цвета.

Мать внимательно осмотрела Далию, сделала несколько шагов назад, приложила шелк к лицу и волосам дочери, а затем принялась оживленно спорить о цене. Обе девушки вышли на улицу, прихватив с собой Юсуфа.

— Как ты додумался выбрать этот цвет? — спросила Рахиль. — Мне он даже в голову не пришел.

— Мне он понравился, — ответил Юсуф, но перед его мысленным взором возник образ его прекрасной матери в великолепном шелковом платье такого же цвета. Постепенно он померк, и Юсуф пытался вспомнить, был ли у нее такой же цвет лица, как у юной девушки, которая стояла рядом с ним, закрывшись накидкой от любопытных взглядов.

— Что ж, ты всех поразил, — продолжала Рахиль. — А с кем ты разговаривал?

— С Хасаном. Его хозяин — ученый, но не очень добрый. Он говорит на моем языке, поэтому мне иногда приятно с ним поболтать, — довольно неуклюже добавил Юсуф.

— Не сомневаюсь.

В этот момент из лавки вышла торжествующая мать Далии, довольная заключенной сделкой.

— Я должна возвращаться, — сказала Рахиль. — Иначе мама будет волноваться. Юсуф пойдет со мной.

А Далия с матерью и слугой отправились в поисках приманок для ювелира.

Несмотря на уверения, что ей надо спешить, Рахиль не торопилась возвращаться домой. Стоял чудесный день для этого времени года, и у нее было прекрасное настроение. Девушка зашла в лавку перчаточника Эфраима, который сегодня выставил новый товар, — прелестные перчатки серого цвета, вышитые мелкими бусинками. Юсуф вертелся позади. Лавка была пуста, и Рахиль подняла с лица накидку, чтобы получше рассмотреть образцы, выставленные Эфраимом.

Ее испугал пронзительный крик с улицы, Рахиль подошла к двери, ничего не заметила и шагнула наружу.

— Вот она! — крикнула стоящая напротив женщина.

Рахиль вышла на площадь, чтобы увидеть, кто так привлек всеобщее внимание, и тут поняла, что краснолицая матрона в дверях дома напротив указывает на нее.

— Я узнала ее, когда она переходила площадь, такая дерзкая, в этой накидке, в какой была в доме ткача.

— Это дочь лекаря, — поддержала ее другая женщина, только что выбежавшая из своего дома. — Рамон так сказал.

Улица наполнилась любопытными зеваками. Рахиль в ужасе закрыла лицо накидкой. Кто-то схватил ее за руку. Это Юсуф пытался затащить ее обратно в лавку.

— Это и есть ваша ведьма? — спросил мужчина в дверях винной лавки. — Она может околдовать меня в любое время, когда захочет, — добавил он с громким смехом.

— Сюда, хорошенькая ведьма! — выкрикнул другой и заковылял через площадь.

Привлеченные шумом, на площадь стекались жители. Кто-то толкнул Рахиль, она налетела на Юсуфа и чуть не сбила его с ног. Взяв мальчика за плечо, она собралась удалиться с достоинством, как вдруг кто-то крепко схватил ее за руку и решительно затащил вместе с Юсуфом в темное помещение. Хлопнула дверь.

— Кто это? — пролепетала Рахиль.

Рука отпустила ее.

Она обернулась, отвела накидку от глаз и поняла, что находится в лавке перчаточника.

— Даниил! Что вы делаете?

— Я подумал, что на вас собираются напасть, — ответил юноша, оправдываясь. — А вас некому было защитить, кроме мальчика.

— В самом деле, Даниил. Это всего лишь парочка глупых женщин и пьяных болванов. Никто не собирался на меня нападать.

— Даниил? В чем дело? — послышался серьезный голос у задних дверей лавки.

— Господин Эфраим, — произнесла Рахиль и слегка поклонилась. — Ваш племянник спас меня от толпы из трех человек, за что я крайне благодарна, хотя в этом и не было нужды.

Эфраим рассмеялся.

— Что ж, я его не виню. Три человека легко могут превратиться в тридцать. А мы ведь не хотим, чтобы вам причинили вред, госпожа Рахиль. Верно, Даниил?

— Нет, дядя. И к тому же недалеко отсюда забили камнями женщину, — добавил юноша.

— Никто не собирался забивать меня камнями, — храбро возразила Рахиль, хотя на самом деле не чувствовала особой смелости.

— И тем не менее Даниил и слуга проводят вас с мальчиком до ворот и убедятся, что вы в безопасности у себя дома, так, племянник?

— Конечно, дядя. Я позову Самуила.

Они вышли через заднюю дверь и безо всяких приключений добрались до дома врача. Но хотя Рахиль без устали дразнила Даниила за его рвение, поднявшись в свою комнату, она принялась размышлять над произошедшим с тревогой, которую скрывала ранее.

Глава одиннадцатая

Рахиль неслышно спустилась по ступеням во двор, перебирая в уме способы пересказать неприятное утреннее происшествие. Лучше всего представить его незначительным. Она придаст событию комическую окраску, покажет, как истерия и пьяный угар отступила перед ее выдержкой. Рахиль помедлила ненадолго, чтобы решить, с чего начать свой рассказ, и взглянула на обеденный стол, залитый теплыми лучами вечернего октябрьского солнца. Близнецы, как обычно, ссорились из-за пустяков, но невзирая на шумную и яростную перебранку, они выглядели очень маленькими и беззащитными в своем укрытом от всех невзгод мирке. В клетке пели птицы, весело перепархивая с жердочки на жердочку. А вольные птицы в ветвях деревьев и кустарников, росших вдоль стены, услышав своих собратьев, поднялись с насиженных мест и принялись кружить в воздухе с пронзительным криком. Рахиль сдержала слезы, поспешно преодолела последние несколько ступеней и заняла свое место за столом. Она была не в силах впустить утреннюю ненависть в этот прелестный мир.

Обед начался мирно. Близнецы слишком проголодались, а взрослые были слишком погружены в собственные размышления, чтобы разговаривать. Рахиль посмотрела на стоящие перед ней простые холодные блюда — на кухне полным ходом шли приготовления к субботе, — и принялась за овощи, заправленные уксусом и яйцом. Она бросила несколько хлебных крошек на каменные плиты. Ни одна пара крыльев не затрепетала в воздухе.

— Что такое с птицами? — удивилась Рахиль не в силах больше выносить молчание. — Кажется, они не голодны. А ведь день такой чудесный! — Не успела она договорить, как поднялся сильный ветер. Птицы яростно закружились в воздухе. Теперь это была целая стая, гонимая ветром, с взъерошенными перьями. Спустя некоторое время они все опустились во двор, где царило относительное спокойствие.

— Вот тебе и ответ, — поморщившись, произнес отец. — Чувствуешь, какой ветер? День не такой уж и прекрасный.

— Погода меняется, — коротко добавила Юдифь.

Рахиль поежилась.

— Холодно, — пожаловалась она. — Мама, с твоего позволения я схожу за шалью.

Солнце исчезло. Дрозды в клетках перестали петь и нахохлились.

— Мне тоже холодно, — сказала Мириам.

— Идем со мной, — позвала мать. — Рахиль, внеси птиц в дом. Кажется, будет дождь.

Не успела Рахиль преодолеть и половину каменных ступеней, как на небе сверкнула молния и разразилась буря. Дождь хлынул шумящим потоком, заливая вымощенный камнями двор и заглушая слова. Выбежали слуги и принялись заносить вещи в дом.

— Видите, — произнесла Юдифь, ни к кому в особенности не обращаясь, — погода переменилась. Она поторопила близнецов и направилась к лестнице. — Скоро зима.

Убрав клетку, Рахиль поспешила во двор, чтобы помочь.

— Мама, еще рано, — возразила она, словно ее мать обладала силой приблизить зиму. — Хорошая погода еще постоит. Ярмарка даже не началась.

— На ярмарку всегда бывает холодно.

— Неправда, — возразила Рахиль, и они пререкались всю дорогу до столовой, где уже горел поспешно разведенный огонь, а Наоми, словно по волшебству, внесла блюдо из горячей, приправленной специями молотой баранины в форме приплюснутых шариков в густом соусе из нарубленных оливок и отваренных на медленном огне осенних овощей.

— Это на завтрашний вечер, — оправдываясь, произнесла она, как будто кто-то возражал, — но вам нужно согреться.

К вечеру дождь прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя ярко-голубое небо, холодный воздух и порывистый ветерок. Исаак взял у Юдифи теплый плащ и отправился во дворец епископа.


— Что касается смерти юношей, то мне удалось кое-что узнать, но я услышал несколько крайне печальных и вместе с тем занимательных вещей, Ваше Преосвященство, — начал Исаак. — Поэтому я решил зайти, справиться о вашей подагре и сообщить вам новости.

— Сейчас я больше страдаю от ярости и любопытства, нежели от подагры, Исаак, — ответил Беренгер. — Мой злосчастный палец меня больше не беспокоит. И я опять могу натянуть башмаки с быстротой юного рыцаря. Но вести из города приходят неутешительные. — Он помолчал. — Об этом позже. Сперва расскажи мне, что ты узнал.

— Я выяснил, что Аарон страстно стремился к знаниям. Не очень-то похвальное стремление для сына Моссе. Он печет прекрасный хлеб, но не интересуется книгами. Брат Аарона рассказал мне, что юноша посещал заведение Мариеты, чтобы взять там по крайней мере один урок по теологии и другим наукам, а возможно, и больше.

— Мариеты? Изучать теологию? Исаак, они над тобой смеются.

— Я тоже так сперва подумал, господин епископ. Я знаю, кто такая Мариета, и что у нее за заведение. Но молодой человек клянется, что его брата не снедала чрезмерная страсть к женщинам…

— Он так сказал? Но Мариета помогает удовлетворить и другие страсти.

— Знаю. Похоже, Даниил об этом не ведал, хотя он очень осторожен. Но как я уже говорил, он клянется, что все страсти Аарона лежали в области разума. Поэтому в доме Мариэты он искал не красивую спутницу, а великого волшебника, чужого в этом городе, который мог научить его всему тому, чего он не знал.

— Этого Гиллема де Монпелье, — задумчиво протянул епископ.

— Полагаю, так.

— Наверное, ты прав, если только Мариета не приютила целую ораву магов. Я отправлял к ней двух своих людей, чтобы они все как можно аккуратнее разузнали об этом Гиллеме. И первое, что им удалось выяснить, это то, что он вне сферы полномочий совета. Не слишком утешает. Но конечно же он находится в сфере моих полномочий.

— Тут нам повезло, — задумчиво произнес Исаак. — Кажется, у него не очень почтенные друзья. Хотя мы должны быть снисходительны и помнить, что жизнь может быть сурова даже к самым ученым людям, если они не имеют положения в обществе и могущественных друзей, которые могли бы их защитить.

— Верно, — согласился епископ, у которого было и то, и другое с девяти лет, когда из нежных материнских рук он попал в более жесткие руки матери Церкви. — Но несмотря на все, этот человек начинает меня раздражать. Он яростно отрицал тот факт, что когда-либо разговаривал с Лоренсом.

— Неужели? И отрицал то, что предлагал давать уроки доверчивым юношам?

— Не совсем. Он признался, что время от времени упоминал о подобных предметах перед лицом заинтересованных слушателей и даже принимал подаяние от милостивых. Тут нет ничего противозаконного. Но то, что слышали стражники, можно вполне назвать проповедью, а этот Гиллем прекрасно понимает, что у него нет на нее разрешения. Это довольно серьезное обвинение, которое должно его насторожить.

— Но он утверждает, что не давал уроков у Мариеты?

— Не совсем так. Гиллем сказал, что люди действительно ищут его и задают вопросы, на которые он рад ответить, но он не помнит имени каждого, кто приходил к нему. — Епископ замолчал и нервно забарабанил пальцами по деревянному столу. — Я попросил пока не очень сильно на него давить. Не хочу спугнуть и еще не готов требовать его ареста. Но у моих людей сложилось впечатление, что этот Гиллем так и источал чувство вины. Мы должны что-то предпринять.

— Верно, Ваше Преосвященство. Он виновник нездоровых настроений в городе.

— Согласен. Даже если он не имеет прямого отношения к смерти этих трех юношей, он все равно обманщик, маг, человек, играющий с разумом и верованиями несчастных невинных людей. Если я не смогу привлечь его к суду за эти преступления, я позабочусь о том, чтобы его изгнали из моей епархии. — Беренгер глубоко вздохнул. — Нельзя позволять гневу превращать себя в неучтивого человека. Я тебя перебил, друг мой. Что еще тебе удалось узнать? — мягко осведомился он.

— Есть кое-что еще, о чем я собирался поведать вам три дня назад, Ваше Преосвященство.

— Три дня назад? — удивился Беренгер.

— Да. Возможно, я слишком долго думал, но, уверен, вы меня поймете, когда я расскажу все по порядку. Один из моих пациентов сообщил мне, что неизвестный обвинил его в смерти Марка, сына ткача Рамона, которая наступила посредством колдовства при помощи неизвестной женщины.

— Кто твой пациент?

Исаак замолчал.

— Вы поймете мое затруднение, Ваше Преосвященство. Согласитесь, это серьезное обвинение, которое может быть выдвинуто в суде официально. Он не дал мне разрешения об этом говорить.

— Он тебе запретил?

— Нет, Ваше Преосвященство. Но делать вывод на основе его согласия, что я могу поведать обо всем вам…

— Ах, Исаак, ты поразительно совестливый человек.

— Я получил от него позволение довести до вашего сведения первые угрозы ему и его семье, угрозы причинить им вред посредством колдовства.

— Честное слово, мой друг, клянусь, я не воспользуюсь твоими словами и доверенным мне знанием против обвиняемого человека, Исаак. Только в отношении его обвинителя, если у меня будут на то основания. Твой пациент из квартала?

— Нет, Ваше Преосвященство, он принадлежит к вашей пастве. Верный прихожанин. Его имя Понс Мане.

— Не могу поверить. Не могу поверить, что кто-то смог даже предположить, будто Понс Мане убил сына никчемного пьяницы и невежды ткача при помощи колдовства. Или что кто-то всерьез воспримет это обвинение. Хотя самые нелепые обвинения зачастую принимаются за правду, — мрачно добавил епископ.

— Жизнь Понса Мане была тяжелой, — заметил Исаак, не обращая внимание на вмешательство епископа. — Я подозреваю, что его сын Лоренс — это тот же Лоренс, чью жизнь мне не удалось спасти. И тот же Лоренс, который пил, спорил о философии и жадно тянулся к знаниям вместе с Аароном, сыном пекаря, и Марком, сыном ткача.

— Лоренс был его сыном. И Понс Мане хороший человек, несмотря ни на что. Он щедр, прекрасный отец и образцовый супруг. Он приложил много усилий, чтобы добиться своего теперешнего положения и преодолеть презрение тех, которые были рождены в богатстве. Мне он по душе, Исаак, и, да поможет мне Бог, это зашло слишком далеко! Интересно, не может ли это быть проделкой нашего друга Гиллема де Монпелье?

— Возможно, вы правы, господин епископ. Но поскольку тема колдовства сейчас у всех на устах, любой его враг мог выдвинуть подобное обвинение, чтобы уничтожить Понса Мане.

— Вот в чем весь ужас, Исаак. Если эта весть разнесется по городу, ей с легкостью поверят. Прежде чем ты уйдешь, я думаю, нам надо втайне переговорить с капитаном гвардии. Ему надо знать, что господину Понсу угрожают. Я хочу знать, кто входит и выходит из дома, и не был ли подкуплен кто-то из слуг. — Епископ подошел к дверям кабинета и заговорил с кем-то в коридоре.

— Я был бы рад, если бы это дело разрешилось. Мой пациент достаточно натерпелся с начала лета.

— Мы еще вернемся к делам Понса Мане, но сейчас надо поговорить о другом, Исаак, — сказал Беренгер. — Ты ничего мне не сказал, а я не знаю, что является причиной твоего молчания — неведение или осторожность, но пусть я снова покажусь неучтивым и заговорю о твоих личных делах без твоего на то позволения. Дочь рассказывала тебе о том, что случилось сегодня утром на городской улице?

— А что случилось? Я ничего не знаю. Это очередная злая сплетня?

— Отнюдь. Мне об этом сообщили час назад. Говорят, она вышла из лавки перчаточника, ее накидка чуть сбилась, и ее узнала Микела, тут же обвинив твою дочь в причастности к убийству юного Марка. Затем из таверны вышли двое пьяниц и принялись подстрекать обвинительницу, но прежде чем события приняли неприятный оборот, кто-то из лавки успел втащить твою дочь внутрь и запер двери. На этом все закончилось, но меня это тревожит, Исаак, друг мой.

— Рахиль мне ничего не рассказывала.

— Возможно, она сочла, что это не имеет значения.

— Рахиль должна понимать. Должно быть, она сильно расстроилась и решила утаить от меня случившееся. — Исаак провел рукой по лбу, словно у него разболелась голова, и сложив ладони конусом, уперся в них подбородком. — Когда-нибудь она мне расскажет, — наконец произнес он, поднимая голову, — а я изображу удивление, мой друг, и скажу, что она вела себя очень храбро, но, скрыв от меня истину, поступила неразумно.

— Если ты так желаешь, никто не узнает об этом от меня, если только ту женщину не привлекут к суду. Но я умоляю тебя подумать о предложении госпожи Элисенды поместить Рахиль в монастырь Сан-Даниель. Ее там с радостью примут, и она будет в безопасности.

— Я подумаю. А пока она останется дома.

— Прекрасно. Давай поговорим с капитаном. А в воскресенье я произнесу проповедь насчет подстрекательства к бунту такими словами, что никто из присутствующих не забудет урока в течение многих лет.


Утро субботы выдалось холодным и серым. Изо рта спешащих на молитву людей вырывались клубы белого пара. В доме Исаака разожженный накануне огонь создавал уют в комнате, а также столовой и гостиной. Во дворе тишину нарушали обычные домашние звуки, приглушенные ставнями, которые еще не открыли из-за холода.

Но за пределами квартала оживление субботних базаров достигло своего пика. На следующей неделе должна была состояться ярмарка, и праздничные приготовления шли полным ходом. Хозяйки торговались, спорили и сновали туда-сюда; носились возбужденные дети, только усиливая общую суматоху. За неделю до Дня Всех Святых в городе почти прекратится работа, и до вечера нужно было многое успеть.

Понс Мане сидел со старшим помощником в своем кабинете, подсчитывая прибыль последние два месяца торговли. Они приступили к работе при свечах, через час после того, как колокола возвестили о заутрене. После подсчетов Мане собирался провести остаток дня на складе, разбирая товар со своим главным кладовщиком. Во время ярмарки ожидается оживленная торговля; и подготовиться к ней следовало заранее. Несмотря на все свое богатство, господин Понс, как всегда, трудился не меньше работников.

И вот наконец Понс и его помощник проверили последние цифры, неодобрительно нахмурились, высказали свои замечания и отложили счета в сторону. Прежде чем торговец шерстью отпустил своего помощника, мальчик, в чьи повседневные обязанности входило поддержание огня в очаге и выполнение поручений по дому, просунул голову в дверь.

— Извините, господин Понс, госпожа с Катериной ушли на базар, Пере нет дома, а повариха сказала, что я должен впускать посетителей. У двери женщина, уверяющая, что ей надо увидеться с вами, а я не знал…

Фраза осталась недоговоренной. Мимо мальчика проскользнула невысокая женщина с плотно закрытым лицом и в толстом теплом плаще, скрывавшем ее фигуру, и быстро подошла к столу, за которым работали мужчины.

— Мне надо сегодня же передать вам нечто очень важное, господин Понс, — произнесла она. Женщина говорила шепотом, как будто охрипла от крика, но ее голос звучал ясно и четко. — Я не отниму у вас много времени, но мне надо поговорить с вами наедине.

Понс выпроводил помощника и мальчика. Он продолжал сидеть, но не предложил сделать то же самое женщине. Оба ждали, пока дверь не закрылась.

— И что же ты хочешь сообщить мне, о чем надо говорить только наедине? — резко спросил Понс.

Он внимательно изучал женщину, пытаясь разглядеть черты ее лица под накидкой.

— Все очень просто. Я лишь посланница. Если вы захотите преследовать меня, это бесполезно. Мне ничего не известно об этом деле за исключением того, что меня просили передать, и я не знаю ни имен, ни рода занятий тех, кто меня нанял. Я и лиц их не знаю.

— Знакомая песня, женщина.

Она не смутилась и продолжала заученно говорить.

— Во власти моих хозяев с помощью особых чар защитить вас и ваших родных. Если вы не примете их помощь, то умрет ваш последний сын. Если вы по-прежнему будете упорствовать, умрет ваша жена, а потом вы.

— А ваши хозяева предлагают мне свои услуги из милости?

— Нет. Требуемое количество денег написано на этом листке. — Женщина вытащила из перчатки сложенную бумагу, запечатанную сургучом, и бросила на стол перед купцом.

Понс взял ее, сломал печать и развернул. Это был листок тончайшей бумаги, произведенной в городе, сложенный вчетверо, а затем еще вдвое по длине. На листке было написано всего лишь одно слово — количество золотых мараведи. Понс Мане взглянул, отшвырнул бумагу и поднял брови.

— Такая сумма денег разрушит мою торговлю. Моя семья будет спасена от смерти с помощью колдовства лишь для того, чтобы умереть с голоду.

— Меня просили передать, что эти деньги никогда не принадлежали вам, поэтому вы ничего не потеряете. А заплатить надо до Дня Всех Святых.

— Кому я должен заплатить? — спросил Понс.

Женщина покачала головой.

— Не знаю. Вам скажут.

Не успел он вымолвить слово, как женщина развернулась, покинула комнату и сбежала вниз по лестнице.

Глава двенадцатая

Ранним воскресным утром Беренгер де Круилес послал за Бернатом да Фриголой, писцом, секретарем и чиновником в епархии, и дал ему задание записать мысли епископа по поводу нездоровой обстановки в городе, которые он собирался высказать в двух пылких проповедях — в воскресенье и в среду, в День святого Нарцисса.

— У меня ничего не получается, Бернат. Когда я начинаю думать о нелепости всей этой ситуации, то могу лишь покачать головой и отложить в сторону перо. Тот, кто распространяет этот языческий вздор, и все, кто в него верит, погубят наш город. Спасти его от внешнего врага, как поступил святой Нарцисс, кажется более простой задачей, нежели пытаться спасти город от гибели от рук собственных же граждан. Если бы они разбирали его по камню, то не смогли бы лучше уничтожить город изнутри.

— Согласен, Ваше Преосвященство, — ответил Бернат, привыкший держать свое мнение при себе. — Желаете, чтобы это вошло в проповедь, которую вы произнесете в среду?

Беренгер задумался.

— Так или иначе нам надо убедить людей, что они приносят больше вреда, чем воображаемые ведьмы и колдуны. Можно начать с этого. После подходящей цитаты из Библии.

— Может быть, с притчи, Ваше Преосвященство, — тихо предложил Бернат. — Чтобы наглядно показать, что гниение начинается изнутри. Это поймут все.

— Сделай, что сможешь, и принеси мне проповедь сегодня.

— Да, Ваше Преосвященство. Франциск Монтерран желает вас видеть.


— Проповедь? — удивился Франциск, обсудив дела с епископом. — Думаете, проповедь сможет разрешить ситуацию? — Недоверие в его голосе было похоже на неуважение.

— Ты не согласен, Франциск?

— Нет, Ваше Преосвященство. Но вреда она не принесет и…

— И успокоит мой гнев. Дурная причина для произнесения проповеди, Франциск.

— Я не это хотел сказать, Ваше Преосвященство. Я имел в виду, что она станет для некоторых ценным уроком на будущее, даже если и не сумеет снять напряжение.

— Слабое утешение, Франциск. Но я его приму. Бедняге Бернату пришлось отложить другие дела, и теперь он мучается над написанием проповедей. Я собирался попросить тебя помочь мне поработать над ними, однако…

— Лучше не стоит, Ваше Преосвященство. Бернат искусен в превращении сложных мыслей в ясные и простые слова. А я нет.

— Ты выражаешься слишком изысканно, Франциск, и слишком сведущ в логике, чтобы обращаться к простому человеку.

— И я не могу с легкостью писать обыденные слова. Я не рассказчик, поэтому-то и веду книги и выслушиваю споры, вместо того чтобы внушать замершему от благоговейного ужаса народу страх божий.

— Это твои предложения для первой проповеди, Бернат?

— Да, Ваше Преосвященство. Она короткая, и я понимаю, что речь в ней идет не совсем о том, чего вы хотели. Если пожелаете, я могу написать другую.

— Нет, эта подойдет.


Епископ занял свое место и сурово взглянул на паству. Люди в приподнятом настроении толпились в соборе, приготовившись вкусить немного духовной пищи, прежде чем начать празднование после тяжкого труда с обильными трапезами и весельем. В соборе было шумно, оживленно, люди переговаривались, но поскольку на кафедре по-прежнему царило молчание, в толпе пронесся беспокойный шепот. — Consilia impiorum fraudulenta[110] —произнес наконец Беренгер. — Советы нечестивых обманны. Мудрые слова предназначены тем, у кого есть ум, чтобы их выслушать. Сегодня начинается праздник в честь святого Нарцисса. В этот день я не стану рассказывать вам о святом, о том, как он спас город и что это значит для нашей духовной жизни, сегодня я хочу поговорить о советах нечестивых.

Вам известна история о короле, который, поняв, что скоро умрет, собрал всю семью, чтобы разделить свои сокровища. Своему старшему сыну он завещал королевство, оставленное ему собственным отцом, а второму сыну дал земли, которые завоевал мечом. Третьему сыну он завещал три сокровища. Их он оставил у королевы, которая пообещала беречь их, пока не сочтет юношу достаточно мудрым, чтобы их получить. Когда король умер, королева отдала юноше первое сокровище — кольцо, которое делало того, кто его носил, столь неотразимым, что он получал все, о чем бы ни попросил. Также она предупредила его о женщине, которая попытается похитить у него это кольцо.

Юноша надел кольцо и вышел на площадь. Там он встретил женщину необыкновенной красоты и изящества. Она молила его позволить ей надеть кольцо, обещая беречь его и тут же вернуть. Юноша поведал ей о тайне кольца и надел его женщине на палец. Через мгновение она исчезла. Юноша в слезах вернулся к матери.

Потом королева дала ему драгоценное ожерелье, благодаря которому он мог получить все, что душе угодно. Юноша встретил ту же женщину, проходившую через городские ворота. Она увидала прекрасное ожерелье, бросилась к ногам юноши, признавшись в том, что потеряла его кольцо, и горько рыдая. Он поднял ее и показал ожерелье, которое получил взамен кольца. С любезной улыбкой женщина сняла ожерелье с шеи юноши, надела на себя и убежала.

Когда юноша вернулся к матери, она напомнила ему, что от отца ему осталось последнее сокровище. Это был прекрасно вышитый ковер, который мог унести любого, кто сядет на него, туда, куда он пожелает. Юноша принес его своей капризной возлюбленной, расстелил на земле и предложил сесть на него вместе. Он пожелал оказаться на краю земли, и в мгновение ока они перенеслись в лес, где их единственными спутниками были дикие звери. «Какая прелесть! — воскликнула женщина. — Как тебе это удалось?». Он рассказал ей. Она села на ковер, опустила голову юноше на колени и дождалась, пока он уснет. Затем вытащила из-под него ковер и пожелала вернуться в родной город, оставив юного принца на съедение диким зверям.

Эта коварная женщина олицетворяет тех, кто подстрекает вас к мятежу, кто дает вам нечестивые советы. Тех, кто распространяет ложь, лишая вас чистоты и доброго имени. Жители Жироны, вы как глупый принц, который слушает злых соблазнителей. До меня доходили слухи о том, что в город идет зло, но позвольте заверить вас, что зло уже здесь, и оно не пришло извне. Оно в ваших сердцах. Кто, как не вы, покалечили беспомощных, безвинных женщин? В смерти одного из жителей Жироны повинен не чужак, а один из вас. Вы усердно распространяли сплетни о честных горожанах. — Епископ замолчал, чтобы прочистить горло, покачал головой и продолжил:

— Ваш Отец Небесный любит вас, ибо наградил всеми сокровищами: крепкими стенами, кишащими рыбой реками, лесами, в которых много дичи, виноградниками и рощами. Ваш возлюбленный святой, подобно мудрой королеве в этой притче, охраняет город, но вы вновь и вновь пренебрегаете мудрыми советами и губите тех, кого любите. Будьте уверены, что ваша клевета, угрозы и нападения на невинных навлекут на вас не только гнев короля, но и гнев Божий. Поделом вам, если вы, как юный принц, падете жертвой когтей и клыков диких зверей.

Но его Отец Небесный, чье милосердие бесконечно, дал принцу последний шанс вернуться в родной город и вновь обрести похищенные дары. Возможно, это ваша последняя возможность умерить свой злой пыл и вернуть данные нам сокровища.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

И епископ Жироны с пылающими от гнева щеками повернулся спиной к своим пораженным прихожанам и направился к алтарю.


Население города приняло проповедь епископа близко к сердцу. Те, кто согрешил меньше других, принялись мучительно копаться в себе, припоминая сплетни, которые слышали за последний год и давая себе обещание больше не поддаваться искушению. Те же, кто был виноват больше, кивали, чувствовали себя добродетельными и соглашались с епископом в том, что их окружают порочные и коварные соседи. Некоторые испытали душевное смятение, вспоминая сказанное ими. Но, к счастью, начавшиеся на следующий день празднества развеяли тревожные мысли и вернули всем умиротворенность.

Почти из каждого дома доносились опьяняющие ароматы готовящихся к великому празднику среды блюд. Кипели котлы, пекарные печи были постоянно раскалены: в них жарилось мясо. Жители города готовились навестить друзей и соседей и принести с собой целые корзины вкусных кушаний. Но в некоторых домах царило угрюмое настроение и не слышался смех. Понс Мане, его жена и сын оплакивали смерть сына и брата и не хотели ни есть, ни пить; муж миловидной женщины, забитой камнями, сидел у потухшего очага и ломал голову над ее странной и нелепой смертью. Почему соседи объявили ее ведьмой? Что она сделала? Сочтут ли колдуном и его? И страх, а не холод в маленьком доме заставлял его дрожать и подумывать о том, не лучше ли прямо сейчас броситься с высокой башни, нежели ожидать того, что может случиться.

За реку, туда, где должна была состояться ярмарка, стекались ремесленники, артисты и торговцы всем, чем угодно, от дешевых безделушек до лошадей, мулов и домашнего скота, устанавливались палатки, люди ссорились и ругали погоду, площадь и всем известную скупость горожан, мысленно подсчитывая невероятную прибыль от торговли на предстоящей неделе.

В еврейском квартале в доме Исаака было довольно спокойно. Ибрахим и Лия повели близнецов посмотреть на приготовления к ярмарке; на кухне Юдифь и Наоми трудились над ужином, который бы всем пришелся по вкусу. Исаак разбирал запасы трав и настоек в своем кабинете. Он сам был аптекарем, перегоняя, измельчая и смешивая необходимые для лечения своих пациентов компоненты.

Однако кое-что приходилось доставлять из-за моря, из Барселоны, и это надо было успеть сделать до того, как зимние дожди и плохая погода помешают плаванию кораблей и размоют дороги.

Исаак брал в руки каждый ингредиент снадобья, оценивал его вес и степень свежести, а Рахиль клала его на место.

— У нас не хватает только самых обычных трав, господин, — заметил Юсуф, который вел подсчеты. — Их можно собрать сегодня утром, пока солнце не слишком жаркое.

— Хорошо, но ты должен пойти один, Юсуф. Рахиль останется со мной. Когда ты вернешься, она проверит собранное тобой, чтобы убедиться, что ты не ошибся.

На этот раз Рахиль не возражала.


Самые душистые и целебные травы росли на крутых склонах холма к северу от города. По традиции их нужно было собирать прохладным утром после того, как на траве высохла роса, но прежде, чем солнце лишит их всех соков. Луна должна быть на ущербе.

— Это правда? — спросил Юсуф.

— Не знаю, — ответил Исаак. — Возможно. Люди давно в это верят. И не будет вреда, если мы соберем травы в самый благоприятный момент.

Поскольку утро стояло прохладное, роса высохла, а луна была там, где ей и полагалось, Юсуф оказался на склоне холма не один. Там были не все сборщики, так как в городе уже царило праздничное настроение, но Юсуф узнал огромную корзину Хасана, за которой мальчика почти не было видно.

Прежде чем заговорить, Юсуф огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что его друг один.

— Хасан, — позвал он шепотом. — Это Юсуф. Я здесь.

— Я не могу разговаривать с тобой. Мне надо наполнить корзину.

— Нужны только хорошие травы?

— Нет, — ухмыльнулся Хасан. — Мы жжем травы, чтобы произвести впечатление на посетителей. А часть Мариета использует на кухне.

— Тогда я тебе помогу. Лучшие растения я оставлю себе, они нужны нам для одного дела, а остальные заберешь ты.

Целый час мальчики бродили по склонам, продвигаясь все дальше и дальше на восток, пока не оказались почти у стен монастыря Сан-Даниель. К этому времени они уже успели исследовать вершины и долины и собрать травы, предпочитавшие прохладную; сырую почву у ручья, а также те, что любили солнце и воздух. Обе корзины были полны, Юсуф достал буханку хлеба, фаршированную отварным мясом ягненка в густом соусе, которую дала ему Наоми, чтобы он не проголодался до обеда, и разломил хлеб пополам.

— Юсуф, я больше не могу выносить эту жизнь, — сказал Хасан, откусывая от своей половины.

— Что случилось?

— Слуга хозяина делает ее невыносимой. От его палки у меня синяки на спине и ногах. Он бьет меня, пинает ногами, а иногда запирает в маленькой каморке на целые сутки, оставляя мне лишь кувшин воды.

— Почему он так зол на тебя? — поинтересовался Юсуф.

По опыту он знал, что любой поступок, каким бы малоприятным он ни был, имеет свою причину.

— Не знаю. Одна девушка сообщила, что кто-то из посетителей сказал, будто я становлюсь взрослым и безобразным. Поэтому он так поступает.

Юсуф пристально посмотрел на друга.

— Сколько тебе лет?

— Точно не знаю. Никто мне никогда этого не говорил. Может быть, четырнадцать. Но я расту.

— А что говорит твой хозяин?

— Он говорит, что это неважно, дает мне сладости, а когда слуга начинает меня лупить, делает вид, что ничего не замечает.

— Я бы убежал, — сказал Юсуф.

— Легко сказать, но как?

— Тебя ничто не держит. Ты не в цепях. Ты мог бы убежать прямо сейчас.

— Но я буду голодать, — в ужасе ответил Хасан.

— Людям всегда нужны работники. Ты не умрешь с голоду.

— Меня поймает другой торговец и опять продаст. Я знаю. Я не могу бежать сейчас. — Хасан замолчал и сорвал высокий стебелек травы, которым ковырял в передних зубах. — Есть один способ. Я уже думал об этом, и знаю, как все можно сделать.

— Как же? — Юсуф растянулся на траве под солнцем и приготовился выслушивать очередную фантазию.

— Если ты займешь мое место.

Юсуф сел и уставился на Хасана.

— Я? Чтобы быть рабом твоего хозяина и его жестокого слуги?

— Всего один вечер, когда будет проходить церемония. Ты мог бы поменяться со мной местами, а я бы убежал. Тогда я смогу забрать одежду и несколько монет, полученных от разных людей, которые мне удалось скопить.

— А в конце вечера? Что я буду делать?

— Как только сыграешь свою роль, можешь уйти. Никто и не заметит. Как только посетители расходятся, все тут же заваливаются спать, потому что выпили слишком много вина. А на следующий день просыпаются, когда солнце уже высоко. Тогда в моем распоряжении будет почти день, пока они не обнаружат, что я сбежал.

— Хасан, стоит им взглянуть на меня, и они поймут, что ты исчез.

— Ты не понимаешь, Юсуф, — серьезно произнес мальчик. — Во время церемоний я надеваю костюм и маску. И никто на меня не смотрит, они все слишком заняты. Свет в зале такой тусклый, за исключением того места, где танцуют девушки, что почти ничего не видно. Ты сам поймешь. Костюм тебе подойдет, и ты почти моего роста.

— Ты выше меня, и намного.

— Мы будем стоять в разных местах, Юсуф. Я ниже всех Девушек кроме одной. И ты тоже. А это — главное.

— Когда это должно случиться?

— Завтра после захода солнца.

— Не знаю, отпустит ли меня хозяин вечером, — слабо возразил Юсуф.

— Он ничего не узнает. Ты сам мне говорил, что можешь спокойно выходить из дома и покидать квартал.

— Но если кто-нибудь заболеет, я ему понадоблюсь.

— Обещаю, ты не будешь отсутствовать долго. Прошу, сделай это ради меня. Я больше не могу терпеть, и если ты мне не поможешь, клянусь, я убью себя.

Юсуф почувствовал, как в животе что-то шевельнулось.

— Где встретимся завтра вечером?

Глава тринадцатая

Когда в понедельник почти все жители Жироны уже успели пообедать, ярмарка разрослась настолько, что поглотила весь город. Уличный сброд, торговцы, продавцы дешевых безделушек, у которых не было на ярмарке фургонов или палаток, разложили свой товар на мостах и улицах. Праздные, любопытные и легковерные собирались повсюду, где свое искусство демонстрировали фокусники, акробаты, волшебники и предсказатели. Слышались звуки свирелей, тамбуринов и струнных инструментов, звучащих невпопад и привлекавших своих поклонников. Здесь собрались все, кто жил на расстоянии одного дня пути от города, утверждая, что ночуют у дяди, дальнего родственника или давно забытого друга семьи. Все таверны были переполнены.

Посреди шума, суеты и сутолоки никто не мог сказать, где возникли слухи. Кто-то утверждал, что в город их принес некто Хайме, приехавший днем торговец из Барселоны. Когда этого Хайме нашли и допросили, он упорно отрицал факт того, что слышал подобные вещи, а уж тем более говорил такие глупости. Другие уверяли, что об этом сообщила предсказательница с помощью волшебных чар: проверить данное предположение оказалось намного труднее, поскольку как только она почуяла неладное, как собрала свои костюмы и исчезла. После долгих расспросов наверняка удалось узнать лишь одно. Когда в понедельник солнце опустилось за горизонт, все в городе знали, что трехлетний инфант Йохан, герцог Жиронский, самый желанный наследник Арагонского престола, пострадал от колдовства и быстро угасал. После его смерти разразится гражданская война, в которой погибнут все.

— А у Хоаны, жены Ромеу Раинса, столяра, случился выкидыш, — сказала женщина у моста. — Я только что от нее. Выкидыш безо всякой на то причины.

— Возможно, ее сглазила ведьма, — заметил стоявший позади человек.

— Другого объяснения не найти, — добавила женщина.

И за время, в течение которого можно было дойти от одного моста до другого, все знали, что ведьмы сглазили еще троих добропорядочных женщин, выходивших с воскресной мессы. Это случилось в тени собора, и у всех женщин произошел выкидыш. Затем крестьянин за стаканом вина принялся рассказывать о своей корове, потерявшей теленка, а другой о крепкой, здоровой свинье, родившей девять мертвых поросят, забыв упомянуть, что эта трагедия случилась четыре года назад.

— Повесить ведьм! — прокричал пьяный каменщик, выбравшийся из таверны в южной части города, ослепленный солнечным светом и озирающийся в поисках ведьмы. — Повесить их, я сказал!

От этих слов разгорелось пламя, охватившее толпу, словно огонь солому. В ответ раздались крики, и люди устремились из таверн, надеясь воплотить свои желания в жизнь.


Первой жертвой стала Гиллема, чьи темные волосы, блестящие от хны, накрашенное лицо и наполовину зашнурованное платье ясно свидетельствовали о роде ее занятий. Она прогуливалась у реки, вблизи южных ворот, когда толпа настигла ее.

Раздался оглушительный мужской голос:

— Вот одна из них! Она ведьма. Жадная, коварная женщина, и у меня есть доказательства, что она ведьма.

Гиллема удивленно обернулась, поняла, что замыслила толпа, и двинулась в противоположном направлении.

— Хватайте ее! — крикнул кто-то.

Гиллема подхватила юбки и побежала, но недостаточно быстро. Ее схватили за подол, накидку и какое-то мгновение удерживали. Но она скинула одеяние и помчалась по переулку, как испуганная лань. Правда, для нее эта задержка стала роковой. Деревенский парень, зоркий и сильный, схватил камень и бросил ей вслед. Камень попал в голову, и женщина рухнула, как подбитая птица. Жива она или мертва, никто не знал, да и никого это не интересовало. Но после того как толпа накрыла Гиллему, шансов выжить у нее не осталось.

Кое-кто из городских жен и дочерей вместе со своими деревенскими родственниками подстегиваемые болезненным любопытством бежали следом, замирая от почти сладостного страха; остальные, испугавшись ревущей толпы, помчались домой, волоча за собой детей. За несколько минут улицы и площади города, а также его окраины наполнились мятежниками. Разъяренные неудавшейся охотой, чувствуя запах крови, люди устремились к северу, заполняя пустынные переулки, и снова вернулись к главной улице, которая как река, разделила по обе стороны остров, а затем слилась снова.

Когда толпа достигла Сан-Фелью, вожаки заметили новую жертву, женщину, чьи густые каштановые волосы рассыпались по плечам, а накидка соскользнула, пока она в страхе бежала к богадельне. По крутым ступеням к площади Сан-Фелью она тащила за собой измученного, то и дело спотыкающегося ребенка. Женщина нагнулась и взяла его на руки.

— Вот она! — раздался голос. — Вот настоящая ведьма! Шлюха! Убийца! Бейте ее вместе с этим ведьминым отродьем!

Люди заспорили, но посреди всеобщего шума их голосов не было слышно. Пьяный каменщик, который прежде вел толпу, остался позади прежде, чем люди убили Гиллему, и в блаженном неведении вернулся к своим стаканам. Новые вожаки окружили задыхающуюся женщину. Она попятилась и попыталась оттолкнуть их, кто-то засмеялся, кто-то протиснулся вперед, чтобы увидеть, что происходит. Толпа напирала, поднимая женщину все выше, пока она не перекинулась через низкую, широкую каменную балюстраду на мощеную площадь.

Кто-то громко произнес, так что его услышали позади стоящие:

— Это же была Венгуда, жена Томаса де Косты.

На ступенях послышались шаги, и через толпу прорвался низкорослый темноволосый человек. Он бежал не к изуродованному телу жены и надрывно плачущему ребенку, а обратно к северным воротам, в глубину улиц.


После этого толпа постепенно успокоилась: ведь Венгуда была милой, скромной молодой женщиной. Несколько человек незаметно ретировались, пристыженные или испуганные, а остальные разбрелись по улицам Сан-Фелью. Обладатель самого громкого голоса произнес вслух то, что было у многих в душе:

— Пере, друг мой, ты говоришь, что надо вешать ведьм, но ты можешь их мне указать?

— Верно, — подтвердил кто-то. — И если жена Томаса была ведьмой, то ведьмами могут быть и наши жены. Я в это не верю. — От группы отделились двое и направились к городу.

В минуту относительного затишья отворилась дверь, и на улицу осторожно выглянула красивая темноволосая женщина, ведя за руку белокурого ребенка.

— Кажется, они ушли, — шепнула она кому-то позади себя. Дверь закрылась, и женщина быстро пошла по мощеной улице.

Мужчина свернул за угол и остановился между женщиной и парадной дверью дома.

— Это же дочь лекаря. Да, верно. Я нашел ее! — громко крикнул он, и внезапно то, что сперва казалось Ревекке отдаленным шумом, превратилось в рев толпы и топот тяжелых башмаков.

— Николай! — крикнула Ревекка и повернулась лицом к толпе.

Человек из толпы уперся руками в стену, не давая ей пройти.

— Я вас искал. Вас и вам подобных.

Ревекка попыталась отступить назад. Путь был отрезан.

— Дайте мне пройти, — сказала она. Ребенок захныкал и спрятал лицо в платье матери.

— Ну уж нет, — возразил вожак и грозно навис над женщиной. — Смотрите, какая она маленькая, — произнес он, повышая голос, чтобы все слышали. — Рамон так и сказал. Он говорил, что это была дочь лекаря, судя по ее росту. Но он забыл, что у него две дочери.

В ответ раздалось ворчание уже значительно рассеявшейся толпы, которое становилось все громче и громче.

— Рамон так и сказал! — радостно выкрикнул кто-то. — Он говорил, что это она. Мы были правы.

— Пропустите меня, — повторила женщина.

— У нас к вам дело, госпожа. Вы никуда не пойдете и больше никого не убьете.

— Марк де Пуиг, — резко произнесла Ревекка, — я требую, чтобы вы меня пропустили.

Мужчина отступил в смятении оттого, что его узнали, а затем приблизил к ней лицо.

— В этом городе не будет больше ведьм. Мы уже покончили с двумя и сделаем то же с вами. — Он схватил Ревекку за плащ у подбородка своей огромной ручищей и прижал ее к стене. — Принесите мне веревку, — торжествующе крикнул он, — и мы повесим ведьму.

Но стоявшие позади него люди, которые собирались исполнить приказание, уже услышали то, чего не слышал Марк, — цокот лошадиных подков от городских ворот. Люди в конце стали поспешно разбегаться. Лошади наскочили на тех, кто имел неосторожность ступить на узкую улочку, прижимая их к стенам домов и не давая сбежать. Несколько всадников промчались мимо Ревекки в северном направлении, спустившись с крутого берега и преодолев вброд по илистому дну реку Галлиганс.

Капитан гвардии епископа быстро спешился и отвесил поклон.

— Госпожа Ревекка, — вежливо произнес он, поскольку они уже встречались прежде, — вы не пострадали?

— Нет. Просто запыхалась, очень рассержена, но рада вас видеть. — И тут к своей бесконечной досаде, она разрыдалась.

— Я провожу вас до дома, а потом мне надо будет разобраться с этим пьяным сбродом. Они уже успели натворить немало бед.


На закате в городе стало необычайно тихо. Жителям, вышедшим из домов, чтобы послушать новости или обменяться слухами, было приказано вернуться назад. Торговцы и актеры, давно научившиеся избегать представителей закона, тайком вернулись в свои палатки, как только в городе начался мятеж. Городские ворота заперли. Никто не мог пройти без разрешения.

Как только начались беспорядки, ворота, ведущие в квартал, были заперты и закрыты на засов, и привратник Яков стоял у маленького бокового входа, глядя в смотровое отверстие, чтобы успеть впустить того, кто окажется снаружи. Те, в чьи лавки и дома можно было войти через двери в воротах, заперли их и замерли в ожидании.

Гвардейцам удалось собрать около тридцати человек, свидетелей и мятежников. Городские власти и охрана епископа принимали участие в деликатном, но далеко не дружелюбном состязании за право привлечь обвиняемых к ответу, а те мрачно сидели на холодных каменных скамьях в зале под зданием суда. Гиллема умерла в Жироне, но Венгуда нашла свою смерть в Сан-Фелью, где также напали и на Ревекку. И все три женщины пострадали от одних и тех же людей.


— Я знал, что это случится, — сказал Беренгер капитану гвардии.

— Я несу ответственность за эти смерти, — удрученно ответил капитан. — Мы тоже этого ожидали, но не успели вовремя, Ваше Преосвященство. Как только нам сообщили о беспорядках, мы оседлали лошадей, чтобы перехватить толпу. — Он покачал головой. — На месте царило сильное смятение, и в самом начале нас направили не в ту сторону.

— Думаю, толпа все время меняла направление, — заметил епископ.

— Верно. Всякий раз, когда видела подходящую жертву. Нам удалось припереть бунтовщиков к стенке лишь после того, как погибли две женщины.

— Но помните, что вы схватили зачинщиков и помешали свершиться по крайней мере одному злому делу, а может, и нескольким благодаря своему быстрому вмешательству. Это большая удача.

Капитан покачал головой.

— Вы слишком меня переоцениваете. Когда мы прибыли на место, толпа уже начала успокаиваться сама по себе. Поэтому госпожа Ревекка жива. Она резко говорила с ними, и вместо того чтобы убить ее на месте, этот негодяй Марк де Пуиг вступил в пререкания. Она смелая женщина. Но с ней был ребенок, а это может превратить женщину в львицу.

— Что ж, пусть будет по-вашему. Госпожа Ревекка спаслась, мятеж закончился сам собой, а ваши люди ничего не сделали.

— Нам все же удалось окружить зачинщиков. И вы правы, за это мы заслуживаем небольшой похвалы, Ваше Преосвященство. Что будет с ярмаркой? — быстро спросил капитан, не дав епископу ответить.

— Я уже говорил с членами совета. Думаю, мы сошлись во мнениях. Закрытие ярмарки принесет немалые убытки честным торговцам, которые ради нее специально приехали сюда, а также местным жителям, ждавшим возможности поторговать с приезжими. В городе и епархии может вспыхнуть недовольство. Мы не можем открыть ярмарку, пока не начнется суд над задержанными, но если все будет тихо, можно будет приступить к торговле за час до полудня. Совет согласен, — добавил епископ, не оставляя у капитана ни малейшего сомнения в том, кто выиграл спор о подведомственности. — Если мы закроем ярмарку сегодня вечером и вновь откроем завтра утром, этого будет достаточно, чтобы произвести впечатление на большинство жителей и заставить их понять, что произошло дурное дело.


Вскоре после этого совет, ведавший делами квартала, собрался в доме Бонаструха Бонафета.

— От епископа только что прибыл посыльный с новостями, — сказал Махир Равайя, входя в комнату со сложенной и запечатанной бумагой в руках. Он без промедления сломал печать, разгладил бумагу и начал читать. — Городской совет встретился с епископом. В городе введен комендантский час, и зачинщики мятежа были схвачены.

— Откуда это могут знать советники, если только сами не были там, когда начались беспорядки? — скривив рот, спросил Видал Беллшом. — Уверен, они хотят сказать, что надеются на то, что зачинщики будут пойманы.

— Ты слишком пессимистично настроен, Видал, — заметил Исаак. — Будем надеяться, что уверенность членов совета небезосновательна. В письме указаны масштабы причиненного вреда? Пока мне доложили, что никто не пострадал, или, возможно, жертвами стали десять человек или шесть женщин.

— Посмотрим, — ответил Махир, переворачивая страницу. — Были убиты две женщины. Проститутка Гиллема убита ударом камня, брошенного молодым человеком по имени Бернат, которому предъявили обвинение. Венгуду, жену Томаса де Косты, пятеро мужчин столкнули со ступеней в Сан-Фелью. Вам нужны их имена?

— Пока нет, верно? — спросил Видал.

— Конечно нет. Письмо может посмотреть любой. А также Мария Ревекка, жена писца Николая Маллоля, — Махир запнулся, а потом продолжал быстро читать, — подверглась нападению Марка де Пуига, но сумела продержаться до прибытия гвардии. Она не пострадала.

В комнате воцарилась тишина. Все обратили взоры на Исаака. Бонаструх налил стакан вина и подал врачу.

— Лучше знать точно, что именно случилось, — сказал он. — Спасибо. Что еще в письме, Махир? Нам надо знать, чего ожидать в ближайшие день-два. Нужно решить, что предпринять.

Махир снова взял бумагу.

— Совет и епископ пришли к мнению, что ярмарку можно открыть только после окончания суда над зачинщиками, который состоится завтра утром. Ворота откроются завтра, как обычно. И больше в письме ничего нового нет, кроме списка погибших, который я уже зачитал.

— Когда мы откроем ворота? — осведомился Видал.

Исаак отодвинул стакан с вином, к которому не прикоснулся.

— Я предлагаю не открывать ворот, пока суд не завершится и люди не услышат о приговоре. Если беспорядки начнутся снова, это произойдет именно тогда. Если же все люди не станут роптать, то, по всей видимости, все позади.

— А дома, в которых вход из города? — спросил Аструх дес Местре.

— Я бы также посоветовал жильцам держать двери на запоре.

— Возможно, я осторожнее других, — заметил Бонаструх. — Я согласен, что мы не должны покидать домов до вынесения приговора, а потом выходить с большой осторожностью. Если днем в городе будет тихо, пекари могут открыть внешние ворота, чтобы продавать хлеб, а те, у кого неотложное дело, пусть выходят через боковой вход, где будет начеку привратник, чтобы запереть ворота при малейшем признаке опасности. Предлагаю продержаться таким образом до утра среды. К счастью, на этой недели нет оживленной торговли.

— Согласен, — сказал Махир Равайя.

— Я тоже, — хором произнесли сидевшие за столом шестнадцать членов совета.


Река была еще окутана густым туманом, а в утреннем воздухе чувствовалась прохладная сырость, когда начался суд. После допроса всех свидетелей и тщательной записи их показаний обвинение было предъявлено пяти гражданам. В это прохладное серое утро после бессонной ночи и скудного завтрака их торопливо ввели в здание суда, где они предстали перед тремя судьями во всем их великолепии под руководством Франциска Адробера, человека с острым умом и пугающим видом. Оставшихся задержанных завели в маленькую комнатушку, где они ожидали своей очереди как свидетели. Несмотря на ранний час, небольшой зал суда был переполнен.

Нашлось пять свидетелей, уверявших, что не имели отношения к беспорядкам, но слышали сплетни, задевшие пьяного каменщика.

— Да, мой господин, — сказала женщина, которая одобрительными криками приветствовала толпу накануне, а теперь была воплощением добродетельной хозяйки дома, — все были очень огорчены, потому что инфант Йохан…

— Свидетельница понимает, что в этих слухах нет ни капли правды? — свирепо перебил Франциск Адробер. — И что подобные сплетни представляют большую угрозу для гражданского мира?

— Да, мой господин, — ответила женщина, и впервые на ее лице появилось испуганное выражение. — А потом каменщик сказал, что ведьм надо повесить. Он вышел на улицу, и все бросились искать ведьм. Он некоторое время следовал за ними, но был слишком пьян и потому вернулся в таверну.

— Где были вы? — спросил судья, ведущий допрос.

— Я тоже вернулась. Люди начали бросать камни, поэтому я вернулась.

— А кто первый сказал, что Гиллема ведьма? — поинтересовался судья.

— Ну… — женщина испуганно огляделась, — я не уверена.

— Госпожа, вчера вечером вы под присягой назвали его имя, — заметил Франциск Адробер. — Ваши показания при мне. Если вы не желаете попасть в тюрьму за…

— Это был Пере Вивес.

— Благодарю. Кто наш следующий свидетель? — спросил он, поворачиваясь к ведущему допрос судье.

— Некая Микела, господин, — шепнул помощник. — Подруга и товарка погибшей женщины.

У Микелы не было смелого взгляда подруги, и по одежде и поведению она больше походила не на уличную женщину, а на измученную служанку. Как оказалось, ею она и была.

— Нет, господа, — испуганно произнесла Микела, — я всего лишь служанка. Я подметаю комнаты и иногда готовлю для…

— Конечно, — перебил Адробер столь мягко, что те, кто не знал его, удивленно подняли глаза, — мы понимаем. Вы не общались с посетителям.

— Я всего лишь их впускала.

А главный судья продолжал тем же тоном:

— Вы были близкой подругой Гиллемы?

— Да, ваша светлость, — ответила женщина, испуганно глядя на Адробера. — Мы из одной деревни. Она была добра ко мне, добрее, чем другие.

— Понимаю. А кто-нибудь из стоящих здесь мужчин посещал Гиллему? — спросил судья, кивая на задержанных.

— Да, вот этот. Его зовут Пере. Он посещал ее много раз. На прошлой неделе он отказался ей платить, а когда она начала жаловаться, ударил ее ногой и кулаком, и нам пришлось звать Йохана, — он тоже у нас работает, — и он выкинул Пере на улицу. Два дня спустя Пере вернулся, мы не хотели его пускать, а он сказал, что отомстит Гиллеме, чтобы она поняла, что нельзя с ним так обращаться. — Женщина перевела дух, и ее щеки стали пунцовыми.

— Очень хорошо, дитя мое, — промолвил величественный судья. — Это были его слова?

— Да, мой господин. Я запомнила, потому что очень испугалась. Другие тоже слышали. Можете их спросить.

— Спасибо, вы можете идти. Кто следующий?

Затем суд перешел к печальной истории Венгуды и Томаса. Суд услышал о ее двух ужасных проступках в глазах мужа: о том, что она была бесплодна и что забрала к себе ребенка своей умершей сестры вынудив мужа понести большие траты. А потом Томас утверждал, что Венгуда по ночам летала по дому и околдовала его, сделав бессильным. Люди зашумели.

— Полагаю, у нас есть свидетель, который может прояснить это утверждение, — произнес судья Адробер. — Я прав?

У женщины, стоявшей перед судейским столом, вид был такой, словно она не новичок в зале суда. Она смело и отчетливо назвала свое имя, глядя судьям в глаза. На вопросы отвечала прямо, как человек, чья совесть чиста.

— Вы сообщите суду, что вам известно о Томасе де Коста?

— Он несколько раз посещал меня, ваша светлость. По причине, свойственной моему ремеслу. И я могу подтвердить, что он действительно был бессилен. Другие девушки, к которым он ходил, согласятся со мной.

— Когда это было?

— Он пришел в тот год, когда случился голод, ваша светлость. И продолжал приходить после.

— Это было десять лет назад.

— Верно, ваша светлость. Так и есть. Всем известно, что он женился на этой несчастной женщине только после Черной Смерти. Неудивительно, что у нее не было детей.

По залу пронесся сдавленный нервный смех.

— Значит, она околдовала меня раньше. До того, как мы поженились, — возразил Томас.

Помощник что-то шепнул судьям.

— Когда ей было десять лет, и она жила на расстоянии двух дней пути от вас, в монастыре? — спросил судья.

Судьи ненадолго удалились и вернулись, чтобы огласить приговор. Марка де Пуига сочли виновным в смерти Венгуды, Берната, чье имя и местонахождение еще предстояло установить, — в смерти Гиллемы. Их приговорили к повешению. Каменщика приговорили к штрафу в пять су. Томас де Коста и Пере Вивес были оштрафованы на пятнадцать су за подстрекательство к мятежу, и им ужасно повезло, что они избежали повешения.

В целом, если не считать четырех обвиняемых, все признали решение суда справедливым. Марка никто не любил, Берната никто не знал, а у оставшихся троих денег, видимо, было больше, чем они говорили. Неизвестно, что подумал Бернат, потому что у стен Жироны он больше не появлялся.

Глава четырнадцатая

К утру вторника в городе воцарилась тягостная тишина. В доме Исаака не пели даже птицы в клетке, и раздавался лишь тихий голос Юсуфа, читающего урок. Он звучал, как приводящее в исступление, неумолчное жужжание насекомых в жаркий день, которое коробило напряженный слух, пытавшийся уловить признаки опасности. Рахиль бродила из комнаты в комнату в поисках занятий, чтобы хоть как-то отвлечься. С тех пор как до нее дошли первые слухи о погибших во время мятежа женщинах, она решилась смириться со своим заточением в квартале и даже во всем соглашалась с отцом с поистине дочерним покорством. Однако эта решимость не могла помочь ей легче пережить новый день.

Рахиль взяла иголку и давно заброшенное вышивание, сделала длинный, неровный стежок и отложила работу в сторону. Она была слишком рассеяна и принялась размышлять, чем бы действительно заняться. Ощутив укол совести, Рахиль вспомнила о том, что просил ее прочесть отец. Когда она услышала, как ушел наставник Саломо, она тут же поспешила в библиотеку и взяла две толстые книги по медицине: том Исаака Израэли и Арнольда из Виллановы «Зеркало медицины». Рахиль решила посвятить весь день изучению болезней или веществ, от которых могли пострадать трое недавно умерших юношей.

Во дворе Исаак остановил жену, торопливо шедшую из кладовки к лестнице, озабоченную неотложными домашними делами, которые нужно выполнить, что бы ни происходило за воротам.

— Юдифь, любовь моя, я должен с тобой поговорить. Там, где Рахиль нас не услышит.

— Она у очага в библиотеке. Когда солнце пригреет двор, она конечно же вынесет свои книги сюда.

— Это не займет много времени. Идем в кабинет.

Юдифь села у стола, глядя на мужа, который вышагивал по комнате, беря со стола различные предметы и бережно ставя их обратно.

— Исаак, о чем ты так боишься мне сказать? — спросила она, больше не в силах выносить молчание.

— Я не боюсь, — ответил Исаак, с улыбкой поворачиваясь к жене. — Я всего лишь собираюсь с мыслями. Прошлым вечером я рассказал тебе о двух несчастных женщинах, погибших во время беспорядков. Я не сказал, просто не мог в тот момент говорить об этом даже с тобой, что была еще и третья женщина, на которую накинулась толпа этих глупцов и пьяниц. Вместо того чтобы бежать, как пытались сделать другие, она смело обратилась к толпе, требуя, чтобы ее оставили в покое. Должно быть, людей изумило ее спокойствие, поскольку они отступили и какое-то время колебались. К счастью для молодой женщины, в эту минуту появились стражники и спасли ее. Она была испугана, но не пострадала, — Исаак замолчал и снова принялся расхаживать по кабинету.

— Почему ты мне это рассказываешь? — шепотом спросила Юдифь.

— Она была с ребенком, двухлетним мальчиком. Они напали на нее, когда она возвращалась домой. Она думала, что толпа уже прошла мимо. Кое-что я узнал на встрече вчера вечером, а остальное из сообщения епископа.

— Почему епископ послал сообщение тебе, Исаак? — спросила Юдифь дрожащим от страха голосом.

— Потому что той молодой женщиной была Ревекка, Юдифь. Ты понимаешь? Женщина, которая так храбро противостояла бунтовщикам, была Ревекка. Наша старшая дочь. И она была с нашим внуком. Когда появились стражники, толпа уже искала веревку, чтобы повесить ее.

Юдифь разразилась горькими, душераздирающими рыданиями.


Неясный ропот за стенами квартала был первым признаком того, что суд закончился и жизнь в городе входит в свое обычное русло. Мосе осторожно раскрыл дверь, увидел идущих по своим делам мирных людей и выставил за дверь корзины. Скоро торговля пошла опять так же бойко, как прежде, потому что даже во времена мятежей и казней человеку нужен хлеб и он ожидает найти его у булочника.

Одна за другой осторожно открывали свои двери таверны. Жонглеры, музыканты и даже гадатели выбрались из своих палаток в город, куда постепенно вернулось праздничное настроение. К началу вечера ярмарка была в полном разгаре.


Юсуф провел весь день, терзаясь сомнениями. В глубине душе он был уверен, что если он вечером пойдет к Мариете, это станет самой большой ошибкой всей его юной жизни. Но его будет ждать Хасан, уверенный, что он придет и поможет ему совершить последний рывок к свободе. Наконец Юсуф пробрался в библиотеку и, взяв перо и бумагу, написал своим красивым почерком, но чуть дрожащей рукой короткую записку Рахили, объясняя, куда и зачем пошел. Мгновение подумал, что с ней делать, и наконец положил ее на свою кровать.

Затем, не испытывая особой радости от предстоящего, нашел хозяина и попросил разрешения поужинать пораньше и покинуть квартал на пару часов. Чтобы помочь другу.

— Кажется, тебе не хочется этого делать, Юсуф. Это твой друг Хасан?

— Да, господин. Сегодня вечером ему предстоит выполнить трудное дело, и, не спросив вашего разрешения, я по глупости обещал ему помочь.

— Тогда тебе надо идти. Обещание должно быть выполнено.

— Да, господин.

— Но будь осторожен на вечерних улицах. Настроение у гуляк может снова неожиданно измениться в худшую сторону.

— Да, господин, я буду очень осторожен.

— Это все, о чем я прошу.


Когда Юсуф выскользнул через маленькие ворота в город, он словно попал в иной мир. На улицах горели факелы и раздавались крики торговцев с корзинами жареного мяса, печеных орехов и разных других сладких и аппетитных блюд. На обоих берегах реки музыканты, казалось, устроили поединок не на жизнь, а на смерть, пытаясь заглушить друг друга. Девушки вливались в толпу и ускользали от бдительного ока матери или тетушки, чтобы присоединиться к танцующим на мощеных улицах. В этой веселой сутолоке Юсуф незаметно пробрался в Сан-Фелью вдоль дороги у реки, а затем подошел к задним воротам заведения Мариеты. Они были не заперты — щеколда отодвинута. Юсуф осторожно распахнул их. Петли оказались так же бесшумны, как вода в безветренный день: кто-то недавно успел предусмотрительно их смазать.

В углу двора в тусклом свете дверного проема темнел силуэт.

— Где ты был? — прошептал голос Хасана. — Я думал, ты не придешь.

— Я был нужен хозяину, — шепнул в ответ Юсуф. — И на улицах очень много народу. Где костюм, который я должен надеть?

— Он на мне, глупец! — рявкнул Хасан. — Разве не видишь?

— Не очень хорошо из-за света у тебя за спиной. Мы можем войти?

— Надо вести себя тихо. — Хасан схватил Юсуфа за руку и втащил за дверь. Он почти прикрыл ее, а затем отодвинул занавеску слева. За ней стояли многочисленные корзины, кувшины для вина, лежали подушки и курильницы. — Стой здесь, — приказал Хасан, втолкнув Юсуфа в дальний угол, а сам исчез за занавеской.

Казалось, его не было несколько часов. В отдалении Юсуф слышал приглушенные голоса, громкий мужской смех, которому вторили тонкие женские взвизгивания. Затем по вымощенному плиткой полу зазвучали поспешные, твердые шаги.

— Где этот проклятый мальчишка? — произнес женский голос в двух шагах от Юсуфа. Он забился в угол, пытаясь слиться с тенями.

Рука на мгновение отдернула занавеску, а затем отпустила. Шаги затихли в отдалении, и Юсуф с облегчением перевел дух.

Через ткань он увидел приближающийся мерцающий свет и снова отпрянул. Занавеска снова отдернулась, и в маленькую кладовку зашел Хасан со свечой из топленого жира в руке. Юсуф зажал себе рот рукой, чтобы не рассмеяться.

— Что это на тебе?

— Костюм. Надевай его, да только поосторожнее, потому что он стоил уйму денег, и если ты его порвешь, они тотчас же заметят. — Хасан сунул свечу в грязный подсвечник и поставил его на деревянный комод. — Когда я стану слишком большим для этого костюма, мой хозяин меня все равно продаст, потому что дешевле купить маленького мальчика, чем костюм большего размера. Именно это случилось с мальчиком, который был до меня. Поэтому мне нужно бежать, понимаешь?

Юсуф понимающе хмыкнул и принялся разглядывать костюм, который ему предстояло надеть. Головной убор больше походил на шляпу, чем на чалму. Он был огромный, стеганый и весь сверкал золотом или чем-то вроде этого. Внизу была пришита полумаска желто-алого цвета. Мальчик был облачен в красную тунику с пришитыми к ней всевозможными медными украшениями. Штаны были шафранно-желтого цвета и с боков расшиты змеящимися алыми узорами. От этого вид у мальчика был такой, словно его схватили огромные щупальца какого-то невиданного чудовища. На ногах красовались алые тапочки в медных украшениях.

Однако для Хасана было минутным делом сбросить все это великолепие и надеть повседневную рубашку. Он протянул штаны Юсуфу.

— Быстрее! Снимай рубашку и штаны и оставь их в углу. Надевай костюм.

С лихорадочной торопливостью Юсуф облачился в причудливый наряд.

— Вполне сносно, — заметил Хасан, беря в руки свечу и глядя на друга. После осмотра он опять поставил свечу и обвязал вокруг пояса Юсуфа желтый шнур. — Вот так-то лучше.

— Что я должен делать?

— Все запасы хранятся здесь. Я вытащил почти все, чтобы они были под рукой для церемоний. Раскалил жаровни, но остальное придется делать тебе. Я расскажу, что у нас обычно происходит. — И Хасан шепотом поспешно принялся перечислять свои обязанности.

Снова раздался голос женщины, которая раньше чуть не обнаружила Юсуфа.

— Али! Поторопись! Нам пора начинать.

— Мы должны идти. Она меня ищет.

— Почему она зовет тебя Али?

— Они все так делают. Всех мальчиков-мусульман называют Али. Говорят, это имя в спешке легче вспомнить. Ненавижу их. — Хасан оставил на комоде горящую свечу, схватил сверток, припрятанный за кувшином для вина, и вытолкнул Юсуфа в коридор. — Идем со мной.

— А почему не по этой лестнице? — спросил Юсуф, указывая на спиральную лестницу, ведущую от ниши, где находилась кладовка.

— Нас поймают, — коротко бросил Хасан. Он потащил Юсуфа по длинному проходу, идущему по всему дому. Алые шлепанцы были слишком велики мальчику и хлопали по каменному полу: оба шумно добежали до конца коридора, где начиналась другая лестница.

— Наверх, — прошептал Хасан. — Когда поднимешься, увидишь дверь с занавеской. Она ведет в комнату для церемоний. Все, что тебе нужно, там. Держись в тени, голову не поднимай. Они не любят, когда на них смотрят.

«Кто эти они», — подумал Юсуф, пока мчался по лестнице к входу-арке, закрытой грубой коричневой тканью.

Перед его глазами предстала широкая занавеска, образующая четвертую стену наверху и превращающая пространство в маленькую комнату. Прежде всего надо было выяснить, как отсюда можно быстро сбежать в случае беды. Юсуф бесшумно повернулся и немного отодвинул занавеску. Зал был пуст. Сейчас он находился на уровне улицы, как и фасад, потому что подобно большинству домов в городе и на окраинах, этот был построен на склоне холма. Длинный коридор, заставленный различными скамьями, стульями и маленькими столиками и освещенный свечами в настенных канделябрах, тянулся от входной двери слева до другой лестницы справа. Пока Юсуф все с интересом разглядывал, дверь по другую сторону коридора внезапно открылась, и он быстро отпрянул назад. Юсуф перевел дух и скользнул в комнату с дверью-аркой, где должны были состояться церемонии.

Перед глазами Юсуфа открылось совсем не то, что он ожидал увидеть. Он попал в просторную и темную комнату. Вход находился в задней стене. Единственный свет исходил от четырех свечей на ближней стене, где собирались участники. Комната оказалась длинной с куполообразным потолком, который поддерживали две большие колонны, разделявшие ее на две почти равные части. На темном ковре лежали шесть больших, плотно набитых подушек. Перед каждой стояла жаровня с пылающими углями. Другая жаровня находилась в дальнем конце странного круга, нарисованного на полу. Юсуф тихо приблизился к стене. Его ноздри заполнил удушливый, терпкий дым от жаровен.

Круг размером примерно в три шага был нарисован чем-то черным. Внутри располагался большой треугольник, а в нем пятиконечная звезда.

Вокруг лучей звезды были изображены разнообразные символы, частью из астрологии, частью из более сокровенных областей знания, а кое-какие были порождены богатым воображением Хасана. Позади круга на расстоянии примерно в три шага друг от друга стояли два больших канделябра с семью рожками, в которые были воткнуты массивные свечи, только начавшие оплавляться.

Четыре подушки были заняты мужчинами различного возраста, и Юсуфу показалось, что все они находятся в разной степени подпития. Было ясно, что они пришли с ярмарки, где отчаянно кутили, и намеревались продолжать гулянку, пока будут стоять на ногах. Один из них повернулся к соседу и что-то шепнул ему на ухо. Тот захохотал и дружески ткнул мужчину под ребра, после чего шатаясь поднялся.

— Клянусь святыми, ты прав, друг. Мы пришли сюда не для того, чтобы сидеть на подушках, — громко выкрикнул он. — Давайте начнем.

И остальные трое вторили ему.

— Еще вина, — крикнул один. — Мы умираем от жажды.

— И от одиночества, — добавил другой, обнимая соседа с такой силой, что у того затрещали кости.

В эту минуту через дверь у передней стены в комнату вошли еще двое мужчин и неуверенно огляделись. Юсуф перевел дух и решил, что пора действовать. Он поклонился, чуть не уронив на пол головной убор, и провел их к оставшимся двум подушкам.

— Это все для нас? — спросил один.

— А мы думали, что будем сидеть на прелестных теплых коленках, — добавил другой. Остальные расхохотались.

Юсуф не собирался говорить, что бы ни случилось. Его голос был совсем не похож на голос Хасана. Одно слово, и его тотчас же разоблачат. Он скрестил руки и снова поклонился как можно ниже, проворно удержав ускользавший головной убор.

— Мы можем подождать пять минут, — со смехом произнес один из мужчин, а вновь прибывшие уселись на подушки. Стоящий попытался последовать их примеру, споткнулся и растянулся на подушке к восторгу остальных.

— Что это такое? — спросил один из новеньких, указывая на круг на полу. Юсуф сложил руки, поднес их к губам, призывая молчать, и помчался в конец комнаты.

Хасан объяснил ему, что первой обязанностью было зажечь свечи. Как только прибудет маг, он должен положить перед каждой жаровней ложку смеси из глиняного сосуда.

Юсуф не видел никакого глиняного сосуда. Возможно, он остался в кладовке, и ему нужно бежать за ним. Он ходил взад и вперед в поисках сосуда, испытывая отчаяние, пока наконец в самом темном углу в задней части комнаты, где уже успел дважды проверить, не обнаружил приземистый тускло-коричневый содуд. Рядом лежали оловянная ложка и тонкая восковая свеча. Юсуф поспешно взял свечу, зажег ее от пламени ближайшей свечи на стене и направился назад, пытаясь сохранять достоинство.

Он зажег первую свечу, и мужчины на подушках зашумели, после чего начали отпускать грубые шуточки, которые Юсуфу отнюдь не казались забавными. Он чувствовал, как его щеки загорелись под маской, а руки так сильно дрожали, что он едва сумел зажечь последние несколько свечей.

Закончив и вернувшись на свое место в углу комнаты, Юсуф понял, для чего это все было нужно. Пространство между свечами образовало ярко освещенную сцену, а остальная комната оставалась во мраке.

Должно быть, зажженные свечи были сигналом. В комнате появилась высокая худая фигура в длинной, узкой тунике черного цвета, расшитой по подолу многочисленными символами, подобными тем, что были изображены на полу. На голове у вошедшего была черная остроконечная шляпа, а на талии золотой пояс. Он встал у внешнего края круга и, сосредоточив все внимание на пустом пространстве внутри, принялся нараспев произносить что-то низким голосом.

— Что такое? — крикнул один из присутствующих.

— Я не буду за него платить, — проворчал другой. — Я думал, у них есть девочки.

— Есть, — заметил третий, — особенно одна, которая стоит того, чтобы ее подождали, приятель.

Маг бросил взгляд на буйных посетителей и умоляюще развел руки.

— Защити нас, Всемогущий, — громко произнес он, — от духов, которые витают над нами.

Из рукава он вытащил какое-то вещество и посыпал им жаровню.

— И от духов над нами. — Еще вещества. — И вокруг нас и под нами, — выкрикнул маг высоким голосом.

Над жаровней поднялась тонкая струйка едкого дыма.

Маг снова запустил пальцы в рукав и бросил пригоршню какого-то вещества на угли.

— Нечистый корень мандрагоры, обладающий великой силой, и волшебная чемерица, и всю пищу демонов даю вам. Духи, придите! — выкрикнул он и воздел руки.

Это был знак Юсуфу. Он поднял сосуд, сунул в него ложку и щедро посыпал содержимым пылающие угли каждой жаровни. Дым стал гуще, и мужчины закашлялись, утирая слезы и бормоча проклятия. Юсуф бросил последнюю ложку на шестую жаровню и поспешил в конец комнаты, чтобы не наглотаться дыма.

Из зала за стеной раздался бой барабана, отбивающего нежный настойчивый ритм. У Юсуфа закружилась голова, и он забыл о словах Хасана. «Делай все быстро, не вдыхай дым и не клади слишком много». Он позабыл о всех трех наставлениях. Свежий воздух, мелькнула мысль. Именно это ему было сейчас нужно. Юсуф откинул занавеску, прикрывавшую заднюю дверь, и в страхе отскочил назад. Перед ним стоял мужчина, чье скорченное тело и покрытое шрамами лицо могли бы вызвать ужас у кого угодно.

Он схватил Юсуфа за руку и втолкнул в комнату.

— Где Ромеа? — прошипел он.

Юсуф пожал плечами.

— Дурак! — Мужчина поднял было руку, чтобы схватить Юсуфа за ухо, но тут же опустил ее. — Нет времени, — пробормотал он. — Приступай к работе. — И он снова исчез.

Маг снова воздел руки к потолку. Барабанный бой, затихший на мгновение, возобновился с новой силой. Юсуф схватил сосуд и поспешил на негнущихся ногах к жаровням. На этот раз в каждую он положил чуть меньше половины ложки, стараясь не вдыхать дым. Но когда дошел до шестой жаровни, то с ужасом осознал, что использовал все вещество.

Следующим в списке было вино. Юсуф даст им вина. Нет, это все заметят, если вместо трав, он сунет каждому в руки по стакану с вином. И когда барабан смолк, а маг снова воздел костлявые руки, Юсуф вскочил, сунул ложку в пустой сосуд и сделал вид, что высыпал траву на горящие угли.

— Что с тобой такое? — рявкнул вернувшийся в комнату человек со шрамами. Он крепко схватил Юсуфа за руку и встряхнул. — Ты бегаешь, как взбесившаяся кошка. Тебе ведь известно, где Ромеа? Если ты помог ей сбежать, — продолжал он, еще раз больно тряхнув Юсуфа, — я сдеру у тебя со спины твою мавританскую шкуру. Не стой столбом, дурак, неси вино. Скоро выйдут девушки.

Дрожащей рукой Юсуф разлил приправленное специями вино в шесть стаканов, стоявших рядом с кувшином. Он разнес стаканы сидящим, беря по два за раз и стараясь не расплескать. Подав последний стакан, он ринулся к двери.

— Не выйдет! — Человек со шрамом стоял в дверях и снова поймал Юсуфа за руку. — Ты останешься и заберешь стаканы. Тебе не удастся выбраться и предупредить ее. Или спасти свою шкуру. Я буду за занавеской, — добавил он и вышел.

Снова забил барабан. Монотонный голос мага стал громче, превратившись в подобие визгливой мольбы или угрозы, он принялся размахивать руками над жаровней у ног, и Юсуф, заранее предупрежденный, крепко зажмурился.

Но даже сквозь закрытые веки он почувствовал вспыхнувшее пламя. Когда он снова открыл глаза, занавеска на двери была откинута в сторону. Три босоногие девушки в прозрачных нарядах, едва прикрывавших обнаженные тела, вбежали в круг, появившиеся следом трое других опустились на колени позади. Все подняли руки, словно заклиная мага, и оставались в таком положении, пока ослепленные глаза посетителей смогли их увидеть. После яркой вспышки и до появления полуобнаженных танцовщиц все, кто находился в комнате, сохраняли благоговейное молчание.

Три девушки в круге начали раскачиваться в такт барабану, начав какой-то сложный и соблазнительный танец. Потом одна из них оступилась под громкий смех мужчин, и иллюзия была в мгновение ока разрушена. Танцовщицы в ужасе переглядывались, а одна из стоящих на коленях девушек запела слабым, печальным голосом.

— Прелестных духов, которых я вызвал, нельзя выманить из круга без золота, серебра или других монет, — громко произнес маг. И захмелевшие мужчины неловко, с добродушным смехом потянулись за кошельками и положили на пол несколько монет.

В комнату опять пробрался человек со шрамами и больно ухватил Юсуфа за руку.

— Собери деньги, — прошептал он, — да побыстрее.

Он толкнул мальчика вперед. Юсуф понял, что, возможно, это его единственный шанс. Вместо того чтобы собирать монеты, он бросился ко входу в комнату и выбежал из передней двери, надеясь добраться до лестницы.

Путь ему преградила девочка лет двенадцати-тринадцати в прозрачном наряде.

— Куда ты? — спросила она по-арабски.

— На улицу, — машинально ответил Юсуф на своем родном языке.

Девочка повернулась и уставилась на него.

— Ты не Хасан. Кто ты?

Юсуф испуганно огляделся по сторонам.

— Никто. Просто друг. Он попросил меня занять его место сегодня вечером. Но если я задержусь…

— Иди сюда, — шепнула девочка и втащила его в угол за занавеску. Они оказались в маленькой комнатке, где было полно одежды. — Здесь мы переодеваемся. Луп только что заходил, его не будет какое-то время. Где Хасан?

— На улице, — ответил Юсуф тоже шепотом. — Сбежал. Он хотел…

— Ему повезло, — пробормотала девочка, жестом останавливая Юсуфа. — Надеюсь, он туда доберется.

— Кто ты?

— Ромеа. Я должна играть на флейте, но один из этих, — злобно произнесла она, — пытался схватить меня, наступил на флейту, и теперь она сломана. Где-то здесь есть другая.

— Тебя не могут звать Ромеа. Это христианское имя.

— Сейчас у меня нет времени спорить. Луп вернется через минуту. Давай сюда свою чалму и маску. Где твоя одежда?

— Внизу в маленькой. комнате, там, где кувшины для вина, — ответил Юсуф, снимая ненавистный наряд.

— Там Мариета. Тебе не добраться. Выйдешь через парадную дверь.

— Но как же моя одежда! — ужаснулся Юсуф.

— Я принесу тебе ее завтра в десять. На ступенях Сан-Фелью. Жди меня там, а теперь торопись. — Девочка за руку потащила его из комнатки обратно к двери, из которой Юсуф вышел.

Когда они приблизились, изнутри показалась рука и отдернула занавеску. Ромеа втолкнула Юсуфа в арку на другой стороне зала и последовала за ним. Впереди была узкая витая лестница, ведущая на следующий этаж.

— Подожди, пока все стихнет, — шепнула девочка, — а потом беги! — Она повернулась и грациозной, дерзкой походкой направилась в коридор.

Юсуф добежал до первого поворота и прислушался.

— Где ты была? — послышался резкий голос.

— А ты как думаешь? Один из этих типов попытался получить бесплатный образец и сломал мою флейту. Али пошел посмотреть, нет ли в моей спальне запасной. Я как раз собиралась поискать в комнате для переодевания. Скажи Марии, чтобы снова начала петь.

И тут жалобные звуки деревянной флейты заполнили коридор и поплыли по лестнице. Юсуф пригнулся и выглянул за угол. В коридоре никого не было, кроме Ромеа, стоявшей перед занавешенной дверью, ведущей в комнату. Она отвела от флейты руку и повелительным жестом велела ему уходить. Юсуф помахал в ответ и, стремглав, помчался в ночь в своем ало-золотом наряде.

Глава пятнадцатая

Юсуф добрался до ворот дома весь запыхавшийся, испытывающий дурноту и ужасное смущение. На улицах путь ему то и дело преграждали пьяные болваны и грубые, дерзкие женщины, провожая его громкими взрывами смеха и непристойными намеками. Теперь ему хотелось только забраться в постель, и, несмотря на поздний час, он вытащил Ибрахима из каморки, чтобы тот его впустил. Юсуф сжал зубы и постучал, затем дернул за колокольчик. Через мгновение он увидел шагавшего по двору Ибрахима.

— Прости, что так поздно, — пробормотал он, глядя в землю.

— Поздно? — удивился Ибрахим. Он приоткрыл ворота и отнес замечание Юсуфа к тому богатому миру вопросов без ответа, которые каждый день появлялись в его жизни.

Юсуф пожелал ему спокойной ночи и помчался через двор к своей комнате, недоумевая, что делать со своим одеянием. Не может же он разгуливать в алом наряде с медными побрякушками, пока Ромеа не принесет ему рубашку и штаны. Если, конечно, принесет. И ему нельзя идти в Сан-Фелью в одной рубашке. Возможно, у мальчика в кухне есть что-нибудь, но Юсуф знал, что единственной одеждой паренька была та, что на нем. Может, у Ибрахима есть старая туника, и он ее ему одолжит. Юсуф остановился перед дверью, раздумывая, стоит ли ему еще раз тревожить слугу.

Потом он сообразил, что что-то не так. В кабинете хозяина горел свет. Он очень редко засиживался допоздна, и Юсуф никогда не видел, чтобы его господин зажигал свечу или лампу, если только в комнате не было других людей.

Дверь открылась, и со свечой в руке появилась Рахиль.

— Вернулся, — сказала она, поднимая свечу, и тут же засмеялась. — Что это на тебе? Вот так помощь другу. Ты ходил на ярмарку в этом костюме? Не надо было лгать, Юсуф.

— Нашла, Рахиль?

Сейчас Юсуфу меньше всего хотелось слышать голос хозяина со ступеней лестницы.

— Да, папа. Сейчас принесу. И тут Юсуф в маскарадном костюме. Если бы ты его видел! — Рахиль схватила Юсуфа за руку, ту самую руку, что уже была в синяках от цепкой хватки человека со шрамом, и потащила через двор вверх по лестнице, словно охотник редкую добычу. Она втолкнула его в теплую, уютную гостиную, залитую светом от пламени очага и множества свечей. — Вот он. Весь в алом и золотом по случаю праздника!

— Простите, что так задержался, — еле слышно произнес Юсуф.

— Задержался? Тебя не было не больше часа, правда, дорогая?

— Верно, — согласилась Юдифь, в ужасе разглядывая мальчика. — Так и есть.

— Часа? — На лице Юсуфа отразилось удивление. — Мне показалось, что я провел там полночи.

— Зато успел потерять свою одежду, — заметила Юдифь. — Где она? И откуда у тебя этот костюм?

Юсуф неловко переминался с ноги на ногу, внезапно ощутив тяжесть во всем теле и непреодолимую сонливость.

— Трудно объяснить, — начал он.

— Попробуй, — ответила Юдифь.

— Да, госпожа, — покорно согласился мальчик. — Я помогал другу. Это его костюм. Сегодня вечером мне пришлось занять его место, а одежду мне вернут завтра утром в десять часов на ступенях Сан-Фелью. Господин, я видел мага и его слугу, а также церемонии, которые они устраивают.

— Гиллема де Монпелье? — тут же спросил Исаак.

— Я не знаю его имени. Хасан называл его магом. Или хозяином.

— Где проходили эти церемонии? Нет, — Исаак поднял руку, — я хочу, чтобы ты рассказал мне все по порядку, но не сейчас. Тебе не холодно?

— Холодно, — вмешалась Юдифь, — на нем эта тонкая дурацкая рубаха, и он весь дрожит. Садись у огня, а я пойду поищу тебе одежду. Рахиль, помоги мне. Возьми свечу. — И мать с дочерью вышли из комнаты, оставив Исаака наедине с учеником.

— Ты был у Мариеты в Сан-Фелью? — спросил Исаак. — В публичном доме?

— Да, господин, — с несчастным видом ответил Юсуф, — но не…

— Я об этом не спрашивал. Твой друг Хасан слуга Мариеты?

— Нет, господин. Там живет его хозяин. Хасан на побегушках у Мариеты и помогает в кухне. Когда его господин проводит церемонии, Хасан приносит разные предметы и поддерживает огонь в жаровнях.

— Расскажи мне про эти церемонии. Побыстрее, пока не вернулась твоя госпожа.

Запинаясь, еле ворочая языком от усталости и смущения, Юсуф начал рассказывать о событиях — вечера. Исаак не вскрикивал от ужаса и не укорял его, поэтому под конец мальчик успокоился.

— Говоришь, он сыпал на огонь корень мандрагоры и чемерицу? — недоверчиво переспросил Исаак.

— Нет, господин. Он это только говорил. Я думаю, он использовал обычные кухонные травы. Хасан собирал их, чтобы произвести впечатление на посетителей. Не знаю, как пахнут эти мандрагора и чемерица, но от жаровни исходил запах полыни.

Исаак несколько раз прерывал его рассказ, заставляя возвращаться назад и более подробно описать некоторые предметы и события, особенно круг и нарисованные в нем и рядом с ним фигуры.

— На сегодня хватит. Это были не настоящие церемонии. Совершенно ясно, что это очередная уловка, чтобы собрать побольше денег. Однако все это очень интересно. Завтра мы вместе сходим за одеждой. Я бы хотел поговорить с этой Ромеа. Кажется, она смелая девочка. Думаю, нам придется взять с собой Рахиль, чтобы она не испугалась. — В это время на лестнице послышались быстрые шаги. — Идет твоя хозяйка с одеждой. Оденься потеплее и иди отдыхать.

— Сначала он поест горячего супа, — возразила Юдифь.


Дом Мариеты в квартале Сан-Фелью ожил не первым в то утро, когда праздновали день святого Нарцисса, но некоторые из его обитателей поднялись намного раньше, чем предполагал Хасан. Господин Гиллем де Монпелье стонал на своей кровати, страдая от жестокого похмелья, но его слуга был как всегда трезв и проницателен. Луп поставил перед магом чашку с черной подозрительной жидкостью.

— Выпейте, — приказал он. — У нас неприятности. Ваш ум, несмотря на всю его слабость, может понадобится. — Он покинул комнату и без стука вошел в опочивальню хозяйки. — Мальчишка сбежал.

— Какой еще мальчишка? — спросила Мариета, плохо соображавшая спросонья. — Куда сбежал? — Она заморгала и уселась на кровати. — Али? Когда?

— Он самый. Девчонка на кухне не видела его со вчерашнего вечера.

— От слуг никакого толку, — презрительно заметила Мариета. — Они не заметят, даже если в дом войдет коза. Спроси Ромеа. Она знает, где Али.

— Я спрашивал, — ответил Луп, бережно потирая шрам на лице. — Она ответила, что ничего не знает, повернулась на другой бок и продолжала спать.

— Что ты от меня хочешь? — раздраженно спросила Мариета. — Он был твоим рабом. За своими я слежу сама.

— Эта девчонка Ромеа помогла ему сбежать. Уверен. А теперь лежит на кровати и смеется над нами. — Луп в бешенстве потряс спинку кровати. — Вчера происходило нечто очень странное. Я никогда не видел, чтобы Али так себя вел. Бегал туда-сюда, как взбесившаяся кошка. Обычно приходится пинками заставлять его пройти в другой конец комнаты.

Луп замолчал, еще раз тряхнул кровать и решительно произнес:

— Она была в этом замешана. Пора от нее избавиться.

— Избавиться? Эта маленькая мерзавка стоила мне целое состояние. Кроме того, посетителям она нравится, и когда я заставлю ее работать, она вернет мне потраченные деньги.

— Она может нас погубить, Мариета, и если мы погибнем, ты пойдешь ко дну вместе с нами.

Когда к Мариете наконец вернулся ее бойцовский нрав, она с яростью уставилась в изуродованное шрамами лицо Лупа.

— Ты не имеешь права так со мной говорить. Твой хозяин и я прекрасно понимаем…

— Один из недостатков моего хозяина — вежливость. Он не в состоянии говорить жестокую правду в глаза даме. Это моя обязанность. — Луп шагнул к изголовью кровати и склонился над Мариетой, его побелевший шрам резко выделялся на жестоком изувеченном лице.

Мариета невольно отпрянула.

— Избавься от нее, — тихо повторил он, — или это сделаю я. Можешь продать ее сегодня: Санчо все еще на ярмарке, но завтра уходит на юг, или я задушу ее и брошу в реку. В первом случае ты получишь хоть какие-то деньги, во втором — останешься ни с чем.

— Но она стоит вдвое дороже тех денег, что заплатит мне вор Санчо, — в ужасе произнесла Мариета.

— Ты сегодня же продашь ее Санчо, и она покинет Каталонию, или ты будешь об этом жалеть весь остаток твоей жалкой жизни.


Спустя некоторое время врач поднялся по ступенькам на площадь Сан-Фелью и остановился в тени церкви. — Подождем здесь.

— Почему, папа? — спросила Рахиль.

— В праздничный день не стоит находиться у церкви. Особенно если там полно народу. Не самое лучшее место для встречи, Юсуф. Ты об этом не подумал?

— Ромеа сама назначила место и время, а потом сразу убежала, — хмурясь, ответил Юсуф. — Но вокруг никого нет.

— Я не слышу никаких звуков в церкви, — заметил Исаак. — Возможно, службы нет. Ты видишь девочку?

— Нет, господин. Возможно, она прячется за углом.

— Не стоило приводить тебя сюда утром, Рахиль, — сказал ей отец. — Я подумал, что девушка побоится говорить с нами, и надеялся, что твое присутствие ее успокоит. Пообещай мне, что при малейших признаках опасности, если к нам приблизятся более двух или трех человек, ты исчезнешь как можно незаметнее.

— Да, папа.

— У меня была веская причина, чтобы взять тебя с собой, учитывая возможную опасность.

Притихшая Рахиль ждала у балюстрады, глядя на ветхие домишки, теснившиеся у реки и думая, как могли там жить люди. Отец легко коснулся ее руки.

— Кажется, я слышу шаги.

Рахиль повернула голову и увидела, что Юсуф ведет похожую на бродяжку девушку в платье, которое ей явно велико. В руках она сжимала что-то завернутое в шаль.

— Господин, — сказал Юсуф, — это Ромеа. Она принесла мою одежду. Ромеа, это мой господин Исаак, врач, и его дочь, госпожа Рахиль. Они хотят с тобой поговорить. Тебе не надо их бояться.

Ромеа бросилась на колени.

— Господин Исаак, умоляю, помогите мне!

— Встань! — испуганно воскликнула Рахиль. — Не надо падать перед нами на колени, да еще на булыжную мостовую. — Она протянула руку и помогла девушке подняться.

— Успокойся, дитя мое, — попросил Исаак. — И моя дочь права: ты не должна стоять передо мной на коленях, — мягко добавил он. — Чем же я могу тебе помочь?

Девушка поднялась на ноги с грациозностью танцовщицы.

— Я должна купить себе свободу, — твердо произнесла она. — Я не пытаюсь сбежать. Моя хозяйка дурная женщина, но она купила меня по закону, и я ей заплачу. Деньги у меня с собой. А также вся одежда и вещи, мои и Юсуфа.

— Если у тебя есть деньги, чтобы купить свободу, дитя мое, — произнес Исаак, — то зачем тебе нужна моя помощь?

— Она меня не отпустит, — ответила Ромеа. — Я знаю.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

— Такое прежде уже бывало. Если я дам ей деньги, она их возьмет, а потом закует меня в цепи и продаст как бунтовщицу. Прошлой зимой она поступила так с другой девушкой, которая была даже моложе меня и тоже скопила деньги благодаря подаркам посетителей.

— Понимаю. Но это обязательно нужно сделать сегодня?

— Да, господин Исаак. Боюсь, завтра будет слишком поздно. Сегодня она в ярости. Хасан сбежал, и все так расшумелись, словно он стоил целую кучу золота. Она подозревает, что это я помогла Хасану бежать, и я знаю, что она собирается меня продать, пока не закончилась ярмарка. Если это произойдет, я больше никогда не обрету свободу. Никогда, — с отчаянием произнесла Ромеа.

— Что ты от нас хочешь? — спросил врач.

— Дайте мне время уйти отсюда, потому что рядом заведение моей хозяйки, а потом отдайте ей мои деньги и скажите, что я ушла.

— И к чему это приведет?

— Я вас не понимаю, господин Исаак.

— Твоя хозяйка может сказать мне, что эти деньги составляют лишь малую часть твоей цены, и обвинит меня в том, что я тебя украл. Потом, полагаю, она позовет стражников и объявит тебя сбежавшей рабыней. Разве ты не подумала, что все окажется не так просто?

— Я не могу туда вернуться, — упрямо повторила Ромеа. — Чтобы меня били, а потом продали. Я убегу.

— И тебя притащат обратно в цепях.

Ромеа потупила взор.

— Я не вынесу этого позора. Лучше сброшусь со стены, чем вернусь туда, — тихо произнесла она.

Рахиль не удержалась и посмотрела на юг, где возвышалась высоченная городская стена, а затем вновь перевела взгляд на хрупкую девочку. Она поежилась и плотнее натянула на плечи плащ.

— Что ты будешь делать, если оставишь свою хозяйку? Что ты умеешь делать?

— Я умею петь, танцевать и играть на флейте. Я знаю, что смогу честно зарабатывать на жизнь.

— Правда? — спросил Исаак. — Мне бы не хотелось помочь тебе обрести свободу, а потом узнать, что ты умерла с голоду или кое-что похуже, потому что не сумела честно заработать себе на жизнь.

Ромеа беспокойно огляделась по сторонам, но вокруг по-прежнему никого не было.

— Есть один человек, не такой мудрый и ученый, как вы, но добрый и щедрый. У него труппа музыкантов. Весной он услышал, как я играю у Мариеты, и сказал мне, что им нужна девочка, которая умеет играть на флейте и петь. Они вернулись на ярмарку. Этот господин нашел меня и повторил свое предложение. Я верю, что он честный человек. По крайней мере честнее моей хозяйки. Он дал мне еще денег, чтобы хватило для выкупа, — прошептала она.

— Возможно, — согласился Исаак. Он отвернулся, так что лучи солнца упали на его лицо, и некоторое время храцил молчание. В городе было тихо, вдалеке раздавались музыка и смех, мычание коров и крики ослов с ярмарки. Наконец Исаак повернулся к Ромеа. — Может быть, есть один выход, Ромеа. Но это ведь не твое имя, — внезапно добавил он.

— Нет, господин Исаак. Когда Мариета меня купила, она стала называть меня Ромеа и велела говорить, что я христианка. Потому что есть законы, запрещающие держать мусульманских девушек в заведении, которое посещают христиане. Я рада, что она сменила мне имя, потому что мать назвала меня в честь очень добродетельной женщины, и мне было бы стыдно, если бы меня так звали в этом месте.

— Как же тебя зовут на самом деле? — спросил Юсуф.

— Зейнаб, — прошептала девушка.

— Зейнаб? Так зовут мою сестру. Не думал, что снова услышу это имя. Когда ты станешь свободной, то тебя снова будут называть Зейнаб.

— Что ж, наверное, так и будет, — заметил Исаак. — Но мы не можем стоять здесь целый день. Ромеа должна вернуться к Мариете, прежде чем ее хватятся. И пусть заберет с собой одежду Юсуфа.

— Вернуться туда?

— Да, — твердо ответил Исаак. — Если у тебя хватит смелости вернуться, я обещаю, что на закате дня ты будешь свободна. Мне надо кое-что выяснить, но если все пройдет удачно, ты присоединишься к труппе музыкантов. В обмен ты должна поведать мне все, что тебе известно о Мариете. И побыстрее.

Оставив Юсуфа и Рахиль на лестнице, Исаак с Ромеа перешли в тень крутых церковных ступеней и довольно долго о чем-то шепотом беседовали. Наконец Ромеа вернулась и протянула Юсуфу сверток с одеждой. Из своего свертка она извлекла маленький полотняный мешочек с монетами.

— Вот деньги, которые я скопила, господин Исаак. Мариета сказала, что именно столько будет стоить моя свобода.

Исаак взял мешочек и пальцами ощупал монеты.

— Хорошо.

— Думаете, этого хватит? — с беспокойством спросила девочка. — Потому что у меня больше нет ни гроша.

Исаак подбросил тонкий мешочек на ладони и улыбнулся.

— Уверен, что хватит. Возможно, здесь даже больше, чем ей нужно, и если так, я сегодня вечером верну тебе оставшееся. А теперь возвращайся к своей хозяйке и никому ничего не говори. Это приказ.

— Да, господин Исаак, — прошептала Ромеа и побежала вверх по лестнице.

— Думаешь, тебе удастся выкупить ее у этой женщины? — спросила Рахиль.

— Уверен в этом, — ответил ей отец. — Как и большинству людей, мне понятен язык жадности. А теперь идем. Раз уж мы в Сан-Фелью, давай заглянем к твоей сестре и ее мужу, проведаем их.

— К Ревекке? Папа, это же замечательно! Но мама… — Рахиль погрустнела.

— Думаю, мама изменит свое мнение в отношении твоей сестры, — произнес Исаак.

— Мама? Вряд ли. Но если ты отведешь меня к ним, обещаю, что ничего ей не скажу. — Рахиль взяла отца под руку и повела вниз по лестнице. — Папа, давай поспешим. Мне так хочется снова их увидеть, ее и малыша.

Когда они подошли к дверям дома Ревекки, Рахиль оробела. Три года она мечтала об этой встрече. Иногда она представляла себя в объятиях старшей сестры, когда чувствовала себя одинокой и непонятой, иногда в мыслях гневно отчитывала Ревекку за то, что она покинула ее, когда была так нужна. Но теперь, когда их встреча должна была вот-вот состояться, Рахиль чувствовала лишь смятение.

Она услышала, как открывается дверь, услышала знакомый голос:

— Папа! Я так рада тебя видеть. И Юсуфа. Как вы? Карлес нарисовал лошадку и хочет вам показать.

Слезы навернулись Рахили на глаза, и она шагнула вперед из-за спины отца.

— Здравствуй, Ревекка, — робко произнесла она и затем бросилась сестре на шею, крепко сжимая ее в объятиях.

— Ну-ну, — произнес Исаак. — Если вы собираетесь плакать, то давайте войдем в дом. Иначе соседи подумают, что произошла страшная трагедия и весь день будут пытаться выведать, в чем дело.

Крепко обняв младшую сестру за плечи, Ревекка провела ее в узкую прихожую своего скромного дома, а за ними следовали Исаак и Юсуф. Когда дверь закрылась, Ревекка опять позвала:

— Карлес! Иди посмотри, кто пришел.

Из комнаты выбежал белокурый мальчик лет трех с темными живыми глазами и бросился к дедушке. Потом он повернулся к Юсуфу и с силой потащил его за руку в гостиную, где был увлечен какой-то сложной игрой. В этот момент его взгляд упал на незнакомую высокую даму, стоявшую рядом с матерью, и он внезапно смутился.

— Ревекка, — благоговейно прошептала Рахиль, — это твой малыш? Мой племянник? Он такой красивый.

Ревекка взяла сына за руку и подвела к Рахили.

— Карлес, это твоя тетя Рахиль.

Племянник и тетя серьезно посмотрели друг на друга. У них были очень похожие глаза.

— Папа, это изумительно, — произнесла Ревекка.

— Что, милая?

— Люди говорят, что Карлес очень похож на меня, но это неправда. Он вылитая Рахиль. Но присаживайтесь же. Я так рада вас всех видеть.

Когда гости уселись, Исаак повернулся к старшей дочери.

— Я рад, что привел Рахиль повидаться с тобой, но мне стыдно признать, что причиной моего визита стало отнюдь не это обстоятельство. Возможно, оно и к лучшему. Все эти события слишком запутанны.

— Папа, о чем ты говоришь? Какая еще причина может быть важнее, чем встреча с Рахилью? Мама больна? Что-то случилось?

— Все в порядке, — ответила Рахиль. — Мама сильная и неутомимая, как всегда.

— Боже! Боюсь, что после моего поступка, она подозревает вас в самом ужасном всякий раз, что вы выходите из дома. Прости, Рахиль.

— Я закрываю лицо более тщательно, чем ты когда-то, — со смехом ответила сестра. — А близнецы уже достаточно большие и самостоятельные, чтобы почти все время занимать мамины мысли.

— Когда я видела их в последний раз, они были совсем маленькими, — задумчиво произнесла Ревекка. — Не старше Карлеса.

— Старше на целых два года, — уточнил Исаак. — Ты спрашивала, почему мы пришли. Позволь рассказать, прежде чем вы начнете предаваться семейным воспоминаниям. Я пришел спросить, когда ты ожидаешь домой Николая.

— Николая? — Ревекка изумленно посмотрела на отца. Неужели он привел Рахиль, только чтобы справиться о Николае? Ни один другой человек в городе не устроил бы встречу сестер после трехлетней разлуки, объяснив это событие столь будничной причиной. Бесконечная способность отца удивлять поражала и восхищала Ревекку.

— Скоро, папа, — ответила она. — В кухне для него готовится тушеная говядина.

— Превосходно, поскольку нам предстоит обсудить очень деликатное дело. Мне нужна его помощь. Если он свободен.

— Думаю, да. Утром он пошел к соседям, но ты можешь сам его спросить, потому что это его шаги на улице.

— У тебя папин слух, — заметила Рахиль. — Ты различаешь людей по шагам.

Дверь отворилась и снова захлопнулась.

— Так всегда было, — сказала Ревекка. — Я думала, все это умеют. Николай, у нас папа и моя сестра Рахиль, и после обеда им понадобится твоя помощь.


Вскоре после обеда по улице над рекой шагал высокий человек в черной тунике в сопровождении серьезного мальчика. Рахиль была вновь лишена общества сестры и племянника и водворена за крепко запертые ворота дома. Отец задержался, чтобы перекусить, затем безо всяких объяснений взял Юсуфа и покинул квартал. И вот теперь мальчик шел по улице с зятем своего хозяина. Они остановились у ярко окрашенной двери. Николай что-то шепнул на ухо Юсуфу.

Именно через эту дверь мальчик поспешно убегал вчера вечером. Юсуфу потребовалось все мужество и сила воли, чтобы вновь постучать в нее, хотя Исаак и Николай уверяли, что никто не узнает в нем прежнего мавританского раба в маске и костюме. Эти слабые заверения не могли поколебать его убежденности, добытой благодаря мучительному опыту во время долгих скитаний, что закон сурово карает того, кто помогает бежать рабу. Услышав шаги за дверью, Юсуф спрятался за спину своего спутника.

Дверь открыла заспанная кухарка и быстро оглядела незваных гостей.

— Хозяйка сейчас не принимает господ, — сказала она. — Сегодня праздник. Возвращайтесь в пять. — В коридоре у нее за спиной раздался грохот и разгневанный мужской голос. Служанка поморщилась и приготовилась запереть дверь.

— Я пришел не для развлечений, — холодно сказал Николай, придерживая дверь рукой, чтобы ее не захлопнули ему в лицо. — Мне надо обсудить с твоей госпожой деловой вопрос. Я хочу видеть ее прямо сейчас.

— Она не говорила, что ждет мужчину по делу, — быстро ответила кухарка. После удара из дома донеслась брань. Служанка изо всех сил напирала на дверь, но силы были неравны.

— Может, и так, — согласился Николай. — Однако это не меняет сути: я пришел к ней по делу, которое может принести ей значительную выгоду, и если ты меня не впустишь, она очень рассердится.

Это была куда более веская причина, чем грубая сила незнакомца. О способности Мариеты гневаться ходили легенды. Кухарка отпустила дверь и уставилась на высокого мужчину. Он походил больше на служащего или юриста, нежели на обычного посетителя, а ей велели выпроваживать именно посетителей. Служанка неловко переминалась с ноги на ногу. Оказавшись перед сложным выбором: потревожить хозяйку или лишить ее возможной выгоды, она из двух зол выбрала меньшее. Открыла дверь пошире и жестом приказала Николаю и Юсуфу войти.

Кухарка провела их в гостиную, обставленную удобной мебелью. В очаге слабо горел огонь. Эта комната напоминала больше жилище честного купца, а не гостиную в публичном доме, и здесь не было ничего похожего на причудливые фантазии прошлого вечера.

Прошло немало времени, прежде чем госпожа Мариета соблаговолила выйти к гостям. Наконец она появилась в скромном наряде, но с хитрым блеском в глазах. Николай и Юсуф встали.

— Какие такие у вас дела, что вы потревожили мой покой? — спросила она. — Я работаю допоздна и должна вставать рано, чтобы приготовиться к дневному труду. Не желаю, чтобы меня беспокоили в обед. Особенно в день благословенного святого Нарцисса. — От пронзительного крика и удара за дверью Мариета нахмурилась, и от ее благочестивого вида не осталось и следа.

— Выгодное дело, госпожа Мариета, — коротко пояснил Николай.

— Что же это такое?

— Полагаю, у вас в доме есть девочка-рабыня. Худенькое, маленькое создание, совсем ребенок, которая немного умеет петь и играть на флейте.

— У нас в доме несколько девушек. Большинство из них свободны и работают у меня по собственному желанию.

— Они меня не интересуют. Эту девочку зовут Ромеа. Мне сказали, она бунтовщица, — добавил Николай, небрежно махнув рукой. — Совершенно неуправляемая и не приносящая вам выгоды.

— Ромеа, — задумчиво протянула Мариета. — Не стоит ее недооценивать. Верно, она девчонка с характером, но в этом заведении наличие характера только поднимает ее цену.

— Но, госпожа, вы же понимаете, что характер одно дело, а мятеж — совсем другое. Конечно, я всего лишь повторяю чужие слова, но уверен, что мои источники верны. — Николай выглянул в окно, словно ему хотелось поскорее отправиться по другому поручению.

Мариета уселась на маленький резной стул, как будто приготовившись весь день провести в бесплодных переговорах.

— И откуда у вас такой интерес к Ромеа? Зачем вам девчонка, которую, по вашим же словам, можно укротить только плеткой?

На ее лице появилось неприятное выжидающее выражение. Юсуф вздрогнул.

— Я не питаю к ней ни малейшего интереса, — ответил Николай, отходя от окна. Он заметил выражение на лице Мариеты. — Я всего лишь посредник. Мне совершенно все равно, что будет с девчонкой. Но человек, интересы которого я представляю, полагает, что может кое-что из нее сделать и поэтому намерен ее купить. Он покидает город на закате, поэтому сделку необходимо совершить незамедлительно.

— Меня это не интересует. Я собираюсь хорошо на ней заработать. Зачем мне ее продавать?

— Действительно, зачем? Но утром вы уже предлагали ее торговцу Санчо. Мне сказали, что он не согласился с вашей ценой за слишком дикую девчонку, от которой никому нет пользы.

— Чушь! Вас ввели в заблуждение. Я не говорила с Санчо с лета, когда он последний раз был в городе.

— Ну же, госпожа Мариета. Ваша скромность меня изумляет. Думаете, о вас так мало знают в городе? Несколько человек видели вас утром на ярмарке, когда вы торговались с Санчо.

— А что если я просто хотела знать, сколько может стоить девчонка? Ведь хочется же знать цену своей собственности. К примеру, сколько бы дал ваш хозяин за такую девочку, как Ромеа? Очень красивую, молодую и шуструю, которая умеет танцевать, играть на флейте и прекрасно поет?

— За дикую и непокорную девчонку, даже если бы она пела как ангел, он дал бы вам две серебряные монеты, — ответил Николай, назвав сумму, которая, по словам Ромеа, была определена Мариетой как ее цена.

— Смешно! Зачем же она ему, если он считает ей такой бесполезной?

— Он время от времени покупает лошадей, которых никто не сумел объездить, и ломает их волю. То же он делает и с рабами. Он терпелив и безжалостен. Ему это доставляет удовольствие и приносит большую выгоду, когда приходит время продажи.

Щеки Мариеты порозовели, и на мгновение Николаю стало не по себе. Он был мягким человеком, его мать была доброй и любящей женщиной. Мысль о том, что женщина, пусть даже такая, как Мариета, может радоваться тому, что Ромеа окажется в руках подобного хозяина, даже вымышленного, наполнила его сердце ужасом.

— Я не расстанусь с таким сокровищем меньше чем за десять золотых мараведи, — наконец произнесла она. — Она мне очень дорога.

— Мы говорим о костлявом ребенке, которого никогда не воспитывали, — холодно ответил Николай, — а не о любимой наложнице эмира.

Разговор продолжался долго, пока наконец Николай не отсчитал горку монет, значительно более тяжелую, чем та, что была завязана в платке Ромеа, и положил их на стол. Мариета протянула руку к деньгам.

Николай успел перехватить ее.

— Сначала я хочу увидеть девочку, — сказал он, не отпуская руки Мариеты.

Николай хорошо помнил слова тестя. «Эта женщина вполне способна выдать нам какую-нибудь тщедушную кухарку, — предупреждал он. — Поэтому Юсуф пойдет с тобой. Девочку видели только он и Рахиль. А ей я не могу позволить пойти в этот дом».

— Вы недоверчивы, — заметила Мариета.

— Возможно. Сначала посмотрим девочку.

Мариета злобно взглянула на него и вышла из комнаты.

— Юсуф, когда девочка войдет, если это окажется та, которую велел мне выкупить тесть, сохраняй молчание. Если же это не она, скажи что-нибудь, ну, что угодно.

Не успел мальчик ответить, как дверь снова отворилась, и вошла Мариета, подталкивая перед собой закутанную женщину.

— Сними накидку, — приказал Николай.

Мариета стянула головной убор, и все увидели мрачную молодую девушку, нескладную танцовщицу, которая оступилась во время церемонии.

— Становится прохладно, — небрежно заметил Юсуф и подошел к огню.

— Возможно, эта девушка тоже для продажи, — сказал Николай, забирая со стола монеты, — но она не Ромеа. Моего господина интересует лишь Ромеа. — Он принялся позвякивать монетами. — Мой хозяин слышал кое-какие любопытные вещи о вашем заведении, которые будут очень интересны стражам порядка. Здесь происходили события, чреватые серьезными штрафами для вас и ваших посетителей. Полагаю, что преследование законом плохо отразится на ваших делах. Желаете, чтобы я предоставил вам список того, что известно моему господину?

— Я не ребенок, чтобы меня можно было испугать угрозами, — ответила Мариета. — Иди, Катерина, помоги на кухне. У тебя это получается лучше, чем танцы. — Катерина злобно взглянула на всех присутствующих и вышла.

Наконец шум и крики прекратились, и в доме воцарилась гнетущая тишина.

Николай подождал, пока закроется дверь.

— Мой хозяин ничего не прощает, — заметил он. — И по какой-то неизвестной мне причине он желает купить именно Ромеа. Когда я расскажу, как вы попытались его обмануть, думаю, он очень рассердится. И у него есть могущественные друзья в епархии. — Он замолчал, чтобы дать Мариете возможность подумать. — Предлагаю вам привести Ромеа и взять эту и без того щедрую сумму, которую он желает заплатить, прежде чем я буду вынужден вернуться и объяснить ему, почему не привел с собой девочку.

Мариета подошла к окну и выглянула на улицу. Пожав плечами, она вышла из комнаты и почти тут же вернулась, ведя за собой спотыкающуюся Ромеа. Руки девочки были связаны, лицо в синяках, платье порвано, волосы рассыпаны по плечам.

— Если она ему так нужна, пусть получает.

Ромеа подняла глаза и увидела незнакомца с суровым лицом и холодными глазами. Он посмотрел на нее и помолчал. Через мгновение он передал Мариете монеты и схватил девочку за руку, словно боясь, что она убежит.

— Мой хозяин потребовал заключения подобающего договора о покупке, чтобы вы не попытались опять свалять дурака. Я его уже приготовил. Вам останется лишь написать свое имя или поставить отметку. Мальчишка, держи ее, и если тебе дорога твоя шкура, не дай ей сбежать. — Николай толкнул Ромеа к Юсуфу.

Она чуть не упала, потом выпрямилась и в первый раз увидела мальчика, стоявшего в тени за очагом. Девочка перевела дух и разрыдалась слезами радости.

— Можешь плакать, никудышная корова. Я тебя предупреждала, что если не станешь вести себя хорошо, я продам тебя тому, кто научит тебя уму-разуму, — злобно сказала Мариета. Она подошла к маленькому столику, на котором стояла чернильница с гусиным пером. — Я могу написать свое имя. Отметки мне не нужны.

— Сначала я должен вписать сюда сумму, — заметил Николай, разгладил бумагу и аккуратно вывел нужную цифру.


— Простите, что расплакалась. Я подумала, что вы от Санчо, — сказала Ромеа, как только они благополучно вышли из дома, и Юсуф развязал ей руки. — Я очень испугалась, пока не увидела с вами Юсуфа.

— Тебя били, — заметил Николай.

— Да, — просто ответила девочка. — Мариета поймала меня, когда я несла костюм и свою одежду. Она решила, что я помогла Хасану бежать, и хочу уйти сама. Она избила меня и заперла в комнате. Сказала, что сегодня продаст меня Санчо.

— Похоже на правду, — заметил Николай. — Она не хотела продавать тебя нам.

— Но она взяла деньги?

— Да, — и еще большую часть денег моего тестя, подумал Николай. — Осталось несколько монет. Мой тесть велел мне вернуть их тебе.

— Он очень добр, — ответила Ромеа, — что ввязался во все эти хлопоты из-за рабыни.

— Конечно, формально, ты сейчас принадлежишь ему. Его имя стоит на этой бумаге.

Ромеа остановилась.

— Значит, я не свободна? — в отчаянии спросила она, после чего села на грубую булыжную мостовую и закрыла руками израненное лицо.

— Прошу тебя. — Николай сел рядом и взял девочку за руку. — Не плачь. Я не это хотел сказать. Ты свободна. Господин Исаак велел мне приготовить твою вольную: она у меня дома.

Ромеа подняла заплаканное лицо.

— Это правда?

— Да. И не забудь всегда держать бумагу при себе, поскольку это единственное доказательство того, что ты теперь свободный человек. Если ты ее потеряешь, тебе придется вернуться в Жирону и получить от меня другую. Понимаешь?

— Да, господин, — прошептала Ромеа.

— А теперь идем с нами. Моя жена найдет тебе какую-нибудь одежду и перевяжет раны. Она — искусная целитетельница.

Глава шестнадцатая

— А теперь я должен вернуться к хозяину, — сказал Юсуф по-арабски, когда они дошли до дома Маллолей. — Поверь мне, Зейнаб, сестренка, дочь моего хозяина прекрасно исцеляет раны. Ее муж сказал правду. И она очень добрая, как отец.

Николай перешел улицу, чтобы переброситься парой слов с любопытным соседом, и дети остались одни.

— Спасибо, Юсуф, что сделал меня хозяйкой моей судьбы, — серьезным голосом произнесла Зейнаб. — Не знаю, почему ты и твой хозяин согласились мне помочь, за исключением того что у меня хватило смелости попросить. Вы спасли мне жизнь.

— Когда я впервые тебя увидел, то подумал о своей сестре и о том, что отдал бы все человеку, который бы ее спас, если бы она попала в рабство.

— Она в Гранаде?

— Да. И она очень похожа на тебя, Зейнаб. Моя маленькая сестренка.

— Твоя сестра не может быть такой, как я, Юсуф.

— Почему? Она лишь немного выше тебя. Когда я последний раз ее видел, она была почти одного со мной роста. Я старше ее всего на год. Думаю, теперь ты сможешь вернуться к своей семье…

— Юсуф! — воскликнула Зейнаб. — Ты ничего не знаешь про таких девочек, как я. По твоим словам видно, из какой ты семьи. Я не похожа на твою сестру. Мой отец не был ни богатым, ни ученым, ни могущественным, но даже если и так, никто об этом не знал. Он мог бы быть пастухом, моряком или походить на твоего отца. Неужели ты не понимаешь?

Юсуф растерянно смотрел на нее.

— Моя мать не знала, кто он. У меня нет семьи.

— Но я встречал много уличных женщин, Зейнаб, и ты на них вовсе не похожа.

— Моя мать не была рождена для позора. Но она жила в приграничной деревне, и ее семью убили при набеге. Мою мать продали. Такое случалось со многими девушками. Когда я родилась, она выкрала меня и отдала в семью порядочных людей. То есть, — рассудительно добавила Зейнаб, — относительно порядочных. В меру честных и уважаемых. Она посылала им все деньги, что могла собрать, на мое содержание, и они вырастили меня. Сводный брат научил меня играть на флейте, а танцевать я научилась сама. Но, наверное, мама умерла, потому что деньги перестали поступать. Я долго еще жила у этих людей, но потом настали тяжелые времена, и они сказали, что не могут кормить лишний рот, и продали меня.

— Как же они могли? — сочувственно спросил Юсуф, прекрасно зная, как легко это делается.

Зейнаб пожала плечами и поморщилась от боли.

— Моему первому хозяину нужна была девочка, чтобы помогать на кухне, и это было не слишком плохо, но я стала старше, и моя хозяйка начала ревновать и продала меня Санчо, который, в свою очередь, продал меня Мариете.

— Довольно, Юсуф, — перебил Николай. — Пусть Зейнаб войдет в дом и отдохнет. Она побледнела от боли.


За обедом в доме торговца шерстью Понса Мане царило тягостное настроение. Его прекрасная и обычно кроткая жена, с большим трудом справляясь с горем, подавала на стол самые аппетитные блюда — приправленное специями копченое мясо с оливками, осенними фруктами и маринованными овощами, баранью ногу и тушеного зайца, но каждое из этих блюд убирали со стола почти нетронутым. Старший сын Мане, Хайме и его жена Франческа были не менее печальны, чем родители.

— Тяжело, когда нет сил оплакивать любимого брата, потому что твоя душа полна страха, — заметил Хайме, отодвигая тарелку.

— Страха? — переспросил отец, глядя на пепельное лицо жены, которая наконец перестала притворяться, будто наслаждается едой.

— Хайме, прошу, не говори об этом! Пожалуйста! — воскликнула Франческа.

— Да, — повторил он, ласково кивнув жене, — страха. Сегодня утром я видел на южном крыльце собора Ромеу, столяра, и он спросил, верны ли слухи, которые ходят о нас. И я уже не в первый раз слышу об этом.

— Что еще за слухи? — резко спросила мать.

— Что я умру следующим, как Лоренс. И что все мы, папа, на грани разорения. Он предложил нам помочь. Что происходит? Если это правда, ты не должен держать меня в неведении.

— Это бред, — с горечью ответил Понс, — который могут нести только городские бездельники.

— Думаю, я не уступаю другим в смелости, — продолжал Хайме, его лицо было исхудавшим и бледным. — Но нелегко смириться с тем, что придется умереть таким молодым и так страшно, как мой бедный брат. Оставить родителей в нужде, а Франческу одну с ребенком, которого никогда не увижу.

— Бедность — ничто, — подхватил разговор Понс, чтобы избежать серьезной темы. — Когда я был мальчиком, наша кладовка почти всегда была пуста, хотя отец много работал, но времена были суровые, и я боюсь, ему не хватало деловой смекалки. Голод можно вынести. Потом мой брат попытался разбогатеть, но у него не хватало терпения для тяжелой работы и предусмотрительных вложений. Только когда я женился…

— Твой брат, — произнесла Хоана Мане, прерывая рассказ мужа, — был ленивым и бесчестным человеком, который думал, что сможет разбогатеть, обманывая покупателей и поставщиков. — Хоана была младшей дочерью честного и преуспевающего торговца рыбой. Скромное приданое, которое она принесла мужу, — бережливость и деловая смекалка, унаследованные от отца, — были одной из причин их теперешнего процветания.

— Возможно, это правда, любимая, — печально произнес Понс, — но он умер молодым.

— Как он умер? — дрожащим от страха голосом спросила Франческа.

— От лихорадки. После того как покинул королевство. Говорят, это была жестокая смерть. Очень жестокая. Он заплатил за свои ошибки.

— Это нам пришлось платить за его ошибки, — возразила Хоана. — А также его несчастной вдове и детям, которых он бросил, когда его преследовали представители закона. Он разрушил все дела, оставил семью без гроша, как тебе прекрасно известно, муж. Что бы ни случилось завтра, Господь и святые были милостивы к нам, Хайме. Твоему отцу удалось выплатить долги дяди, вернуть его покупателей и превратись захудалое дело в процветающее. Я каждый день молюсь, чтобы этот злодей, который хочет нас погубить, погиб сам и вечно горел в аду, — с горечью добавила она.

— Хоана! — воскликнул муж. — Ты не должна…

— Я должна выговориться, иначе захлебнусь от ярости. Хайме, я потеряла сына, который был мне так же дорог, как ты или твой отец. Не понимаю, как в мире, где погибло столько хороших людей, такой человек может жить и процветать.

— Мы не знаем, процветает ли он, мама, — заметил Хайме. — Возможно, он просто слабый человек, а его угрозы пусты.

— Он угрожал Лоренсу смертью. Это была пустая угроза?

— Если папа расскажет нам, что же все-таки происходит, мы поможем ему бороться, — беспомощно произнес Хайме.

— Любимая, может, вам с Франческой лучше уйти, — предложил Понс, — а мы с Хайме поговорим.

— Нет, — ответила Хоана, — на кону наши жизни и жизни наших мужей. Мы останемся, верно, Франческа?

У Франчески был такой вид, словно она готова была бежать прямо сейчас, но она кивнула, и ее глаза наполнились страхом.

В этот момент в комнату вошла служанка.

— Простите, госпожа, — шепнула она, — но кто-то принес письмо для господина.

— Спасибо, Клара, — спокойно ответила Хоана. — Отдай письмо и подожди, возможно, понадобится ответ.

— Да, госпожа, — испуганно ответила девушка. Все слуги в доме слышали об угрозе, нависшей над головой их хозяина, и ожидали беды в любую минуту.

Понс сломал печать и прочел письмо, затем сложил его и передал сыну.

— Кто его принес, Клара?

— Нищий, господин. Он зашел через дверь кухни. Кухарка велела ему подождать, пока вы не прочтете письмо.

— Хорошо. Скажи кухарке, чтобы она отвела его на кухню и накормила. Там должно быть много еды. Мы почти не притронулись к превосходному обеду, который она приготовила. А теперь иди.

Как только служанка вышла, Хоана попросила:

— Прочти мне письмо.

Хайме взглянул на отца, и тот кивнул.

— Конечно, мама. «Достопочтенный…

— Только письмо, — нетерпеливо перебила мать.

— Да, мама. «До Дня Всех Святых еще есть время. Если вы и ваша семья хотите жить, заклинания необходимо произнести сегодня вечером. За час до повечерия принесите тысячу золотых мараведи в дом Мариеты в Сан-Фелью. Подойдите к двери со стороны реки. Она будет открыта. Если вы кому-нибудь об этом обмолвитесь, то сильно пожалеете». Не подписано.

Отец и сын уставились друга на друга, не говоря ни слова. Франческа откинулась на спинку стула и вытирала платком слезы, стараясь, чтобы никто не заметил. Хоана оглядела сидевших за столом:

— У нас в сундуке есть тысяча золотых мараведи?

— Это большая сумма, — заметил сын.

— Знаю. Так есть в сундуке тысяча мараведи?

— Нет, — ответил Понс. — За последние три недели прибыли три партии высококачественной английской шерсти, и мы также купили всю шерсть, имеющуюся на местном рынке. Денег нет. Конечно, у нас осталось достаточно, чтобы прожить, пока не будет продана шерсть, но тысячи золотых мараведи у нас нет.

— Значит, человек, написавший это письмо, не знает о содержимом сундука, иначе бы понимал, что ты не можешь прямо сейчас предоставить ему эту сумму.

— Верно, — кивнул Понс. — Вероятно, этот человек не из наших доверенных работников.

— И не Хайме.

— Хайме! — вскрикнула Франческа. — Как вы, его мать, можете…

— Это было бы не в первый раз, когда один из членов семьи обманул тех, кто во всем ему доверял. Я не верила, что это мог быть Хайме, но мне все равно отрадно, что моя уверенность в невиновности сына еще больше укрепилась. И поскольку золота у нас нет, мы не можем повиноваться тому, кто написал это письмо. Значит, этот выбор нам делать не придется.

— А мы не могли бы занять эти деньги, отец? — спросил Хайме.

— Могли бы, но тогда мы не переживем зиму. Проценты погубят нас, и каждый су, заработанный в течение года, придется потратить на то, чтобы отдать долг.

— Верно, — согласилась Хоана, — мы трудились, как рабы, чтобы разделаться с долгами твоего дяди. И незачем опять нам влезать в долги. Что еще можно сделать?

— Мы могли бы убежать! — дико вскрикнула Франческа. — Туда, где этот злодей нас не найдет. Я хочу, чтобы мой ребенок появился на свет и чтобы у него был отец. Неужели у нас нет денег, чтобы сегодня же вечером покинуть город?

Все заговорили наперебой, но их прервал спокойный голос Хоаны.

— Разумное предложение, но, возможно, нам удастся придумать что-нибудь получше. — Воцарилась тишина. — Если предложений больше нет, я предлагаю обратиться за помощью.

— К кому? — спросил отчаявшийся муж. — Сам епископ не сумел защитить Лоренса.

— А вы просили его? Вы сказали ему прямо, что нашему сыну, студенту его семинарии, угрожают смертью? Или вы полагали, что он будет в безопасности за стенами собора, а епископ сам догадается, что за опасность ему грозит, когда уже слишком поздно?

— Ты меня прекрасно знаешь, дорогая. Это все моя вина.

— Ты сделал то, что счел нужным, но не надо винить епископа. Он могущественный человек. Я попрошу у него не молитвы, а стражников.

— Еще я поведал обо всем врачу, хотя не сказал ему, где Лоренс. Я думал, что в семинарии он в безопасности.

— Тогда снова пошли за врачом. И если он не сумеет помочь, мы пойдем к епископу, пусть даже и в праздник. Мы не станем сидеть взаперти, рыдая и ожидая, пока кто-нибудь нас не погубит.


Под руководством отца Ревекка еще раз бережно обработала раны и порезы на теле девочки, которая после питательного, целебного бульона и успокаивающих компрессов из арники и коры ивы сумела сама одеться и рассказать обо всем, что с ней случилось.

— Похоже, пока я разговаривала с вами, господин, Мариета решила меня продать. Она мне так и сказала.

— Я и понятия не имел, что она готовит к твоему возвращению. Мне очень жаль, — сказал Исаак. — Но скоро твои синяки исчезнут, а порезы неглубокие. Все пройдет, дитя. А если бы ты не вернулась, она стала бы разыскивать тебя как сбежавшего раба, и тогда твое положение было бы безнадежным. Это было больно, но только так я мог тебя спасти.

— Свобода стоила боли, господин Исаак.

— А теперь, дитя, расскажи мне о Гиллеме и его слуге.

— Я могу сказать одно, отец Исаак, — заметил Николай, стоявший в углу тесной спальни. — Они покинули дом Мариеты. Так мне кажется.

— Почему?

— Когда мы пришли, я слышал, как мужчины отдавали какие-то приказания, хлопали двери, и в доме царил беспорядок и смятение. Голоса были грубыми. Затем наступила такая тишина, что я мог поклясться, что в целом доме никого нет.

— А ты что думаешь, девочка? — спросил Исаак. — Ты знаешь дом.

— Самый грубый голос у Лупа. И в доме действительно было очень шумно. Возможно, они ушли, но все слуги и девушки в страхе закрылись в своих комнатах. Когда Луп сердится, он бьет всех, кто попадется ему под руку, кроме Мариеты. И своего господина.

— И его господин это позволяет?

— Да. Кажется, он боится Лупа не меньше нас. Только Мариета его не боится.

— Сколько людей в доме кроме Мариеты и обоих мужчин?

— Шесть девушек и две служанки. Потом я и Хасан, или Али, как они его называли. Двое девушек тоже были рабынями. Мы должны были помогать слугам, когда у нас не было других дел.

— А теперь расскажи мне о трех погибших юношах, — попросил Исаак, и белоснежная кожа Зейнаб стала серой от страха.


Пока Ревекка перевязывала раны Зейнаб, а большинство добропорядочных жителей города и окраин все еще сидели за столами, наслаждаясь праздничным обедом, в дверь дома Мариеты постучал Санчо. Мариета откинула назад непослушные волосы и с горделивым видом подошла к парадной двери. Из каморки выползла служанка, чтобы отпереть, но Мариета прогнала ее, словно докучливую курицу, и девушка исчезла. Мариета открыла дверь ровно настолько, чтобы показать, что не боится Санчо, но в то же время не намерена приглашать его в дом.

— Ты опоздал, мне предложили лучшую цену.

— Плохо, Мариета, — ответил торговец с широкой ухмылкой, обнажившей сломанные зубы. — На этот раз ты оказалась слишком прыткой. Господин расстроится.

— Какой еще господин?

— Тот, кто просил меня забрать девчонку, отвезти далеко и избавиться от нее. Я давно его знаю. Время от времени имел с ним дело. У него жуткий нрав, и он хотел, чтобы я привел ему девчонку.

— Это Гиллем или Луп?

— Кто знает? Как бы ты его ни называла, это не его настоящее имя. — Санчо ухмыльнулся и собрался уходить. — Надеюсь, он не твой близкий друг, Мариета. Прощай.


Вечерние тени уже накрыли площадь перед собором, когда Исаак с Юсуфом и Зейнаб поднялись на холм к дворцу епископа. В старом платье Ревекки девочка-мусульманка ничем не отличалась от других жительниц города. Но под накидкой на бледном лице ярко выделялся лиловый след от удара. Ей не хотелось идти к епископу, но она все равно упорно поднималась по холму.

Беренгер сидел в маленькой приемной дворца за столом вместе с семьей Понса Мане. Перед ним лежало письмо — объект всеобщего пристального внимания. Когда епископ откинулся на спинку стула и собирался заговорить, дверь открыл Франциск Монтерран.

— В приемной требуется присутствие Вашего Преосвященства, — шепнул он.

Епископ вышел, а семья Мане вновь принялась обсуждать случившееся.

— Исаак, друг мой, вы прислали мне крайне несчастного человека, — сказал епископ. — Со всей его семьей. Было бы легче что-нибудь придумать с одним только Понсом Мане.

— Прошу прощения, Ваше Преосвященство. Но у Понса Мане привычка говорить лишь то, что он считает важным. Его жена намного откровеннее, и ее побуждает к этому горе, а также присутствие сына и снохи. Я подумал, что так все быстрее разрешится.

— А кого это вы привели с собой? Это ведь не добрая Рахиль под вуалью? Если да, то она стала меньше ростом.

Исаак рассмеялся.

— Нет, господин епископ. Это испуганная и избитая мавританская девочка, освобожденная из рабства, которая, кажется, много знает о том, что происходит в доме Мариеты, а также о Гиллеме де Монпелье и, возможно, о смерти этих несчастных юношей. Мы должны хорошо ее охранять.

— Откуда тебе все это известно? — спросил Беренгер, обращаясь к девочке.

— Мариета купила меня в прошлом году. Она заставляла меня помогать ей в ее делах. Еще она сказала, что я совершила очень злое дело и что если я кому-нибудь расскажу об этом, меня повесят. — Даже под свободным платьем и тяжелой накидкой Беренгер увидел, как она дрожит.

— Можно взглянуть на нее? Если ей предстоит рассказать такие вещи, я хочу видеть ее лицо.

— Я должна это сделать? — прошептала девочка.

— Да, дитя, — ответил епископ. — Иначе как я помогу тебе? Открой лицо, скажи, как тебя зовут, а затем поведай обо всем, что тебе известно.

— Делай, как говорит Его Преосвященство, — попросил Исаак. — А потом расскажи ему обо всех церемониях и о том, как они обманывали юношей.

— Я должна рассказать и о другом…

— Он может быть епископом, — нахмурился Исаак, — но я думаю, он также понимает, что тебя заставляла делать Мариета.

— Это так. У раба нет выбора, и я понимаю тебя. Когда ты стала свободной? Она ведь не бежала, Исаак? Это все усложнит, если нам понадобится ее свидетельство…

— Нет, я свободна, у меня есть бумага, — ответила Зейнаб. — Я свободна с сегодняшнего дня.

— Полагаю, это вы помогли ей.

Исаак покачал головой.

— Она скопила денег благодаря небольшим подаркам, которые ей дарили. Я просто организовал передачу денег, поскольку девочка очень боялась своей прежней хозяйки. Ну же, Зейнаб, позволь Его Преосвященству увидеть твое честное лицо и расскажи ему обо всех церемониях.

Девочка неохотно подняла накидку.

Беренгер посмотрел на большой синяк и отвернулся.

— Эта Мариета недобрая женщина, — заметил он. — А теперь рассказывай.


Беренгер в сопровождении секретаря Берната и Франциска вернулся в приемную, где молча сидел несчастный Понс Мане с семьей.

— Простите мое отсутствие, — сказал епископ, — но это имеет отношение к вашему делу.

— В каком смысле, Ваше Преосвященство? — спросил Понс.

— У меня есть свидетельница того, чем занимался ваш сын, а также преступлений, совершенных против него и двух его друзей. Я бы хотел, чтобы вы выслушали ее. Мой секретарь запишет ее показания, поскольку они могут пригодиться на суде над теми, кто виновен в гибели Лоренса. Франциск?

Франциск де Монтерран вышел из комнаты и вернулся с закутанной с ног до головы Зейнаб и Исааком.

— Ваше Преосвященство, — шепнул он, — я привел девочку и врача. Мальчика тоже привести?

Беренгер кивнул, и Франциск подозвал Юсуфа, стоявшего за дверью.

— Неважно, кто этот ребенок, — начал епископ. — Она была рабыней, когда принимала участие в делах, о которых вам поведает, и ей приходилось подчиняться хозяйке, иначе ее могли избить, продать или кое-что похуже. Любой другой раб поступил бы так же на ее месте. Кроме того, она не совершила ничего дурного. Расскажи нам, дитя, об этом Гиллеме де Монпелье.

— Ваше Преосвященство, господин Гиллем, его слуга Луп и их раб пришли в дом моей хозяйки в ту неделю, когда стояла летняя жара, тотчас после сильной бури.

— Кто была твоя хозяйка?

— Мариета из Сан-Фелью. Господин Гиллем уверяет, что он волшебник и ученый, и он устраивает представления, чтобы завлечь посетителей.

— Какие представления?

— Господин говорит гостям, что собирается вызвать демонов, затем начинает произносить заклинания, бросает что-то на жаровню, чтобы вспыхнуло пламя. Комната озаряется ярким светом, и входим мы. Девушки танцуют в нескромных нарядах, а мне приходилось играть на флейте и петь.

— Полагаю, Юсуф расскажет нам об этих представлениях, — заметил епископ. — Решив оказать услугу рабу Гиллема, которому той ночью надо было отлучиться по делам, он занял его место, надев его костюм и маску. Расскажи, что тебе пришлось делать, Юсуф.

И Юсуф снова пересказал подробности того тяжелого вечера.

— В благовониях было какое-то вещество, — сказала Зейнаб. — Нам велели находиться подальше от дыма и стараться его не вдыхать. Обычно посетители только слегка пьянели, за исключением последнего раза. Юсуф слишком много насыпал в жаровни.

— Кто-нибудь верил, что вы демоны? — спросил Понс.

— Нет, господин, никто. Может быть, только первые несколько секунд. Я хочу сказать, что даже деревенские жители понимали, увидев нас вблизи, что мы всего лишь девушки. Но танцы им все равно нравились.

— Не думаю, чтобы госпожа Мариета хотела навлечь беду на свой дом, имея дело с демонами, — заметил Франциск.

— И мой сын участвовал в этих церемониях? — едва сдерживая отчаяние, спросила Хоана. — Он умер из-за этого вздора с благовониями и танцами?

— Нет, госпожа. Господин Гиллем часто уходил читать людям проповеди и собирать деньги, именно этим он и занимался, пока не пришел в Сан-Фелью, и вашему сыну с друзьями захотелось научиться у него. Однажды он приводил их на церемонии, но они вызвали у молодых людей отвращение. Их интересовала наука, а не девушки Мариеты.

— Правда? — недоверчиво переспросил Хайме.

— Ваш брат был очень серьезным молодым человеком, — ответил Беренгер. — Не сомневаюсь, что плотские соблазны мучили его, как любого другого юношу, но его сердце было обращено к познанию разума и духа.

— Юноши были готовы немало платить господину Гиллему за его уроки, — продолжала Зейнаб, — поэтому он приготовил для них нечто особенное.

— Что именно? — спросил Понс.

— Все мне неизвестно, только то, в чем я сама принимала участие.

— Тогда расскажи нам, что ты видела, девочка, — нетерпеливо попросил Беренгер. — Нам еще многое нужно успеть сегодня вечером.

Зейнаб с виноватым видом отвесила поклон и снова обернулась к семье Понса.

— В тех церемониях принимали участие только юноши, господин Гиллем и его слуга Луп. Я пряталась за тонкой занавеской и играла на флейте. Думаю, перед этим они проводили время в кабинете господина Гиллема, но не уверена. Он сыпал на жаровню какие-то странные опьяняющие благовония, и иногда юноши начинали видеть то, чего в комнате не было. Мне надо было произносить отрывки из писаний древних мудрецов, так сказал господин Гиллем, я должна была их выучить и читать из-за занавески. А потом мне велели зачитать отрывок из Корана.

— И ты прочла? — спросил Беренгер.

— Нет. Во-первых, я не знала, что сказать, а потом это величайший грех читать священные стихи в таком месте, да еще преследуя коварные цели. Вместо этого я прочла рецепт приготовления овечьей головы и рубцов, как меня научила моя приемная мать. В первый раз мне было очень страшно, я боялась, что они догадаются, но все обошлось. Потом господин Гиллем вызвал духов-охранителей, а также ангела знания и просвещения. Он подсыпал в огонь какой-то порошок, и там было много дыма. В это время Луп зажег лампу за моей спиной, а я должна была воздеть руки и сделать вид, что я ангел. После этого я прочла еще несколько отрывков по-арабски…

— Что именно? — с любопытством спросил Бе-ренгер.

— Как готовить рис и печь хлеб, Ваше Преосвященство. Потом я должна была очень громко сказать: «Обратитесь в глубь себя в поисках истины и храните твердую веру в тех, кто привел вас ко мне. Лжеца и предателя ожидают тысячи демонов, несущие тысячу смертей в каждой руке, с бичами, чтобы сдирать кожу, и крючьями, чтобы раздирать плоть, и раскаленными клещами, чтобы вырвать лживый язык. Путь к просвещению коварен: но тот, кто пройдет его до конца, получит невероятную награду». Потом Луп ставил лампу, и я могла идти. Мне не нужно было оставаться с ними, — смущенно добавила Зейнаб.

— Повтори еще раз, — попросил епископ. — Заклинания, которые ты произносила.

— Да, Ваше Преосвященство, — ответила девочка и послушно повторила слова.

— Они точные?

— Да, у меня хорошая память.

— Ясно, что он хотел испугать юношей, чтобы они оставались в его власти, — произнес Берен-гер. — Но отчего они умерли?

— Им дали какой-то яд, — сказал Исаак. — Либо после того как девочка покинула комнату, либо в другой раз, о котором она ничего не знает.

— Это могла сделать женщина, которая приходила к Марку, — заметил Франциск. — Кто она? Ты не знаешь, дитя? — обратился он к Зейнаб.

— Боюсь, она больше ничего не знает, — заметил Исаак. — Я подробно ее расспросил, и, похоже, ей не позволяли покидать дом без сопровождения. Возможно, нам удастся узнать правду у Мариеты.

— У Мариеты? — переспросил епископ. — Правда и Мариета — вещи несопоставимые. Но, может быть, другие девушки что-нибудь знают. Позже у нас будет время их расспросить. Девочка, можешь подождать в прихожей. Юсуф пойдет с тобой. — Епископ подождал, пока дети вышли. — А теперь поговорим о собрании, которое состоится сегодня вечером…

Глава семнадцатая

Октябрьский день подходил к концу, неся прохладу и полумрак в уютную гостиную в доме Исаака. Юдифь уже не видела, куда втыкает иглу, и приказала зажечь огонь и внести свечи. К всеобщей радости, близнецы лежали на полу вдали от матери, играя с куклой, деревянным ящиком и резной лошадкой. Весь день они то и дело нарушали покой в доме. Подобно гончим, учуявшим далекую добычу, которые не могут сорваться с поводков, чтобы преследовать ее, дети знали, что за стенами дома, за рекой ярмарка в самом разгаре, а судьба, словно сговорившись с матерью, лишала их этой радости. Юдифь придвинула кресло поближе к огню, а Рахиль, упорно листавшая страницы книги, поставила рядом столик и стул. Между ними горели две яркие свечи.

Книга была написана неразборчивым почерком, но Рахиль уже к нему привыкла и быстро просматривала страницу за страницей, наполненные интересными сведениями, которые тем не менее были бесполезны для ее отца, ищущего травы или вещества, ставшие причиной смерти трех несчастных юношей.

Юдифь отложила работу и посмотрела перед собой. Рахиль подняла глаза и с ужасом увидела свою всегда такую сильную мать усталой и испуганной. Девушка уже собиралась было спросить, что случилось, когда ее внимание привлекла фраза на предыдущей странице. Рахиль еще раз перечитала эту фразу и весь отрывок целиком, пока не дошла до начала описания. Нахмурившись, она покачала головой и заставила себя вновь перечитать его, медленно и вдумчиво, чтобы убедиться, что поняла каждое слово. Рахиль разочарованно отодвинула книгу. Как и все найденное ею, этот отрывок кое-что объяснял, но там не было того, чего они все искали.

— Мама, где отец? — спросила она.

— Если ты не знаешь, Рахиль, — раздраженно ответила мать, — то откуда нам всем знать? Он почти ничего не съел за обедом, взял Юсуфа и вышел за ворота. Не говоря ни слова. — Юдифь снова взялась за работу. — А почему ты спросила?

— Я нашла кое-что в книге и хотела у него спросить, вот и все, мама. Описание очень мощного травяного средства. И я понятия не имею, где он, если только… — Внезапно Рахиль поняла, что не сможет рассказать матери про девочку-мусульманку, не упомянув при этом Ревекки, и замолчала.

— Что только?

— Только он очень спешил, мама, как будто у него было много дел, — ответила Рахиль, и это была правда. — Он не будет против, если я пойду в его кабинет и возьму другую книгу? Думаю, в ней есть больше об этом средстве, но книга слишком большая и тяжелая, чтобы нести ее сюда.

— Возьми это с собой. — Мать пододвинула к ней трехрожковый канделябр. — Ты испортишь глаза чтением.

— Да, мама.

— Мне надо заняться ужином, — сказала Юдифь, откладывая вышивание.

— Мама, Наоми сделает все, что нужно. Отдохни. У тебя усталый вид.

Юдифь удивленно взглянула на дочь.

— Что за странные вещи ты говоришь. Я не больна, моя милая. Зачем мне отдыхать? — И она поспешила на кухню.


Понс Мане решительно шел по узкой улочке вдоль реки. В правой руке он нес фонарь, а на левом плече — маленький деревянный сундук. У поворота дороги он увидел дом и остановился: последний раз, выходя через эту знакомую дверь Мариеты в Сан-Фелью, он был тощим наивным юнцом без гроша в кармане. Дом тогда принадлежал некоей Ане, Мариета еще была девушкой, а Понс ввязался в постыдное и злополучное приключение благодаря своему старшему брату. Даже теперь при воспоминании об этом его щеки горели, и он изо всех сил старался его забыть. Понс легко толкнул ворота. Они беззвучно отворились. В темноте беспокойно зашевелилась лошадь или мул.

На некотором отдалении за Понсом молча шли два человека, высокий и маленький, их мягкие кожаные башмаки почти не издавали звука на мощеной улице. Они не обратили внимания на дородного господина, распахнувшего ворота в дом Мариеты, и вошли во двор со стороны кухни с уверенностью завсегдатаев, и вскоре исчезли из виду за следующим поворотом. Тут парочка остановилась и принялась ждать, прислушиваясь. Через несколько минут они вернулись, держась как можно ближе к стене, и подошли к воротам дома Мариеты, распахнули их и вошли. По земле зацокали подковы, тихонько заржала разбуженная лошадь. Но вскоре она опять заснула, и во дворе воцарилась тишина.

Юсуф, а низенький человек на самом деле оказался мальчиком, направился к двери, распахнул ее и вошел в дом. В конце коридора, в круге света от фонаря, он увидел темную тень купца. Исаак следовал за своим учеником, осторожно прикрывая за собой дверь. Засов щелкнул еле слышно, но и этот звук заглушили тихие шаги Понса Мане. Юсуф шагнул влево, откинул занавеску, ведущую в кладовку, и провел за собой Исаака. Шаги замерли, и теперь они слышали только свое приглушенное дыхание.

— Почему вы закрыли дверь, господин? — прошептал мальчик.

— Они могут почувствовать ветер с улицы. А теперь молчи.

Исаак и Юсуф молча ждали, не двигаясь, три или четыре долгие минуты, пока не услышали звук. Затем голос вдалеке позвал:

— Сюда, господин Понс. Мы готовим комнату.

Юсуф выглянул из-за занавески. В конце длинного коридора в слабом отблеске фонаря на лестнице, ведущей на верхний этаж, он успел заметить край плаща. Встав на цыпочки, он шепнул на ухо хозяину:

— Это голос Гиллема, господин. Понс поднимается по лестнице в конце дома. Я вижу отблеск его фонаря.

— Тогда идем туда. По-моему, тут есть другая лестница.

— Да, господин. Прямо напротив нас. Откуда вы узнали?

— Даже Мариете иногда нужен врач, Юсуф, — шепнул Исаак. — Ты видишь, куда идти?

— Нет, господин, слишком темно.

— Тогда следуй за мной. — Исаак отдернул занавеску и двинулся вперед, на ощупь касаясь грубых каменных стен, пока его ноги не коснулись нижней ступени винтовой лестницы. В дальнем конце коридора еще был виден свет от фонаря Понса: без него дом был бы погружен в полный мрак.

На полпути их остановил шум, от которого у Юсуфа по спине побежали мурашки. Это был глухой удар, отчетливый звук тяжелого предмета, ударившего по человеческому телу, после чего последовал грохот. На черепичный пол упало что-то деревянное или даже металлическое. Слабый свет задрожал и исчез. Исаак остановился и положил руку на плечо ученика.

— Свет есть? — прошептал он.

— Нет, господин.

— Тогда подождем здесь, у двери. Тут мы вряд ли попадем в ловушку. Давай устроимся на лестнице.


Примерно в то же время, когда Понс Мане покинул свой дом в южной части города и направился на север в Сан-Фелью, человек, облаченный в черный плащ и надвинутую на глаза шляпу, подошел к стражнику у северных ворот города.

— Господин, — произнес он грубым, уверенным голосом, — следуйте за мной.

— А почему это я должен оставить свой пост и идти за тобой, дружище?

— Послушайте… — Человек замолчал и решил переменить тактику. — Я ищу беглого раба, — нетерпеливо сказал он. — Это мавританская девчонка, и вчера на ярмарке я отдал за нее этому сукиному сыну огромные деньги. Пять монет. Она сбежала, лишь подвернулся случай. У меня есть бумага о покупке, — добавил он, вытаскивая из рукава бумагу и показывая стражнику.

Тот понимающе кивнул. Никакого значения не имело то, что они стояли в темноте, и букв было не различить. Умение читать не относилось к достоинствам стражника.

— Кажется, я знаю, где она, — продолжал человек в черном. — И я желаю ее вернуть. Скоро я отучу ее от подобных глупостей.

— Что ты от меня хочешь? И в такой час?

— Она в доме в Сан-Фелью. Я хочу, чтобы вы забрали ее.

— Укрывать беглого раба — серьезное преступление.

— Об этом не беспокойтесь. Не знаю, какую сказку она наплела живущим там людям, но я слышал, что они взяли ее в услужение. Соседи уверяют, что они честные. С ними я ссориться не желаю. Вообще-то им даже выгоднее будет вернуть девчонку мне безо всяких препирательств. Аза вашу помощь, господин, я дам вам пять су. Я хочу, чтобы девчонку вернули до утра. Потом я отправляюсь в Фигуэрес. Мавританская девчонка, — повторил он. — Она называет себя Ромеа.

— Тогда покажи мне дом, и посмотрим, что можно сделать.

Стражник постучал в дверь, а человек в плаще отошел в сторону, чтобы дать представителю закона возможность все сделать самому.

Через минуту дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Кто там? — спросил тоненький, дрожащий голосок.

— Мы хотим поговорить с твоим хозяином.

— Его нет дома.

— Тогда с хозяйкой.

— Она тоже ушла. Сейчас праздник, никого нет дома.

— Мы бы хотели войти, — продолжал стражник, налегая на дверь.

— Нет! — взвизгнула служанка, пытаясь закрыть дверь. — Когда хозяев нет дома, мне не велено никого впускать. Вы не можете войти.

— Что случилось? — раздался голос из кухни, и Зейнаб поспешила на помощь молодой служанке.

Как только человек в плаще услышал голос, он воскликнул:

— Я узнал ее! Это она.

Он протиснулся мимо стражника, толкнул дверь, ворвался во двор, схватил Зейнаб за руку и сказал:

— Я требую того, что принадлежит мне по праву. Она моя рабыня.

Не отпуская девочку, он бросил служанке кошель с монетами:

— Передай своему хозяину за хлопоты.

— Я свободна! — Зейнаб отчаянно боролась. — У меня есть бумага. Дайте мне показать ее вам.

— Лживая маленькая дрянь! — сказал Луп. — Она умна и принесет пользу на новом месте. Спасибо, это вам за труды. — И второй кошель легко упал на ладонь стражника.


— Господь защитит меня, я его убил! — Слова раздались в пустом доме, и Исаак с Юсуфом присели на каменные ступени в ожидании дальнейших событий.

Никто не ответил.

Во дворе у кухни заржала лошадь и нетерпеливо забила копытами. В ответ раздался тихий смех, а затем шаги. Исаак коснулся плеча мальчика и встал.

Распахнулась дверь, и голос прошипел:

— Входи! — Послышались шаги, кто-то споткнулся и упал у стены, и дверь захлопнулась. Кто бы это ни был, ему было все равно, что он нарушает тишину в доме.

— У них есть свет? — прошептал Исаак.

— Маленький фонарь, господин.

— Тогда быстрее! Следуй за мной.

Хозяин и ученик тихо поднялись на основной этаж дома.

— Где мы? — шепотом спросил Юсуф.

— Под лестницей есть скамья, где мы могли бы переждать?

— Не знаю, господин.

— Тут темно?

— Да.

Исаак потащил Юсуфа за собой к нише за открытой винтовой лестницей, отыскал деревянную скамью и сел, слегка касаясь плеча мальчика.

С первого этажа они услышали мужской голос:

— Гиллем! Где ты? Ты здесь? — Исаак сжал руку.

— Слава Богу, это ты, — раздался дрожащий голос Гиллема. — Я подумал, это стражники. Кажется, я его убил.

— Где ты?

— В передней части дома. Наверху.

— Подожди минуту.

Исаак сжал плечо Юсуфа, и они оба затаили дыхание, пока не услышали возвращающиеся по коридору шаги.

— Черт бы побрал эту проклятую вещицу! — выругался незнакомец. — У меня погас фонарь. Почему ты не зажег свечи?

— Я не хотел привлекать внимание к дому, — ответил Гиллем.

— Темные окна привлекут еще больше внимания. Кто-нибудь приходил?

— Кроме Мане? Да. Какие-то люди вопили и колотили в дверь. Я спрятался и не отвечал.

— Где он?

— Внизу. У входа в большую комнату. Мертв.

— Мне все равно, мертв он или жив. Мир как-нибудь обойдется без него, хотя мне он приносил больше пользы живой. Как тебя угораздило его убить?

— Я ударил его, как ты мне велел, а он упал и умер.

— Он принес золото?

— Думаю, да. У него было что-то тяжелое на плече.

— Хорошо. А теперь приведи ее. И не выпускай.

Воцарилась долгая тишина, прежде чем мужчина заговорил снова.

— У тебя силенок не хватит, чтобы его прикончить, — с презрением произнес он, — прислушайся.

— Это он дышит?

— А что еще? Он оглушен и скоро очнется. Принеси свет.

По твердому полу загремели шаги. По всему дому эхом раздался грохот падающего тела. Гиллем вскрикнул от боли и громко выругался.

— Где стражники? — прошептал Исаак. — Они уже должны быть здесь.

— Я нашел свечу, — произнес Гиллем.

— Благодари за это Бога, — ответил его спутник. — Зажги же ее! Мне надоело ходить на ощупь в темноте.

— У меня нет кремня и огнива.

— Так найди же их, дурак!

Снова начались поиски.

— Почему бы нам не подобраться поближе, господин? — шепотом спросил Юсуф.

— И отсюда все прекрасно слышно, к тому же тут сидеть намного удобнее, чем получить удар по голове от господина Феррана.

— А кто такой господин Ферран?

— Старый друг, Юсуф. Очень старый друг.

В другом конце коридора вспыхнул свет, и Юсуф положил ладонь на руку хозяина.

— Что в ящике? — спросил Гиллем. — Золото?

— Конечно, что же еще? Он всегда был трусом. Жалкая трусливая тварь. После того что случилось, он никогда бы не посмел прийти сюда без золота.

— Но как только он очнется, он всем расскажет, что случилось, и что мы тогда будем делать?

— Он не расскажет, — возразил Луп. — Я оставил ему маленький подарок. Его присутствие будет трудно объяснить стражникам. Не думаю, что он сможет причинить нам вред. Мы в безопасности, Гиллем, друг мой. Лошади ждут. Остается только забрать золото и исчезнуть.

— А как же девчонка? Почему ты привел ее сюда?

— О ней не беспокойся. Мне пришлось попросить стражника помочь вернуть ее. Не мог же я поблагодарить его и швырнуть девчонку в реку? Она крепко связана. Мы возьмем ее с собой. Никто не заметит.

— Ты уверен?

— Конечно, не уверен! — огрызнулся Луп. — Кто я, по-твоему? Всемогущий Господь? Придержи язык и зажги свечи на стене. Мне нужен свет, чтобы собрать золото.

— Смотри! — воскликнул Гиллем, задыхаясь от волнения. — Монета выпала из трещины в сундуке. Золото! — До их слуха донеслась возня, затем рев и крик боли, которые внезапно затихли.

— Тихо! Ты, что, хочешь перебудить всех соседей?

— Но это…

— Я знаю, что это. Пригоршня су и несколько камней. Я убью этого негодяя голыми руками. Где он?

— В зале. Я оставил его там.

— Дай мне фонарь.

— Приведи стражников, Юсуф, — шепнул Исаак. — Быстрее!

— Где они?

— Должны стоять у лошадей. Торопись!

Юсуф вскочил с лавки и помчался к лестнице.

Вдруг он поскользнулся, с трудом удержал равновесие и задел маленький столик.

— Что это? — спросил Гиллем.

— Кто-то на задней лестнице, — ответил Луп. — Лови его!

Гиллем с фонарем в руке помчался вниз по лестнице в передней части дома в надежде поймать незваного гостя. Луп сорвал со стены свечу и неспешно направился назад. Дойдя до лестницы, он поднял свечу и улыбнулся. — Так-так, кто тут у нас? Старый друг.

— Верно, старый друг, — ответил Исаак, вставая.

Юсуфа подвела закрытая дверь. Пока он пытался ее открыть, Гиллем схватил его поперек туловища и понес наверх, туда, где Луп с довольным видом разглядывал Исаака.

— Это старый друг, Гиллем, — сказал он. — Хорошо выглядите, господин лекарь. Но я совсем забыл! Какой же я бестактный! Мне говорили, что вы ослепли. Так что вы не знаете, кто я. Правда, даже прекрасное зрение не очень бы помогло вам. Я не столь красив, как был когда-то.

— Я отлично знаю, кто вы, господин Ферран. Как только вы заговорили, я узнал вас. У вас очень запоминающийся голос.

— Как вы умны, доктор. Но вы всегда таким были. Умным, богатым и высокомерным. Что бы вы ни делали, вы всегда получали выгоду, друзей и становились еще могущественнее. Как я вас ненавидел, даже когда вы спасли мою жалкую жизнь.

— Не ожидал снова вас встретить, Ферран. Говорили, что вы погибли от лихорадки.

— Не совсем. За последние десять лет я был на дружеской ноге со смертью, однако наше перемирие продолжается. Я чуть не умер от лихорадки в Монпелье. Я чуть не погиб во время восстания на Майорке. Вы не видите, что мечом мне срубили плоть до кости, несколько изменив мою внешность. А ногу я сломал, когда бежал из тюрьмы, так что мое тело стало короче и уже не такое стройное, но я все еще жив, — с горечью произнес Ферран. — Так сказать.

— А Понс Мане знает, кто его мучитель?

— Мне пришлось отказаться от этого удовольствия. Он еще не слышал мой милый голос, а когда он очнется, — если я решу оставить его в живых после этой подлой шутки, что он со мной сыграл, — то окажется в такой беде, что у него не будет времени подумать, кто на него напал. Я удивился, как он посмел попытаться обмануть меня.


Зейнаб швырнули на пол, как надоевшую ношу, и теперь она лежала головой к двери спальни Мариеты. Близость одного из ее врагов вынуждала девочку хранить молчание, пока ей в голову не пришло, что если бы Мариета была в комнате, то давно бы уже вышла узнать, что происходит. Зейнаб неловко пошевелилась. Ее руки были связаны за спиной, в рот засунут кляп. Она была завернута в плащ с капюшоном, который был на Лупе, когда он пришел за ней, и чувствовала себя совершенно беспомощной.

Однако Зейнаб могла двигаться. Лупу было незачем связывать ей ноги, поскольку ей пришлось идти с ним по улицам. Итак, не все еще потеряно. Она вытянула назад руки насколько позволяла веревка и схватилась за платье, затем, извиваясь и корчась, освободилась от тяжелого одеяния Ревекки, постоянно думая о том, что любое резкое движение может привлечь внимание ее похитителя. Затем резко подалась вперед и встала. Зейнаб осторожно подошла к двери Мариеты, подцепила задвижку связанными руками и подняла ее. Дверь открылась внутрь, и девочка вошла в комнату.

Тихо прикрыв за собой дверь, Зейнаб прошла в комнату, чтобы лечь на пол и попытаться перевести руки из-за спины вперед. Она старалась не касаться стен и мебели, и сразу же задела ногой что-то мягкое. Зейнаб попыталась рассмотреть, но окна были закрыты ставнями, на дворе стояла ночь, и в комнате было темно. Предмет был довольно крупный и показался Зейнаб похожим на большой свернутый ковер. Она опустилась на колени и снова натолкнулась на него. Зейнаб попятилась назад, чтобы освободить себе побольше места, и продела руки под своими узкими бедрами. Затем перекатилась и, извиваясь подобно змее, высвободила руки.

Зубами она потянула узлы веревки, стягивавшей ее руки, и наконец освободилась. Оставалось только вытащить кляп изо рта и перевести дыхание. Зейнаб знала комнату Мариеты как свою собственную, потому что часто убирала ее, растапливала очаг и зажигала свечи. Девушка решила, что поднять ставни будет нелегким делом. Лучше зажечь свечу, чем поднимать шум. Кремень, огниво и свечи лежали на полке у двери, их не составило труда найти.

Когда Зейнаб зажгла свечу, то в ее свете она увидела тело своей бывшей хозяйки.

Глава восемнадцатая

Ночь святого Нарцисса — время посещения соседей и друзей, и Николай и Ревекка не были исключением. Когда Карлес заснул, утомленный волнениями дня, а Зейнаб устроилась в теплой кухне со служанкой, они отправились в гости, предварительно сократив количество визитов. Последний был в дом кузена Николая Пау и его жены, жизнерадостных, гостеприимных людей, которые были не только поручителями Ревекки во время ее крещения, но и крестными маленького Карлеса. Они приготовили для своих многочисленных друзей изысканный ужин с превосходными винами и блюдами из ветчины и колбас, холодного мяса, оливок, сыров и фруктов, А также большие глиняные горшки с тушеным и томленым мясом. В каждом очаге ярко горел огонь, пламя восковых свечей рассеивало тьму, и вскоре гости окончательно развеселились. Но несмотря на приятный вечер, Ревекка оставалась грустной. Воспоминание об окровавленной спине Зейнаб, ее опухшем лице в синяках мешало ей веселиться. Как можно праздновать, когда в мире творится такое? Даже ее отец, несмотря на все свое участие, сказал, что это событие давно в прошлом и о нем пора забыть. Ревекка с недоумением разглядывала смеющиеся лица гостей.

Николай поднял тост в честь хозяев, заметил выражение лица жены и поставил чашу на стол. Только дома Ревекка сможет наконец успокоиться. Посидев еще немного из вежливости, они распростились с хозяевами, взяли плащи, зажгли фонарь и отправились домой.

В прихожей их уже ждала дрожащая служанка: она встретила хозяев потоком слез, бессвязной и торопливой речью и кошельком с пятью су.

— Пришел человек и забрал ее? — переспросила Ревекка.

Служанка яростно замотала головой.

— Двое мужчин, — наконец выдохнула она.

— Двое мужчин пришли и забрали ее?

Служанка кивнула и в отчаянии опустила голову.

— И ты позволила ее забрать, потому что они дали тебе пять су? — спросила Ревекка.

Ее взгляд не предвещал ничего хорошего служанке, которая уже давно жила в доме Николая Маллоля.

— Нет, госпожа. Но один из них сказал, что он стражник, и это правда. Я его знаю. Другой просто открыл дверь и забрал ее. Она вышла из кухни помочь, а он ее увел. Он бросил мне кошелек и исчез. Все случилось так быстро…

— Слишком быстро, чтобы позвать на помощь? Слишком быстро, чтобы вызвать нас?

— Успокойся, Ревекка. — Муж мягко положил руку ей на плечо. — Она испугалась. И если это был действительно стражник, то что она могла поделать? — Он покачал головой. — Не знаю, как этому человеку удалось уговорить, его помочь, но, скорее всего, служанка говорит правду. Я могу этому поверить.

— А я нет.

— Я много раз слышал подобное в суде. Стражника обманули. Они не очень-то умны. А теперь нам надо ее вернуть, — добавил Николай, словно это был сущий пустяк.

— Ах, Николай, как же мы ее вернем? Что скажет папа? Она либо мертва, либо уже на полпути в Барселону.

— Любовь моя, подумай немножко. Зачем кому-то убивать ценную рабыню? И я позову на помощь прежде, чем она успеет далеко уйти.

— Где она может быть? — с горечью спросила жена.

— Где? — Николай на мгновение задумался. — Сначала поговорю со стражником и узнаю, что ему известно об этом человеке.


Робкий стук в ворота дома Исаака был еле слышен. Рахиль отложила книгу, прислушалась и решила, что это какое-то животное или ветка, царапающая по стене. Она вздохнула, закрыла тяжелый том и поставила на полку. Рахиль долго его изучала: разбирать почерк было трудно, ей ничего не удалось найти, и у нее разболелась голова.

Затем резко и требовательно зазвонил колокольчик. Рахиль выглянула из кабинета отца, не заметила в каморке Ибрахима никаких признаков жизни и, взяв из канделябра свечу, быстро пошла через двор к воротам.

За воротами, дрожа от холода, с заплаканным лицом стояла Зейнаб.

— Простите меня, госпожа Рахиль, — пробормотала девочка, стуча зубами. — Вашей сестры с мужем нет дома, а Луп пришел и силой увел меня, а стражник не давал показать бумагу. Я вылезла в окно, не знала, куда пойти, и пришла сюда.

Пока она говорила, Юдифь, услышав шум во дворе, вышла из гостиной и перегнулась через балюстраду.

Зейнаб сжала руками решетку.

— Госпожа, они убили Мариету и схватили Юсуфа. — Она разразилась рыданиями.

— Кто там, Рахиль? — крикнула мать. Она поспешила вниз по лестнице с лампой в руке, подол платья шелестел по ступеням.

— А папа? — спросила Рахиль, отпирая ворота. — Он был с Юсуфом? Где папа? — Она сердито отбросила свечу: пламя вспыхнуло и погасло. Ворот отворились. — Заходи быстрее.

Юдифь уже бежала по двору.

— Что ты говорила о моем муже, девочка? — спросила она.

— Ее зовут Зейнаб, мама, — сказала Рахиль.

Мать подняла фонарь и посветила в лицо девочке.

— Садись к огню, — произнесла она, качая головой. — И расскажи нам, что случилось.

Зейнаб начала рассказывать. Когда она наконец закончила, Юдифь несколько минут задумчиво молчала.

— Мы пойдем к епископу, — сказала она.

— Я тоже пойду, мама, — перебила Рахиль.

— Ни за что. Мы пойдем вместе, но не одни. — Она поспешила к дверям. — Ибрахим! — властно позвала она.

В ответ с кухни раздалось еле слышное бормотание.

— Иди к господину Эфраиму. Спроси господина Даниила, не сможет ли он нам помочь. И поживее! Нельзя терять времени.

— Даниил, мама?

— Почему бы и нет? Ибрахим должен остаться дома и следить за воротами. Даниил будет рад помочь. А теперь позови Наоми. Пока нас не будет дома, она присмотрит за несчастным ребенком.


— Луп, — упрямо повторил господин Гиллем, — нам надо уходить. Немедленно собери вещи.

— Я не Луп, — ответил слуга. — Лупа, который пресмыкается перед своим господином, больше нет. Это жалкое слепое существо знает, кто я. Ферран, купец, солдат, торговец. Если бы не неудача…

— Вас сгубила не неудача, господин Ферран, — сказал Исаак. — А жадность, вероломство и себялюбие.

— Ты лжешь, еврей, — устало возразил Луп. — Если бы мы победили на Майорке, если бы нас не предали, у меня были бы огромные поместья, богатство и власть, намного превосходящие ваши, господин Исаак. Или моего жалкого брата.

— Ты сошел с ума, Луп, — сказал Гиллем. — Сейчас не время спорить.

— Но они еще могут быть моими, — продолжал Ферран, не обращая внимания на своего спутника. — У меня есть девчонка. Я продам ее одному человеку в Валенсии, которому нравятся такие. Он заплатит достаточно, чтобы я мог отправиться на корабле в Константинополь. Знаешь, сколько принесет одна поездка в Константинополь?

— Луп…

— Ферран!

— Клянусь всеми святыми, ты тратишь время, которого у нас и так нет, на эти глупые мечты! — ожесточенно воскликнул Гиллем. — Луп, Ферран, кто бы ты ни был, давай уходить, иначе нам не удастся спасти свои шкуры, не говоря уж о девчонке или богатствах, которых не существует.

— Приведи девчонку. Сначала я убью этих двоих. А потом того, другого.

— У нас нет времени! — взвизгнул Гиллем.

— Это не займет много времени. — Луп повернулся к Юсуфу, который извивался в руках Гиллема, как выброшенная на берег форель. Он схватил с ближайшего столика полированную деревянную лошадь. — Держи его, Гиллем. Подальше от себя, — спокойно добавил он.

Исаак поднялся, тщетно пытаясь помочь, Гиллем держал мальчика на расстоянии вытянутой руки от себя. Луп поднял деревянную статуэтку и с грохотом обрушил ее на Юсуфа.

Но мальчик успел пригнуть голову и прыгнуть в сторону. Статуэтка, скользнув по голове Юсуфа, всей тяжестью обрушилось на левое плечо мальчика. Невыносимая боль пронзила его руку. Юсуф и охнуть не успел, как перед глазами у него все потемнело.

— Это его усмирит, пока я разделаюсь с хозяином, — сказал Луп. — Иди за девчонкой.

Услышав звук падающего тела и жестокие слова Лупа, Исаак повернулся и поднял маленькую, тяжелую скамью. Держа ее сильными руками за край, он сделал шаг вперед и с силой нанес удар в направлении голоса. Скамья попала в его врага, и Исаак тут же отдернул ее. Он услышал, как Луп пошатнулся и выругался, и снова поднял скамью.

— Что это ты делаешь, слепой попрошайка? — воскликнул Луп, легко уклоняясь от скамьи и снова поднимая статуэтку.

Юсуф на мгновение очнулся и открыл один глаз. Плечо пульсировало от невыносимой боли, а левая рука безвольно повисла. Теперь двое мужчин отошли от лестницы, и Луп наступил на маленький, изысканно вытканный ковер.

Этот ковер год назад подарил Мариете бродячий купец, у которого было больше товаров, чем денег. И хотя он казался неуместным в длинном коридоре и представлял собой постоянную угрозу для неустойчивых ног, Мариета высоко ценила его. Ей казалось, что ковер придает дому элегантности, которая скрывает всю омерзительность ее ремесла.

Юсуф подполз поближе. Он протянул руку и ухватил за край ковра. Когда Исаак снова поднял скамью, а Луп поднял лошадку, чтобы ударить врача, мальчик как можно сильнее дернул ковер на себя.

Этого было достаточно, чтобы лишить противника равновесия.

Луп зашатался, попытался выпрямиться и поскользнулся. Падая, схватился за стенной подсвечник, выдернул свечу и с грохотом повалился на пол. Свеча погасла, и все вновь погрузилось во мрак. В это же время снизу раздался голос Гиллема:

— Она исчезла! Я не могу ее найти. Что мне делать?


Привратник епископа оглядел обеих женщин и молодого человека, стоявших на ступенях дворца, и покачал головой.

— Сегодня праздник святого Нарцисса, — негодующе заметил он. — Его Преосвященство ужинает и сегодня вечером не будет никого принимать.

— Послушай, друг, — начал Даниил, стараясь говорить как можно увереннее, — мы…

— Глупости! — резко перебила Юдифь. — Он нас примет. Скажи Его Преосвященству, что ты помешал войти жене врача, его дочери и сопровождающему. Увидишь, что будет. Ты сильно пожалеешь об этом.

— Что такое, Маттеу? — раздался голос за спиной привратника.

— Здесь женщина, которая говорит, что она жена врача. Она пришла со своей дочерью и кем-то еще, — ответил Маттеу.

— Впусти же их! — приказал Франциск Монтерран. — Его Преосвященство захочет их увидеть. Быстрее!

Побежденный привратник отошел в сторону и проводил гостей во дворец.

— Ваша мать смогла бы пробить стены Иерихона, — заметил Даниил, когда они шли за Юдифью по залу.

— И без трубы, — прошептала в ответ Рахиль.

Ей стало смешно, несмотря на не отпускавший страх.


Капитан гвардии епископа сурово посмотрел на своего подчиненного.

— Повтори, — приказал он, с трудом сдерживая гнев, — да побыстрее на этот раз, что именно ты сделал.

— Да, капитан. Я получил ваше распоряжение относительно того, что Понс Мане сегодня вечером останется дома и что нам надо прекратить следить за домом Мариеты в Сан-Фелью. Как нам было приказано, мы пошли к его дому, и разместили стражу там. Когда все было готово, я вернулся, чтобы сообщить о выполненном приказе.

— Какое распоряжение, Пере? Не было никакого распоряжения, — холодно сказал капитан. — Только такой дурак, как ты, мог попасться на столь незамысловатый крючок. Арнау! — громогласно крикнул он. — Собери отряд и немедленно отправляйся к дому Мариеты в Сан-Фелью. Я последую за вами через минуту. А с тобой, Пере, разберемся завтра утром.

Посыльный просунул голову в комнату.

— Сообщение от епископа, господин. Вы должны немедленно прийти.

— Иду. — Но за дверью уже слышались шаги Беренгера в сопровождении запыхавшегося Николая Маллоля и двух закутанных женщин.


На верхней площадке лестницы, напротив черного входа в парадную залу, господин Понс Мане перекатился на бок и застонал. Голова сильно болела, и казалось, вот-вот лопнет. Он не понимал, где находится и как сюда попал. Мане заморгал и безуспешно попытался разглядеть окружающую обстановку. Затем в памяти возникло несколько разрозненных образов: он увидел, как идет вдоль реки, и потом стоит в темном дворе, где пахло лошадьми. Последнее, что он помнил, были ворота, которые слишком легко открылись и впустили его в мрачный дом, который он знал, но не мог сказать, кому принадлежит. Понс Мане вполголоса выругался и сел.

Пока он был без сознания, кто-то зажег свечу, и теперь Понс видел лестницу и дверь перед собой, занавеску, отделявшую его от остального дома. Он осторожно ощупал голову. Боль сосредоточилась за ухом, но волосы были сухие. Наверное, он ударился головой и упал на пол или, возможно, упал и ударился головой, но крови не было. Обрадованный этим обстоятельством, Понс ухватился за косяк двери и с трудом поднялся на ноги.

Вначале шум вдалеке не произвел на него никакого впечатления, но теперь сквозь боль Понс начал различать отдельные слова и звуки. Довольно близко незнакомый голос пронзительно прокричал что-то, и боль стала невыносимой. Затем вдали раздался грохот, эхом отозвавшийся в голове.

— Юсуф! — раздался отчаянный голос. — Где ты? Ты меня слышишь?

Этот знакомый голос был подобен свету в темноте: когда Понс услышал его, сознание прояснилось, и память вернулась к нему. Это голос лекаря, значит, они были в доме Мариеты, и его ударили по голове. Без дальнейших раздумий Понс шагнул за занавеску, отделявшую его от главного коридора, и огляделся. В комнате напротив ярко горела свеча, и кто-то возился со ставнями. Другой конец коридора был погружен во тьму. Понс схватил свечу со стены и бесстрашно пошел на голос Исаака.

На полу лежал человек. Когда Понс приблизился, он застонал, перевернулся и начал подниматься на колени, раскачиваясь из стороны в сторону, как будто был ранен. Рядом лежал Юсуф. Между ними стоял Исаак с тяжелой скамьей в руках, поворачивая головой из стороны в сторону, словно прислушиваясь. Понс вставил свечу в канделябр на стене.

— Господин Исаак, это я, Понс. Почему вы не опустите скамью?

— Боюсь поранить Юсуфа, — ответил врач. — Где он? Вы его видите?

— Да, я принес свечу. Дайте мне скамейку, господин Исаак, я ее поставлю, — сказал Понс, принимая скамью из рук лекаря. — А что случилось с этим?

— Думаю, он поскользнулся и упал. Вы знаете, кто он?

— Нет, кажется, нет. Никогда не видел его прежде.

Он склонился над раненым мальчиком.

— Юсуф, ты меня слышишь?

— Да, господин Понс, — ответил Юсуф, пытаясь подняться, но тут же упал.

— Кажется, Юсуфу очень больно, — заметил Понс. — Думаю, у него повреждена рука. Кто это сделал? Этот человек?

— Да, — ответил Исаак странным голосом, — это он. А вы, господин Понс, вы ранены?

— Моя несчастная голова получила сильный удар, но, думаю, я его переживу.

Луп продолжал мучительно медленно подниматься. Он схватился за край скамьи и пытался встать на ноги.

— Старая рана, — произнес он, зажимая шрам на виске. — Я получил удар по старой ране, которая так и не зажила. Не могу выносить эту боль.

— Боже правый! — в ужасе воскликнул Понс Мане и подхватил шатающегося человека. — Это голос моего брата. — Он опустил Лупа на скамью. — Ферран? — Понс пристально уставился на изуродованное лицо.

— Привет, брат, — прошептал Ферран Мане и закрыл глаза.


— Госпожа Юдифь, — произнес Даниил, — позвольте мне проводить вас до ворот. Уже темнеет, и сегодня вечером могут быть беспорядки.

Юдифь оглядела соборную площадь.

— Куда направились солдаты?

— В дом той женщины, — ответил Даниил.

— Вы знаете, где он? — спросила она, хватая его за руку.

— Я, госпожа? Думаю, я смог бы его найти, — смущенно ответил Даниил. — Его все знают. Хотите, чтобы я отнес туда какое-нибудь послание?

— Нет, ты должен отвести нас туда. Там мой муж. Я должна быть рядом с ним. — Она отпустила руку Даниила, привлеченная цокотом копыт по мостовой.

— Мама! — яростно прошептала Рахиль. — Ты не должна ходить в этот дом.

— Да, госпожа Юдифь, — добавил Даниил, — вы не должны идти.

Рядом с ними остановились трое всадников.

— Госпожа Юдифь, — произнес епископ, — неужели никто не пошел проводить вас до дома? Арнау, я удивлен…

— Мы пытались, Ваше Преосвященство, — объяснил капитан.

— Ваше Преосвященство, — произнесла Юдифь, подходя к лошади епископа, — я хочу просить вас об одолжении.

Беренгер низко наклонился к ней.

Они довольно долго о чем-то шептались, а Даниил вдруг схватил Рахиль за плечо и увлек в сторону.

— На нас опять напали, господин Даниил? — осведомилась Рахиль.

— Прошу прощения, я не могу удержаться, чтобы остановить вас против вашей воли, госпожа Рахиль. Возможно ли убедить вашу мать вернуться домой?

— Следовало бы спросить, возможно ли убедить мою мать сделать что-либо, — ответила Рахиль, с трудом сдерживая смех.

— Сегодня вечером на улицах небезопасно. Ни ей, ни вам не пристало идти в дом Мариеты. Не могу представить, чтобы даже самые злые языки могли приписать коварный мотив госпоже Юдифи, но все же…

— Они побоятся. Если мама решит туда пойти, ее не остановят ни мы с вами, ни епископ, ни даже ребе Самуил. Бедный Даниил, боюсь, она и вас увлечет за собой в львиное логово. Но там будет гвардия епископа, чтобы защитить ее.

— Хоть это радует. Мысль о том, что придется защищать вашу мать против ее воли, ужасает. Я не против того, чтобы отправиться в львиное логово. Меня пугает то, что придется спасать госпожу Юдифь ото львов.

— Вам не придется этого делать, — ответила Ревекка. — Папа всегда говорил, что она настоящая львица. Она не боится никого и ничего. Вот увидите. Львы разбегутся перед ней, как мыши.

— Вот в кого вы такая смелая, — заметил Даниил.

— Рахиль, Даниил, идемте, — позвала Юдифь. — Нам надо торопиться. — И все трое в сопровождении двух пеших солдат отправились в Сан-Фелью.


Яростный стук в дверь дома Мариеты ознаменовал прибытие войск.

— Откройте, иначе мы выломаем дверь, — громко произнес спокойный, уверенный голос.

— Ставня открыта, господин, — заметил другой голос.

— Тогда вперед. Возьми с собой Йохана и будьте настороже.

Совсем скоро два человека в сапогах со шпорами, в легких доспехах и с саблями в руках появились из опочивальни и отперли входную дверь. Вошел командир и быстро оглядел место происшествия.

— Больше света! — рявкнул он.

Появились двое солдат с факелами.

— В комнате слева от вас, командир, лежит мертвая женщина, — сказал один из солдат, первыми вошедших в дом.

— Кто она?

— Должно быть, сама Мариета, — осторожно предположил он, прекрасно зная, кто эта женщина, но не желая предавать огласке свое знакомство с ней.

— Приведите пленника, — приказал командир стоявшим снаружи солдатам, и другой мужчина втолкнул в дом жалкого Гиллема де Монпелье.

— Кто в доме? — грубо спросил командир.

— Луп. Это он все придумал. Это его план…

— У тебя будет время обо всем рассказать. Кто еще?

— Только Понс Мане, торговец шерстью. И она — там. — Гиллем задрожал и разразился рыданиями.

— И еще мы, командир, — крикнул из конца коридора Исаак. — Нам нужна помощь. Мой юный ученик ранен.

Не успели стражники дойти до конца коридора, как цокот лошадиных подков объявил о прибытии следующей группы. В дом вошел капитан гвардии епископа в сопровождении самого Беренгера.

— Что у нас тут? Господин Исаак, это ты?

— Да, Ваше Преосвященство, и здесь ваша ведьма, — поморщившись, произнес он. — Одна ведьма и один ученик колдуна. Вы можете видеть целую толпу ведьм и колдунов, наводнивших город.

Беренгер выхватил у солдата тяжелый факел и поднес его к дрожащему Гиллему и Феррану, который лежал на скамье у стены, очевидно, без сознания. — Кто это?

— Гиллем де Монпелье, Ваше Преосвященство, — ответил капитан. — Я допрашивал его несколько дней назад по вашей просьбе. У вас есть его показания.

— Верно. И полагаю, скоро у меня будут и другие. А это кто? — Беренгер указал факелом на Феррана.

— Ваше Преосвященство, кажется, этот человек мой брат, — с сомнением произнес Понс Мане. Он подошел ближе к беспомощному человеку и взглянул на него. — У него голос моего брата, он утверждает, что он мой родственник, но как такое может быть, я не знаю. Последние десять лет мы были уверены, что мой брат мертв.

— Он похож на вашего брата? — спросил Беренгер.

— В глазах есть что-то от него, но взгляните, Ваше Преосвященство. Он весь изуродован и искалечен.

— Помню, он был красивым мужчиной, — заметил Исаак. — Высоким и сильным, хотя несколько неотесанным.

— Если это Ферран, — продолжал Понс, — он слишком низко пал, став рабом этого Гиллема. Но как он мог пасть столь низко, чтобы стать пособником в колдовстве, вызвавшем смерть моего сына, его родного племянника? Его господин обманул и использовал его. Он всего лишь жалкое создание.

— Жалкое?! — завопил Ферран, поднимая голову и глядя брату в лицо. — Я бросаю твою жалость в навозную кучу вместе с твоим гниющим трупом! Никто меня не использовал. Я использовал всех. Я тут главный, Понс. Ты, ничтожный, дрожащий сукин сын. Ты мне не брат. Как ты можешь быть моим братом?

Командир сделал шаг к нему, чтобы остановить, но епископ удержал его.

— Пусть говорит. Он сам выдает себя.

— Он бредит, — сказал Понс. — Мой брат никогда бы не стал так говорить.

— Не называй меня братом! — взвизгнул Ферран.

Он проворно вскочил, и в правой руке, которую он прижимал к груди, в свете факелов блеснул металл. Ферран кинулся на Понса Мане.

— Хватайте его! — крикнул капитан, отталкивая Понса.

Командир нанес удар саблей; когда двое кинулись на него, Ферран сделал шаг вперед и рухнул на пол, пронзенный саблей в бок. Его кинжал с узким лезвием выпал из руки и со звоном ударился о пол.

Командир подхватил кинжал и склонился над раненым. Исаак опустился на колени, ощупал голову и шею Феррана и положил руку ему на спину.

— Не думаю, что ему можно помочь, — наконец вымолвил он.

Беренгер перекрестился и прошептал молитву.

— Он мертв, — бесцветным голосом повторил Понс. — Как я могу оплакивать человека, убившего моего сына? Десять лет назад, несмотря на все его грехи, я мог бы скорбеть. Если бы он умер тогда. Господи, у меня раскалывается голова, и я устал.

— Сидите тихо, господин Понс. Я должен заняться Юсуфом, — сказал Исаак. — Потом я осмотрю вашу голову. Пусть кого-нибудь пошлют в дом господина Мане, — добавил он, и командир подозвал одного из солдат.

Приглушенные голоса у двери привлекли их внимание.

— Кто там? — спросил Беренгер.

— Это господин Николай Маллоль, — ответил стражник. — И…

— Мой тесть здесь? — спросил Николай, шагая по коридору.

— Я здесь, Николай, — отозвался Исаак, осматривая плечо Юсуфа.

— Отец Исаак, — облегченно выдохнул молодой человек. — Вы не пострадали?

— Со мной все в порядке. У Юсуфа повреждено плечо и сломана кость, но он выживет.

— Несите его в наш дом. Тут недалеко, и Ревекка позаботится о нем.

— Прекрасная мысль, — ответил епископ. — А мы подождем до утра, чтобы выслушать объяснения.

— Да, — согласилась Юдифь, тихо вошедшая в комнату вслед за остальными. — Так будет лучше всего. Мы пойдем с вами.

— Юдифь? — изумленно спросил муж. — Это ты?

— А кто же еще? — как всегда сердито ответила она. — Бедная девочка пришла к нашим воротам. Кто-то должен был помочь.

— Где остальные обитатели дома? — быстро спросил Беренгер.

Мужчины переглянулись.

— Не знаю, — ответил капитан. — Я послал человека осмотреть дом. Он уже вернулся?

— Да, капитан, — ответил командир. — Он никого не нашел. Все исчезли. Слуги, девушки, все.

— Они поступили мудро, — произнес Исаак. — Юдифь, — добавил он, беря ее за руку, — это Николай, твой зять.

— Добрый вечер, — поздоровалась Юдифь, пристально глядя на Николая и слегка поклонившись ему, — нам пришлось встретиться при странных обстоятельствах.

— Верно, госпожа Юдифь, — согласился зять и отвесил поклон.


Когда Понс Мане был передан на попечение своих спутников, двое солдат из стражи Беренгера положили Юсуфа на самодельные носилки и понесли в дом Николая Маллоля, который находился неподалеку. Николай открыл перед маленькой процессией дверь и позвал жену.

— Папа! — воскликнул Ревекка, торопясь в прихожую, где толпились люди. — Я так переживала за тебя. Что случилось с бедным Юсуфом?

— Он повредил плечо, — ответил отец. — У тебя есть для него свободная комната? Не хочу, чтобы сегодня его тревожили.

— Конечно, папа. Пожалуйста, перенесите его в комнату наверху. Служанка вас проводит, — сказала Ревекка солдатам, несшим носилки. — Вы нашли…

— Зейнаб? — закончил за нее Николай. — Да. Она снова свободна, и с ней все в порядке.

— Замечательно, — с облегчением ответила Ревекка. — Я так волновалась. Милый, куда мы ее поселим? Но ничего. Можно разостлать постель…

— Она поживет у нас, пока не поправится. Наоми за ней присмотрит.

Голос, раздавшийся из темного дверного проема, заставил Ревекку замолчать.

— Мама? — произнесла она и сделала шаг к матери. Минуту помедлила, а затем бросилась в объятия Юдифи и спрятала голову у нее на груди. — Мама, ты меня простила?

Юдифь погладила ее по волосам, а затем отстранила от себя, чтобы взглянуть в лицо.

— Простила? Я не сказала, что простила тебя. Конечно, нет. Но я очень рада тебя видеть.

— Мама! Ты ничуть не изменилась.

— Ты тоже, Ревекка. Говорят, у меня есть внук. Я могу его увидеть?

— Да, идем. Он такой красавчик, мама. Он сейчас спит, но…

— Мы его не разбудим, — ответила Юдифь. — И обе женщины бесшумно исчезли в комнате Карлеса.

Глава девятнадцатая

На следующее утро нашлась одна из обитательниц дома Мариеты. Она была на ярмарке, горящими глазами следя за выступлением музыкантов и фокусников и жадно посматривая на столы со сладостями и ароматными жареными кушаньями. Солдат гвардии епископа узнал ее, подошел поближе и ласково тронул за плечо.

— Здравствуй!

Она вздрогнула и обернулась, побледнев от страха.

— Ты ведь работала у Мариеты? — спросил солдат. — Я тебя помню. Ты открывала дверь.

— Иногда, — ответила побледневшая и испуганная девочка. — В основном я работала на кухне. — Ее губы задрожали. — Вы меня арестуете?

— За то, что ты пришла на ярмарку? — со смехом спросил солдат. — Это не преступление.

— Я никогда раньше не была на ярмарке. Она нас не отпускала. — Девушка замолчала и обеспокоенно огляделась по сторонам. — Я слышала, она умерла. Так говорят.

— Ты ведь это знала, верно? Поэтому вы все убежали?

Беспомощная девочка расплакалась. Наконец она вытерла глаза рукавом и шмыгнула носом.

— Луп убил ее, — тихо ответила она. — Он убил ее собственными руками и бросил в спальню. Мы подумали, что он тоже нас убьет, и сбежали, даже не захватив свои вещи.

— Ты голодна? — спросил солдат.

Девочка кивнула.

Взяв ее за руку, он повел ее к палаткам, торгующим едой, купил обжаренную колбаску, хлеб и маленький пирожок. Он терпеливо ждал, пока она жадно глотала еду, а потом снова заговорил:

— Ты пойдешь со мной и расскажешь епископу все, что видела? Потом мы с тобой пообедаем в столовой, и тебе могут разрешить вернуться за вещами.

— Меня арестуют? — бесцветным голосом спросила девочка.

— Ты же ничего не сделала. Возможно, кто-нибудь сможет найти тебе место в более уважаемом доме, чем у Мариеты.

Девочка робко взглянула на солдата, не веря ни во что и мысленно сравнивая возможность скорого обеда с возможностью нескорого ареста. Она дрожала от голода и усталости. Сопротивляться не было сил. — Хорошо, я пойду.

— Где остальные?

— Большинство здесь; некоторые девушки работают, одна из рабынь пытается вернуться на юг. Другая ушла домой. Ей повезло.

— Возможно, и твоя судьба скоро переменится, — весело произнес стражник. — Идем, никто тебя не обидит.


— Ваше Преосвященство, — сказал Исаак, — я получил послание.

— И прибыл с похвальной поспешностью. После вчерашней ночи путаницы и ошибок мне начинает казаться, что никто в этом городе уже не может правильно истолковать послание. Как поживает протеже Его Величества?

— Юсуф? У него все хорошо. Молодые кости нелегко сломать. Ключица треснула и болит, но она срастется довольно быстро и аккуратно. Я оставлю его у Ревекки на пару дней, потому что он пока очень слаб и испытывает сильную боль. Отличный предлог, чтобы немного отдохнуть от уроков.

— А как мавританская девочка?

— Она молода, как и Юсуф. Несколько дней отдыха и хорошей еды, и все будет в порядке. Я приведу ее сегодня днем, чтобы она дала показания, если пожелаете.

— Разумеется. Конечно, это простая формальность.

— Почему?

— Мы нашли одну из кухарок Мариеты. Она и двое или трое других девушек видели, как Ферран Мане задушил ее хозяйку и бросил в спальню. Они все разбежались. Девушки его очень боялись.

— Понятно почему, — заметил Исаак.

— И теперь, когда Ферран Мане мертв, а Гиллем де Монпелье болтает без устали, нам больше не нужны свидетели этого плана.

— Значит, это был план.

— Да, план, как лишить Понса Мане всех денег. Мне говорят, что Ферран всегда был умным парнем.

— Верно. Слишком умным, чтобы преуспеть. Вы его знали?

— Нет, он покинул город до моего приезда.

— Значит, все то, что случилось с Понсом, все эти необоснованные обвинения в том, что у него любовница-мавританка, обвинение в насилии, выдвинутое против его сына, — это происки его брата?

— Так утверждает Гиллем. Правда, он уверяет, что не знает, что случилось с юношами. Он говорит, что они не должны были умереть. Он думал, что их обманут или станут угрожать, чтобы они приносили деньги.

— Он был уверен, что Понс Мане отдаст все свое состояние, лишив средств себя, жену и старшего сына, лишь потому, что об этом попросил Лоренс?

— Не знаю, верил ли он в это, — ответил Беренгер. — Но именно в этом он хочет нас убедить.

— И что, по словам Гиллема, им дали?

— Во время церемоний? Во-первых, сок византийского мака, который сжигали у них под носом или добавляли в вино. А также египетскую траву, которая вызывает завораживающие видения. Но этого было недостаточно, чтобы причинить вред. Гиллем клянется всеми святыми, имена которых может вспомнить, а также кое-чем другим.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Я знаю эти вещества. Они могут вызвать смерть, если их принять в достаточных количествах. Но эти молодые люди умерли по другой причине.

— Что, по-твоему, он использовал?

— Порой наши предрассудки обманывают нас, господин епископ. Меня вызвали к юноше, который ходил во сне, у которого были видения и кошмары и который лишился аппетита, а затем умер странной смертью. Симптомы напоминали отравление ядом, который люди называют белладонной.

— И что это такое?

— Сок паслена. Встречается довольно часто. Я думал, что юношей травили медленно, пока их организм не накопил достаточно яда и уже не мог сопротивляться. До тех пор пока не стал свидетелем смерти Лоренса Мане и не изучил жидкость в чашке и мочу. Беладонна может вызывать ужасные видения, но, думаю, кто-то приготовил для Феррана Мане особую смесь, содержащую и другие вещества, в том числе ведущие к судорогам.

— Аптекарь из Жироны?

— Возможно. Но, скорее всего, где-то в другом месте. Полагаю, что Ферран с самого начала хотел убить всех троих юношей, чтобы запугать Понса. Он мог не знать, что они держали свою дружбу в тайне, да так, что даже семьи о ней не знали.

— Злодей, не осознающий ценности жизни, — заметил епископ. — И полагаю, что женщина, которая принесла яд, была Мариетой. Она среднего роста, а этот дурак Рамон твердил, что это была маленькая женщина.

Исаак помолчал.

— Не думаю, что теперь имеет большое значение, какое именно вещество погубило всех юношей. Это было важно, лишь пока жертвы были живы и оставалась надежда на их спасение.

— Верно. И как это ни больно признавать, я рад, что все кончилось. А теперь, — Беренгер переложил бумаги на столе, — тебе известен некий Маймо Момет?

— Конечно, Ваше Преосвященство.

— Что ты мне можешь сказать по поводу спора насчет двора за его домом?


Несколько дней спустя, когда посетители ярмарки разошлись, а торговцы и купцы собрали свои пожитки, непроданные товары и выручку и ушли, в городе еще остались актеры. Они испросили разрешения представить благочестивую и поучительную пьесу и установили сцену на соборной площади.

Кажется, тут собрался почти весь город. Дети бегали по ступеням собора, наталкиваясь на вышедших из таверны рабочих, занявших места на ступенях. Женщины собирались и сплетничали о своих соседях.

Епископ остался в кабинете, чтобы заняться делами, накопившимися за последние несколько недель, подписывал разрешения на проезд, даровал позволения на слушание дел, начиная от споров по поводу границ совместно используемого двора и заканчивая обвинениями в том, что некий должник не возвращает деньги двум своим кредиторам. Он взглянул на стопку прошений и вздохнул.

Исаак был дома. После нескольких холодных дней в город вернулось тепло, и теперь он сидел во дворе: спину приятно грело солнце, а рядом стояла Юдифь.

— Не могу выразить, Юдифь, как я рад, что ты в тот вечер пришла в дом Ревекки.

— Я отправилась к епископу, потому что девочка-мавританка сказала, что ты в опасности.

— А разве епископ не любезный человек, моя милая?

— Может быть, и так, однако людей он отправил сразу, — ворчливо признала Юдифь.

— А наш внук столь же красив, как говорит его мама?

— Исаак, ты несправедлив. Конечно же! Иначе и быть не могло. Но почему у Ревекки только один ребенок?

— Она молода. У нее еще будут дети.

— А что станет с домом Мариеты теперь, когда повесили Гиллема?

— Не сомневаюсь, что насчет него будут вестись долгие споры, моя дорогая, но уверен, что все останется неизменным, как обычно бывает с подобными местами.

— Зейнаб не придется возвращаться?

— Нет, теперь она свободна.

— Что будет, если они узнают, что это она доставляла послания и давала юношам яд?

— Юдифь, милая! Будь осторожна. Это очень серьезное обвинение. Почему ты думаешь, что это была она?

— Она мне сама рассказала. Эта мысль мучила ее. Она не смогла прочитать послания и не знала, что было в пузырьках. Она думала, что это сок восточного мака.

— Так и могло быть. Что касается закона, Юдифь, то нашлись свидетели, все честные граждане, которые поклялись, что это Мариета приносила яд. Они ее узнали. Таково было заключение добросовестных судей, и именно так все и произошло. Зейнаб не приближалась к юношам перед их смертью.

— Но, Исаак…

— Ты хочешь, чтобы ее повесили за то, что она передала сообщение? И чтобы снова начались преследования ведьм?

— Понимаю. В душе она невинна.

— Согласен. А где Рахиль?

— Она пошла к Долее отнести травяного настоя, который ты ей прописал. Тебя не было, и мы решили, что будет неплохо, если она его отнесет.

— Не думаю, что была необходимость спешить, но я не возражаю. Рахиль поступила очень благородно. Можно было бы послать Ибрахима.

— У меня для него была другая работа.

— Поскольку у нас появилось несколько свободных минут, Юдифь, я хочу снова поговорить с тобой о Рахили. Ты делаешь ее несчастной, заставляя выйти замуж за кузена, которого она в глаза не видела. Она не такая, как дочь Мордехая, которая легко и весело может уехать с незнакомцем и надеяться на лучшее.

— Если пожелаешь, муж, — мягко произнесла Юдифь, принимаясь за вышивание, — есть много других партий. Если она выберет кого-нибудь, я не стану возражать при условии, что это будет хороший и уважаемый молодой человек.

— Не будешь возражать? Ты перестала бояться, что она никогда не выйдет замуж?

— Думаю, это напрасные опасения, — ласково ответила Юдифь. — Но тебе надо поусерднее заниматься с Юсуфом. Если ему придется заменить Рахиль, он должен многому научиться.


На соборной площади Долса, жена перчаточника Эфраима, вместе с соседями наблюдала за представлением «Даниил в логове львов».

Красивый молодой человек выбежал на подмостки и напыщенно поклонился публике. Шутки, смех и разговоры почти тут же прекратились. В тишине юноша раскатистым голосом кратко пересказал библейскую притчу о Данииле, снова поклонился и исчез.

Из-за нарисованного дерева полилась мелодия флейты, а затем на сцену вышла грациозная молодая девушка, почти ребенок. На ней было свободное скромное переливающееся одеяние наподобие мавританского, и она играла на деревянной флейте. Не прекращая игры, девушка начала изящный и величавый танец.

Женщина, стоявшая рядом с Долсой, подняла накидку от лица и воскликнула:

— Это же Зейнаб! Даниил, смотри. Это Зейнаб. Юсуф, подойди поближе. Госпожа Долса, это мавританская девочка, которую мы спасли. Она сказала папе, что сама сможет зарабатывать себе на жизнь.

Они зачарованно смотрели, пока царь в великолепных одеяниях и бумажной короне не откатил в сторону камень, загораживавший вход в львиную пещеру, и не появился торжествующий молодой человек в окружении двух горделивых львов в масках, с хвостами и гривами. За ними из пещеры вышла Зейнаб, играя на флейте. Львы поклонились и спустились к зрителям со шляпами в руках для сбора подаяния.

— Госпожа Рахиль, вы заметили, — спросил Даниил, — что когда вы рядом, я окружен львами? С вами опасно.

— Неужели? — серьезно произнесла Рахиль, глянув в сторону госпожи Долсы, которая весело болтала с одним из львов.

— Хорошо, что опасность может быть такой приятной, — заметил Даниил и бросил в шляпу монету.

На подмостках Зейнаб доиграла свою мелодию. Даниил взял ее за руку и поклонился публике, затем повернулся и подмигнул Зейнаб. Она радостно улыбнулась, подняла в воздух флейту и помахала Юсуфу и Рахили.

Зрители захлопали.

Том Харпер

«Мозаика теней»

Марианне

Ανδρα μοι εννεπε, μοΰσα, πολύτροπον, δς μάλα πολλά πλάγχθη


Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который

Долго скитался…


Гомер. Одиссея, I, 1.

Перевод В. Вересаева


После того как Запад пал, Византийская империя, столица которой находилась в великом Константинополе, в течение тысячи лет оставалась достойной преемницей Рима. Пик ее могущества пришелся на 1025 год, когда страной правил император Василий III, однако за годы правления дюжины его бездарных и продажных преемников империя ослабла настолько, что возникла угроза самому ее существованию. Именно в эту пору императорский трон занял энергичный молодой правитель Алексей Комнин, положивший конец интригам военной знати. Благодаря своим ратным подвигам и искусной дипломатии он сумел восстановить былую силу и славу Византии. Но враги окружали его со всех сторон. Турки-сельджуки, норманны, болгары, германцы и венеты постоянно угрожали внешним границам империи: многочисленные соперники, среди которых были и родственники Алексея, то и дело пытались свергнуть его с трона. Озабоченный успехами турок в Малой Азии, он обратился к Римскому Папе с просьбой прислать ему солдат для поддержки ослабевшего византийского войска. К его удивлению, впоследствии перешедшему в тревогу, он получил этих солдат: Папа выступил с призывом о первом крестовом походе, и десятки тысяч уроженцев Запада двинулись к Византии.

Византийцы говорили на греческом языке, но неизменно называли себя ромеями. Народы, жившие вне пределов империи, почитались ими за варваров.


Знаешь, зачем наши преторы нынче надели

Эти богато расшитые алые тоги,

Эти браслеты, тяжелые от аметистов,

Перстни, манящие блеском смарагдов огромных?

Знаешь, зачем они держат изящные трости

Искусной работы из золота и серебра?

Варваров будут посольство сегодня встречать —

Подобные вещи сводят с ума дикарей.


К. Кавафис

α

Вооруженные топорами варвары появились возле моей двери уже под вечер. Солнце, скрывшееся за западными укреплениями, окрасило небо и землю в медно-красный цвет. Ветер совершенно стих, и многочисленные навесы стали такими же недвижными, как и высившиеся над ними башни и купола царицы городов. Из десятков окрестных церквей доносились приглушенные молитвословия. Весь день на улицах бурлила толпа, жители Византия[111] отмечали праздник святителя Николая и наблюдали за императорской процессией, которая проследовала через центр города; теперь же людская волна схлынула обратно в аркады и многоквартирные дома, откуда и появилась. Я сидел на крыше своего дома и разглядывал прохожих, неспешно попивая вино, поскольку очередной недельный пост закончился.

О прибытии варваров меня известила Зоя, младшая из моих дочерей. Я увидел краем глаза, как в проеме наверху лестницы появилось ее удивленное личико, обрамленное кудряшками.

— Тебя хотят видеть какие-то люди, — выпалила она на одном дыхании и, чуть подумав, добавила: — Великаны. Титаны. Три гиганта с огромными топорами. У одного из них огненно-рыжая борода, прямо как у Прометея!

Моя дочка всегда отличалась поэтическими наклонностями, а в последнее время они проявлялись особенно часто.

— В дверь-то они пройдут? — спросил я. — Или мне придется седлать крылатого скакуна и взлетать вверх, чтобы заглянуть им в глаза?

— Должны пройти, — ответила Зоя, немного подумав.

— А через проем, в котором ты сейчас стоишь?

— Наверное. Вот только лестница, пожалуй, не выдержит их веса. И тогда ты останешься на крыше на веки вечные.

— Ничего подобного. Они купят нам новую лестницу.

Личико Зои исчезло, и тут же в комнате, находившейся прямо подо мной, что-то загрохотало. Моя дочь, видимо, не преувеличивала: судя по тяжелой поступи, эти незваные гости могли бы за полдня сровнять с землей все семь холмов Рима. Лестница тяжело содрогнулась. Ее перекладины наверняка изгибались сейчас подобно молодым лукам. Мне казалось, что еще немного, и я услышу громкий треск и звук падения грузных тел, однако замечательно прочная лестница, изготовленная из вифинского дуба, выдержала и эту чудовищную нагрузку.

В следующее мгновение на крыше появились три великана в доходивших до колен кольчугах, подпоясанных широкими кожаными ремнями, на которых висели тяжелые железные булавы. На своих могучих плечах великаны несли грозные двусторонние боевые топоры. Даже без опознавательного знака их легиона — отороченного мехом матерчатого синего квадрата на груди — я тут же признал в них варягов, отборных дворцовых гвардейцев, занимавшихся охраной самого императора. Я медленно поднялся на ноги, приветствуя неожиданных гостей, и почувствовал, как внезапно всколыхнулось вино в чаше, которую я держал в руке.

— Деметрий Аскиат, открыватель тайн? — обратился ко мне один из трех гигантов.

Как и его собратья, он был светлокожим, но жаркое южное солнце подрумянило его физиономию, оставив лишь небольшую молочно-белую полоску, видневшуюся из-за края воротника. Огненно-рыжие волосы были под стать буйному нраву, совершенно не характерному для наших людей. Короче говоря, передо мной стоял типичный представитель народа, населявшего холодный остров Фула (наши предки называли его Британией, когда правили там), хотя этот человек, судя по его уверенному владению греческим языком, давно уехал оттуда.

Я ответил на его вопрос утвердительным кивком, чувствуя всю нелепость моего обычного титула перед лицом этой грубой силы. Сам варяг, конечно же, не стал бы кропотливо раскрывать тайну: он превратил бы ее в пыль, обрушив на нее булаву, или рассек бы ее ударом меча, подобно Александру, разрубившему хитроумный Гордиев узел. Но чего же в таком случае он хотел от меня?

— Тебя приглашают во дворец, — сказал он, постукивая пальцами левой руки по темной, покрытой странными зарубками рукояти топора.

Уж не помечал ли он такими зарубками свои жертвы? Эта мысль смутила меня настолько, что я машинально кивнул ему несколько раз подряд.

— Но зачем?

— Об этом ты узнаешь на месте, — угрюмо ответствовал варяг.

К тому моменту, когда мы вышли из дома, на город уже начинали опускаться сумерки. Улицы, с которых лавочники успели убрать столы, практически опустели, лишь кое-где виднелись торопливо расходившиеся по домам случайные прохожие. Никто не хотел бы оказаться на улице после наступления темноты, когда проходит ночная стража. И уж тем более никто не пожелал бы столкнуться с дюжиной дворцовых гвардейцев, которые, к моему ужасу, выстроились прямо перед домом. Я уныло подумал о том, какой урон это нанесет моей репутации в глазах подозрительных соседей. Только теперь мне стало ясно, почему с окрестных улиц так быстро исчезли игравшие на дороге дети, продавцы сладостей и торговцы фруктами.

Дорога до дворца занимала полчаса, но на сей раз, в компании вооруженных северян, топавших у меня за спиной, и их рыжеволосого командира, шагавшего впереди, она показалась мне бесконечной. Я то и дело ловил на себе исполненные жалости или подозрения взоры прохожих: одни удивлялись отсутствию на мне кандалов, другие — многочисленности эскорта для такой малозначительной фигуры. Везде, где мы проходили, в воздухе все еще продолжали витать запахи, наполнявшие эти улицы днем: пахло то дубильной корой, то свежим хлебом, то кровью, то духами.

В конце концов мы оказались возле мраморных аркад площади Августеон, за которыми виднелись дворцовые врата и огромный купол величественного храма Святой Софии. Мое волнение усилилось еще больше после того, как командир неожиданно свернул направо, на длинную узкую улицу, одна из сторон которой была образована внешней стеной ипподрома. На мое плечо опустилась чья-то могучая рука, заставившая меня последовать за ним в темноту.

— Но ведь дворец находится там! — воскликнул я в отчаянии.

— У дворца много ворот, — ответил командир, не поворачивая головы. — У каждых ворот свое назначение. Существует даже особый вход для торговцев рыбой. — Немного помолчав, он добавил: — Чтобы вони было поменьше.

Стена, возвышавшаяся над нами и уходившая куда-то в бесконечность, насколько хватал глаз, была испещрена арками и украшена самыми разнообразными языческими и священными статуями. Мы двигались вдоль нее, пока не достигли железных ворот, дверь в которых почему-то оказалась незапертой. Какое-то время мы шли в полной темноте, сопровождаемые отзвуками наших шагов по камню; затем над нашими головами вновь открылось вечернее небо, приобретшее багровый оттенок, и я почувствовал, как между ремешками сандалий просачивается теплый песок. Мы очутились на арене ипподрома, на беговой дорожке, взрыхленной копытами лошадей. Арена была пуста, и молчание сотен тысяч отсутствующих зрителей только усугубляло давящую огромность пространства. Центральная перегородка арены ощетинилась множеством колонн и обелисков, похожих на связки копий.

— Идем, — сказал командир, голос которого потерял звучность в этой гнетущей атмосфере.

Увязая по щиколотку в желтоватом песке, мы перешли через дорожку и поднялись по узкой лестнице, прорезавшей центральную перегородку. Вскоре мы оказались прямо под монументами, походившими на пальцы гигантской руки, и на какое-то мгновение я вообразил, что они сжимаются вокруг нас в каменный кулак. Это было забавное видение, но я не смог сдержать дрожи.

Мои провожатые, несмотря на свой исполинский рост, тоже чувствовали себя здесь крайне неуютно. Впрочем, мы быстро перевалили через перегородку и опять спустились на арену, оказавшись на дальней стороне стадиона. Немного пройдя по дорожке в направлении противоположной стены, мы стали взбираться по ступеням, шедшим между рядами пустых скамей. Ступени привели нас на террасу, с которой наверх уходило сразу несколько причудливо извивающихся лестниц. Небо совсем потемнело, лишь узкий серп луны выглядывал из-за стены, однако и в этом мраке воины продолжали ступать так же уверенно. В конце концов, запыхавшись и полностью потеряв ориентацию, я оказался на широком балконе, откуда открывался превосходный вид на арену ипподрома.

— Добро пожаловать в Кафизму, — произнес рыжеволосый варяг.

Я едва не разинул рот от изумления. Да, я знал, что меня ведут во дворец, но полагал, что мы войдем в него через какую-нибудь боковую дверь и окажемся во внутреннем дворике покоев одного из дворцовых сановников, но уж никак не в Кафизме — парадной императорской ложе, с высоты которой император являл восхищенному миру свое недоступное величие. Я и сам не один десяток раз видел его в этой ложе, правда, с изрядного расстояния.

Один из гвардейцев зажег висевшее на потолке паникадило, и оно тут же заблистало всеми стеклышками и золотыми цепочками, освещая искрящиеся золотом мозаики над арками и пустой вызолоченный трон в самом центре ложи. Внезапно я оказался в окружении целого войска царей и героев — их мерцающие в неверном свете изображения готовы были соскочить с золотого фона стен, а огромные старинные колесницы неслись прямо на меня, словно хотели унести меня на небо, как пророка Илию.

— Деметрий, открыватель тайн? Осветитель теней? Истолкователь откровений?

Голос, обратившийся ко мне, был сладок, будто мед, но при первых же словах я сжался, как кошка: мне показалось, что он исходит из самих стен. В нем не было ни угрозы, ни злобы, однако я с дрожью в сердце обратил взгляд к источнику этого голоса — и на какой-то миг испугался, что стены действительно ожили, ибо сразу заметил фигуру, выдвинувшуюся из золотых теней. Только когда обладатель голоса вышел на свет, я увидел, что это безбородый мужчина с круглой головой, облаченный в дорогие одежды, расшитые драгоценными каменьями и знаками отличия сановника высшего уровня. Он пристально смотрел на меня яркими глазами, поблескивающими в свете ламп, как масло на его темных волосах.

— Да, я Деметрий, — пробормотал я наконец.

— А я — Крисафий, — учтиво ответил он. — Советник его блаженнейшего величества императора Алексея.

Я молча кивнул в ответ. Обычный порядок встречи с клиентами, конечно же, был бы совершенно излишним в столь царственной обстановке, к тому же, судя по взгляду евнуха, он уже успел составить мнение обо мне.

— Говорят, ты способен разгадывать загадки, которые кажутся неразрешимыми другим людям, — произнес он. — Ты раскрываешь тайны и проливаешь свет на истинное положение вещей.

— По милости Божьей иногда мне это и впрямь удается, — скромно ответил я.

— Ты смог отыскать дочь эпарха,[112] когда родня уже оплакивала ее кончину, — продолжил евнух. — Ты талантливый человек, и я хотел бы воспользоваться твоими талантами.

Все это время он прятал руки за спиной, но сейчас протянул ко мне пухлую мягкую руку, сжимавшую совсем не мягкий предмет. Вне всяких сомнений, мой вызов во дворец был связан именно с этим предметом. Конечно же, пока я мог только гадать о сути дела, но, судя по его срочности и секретности, оно было весьма щекотливым и, хотелось надеяться, достаточно прибыльным для меня.

Загадочный предмет был длиной примерно в человеческую ладонь и толщиной в палец и состоял из деревянного древка с железным концом, который при помощи обработки был превращен из грубой кованой заготовки в устрашающе острый треугольный наконечник. Этот наконечник и добрая половина древка были покрыты веществом винно-красного цвета, увы, слишком хорошо мне знакомым. На другом конце древка сохранились обтрепанные остатки чего-то похожего на оперение.

— Стрела? — спросил я, осторожно взяв странный предмет пальцами и невольно поразившись его тяжести, несоответствующей размерам. — Но для стрелы эта вещь явно коротковата, она сойдет с лука прежде, чем воин натянет тетиву. — Я лихорадочно размышлял, сознавая, что евнух наблюдает за мной. — Стрелять же такими штуками из баллисты — все равно что запрягать в плуг собак. — Я рассуждал слишком громко и слишком по-дилетантски, а это выглядело непрофессионально. — Однако у меня нет сомнений: это оружие или инструмент, который можно использовать в качестве оружия.

Крисафий вздохнул, и на его гладкой, как мрамор, коже на мгновение проступили морщины.

— Этим предметом выстрелили сегодня в одного из дворцовых гвардейцев. Выстрелили наподобие стрелы, но с огромной силой — мы не знаем как. Мощь выстрела была такова, что острие пробило доспехи и вошло глубоко между ребрами. Он умер почти сразу.

— Невероятно…

Его слова поставили меня в тупик — они казались нелепыми. А возможно, нелепыми были мои представления о неизвестном оружии. Пока эти мысли блуждали в моей голове, я решил прибегнуть к спасительной помощи банальных фраз:

— Мне жаль этого воина и его осиротевшую семью. Мои молитвы…

— Свои молитвы прибереги для церкви, — фыркнул евнух. — Дело тут вовсе не в воине. Куда важнее то, что в этот момент он стоял всего в паре шагов от императора.

Я выругал себя за ошибку. Вознаграждение в данном случае могло быть не просто большим — оно обещало превзойти все мои ожидания. Если бы, конечно, я его заслужил.

Я осторожно начал:

— Хочешь, чтобы я выяснил, кто покушался на жизнь императора?

Сама мысль об этом казалась мне смешной, как и слова, прозвучавшие из моих уст, однако евнух утвердительно кивнул головой.

— То есть кто-то пытался убить императора и я должен поймать этого человека?

— Полагаешь, тебе это по силам? — сухо спросил Крисафий. — Или я ошибся и напрасно оторвал тебя от чаши с вином? Эпарх уверял меня, что ты именно тот человек, какой нужен, хотя я, конечно же, не рассказывал ему всю правду о поручении, которое собирался дать тебе.

— Я справлюсь с этим делом, — ответил я с самонадеянностью, о которой мог пожалеть уже на следующее утро. — Но за какую цену?

— Ты о своем вознаграждении, Аскиат? Полагаю, мы столкуемся. — Судя по небрежной ухмылке, евнух не привык считать деньги. — Плата будет двойной — две золотые монеты в день.

— Я говорю не об этой цене, — огрызнулся я, раздраженный его уверенностью, что меня так легко купить. — Хотя меньше чем за пять золотых в день я вряд ли соглашусь работать. Важно другое: насколько опасным будет для меня это предприятие? Ведь речь идет не о каких-то там хитроумных торговцах, бесчестных свечниках или жуликоватых бакалейщиках!

— Это твои обычные жертвы? — язвительно усмехнулся Крисафий. Мерцающие золотые панели за его спиной как будто слегка потускнели. — Торговцы, укравшие у зазевавшегося покупателя монету-другую? Если тебя больше устраивает их компания, Аскиат, я попрошу варягов тут же вернуть тебя обратно. Прежде, чем ты успеешь завоевать славу и получить благодарность от самого императора.

— Благодарность императора стоит немногого, когда император мертв. К тому же ты забыл упомянуть еще и ненависть его врагов.

— Если ты справишься с этой работой, император останется жив. А даже если он и умрет, ненависть его врагов будет волновать тебя в последнюю очередь. Неужели за пятнадцать лет твоя память так ослабела? Ты забыл о пожарах? О разграбленных храмах? О воплях женщин, которых насиловали прямо на улицах?

Конечно же, я ничего не забыл. Когда пал предыдущий император, мне было девятнадцать и моя юная жена только что родила мне дочь. Узурпатором, чье вступление в этот город пятнадцать лет назад повлекло за собой те ужасные события, был мой предполагаемый наниматель, его священное величество император Алексей. При этой мысли мои глаза вспыхнули, но, поймав на себе испытующий взгляд Крисафия, я предпочел промолчать.

— Увы, сделанного не воротишь, — произнес он бесстрастным тоном. — Однако с тех страшных дней минуло уже пятнадцать мирных лет, за что мы, конечно же, должны благодарить нашего императора. Да, мы можем возвести вокруг города новые укрепления и поставить на них десять тысяч воинов, но в конечном счете лишь жизнь одного-единственного человека стоит между миром и разрухой. И отец, воспитывающий двух юных дочерей, должен особенно ценить эту жизнь.

Мне очень не понравилась та небрежность, с какой он вплел в разговор моих дочерей, и я готов был ударить этого ублюдка, столь высокомерного и в то же время столь коварного. Но, окруженный со всех сторон варягами, я вынужден был держать кулаки при себе. Кроме всего прочего, евнух был безусловно прав. Презирая самого себя, я кивнул головой в знак согласия.

Донельзя довольный победой, Крисафий по-волчьи ухмыльнулся и сказал напоследок:

— Стало быть, господин Аскиат, тебе придется потрудиться для того, чтобы наш император оставался жив. За три золотые монеты в день.

Взвалив на свои плечи судьбы приговоренного к смерти монарха и неразборчивого в средствах евнуха, я мог, по крайней мере, утешаться тем, что мне удалось выторговать недурные условия.

β

Крисафий страстно желал, чтобы расследование началось с опроса членов императорской семьи, заинтересованных в его смерти, однако я решил в первую очередь осмотреть место преступления. Поэтому на следующее утро я стоял возле дома костореза Симеона и обводил изучающим взглядом аркады, расположенные на Месе поблизости от форума Константина. Здесь находилось множество мастерских резчиков по слоновой кости, над их арками были вывешены эмблемы с перекрещенными рогом и ножом. Дом Симеона я узнал но закрытым ставням, запертым воротам и двум вооруженным варягам, стоявшим перед дверьми. Соседи Симеона, уже успевшие выставить товар на продажу, старались не обращать на них внимания.

Я перешел на противоположную сторону улицы и, опустившись на колени, принялся разглядывать покрытую сетью серых прожилок поверхность мраморной мостовой, надеясь найти следы вчерашнего убийства. Ночью, лежа без сна в своей постели, я слышал шум дождя, но у меня оставалась надежда, что запекшуюся кровь смыть не так уж легко. Я стоял голыми коленями на холодном камне, изучая мостовую и стараясь не обращать внимания на многочисленных прохожих, которые в любой момент могли оттоптать мне пальцы. В конце концов мне удалось найти на белом мраморе небольшое розоватое пятно. То ли верный телохранитель пролил здесь кровь за императора, то ли торопливый красильщик выплеснул на улицу остаток содержимого одного из своих чанов.

— Можешь не сомневаться, он упал на этом самом месте. Я стоял всего в двух шагах от него.

Я поднял голову и увидел над собой рослого голубоглазого варяга. Блеск его топора в первый момент показался мне нимбом. Тронутые сединой волосы и изрезанное морщинами лицо говорили о весьма почтенном возрасте. Во всяком случае, для дворцового гвардейца он был явно староват.

Я поспешил подняться на ноги и представился:

— Деметрий Аскиат.

— Элрик, — ответил он, протягивая мне свою десницу.

Я подал ему руку, и он крепко сжал мое запястье сильными пальцами.

— Командир ждет тебя в доме.

— Ты говоришь, воин упал именно здесь?

Последовал кивок.

— Это случилось внезапно?

— Как удар молнии. Он рухнул на бок, словно вепрь, и тут же испустил дух. Я и глазом моргнуть не успел! Стрела пробила его латы с такой легкостью, будто они были из шелка!

— В какой бок попала стрела — в левый или в правый?

Воин развернулся, встав лицом к началу улицы, переступил с ноги на ногу, изображая сраженного стрелой товарища, и уверенно постучал себя по правой стороне груди.

— Вот сюда, — медленно сказал он. — С той стороны, где ехал верхом император.

— Значит, стреляли откуда-то сверху — иначе стрела не могла бы пройти выше императора, сидевшего на лошади, — и через улицу. То есть стреляли из дома костореза.

— В котором тебя ожидает наш командир, — настойчиво повторил воин.

— Останься здесь. Я хочу увидеть то же, что видел убийца.

Я неспешно пересек улицу, поднялся по лестнице, ведущей к двери дома костореза, и остановился перед зарешеченным входом. Внутри было мало света, но все же я различил неподалеку слабое поблескивание кольчуги.

— Деметрий Аскиат! — громко назвался я, прижав лицо к прутьям решетки.

Некогда косторез соорудил ее, чтобы защитить свой дом и имущество; теперь же она, по-видимому, стала для него тюремной решеткой.

— Я знаю, кто ты такой, — послышался изнутри знакомый хриплый голос, и уже в следующее мгновение в дверях появился давешний рыжеволосый командир варягов и открыл ключом замок.

Я вошел в полутемную комнату, заполненную разными безделушками, реликвариями, зеркалами и шкатулками. Богатые мужчины и женщины заплатили бы за любое из этих изделий кругленькую сумму, однако в нынешних обстоятельствах эти предметы заставили меня вспомнить скорее о могиле, о склепе, нежели о роскошной жизни.

— Косторез наверху, — сказал командир, указывая на потолок. — Он живет прямо над мастерской. Там же находятся оба подмастерья и все его семейство.

«Неужели их держали взаперти всю ночь?» — подумал я, поднимаясь по находившейся в углу крутой лестнице. Просторная комната на втором этаже была усыпана белыми, как снег, стружками. В центре комнаты стояли длинные столы, на них лежали брошенные инструменты и заготовки. Высокие окна выходили на черепичную крышу аркады. Заглянув за ее край, я смог увидеть только верхушку шлема Элрика, стоявшего на том же месте, где я его оставил.

— Стрела была пущена не отсюда, — сказал я командиру варягов, не отстававшему от меня ни на шаг.

Мы поднялись на следующий этаж. Здесь с потолка свисали шерстяные занавеси, разделявшие помещение на небольшие комнатки. Я пробрался через них к фасадной стене, из окон которой, куда более низких, чем на втором этаже, тоже была видна улица. Хотя мы находились теперь выше, но над краем крыши аркады по-прежнему торчала лишь голова Элрика. Я кивком подозвал к себе командира.

— Ты тоже был там, когда его убили? — спросил я, памятуя о его иностранном происхождении и потому стараясь говорить медленнее.

— Да.

— Если я правильно понял, он стоял прямо за конем императора, верно?

— Верно.

— И ты думаешь, что стрела могла вылететь отсюда, пройти над конем — а возможно, и над всадником — и поразить человека, стоявшего позади коня?

Командир хмуро глянул в окошко.

— Наверное, нет, — проворчал он. — Но с другой стороны, я никогда не видел стрелы, способной пробить кольчугу, неважно, есть на ее пути лошадь или нет. Спроси у костореза.

— Спрошу, — сказал я более резко, чем это стоило делать в присутствии вооруженного топором гиганта. — Но сначала я хотел бы осмотреть крышу.

— Мы схватили костореза и его подмастерьев на лестнице, ведущей в дом, — попытался возразить мне командир. — Они просто не успели бы так быстро спуститься с крыши!

— Возможно, они непричастны к этому преступлению.

Я отдернул еще один занавес и оказался в задней комнатке. Там находились стол, несколько скамей и лестница, ведущая к люку в потолке. Быстро взобравшись по лестнице, я открыл люк, запертый на прочную задвижку, и выбрался на крышу. Огражденная по краям только низкими балюстрадами, она тянулась налево и направо от меня на большое расстояние, так как крыши стоявших на этой стороне Месы зданий образовывали единое целое. Таким образом, убийца, находись он здесь, мог спуститься на Среднюю улицу по любой из соседних лестниц. Я непроизвольно задержал взгляд на статуе Константина Великого, венчавшей колонну центрального форума, за которой вздымались купола Святой Софии — храма Премудрости Божьей. Премудрости, которая мне очень бы пригодилась.

Переведя взгляд вниз, я увидел на людной улице неподвижно стоявшего на прежнем месте Элрика. Хотя с такой высоты он казался еще меньше, но зато отсюда мне была видна гораздо большая часть его туловища, чем снизу. Он тоже хорошо видел меня, потому что приветственно помахал мне рукой.

— Ага… — пробормотал я себе под нос. Человек, стрелявший с этого места в императора, вполне мог попасть в грудь одного из его охранников. Я опустился на колени возле парапета, шедшего по краю крыши, и тут же обратил внимание на то, что в одном месте камень покрыт свежими царапинами. Внизу же, у поросшего мхом затененного основания стены, валялись…

— Финиковые косточки?

Командир варягов проследил за направлением моего взгляда и тоже заметил небольшую горку косточек финиковых плодов. Он откинул назад голову и захохотал утробным смехом. Это был не слишком приятный звук.

— Поздравляю тебя, Деметрий Аскиат! — сказал он, взяв в свободную руку одну из косточек. — Ты нашел убийцу, который стреляет не хуже Ульра-егеря и обожает сушеные фрукты. Чудо, да и только!


Командир решил присутствовать при моем разговоре с косторезом и с членами его семьи, что, конечно же, не вызвало у них радости. Косторез, худой высокий человек с необычайно изящными руками, страшно волновался, рассказ же его был предельно прост. Он провел утро у себя в мастерской, а ученики все это время работали наверху. Затем все трое вышли на аркаду, желая посмотреть на императорскую процессию, и в скором времени были схвачены варягами. Смерть одного из охранников осталась незамеченной ими, хотя они и обратили внимание на то, что на другой стороне улицы поднялась какая-то суматоха. Косторез клялся, что он запер за собой решетку, поскольку ему уже доводилось иметь дело с ворами. Он был убежден, что в дом, где все это время находилась его жена, не могли проникнуть посторонние. Попутно он попытался заверить меня в том, что с этой поры будет вести себя еще осмотрительней. Последнее замечание костореза вызвало у командира варягов презрительную усмешку.

Подмастерья мало что смогли добавить к словам хозяина, хотя мне потребовалось не менее получаса, чтобы установить это. Они угрюмо взирали на меня со своих скамеек, и мне приходилось вытягивать из них каждое слово. Да, они прилежно трудились в мастерской, пока мастер, человек на редкость честный и требовательный, не позвал их снизу полюбоваться императорской процессией. Подмастерья не помнили, запирал ли хозяин за собой дверь, но знали о том, что он страшно боится воров.

— Была ли заперта решетка в тот момент, когда вы решили войти в дом? — спросил я у командира, отпустив мальчишек.

— Первым шел не я, а Элрик.

— Ты не мог бы спросить его об этом?

Командир императорской охраны со свойственной ему откровенностью заявил, что глупо давать командиру императорской охраны такое никчемное задание, и, грохоча сапожищами громче обычного, отправился вниз. В этот момент в комнате появилась жена костореза. Она была моложе мужа, с более смуглым лицом и более полной фигурой, одетая довольно скромно. Голова ее была покрыта низко надвинутым шарфом. С нею вместе пришли дети — две совсем еще маленькие девочки и мальчик лет десяти. Они старались не смотреть в мою сторону. Сам косторез спрятался по ту сторону разделительного занавеса — я видел его грязные ноги, выглядывавшие из-под ширмы. Я мог лишь гадать о том, что же было тому причиной: ревнивые чувства или боязнь того, что жена может выдать какие-то его секреты.

Свой разговор с ней я начал с достаточно безобидного вопроса:

— Это все твои дети?

— Трое из них, — ответила она еле слышно. — Старший сын работает подмастерьем у другого костореза, приятеля моего мужа, и еще у меня есть две замужние дочери.

— Ты и твои дети наблюдали за шествием из окна?

Она ответила мне кивком головы.

— Не слышала ли ты в это время каких-нибудь посторонних звуков, например шагов по лестнице?

Она отрицательно покачала головой и ответила почти шепотом:

— Сюда могут заходить только члены нашей семьи. Мой муж никого сюда не пропустит.

В этом можно было не сомневаться. Мимо столь бдительного костореза не смог бы прошмыгнуть и сам Одиссей.

— Может быть, ты видела или слышала, как мимо ваших окон пролетела стрела?

— Процессия была очень шумной, — ответила она, нахмурившись. — Впрочем, прямо перед тем, как солдат упал на мостовую, наверху раздался какой-то треск. Это произошло, когда император поравнялся с нашими окнами.

— Ты говоришь, треск? — переспросил я. — Тогда ответь, поднималась ли ты вчера утром на крышу? Повесить белье, подышать свежим воздухом или… — Я прислушался к тяжелым шагам взбиравшегося по лестнице командира. — Или полакомиться фруктами?

Она еще раз покачала головой.

— Мы на крышу не ходим. — Это прозвучало как заповедь Моисея, высеченная на камне. — Там частенько играют уличные мальчишки и шатаются бродяги, которых пускают на крышу владельцы некоторых лавок, чего им вовсе не следует делать. Что до нас, то мы держим наш чердак на запоре.

Шум на лестнице достиг апогея, и в комнату ввалился командир варягов, едва не сорвав на ходу свисающую с потолка ткань.

— Решетка была заперта, — буркнул он и, повернувшись к сжавшимся от ужаса детям и жене костореза, спросил: — Вы любите финики?


— Тот, кто стрелял, мог попасть на крышу и из соседних домов, — сказал я командиру.

Мы вновь спустились в мастерскую. Я расхаживал из угла в угол, подбивая ногами клубы костяных стружек; варяг же сидел за столом и вертел в руках резец, казавшийся в его огромных ручищах жалкой игрушкой.

— Ты что, хочешь провести весь день, расспрашивая каждого лавочника на этой улице, не видел ли он, как по его лестнице поднимается страшный убийца с диковинным оружием и гроздью фиников?

Я обдумал его слова и решил, что за три золотые монеты в день мне не стоит заниматься подобной мелкой работой: Крисафий вряд ли захочет, чтобы его денежки транжирились понапрасну.

— Нет, — ответил я, — этим придется заняться тебе.

И без того красное лицо командира побагровело. Он с такой силой хватил по столу резцом, что сломал его тонко заточенное лезвие.

— Смотри, Аскиат, дождешься ты у меня! — взревел командир, отшвырнув сломанный инструмент в угол. — Варяги призваны защищать жизнь императора и уничтожать его врагов! Я участвовал в дюжине кровавых битв, после которых вороны пировали неделями, ты же хочешь, чтобы я якшался с какими-то гнусными лавочниками!

В окно заглянуло солнце, и мириады пылинок и мелких частиц слоновой кости закружились в его лучах. Мы с варягом молча смотрели друг на друга. Он яростно сверкал на меня глазами, держа руку на рукояти булавы, заткнутой за пояс, а я расправил плечи и не сводил с него взгляда. И в этой хрупкой тишине вдруг кто-то тихо чихнул.

Мы оба быстро повернулись к лестнице, откуда донесся этот звук. Там, прямо позади столба из света и пыли, сидела на нижней ступени одна из младших дочерей костореза, нервно покусывая кончик темной косички. Она отерла носик рукавом платья и, испуганно глянув в мою сторону, тихо пролепетала:

— Я была вчера на крыше, хотя мама и не разрешает мне туда ходить.

После этих простых слов я чуть было не перелетел одним прыжком через всю комнату, однако нашел в себе силы сдержать волнение и медленно приблизился к девочке, изобразив на лице широкую улыбку. Я опустился перед ней на колени, погладил ее по руке и убрал с лица непослушную прядку волос.

— Выходит, вчера ты была на крыше? Как тебя зовут?

— Мириам, — ответила она, глядя на свои маленькие ручки.

— И что же ты видела вчера на крыше, Мириам? — спросил я с деланным безразличием, несмотря на то что каждый мой нерв был напряжен в ожидании ее ответа.

Каково же было мое разочарование, когда она тихо хихикнула и сказала:

— Видела моих подружек. Мы играли.

— Твоих подружек, — эхом повторил я. — Стало быть, других детей? Скажи, а не видела ли ты там человека с большим луком и стрелами, похожего на воина? К примеру, на такого, как он, — добавил я, указывая на стоявшего у меня за спиной варяга.

Она решительно замотала головой.

— Не видела. Сначала мы играли, потом меня нашла мама. Знаешь, как она меня за это отшлепала! У меня даже синяк остался!

Она хотела было показать мне означенный синяк, но я поспешно одернул край ее юбки и задал ей еще один вопрос:

— Это произошло задолго до того, как ты увидела процессию?

Она на миг задумалась и тут же снова покрутила головой.

— Нет. Как только она меня отшлепала, мы тут же увидели внизу ехавшего верхом человека в пурпурной мантии.

Похоже, Мириам хотела поведать нам о чем-то еще, но тут ее окликнула мать, в голосе которой теперь звучали совсем иные нотки, чем при разговоре со мной. Девочка испуганно прижала палец к губам и побежала наверх. Ее босые ножки беззвучно ступали по гладкому камню.

— Ну и ну, — усмехнулся командир, сложив на груди могучие руки. — Он мечет молнии, ест финики да к тому же еще и остается невидимым! Как же ты будешь искать невидимку, Аскиат?

— Мне пора, — коротко ответил я, не обращая внимания на его насмешки. — Мне нужно увидеть кое-каких людей.

— Ты уверен, что их можно увидеть? — поинтересовался командир, явно забавляясь.

— Уверен.

— Элрик и Свейн отправятся вместе с тобой. Евнух приказал охранять тебя и днем и ночью.

— Это невозможно, — заявил я, понимая, что речь идет скорее не об охране, а о наблюдении за мной. — Люди, с которыми я собираюсь встречаться, не станут свободно разговаривать в присутствии дворцовых гвардейцев.

«Как и вообще терпеть их компанию», — продолжил я про себя.

Мне казалось, что командир варягов начнет протестовать, доказывать, что те, кто старается избегать дворцовых гвардейцев, как раз и должны попасть им в руки. Но он лишь пожал плечами и проворчал:

— Твое дело. Если ты решишь отчитаться перед евнухом, тебе придется вернуться во дворец еще засветло. В противном случае ты попадешь в руки к ночной страже, и тебя выпорют за нарушение порядка.

Судя по всему, подобные мелочи его вообще не волновали.

γ

Я пересек дорогу и свернул на боковую улочку, шедшую вниз в направлении торговых кварталов и Золотого Рога. Крутая и извилистая дорожка то и дело прерывалась короткими лестничными маршами в тех местах, где спуск становился особенно опасным, и я возблагодарил пепельно-серые небеса за то, что они не пролились дождем, иначе я бы уже сто раз сломал себе шею. По обе стороны от меня поднимались высокие глухие стены, двери в которых были редкостью, а окон и вовсе никаких не было: венецианские торговцы, владельцы этих домов-крепостей, не привыкли рисковать ни жизнью, ни товаром. Улицы были по большей части пусты, лишь изредка раб или слуга проскальзывал через створки отделанных бронзой ворот.

Чем ниже я спускался, тем проще и скромнее или, если угодно, беднее становились выходившие на улицу постройки. Вскоре появились и всевозможные лавки, их хозяева на разные голоса зазывали прохожих, предлагая лучший в своем роде товар за баснословно низкую цену. Верхние этажи домов сходились здесь так близко, что улица походила на высокую базилику огромного храма. Наконец я оказался возле дома мастера, занимавшегося изготовлением луков и стрел.

— Деметрий!

Едва я переступил порог, как мастер отложил в сторону связку перьев, встал из-за стола и проковылял мне навстречу, чтобы обнять меня по-братски.

— Лука! — Обняв его в ответ, я слегка отступил назад, памятуя о его больной ноге. — Как идет торговля?

Лука рассмеялся, достал из-под стола бутылку и две видавшие виды кружки и наполнил их почти до краев.

— Как видишь, на вино хватает. Пока турецкие и норманнские женщины будут рожать сыновей, для моих стрел хватит мишеней! — Он слегка наклонился вперед и тихо добавил: — Ходят слухи о новой войне, Деметрий. Огромная армия варваров собирается прийти сюда, чтобы оттеснить турок в Персию.

— Я тоже это слышал. Но с тех пор как мы с тобой сражались бок о бок на берегах озера Сорока Мучеников, я слышал подобное едва ли не каждый месяц. И что же? Если кто сюда и явился, так только искатели приключений, польстившиеся на наше золото, или мечтательные крестьяне.

Лука пожал плечами и подлил мне вина.

— Варвары они или нет, главное, чтобы стрелы покупали. Хочу тебе сказать, что за прошедшие с той поры двенадцать лет дворцовый заказ ни разу не уменьшался.

Мы обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами, после чего я достал из складок плаща таинственную стрелу Крисафия и протянул ее Луке.

— Что ты можешь сказать об этой штуковине? Смог бы ты изготовить лук, который выпускал бы подобные стрелы с силой, достаточной для того, чтобы пронзить стальную кольчугу?

Лука пристально рассматривал стрелу, щурясь в тусклом свете.

— Лук для этой стрелы сделать можно, — заговорил он, тщательно взвешивая каждое слово. — Если тебе нужна игрушка для дочери, чтобы она могла отгонять назойливых поклонников. — Он поднял бровь. — Но эта стрела была бы очень опасной игрушкой — ею можно и пораниться. — Он провел пальцем по запекшейся крови. — Похоже, кто-то уже поранился.

— Так и есть, — согласился я.

— И этот кто-то носил стальную кольчугу? — спросил Лука, испытующе глядя мне в глаза.

— Возможно.

Лука вернул мне стрелу.

— Нет. Если пустить эту стрелу из лука, в лучшем случае она пробила бы древесину. Мне неизвестно столь смертоносное оружие.

Я вновь спрятал стрелу в складки плаща, радуясь тому, что здесь нет командира варягов, который не преминул бы ухмыльнуться при виде моей неудачи.

Лука просил меня остаться, но время неумолимо бежало вперед, а мне не хотелось, чтобы первый день, оплаченный золотом Крисафия, не принес никаких результатов. Я поспешил в Платею и кружил по ее улочкам добрых три часа, стараясь выведать хоть что-нибудь у знакомых осведомителей и наемников, коротавших время в тамошних притонах. Разумеется, ни один из них и слухом не слыхивал о столь необычном оружии, хотя все хотели бы заполучить его в свои руки. Некоторые из моих собеседников начинали гадать о моих истинных целях, другие же заверяли меня, что за известную плату они могут убить любого человека, как в кольчуге, так и без оной, даже голыми руками. Один из них, явно сумасшедший, попытался заколоть меня — к счастью, без особого усердия. В конце концов, сидя в маленькой таверне за порцией свинины, я пришел к выводу, что, коль скоро коллективная память разбойников и отборных наемников не содержит ответа на этот вопрос, разгадку следует искать вне пределов византийского опыта.

В скором времени я смог убедиться в справедливости этого вывода. Все устроилось само собой, когда я обнаружил в маленькой таверне, находившейся сразу за еврейским причалом, низкорослого полного человечка с жирной кожей и скудным словарным запасом.


Мне, что называется, повезло. Я направлялся в эту таверну единственно для того, чтобы отыскать там воина по имени Ксеркс, сарацина, с которым в былые времена я водил шапочное знакомство. Если это оружие пришло с востока, Ксеркс мог что-нибудь знать о нем. Увы, Ксеркс ничего не знал, но прежде, чем я успел откланяться, он пригласил меня к себе за стол и налил мне чашу крепкого вина. Сей благородный напиток отдавал сосновой смолой, и я пытался скрыть гримасу отвращения, держа чашу у рта, когда Ксеркс представил мне своего собутыльника, жирного генуэзца по имени Кабо. Тот энергично потряс мою руку и обрызгал меня слюной.

— Прежде Деметрий продавал свою десницу, способную держать меч, — заметил Ксеркс, воскрешая прошлое, о котором я предпочел бы забыть. — Теперь же он торгует своими мозгами. Не знаю, что приносит ему больше денег.

— Мои труды никогда не оцениваются в должной мере, — заверил я его, хотя три золотые монеты в день нельзя было назвать скромным вознаграждением.

— Кабо очень умный, — сообщил мне Ксеркс — Он тоже повидал немало. Теперь он стал уважаемым торговцем.

— И чем же ты торгуешь? — спросил я.

Не то чтобы меня это интересовало, однако лучше было разговаривать, чем пить мерзкое вино. Хитро глянув на меня из-под густых бровей, Кабо гордо ответствовал:

— Шелк. Драгоценные камни. Золото. Оружие. То, что всегда в цене.

— Кабо никогда не был сторонником имперской монополии, — усмехнулся Ксеркс. — Мало того, он считает ее богопротивной!

— Оружие… — повторил я вслух, оставив слова Ксеркса без внимания. — Мне нужно кое-какое оружие.

Кабо слегка приподнял голову и сощурил глаза.

— Ты это серьезно? — изумился Ксеркс. — Неужто решил вернуться к прежнему ремеслу?

— Меч стоит десять золотых монет, — медленно выговорил Кабо.

Я предположил, что его познания в греческом языке ограничиваются вопросами, связанными с торговлей и подкупом чиновников. Ну и, разумеется, вином и женщинами.

— Это гораздо больше легальной цены, — заметил я. — К тому же меч у меня уже есть. Мне нужен лук.

— Лук стоит пять золотых монет. Скифский. Очень мощный.

— Мне нужен очень-очень мощный лук. Мощнее, чем любой другой лук, но при этом достаточно короткий, чтобы выпускать стрелы длиной в человеческую ладонь. Такой мощный, чтобы можно было пробить сталь.

— А также потопить трирему[113] и долететь до луны! — рассмеялся Ксеркс. — Слушай, Деметрий, Кабо торговец, а не кудесник. Ты же, я смотрю, разбазарил последние мозги!

— Я могу продать тебе такое оружие. — Кабо вытер пот с лысины и положил руки на стол, вероятно заметив, как дрогнула кружка в моей руке. — За семь фунтов золота.

— Семь фунтов золота?! Да на эти деньги можно снарядить целую армию! — воскликнул Ксеркс и, посчитав все это за шутку, махнул рукой, требуя принести еще вина.

Пропустив его слова мимо ушей, я спросил у Кабо:

— Это оружие имеется у тебя в наличии?

Кабо отрицательно покачал головой:

— Возможно, будет через шесть месяцев. Или через восемь.

— И как оно выглядит?

Я не скрывал своего повышенного интереса, надеясь, что это убедит генуэзца в серьезности моих намерений.

Кабо, со своей стороны, бросил на меня недоверчивый взгляд, однако инстинкт торговца все-таки взял верх над здравым смыслом.

— Это цангра, или арбалет. Вроде баллисты, но ее может держать один человек. Она пробивает доспехи, если вам нужно именно это.

Мое сердце забилось сильнее, дыхание стало учащенным.

— И благодаря какому чуду изобретательности она способна так действовать? — поинтересовался я.

Кабо наморщил лоб, пытаясь расшифровать мой вопрос, затем усмехнулся и постучал себя по голове:

— Благодаря вот этой магии.

— Это генуэзская магия? — спросил я, поскольку никогда не слышал о подобном оружии среди нашего народа.

Кабо утвердительно кивнул.

— Выходит, такими арбалетами вооружены все генуэзские воины?

— Нет, нет. Слишком дорого. Трудно делать. Но достать можно. Если заплатишь. Пять фунтов сейчас и два потом.

Я немного помолчал, притворившись, что обдумываю его предложение, и наблюдая за тем, как образовываются капельки пота на лысине Кабо. Наконец я сказал:

— Мне нужно подумать.

— С чего бы это? Забыл свои пять фунтов золота дома? — фыркнул Ксеркс, видимо задетый тем, что я и впрямь могу обладать таким богатством.

— Я поставил их на нужную лошадку. Осталось только забрать выигрыш.

Когда я поднялся из-за стола, мне в голову внезапно пришла еще одна идея.

— Скажи-ка мне вот что, Ксеркс, — начал я, бросая на стол медную монетку, чтобы заплатить за свою порцию вина. — С той поры, как я отошел от ратных дел, прошло уже много лет. Ты случаем не знаешь, где теперь находится рынок чужеземных наемников?

— В Парадизе, — хмуро ответствовал мой боевой товарищ. — На дороге, ведущей к Селимбрийским воротам.

— И кто из них лучшие?

Ксеркс пожал плечами.

— Никто. Ты ведь знаешь, на что они способны. Каждую неделю у них новый вожак. Сходи туда сам да поспрашивай, кто-нибудь на тебя и выйдет. Или перережет тебе глотку.

При этих словах Кабо прыснул со смеху, забрызгав вином весь стол.


Когда я вновь вышел на улицу, на город уже начинали опускаться сумерки. Я был совершенно измотан, поскольку давненько не совершал столь продолжительных прогулок и не возобновлял столь прочно забытых знакомств. Однако мысль о том, что мне все-таки удалось найти одно из звеньев цепи, грела мое сердце и помогала ногам преодолеть подъем в гору. Вскоре я миновал стены Святой Софии и опять оказался под широкой аркадой Августеона. Древние правители взирали на меня с постаментов — кто благосклонно, кто грозно, кто с мудрым видом, являя себя именно такими, какими они вошли в историю, — но мне было не до них. Оставив справа главные врата, я подошел к небольшой дверце в дальнем углу площади, где стояли два рослых варяга с топорами. В одном из них я тут же признал Элрика, который утром помогал мне в расследовании.

Он поднял свой топор в приветственном жесте.

— К евнуху идешь? Нам говорили, что ты можешь пожаловать сюда. — Он поднял взор к бледнеющему небу. — Правда, не так скоро.

— Мне нужно увидеть Крисафия. Я должен поведать ему о своих успехах.

— Надеюсь, тебе повезло больше, чем нам. — Элрик поморщился. — Я целый день ходил вверх-вниз по этим дурацким лестницам. Сигурд велел нам осмотреть все окрестные дома, проверяя, не мог ли там пройти убийца.

— Сигурд?

— Наш командир. Он сказал, что это твой приказ.

— Вот как? И вы нашли что-нибудь интересное?

Элрик отрицательно покачал седеющей головой:

— Разве что молодуху, которая кормила грудью младенца и даже не удосужилась прикрыться, когда мы пришли. В общем, ничего, что заинтересовало бы евнуха.

— Кстати, если уж мы заговорили о евнухе…

Оставив своего товарища на страже, Элрик распахнул передо мною дверь и повел меня по узкой галерее, шедшей вдоль пустынного сада. Голые ветви фруктовых деревьев казались ломкими и колючими, но на них по-прежнему распевали птицы. Мы миновали большой зал с огромными, крепко запертыми дверьми и попали во второй атриум, а оттуда свернули в другой, более широкий коридор. Затем повернули еще раз, и вскоре я окончательно запутался в лабиринте залов и коридоров, колонн и портиков, фонтанов, садов, статуй и внутренних двориков. Сладкий, благоухающий ладаном и розами воздух казался теплым, как в летний день, хотя в город давным-давно пришла зима. Я слышал то журчание ручьев, то чьи-то приглушенные голоса, то тихую музыку. Золотой свет, лившийся из дверных проемов, мимо которых мы проходили, уподоблял образы этого особого мира святым иконам. Во всех помещениях дворца толпился народ: сановники в богатых одеждах, военачальники в доспехах, писцы и секретари с грудами пергаментов. Я видел благородных дам, смеющихся над чем-то в кругу своих подруг, и утомленных долгим ожиданием просителей с потухшим взором. Это было похоже на видение рая, и я шел по нему без единого слова, невидимый и незамеченный.

В конце концов Элрик привел меня во внутренний дворик, который, видимо, относился к древнейшей части дворца: его мозаичный пол потрескался, а стены были голыми, если не считать неглубоких ниш с резными изображениями предшественников императора. Все звуки дворца смолкли, а недавнее благоухание неожиданно смешалось с привычным зловонием городских улиц. Под сводами галереи не было никого, кроме одинокой фигуры, сидевшей на мраморной скамье. При моем появлении этот человек грациозно поднялся на ноги. Внезапно я заметил, что Элрик куда-то исчез.

— Командир варягов считает тебя глупцом, который попусту тратит время на болтовню с торговцами, — заговорил Крисафий, сделав небольшой шаг вперед и остановившись возле колонны, на которой была укреплена горящая лампа. — И к тому же злит своего нанимателя, сбегая от выделенной ему охраны.

— Если бы командир варягов разбирался в поисках убийц, — медленно произнес я, — тогда, быть может, я бы и заинтересовался его мнением.

— Он говорит, ты заставил его людей целый день стучаться в двери и задавать дурацкие вопросы. Аскиат, ведь это телохранители императора! Неужели тебе недостает воображения для выполнения этой задачи?

— Во всяком случае, мне хватило воображения, чтобы обнаружить никому не известное оружие. — Я кратко описал ему цангру, о которой мне поведал генуэзец Кабо. — И мое воображение подсказывает мне, что тетиву этого иноземного оружия натягивала рука чужестранца.

— Ты имеешь в виду наемников? — Крисафий задумался. — Вполне возможно. Уж тебе-то должны быть отлично известны подобные вещи, не так ли? — Он внимательно посмотрел на мое лицо, исказившееся от еле сдерживаемого гнева. — Да, мне известна твоя история, Деметрий Аскиат. Я, конечно, плохо разбираюсь в поисках убийц, но зато преуспел в искусстве раскапывать чужое прошлое. Тем более прошлое, которое человек хотел бы забыть… или скрыть.

Я промолчал.

— Впрочем, я согласен с тобой, — продолжил Крисафий. — Рука, натягивающая тетиву, могла принадлежать чужестранцу, однако я уверен, что дух, направляющий эту руку, имеет более близкий источник. — Он подошел к нише и взял в руки лежавший возле статуи пергаментный свиток. — Я попросил своих писцов составить список лиц, предположительно заинтересованных в том, чтобы трон опустел.

Я развернул свиток.

— Длинный какой, — пробормотал я.

Меня охватила дрожь, когда я заметил, что первым в списке стоит имя севастократора,[114] старшего брата императора и второго по значимости человека в империи. И зачем только я ввязался в эту историю? Меня определенно больше устраивало общество лавочников и торговцев.

— Список действительно длинный, — согласился Крисафий. — Если бы входящие в него лица прознали о его существовании, в городе тут же вспыхнул бы мятеж. Посмотри на эти имена повнимательнее, потому что впредь тебе придется полагаться лишь на собственную память.

Я поднес список поближе к свету и начал с лихорадочной быстротой изучать его. Многие из перечисленных имен были мне хорошо знакомы, зато другие — совершенно неведомы. Крисафий молча стоял, наблюдая за мной, пока я не вернул ему свиток.

— Повтори, что там написано, — сказал он.

— Я и так все хорошо запомнил и не собираюсь отвечать урок, как школяр.

— Повтори! — приказал Крисафий, сверкнув глазами. — Я плачу тебе за твои мозги, Аскиат, и хочу знать, на что они годятся.

— Вообще-то ты платишь мне за конечный результат. И что, по-твоему, я должен буду спрашивать у всех этих людей? «Не ты ли организовал покушение на императора? Нет ли у тебя чудесного генуэзского изобретения, именуемого цангрой?» Помимо всего прочего, ни один из этих благородных людей не снизойдет до общения со мною.

— Тебе будут даны необходимые рекомендательные письма. Что же касается того, о чем ты должен говорить с этими людьми, тут я тебе не советчик. Ведь это ты у нас специалист по расследованию убийств. Приходи завтра для доклада. А теперь, если не хочешь повторять вслух мой список, можешь идти. Тебя проводит до дома один из дворцовых гвардейцев.

Он скомкал пергамент со списком и бросил его в чашу лампы. Бумага вспыхнула ярким пламенем и быстро превратилась в пепел.

δ

В дворцовых залах я чувствовал себя словно на небесах; на следующее же утро я оказался в раю. Или, по крайней мере, в месте, носящем, хотя и незаслуженно, то же название — Парадиз.[115] Говорят, некогда на этом самом месте находились поля пшеницы и тучные пастбища, но все это давно исчезло. Зерно обратилось в прах, скот забили, а вчерашние поля были поглощены окраинами разрастающегося города. В этой дикой мешанине неказистых домишек и сараюшек находили приют те, кто истратил все свои деньги и силы, чтобы добраться до города. Многим так и не удавалось вырваться отсюда. Здесь, совсем близко от сторожевых башен гарнизона, процветали некоторые определенные ремесла, всегда сопутствующие бедности и отчаянию.

Такова была репутация этого места, и она не показалась мне преувеличенной, когда я прокладывал себе путь между рытвинами и разбитыми камнями Селимбрийской дороги. По обочинам дороги играли дети, пожилые женщины брели к реке, сгибаясь под тяжестью огромных тюков с бельем, и на каждом шагу я натыкался на уличных торговцев, в лотках которых лежали орехи, финики и сушеные фиги. Подойдя к одному из них и опустившись на корточки, я заглянул ему в глаза и произнес старую, как мир, формулу, соответствующую профессии наемника:

— Я ищу человека для выполнения опасной работы.

Мужчина искоса посмотрел на меня. По его ноге полз вверх какой-то жучок, направляясь к лотку с фигами. Несколько мгновений торговец мучительно размышлял о чем-то, затем внезапно протянул мне горсть фиг.

Я нетерпеливо мотнул головой:

— Спасибо, не надо. Я ищу человека…

Вторая горсть фиг возникла рядом с первой. Торговец нахмурился и разочарованно затряс руками. Меня вдруг осенило:

— Ты говоришь по-гречески?

Продолжительное молчание было мне ответом.

Я поднял руки в знак извинения, отодвинул от себя его товар и, поднявшись на ноги, направился дальше, решив не обращать внимания на камень, брошенный им вослед мне.

После трех или четырех столь же неудачных попыток завязать разговор со случайными прохожими и лоточниками я понял, что нахожусь вне границ цивилизованного мира: все вокруг говорили только на варварских языках. Я подумал, что придется вернуться сюда с переводчиком из числа тех, что постоянно ошиваются в гавани, предлагая свои услуги чужеземным купцам. И конечно, день будет потерян для визитов к сановникам из списка Крисафия, о чем он, разумеется, сразу узнает.

Кто-то дернул меня за полу плаща, и это вернуло меня к реальности. Я инстинктивно схватился за кошелек, чтобы убедиться в его целости. Кошелек был на месте, и я заметил укоризну в глазах мальчонки, оказавшегося рядом со мной.

— Ты понимаешь по-гречески? — спросил я на всякий случай.

К моему изумлению, мальчонка утвердительно кивнул головой.

— Действительно понимаешь?

Еще один утвердительный кивок и блеск белых зубов.

— Не подскажешь, где бы я мог найти человека? Человека, готового выполнить опасную работу?

Я изобразил, будто машу в воздухе двумя мечами. Немного подумав, мальчик кивнул мне в третий раз.

— Элимас, — прочирикал он. — Ты видеть Элимас.

— Элимас?

— Да. Ты видеть Элимас.

Я позволил ему взять меня за руку и пошел вслед за ним по узкой дорожке, вившейся меж неровными рядами строений. Опасаясь попасть в засаду и стать жертвой грабежа, я стрелял глазами во всех направлениях. В тот день у меня было с собой изрядное количество золотых монет, полученных от Крисафия, а моим единственным оружием был спрятанный в голенище сапога нож. Но мой проводник в оборванной тунике и с босыми ногами вел меня все дальше и дальше в лабиринт жалких покосившихся хибар. Я то и дело ловил на себе недобрые взгляды местных жителей, выглядывавших из-за драных выцветших полотнищ, которыми они прикрывали свои окна и двери. Мужчины, стоявшие группами вдоль дороги, замолкали при нашем приближении и провожали нас дерзкими взглядами, а женщины задирали юбки и делали непристойные предложения. Если меня что-то и утешало, так это то, что мой спутник не обращал на них ни малейшего внимания.

В конце концов мы оказались возле костерка, над которым висел большой прокопченный чан. Седая старуха помешивала его содержимое, бормоча что-то себе под нос. Рядом стояла импровизированная палатка, сделанная из пурпурного полотнища, какими обычно украшают улицы во время императорских процессий.

— Элимас, — сказал мальчонка и убежал.

Я проследил за тем, как он скрылся за грудой камней, которая, вероятно, была чьим-то домом, и меня охватило острое желание побежать за ним. Но я зашел слишком далеко и теперь должен был сделать последний шаг, пусть даже неблагоразумный и безрассудный. Не обращая внимания на старую каргу, заливавшуюся идиотским смехом, я согнулся в три погибели и влез в палатку.

Эта пурпурная ткань была, должно быть, прекрасной выделки, потому что внутри палатки было темно, хотя едкий дым от костра все же проникал сюда. Я закашлялся, и глаза мои начали слезиться. Услышав какие-то неясные звуки, я машинально потянулся за ножом и тихо спросил:

— Элимас?

Из глубины палатки слышалось тяжелое свистящее дыхание.

— Элимас, — раздалось наконец в ответ.

Судя по выговору, голос этот принадлежал отнюдь не ромею.

— Ты говоришь по-гречески? — спросил я, опустив нож, но все еще готовый отпрыгнуть в случае необходимости.

Элимас ничего не сказал. Мои надежды вновь начали таять. И тут в полной тишине дважды пролаяла собака — так близко от меня, что моя рука непроизвольно взметнулась вверх в защитном жесте. Из-за этого движения я потерял равновесие и неуклюже сел на песчаный пол.

— Не бойся, — спокойно заметил Элимас. — София ответит на все твои вопросы.

— София?

Я понадеялся, что речь идет не о старой карге, хлопочущей возле огня.

Собака пролаяла еще два раза. Мои глаза постепенно привыкли к полумраку, и я увидел перед собой сгорбленного седобородого старика, сидевшего скрестив ноги. Его правая рука лежала на большом черном предмете, который можно было принять за подушку… когда он не лаял.

— София, — подтвердил старик, и собака опять пролаяла дважды.

Мне в голову пришла на удивление нелепая мысль.

— София — это твоя собака?

Двукратный отрывистый лай развеял все мои сомнения.

— Значит, София ответит на мои вопросы?

Наверное, в этом костре, дым которого наполнил мои легкие, горели не только дрова…

— Выходит, — продолжал я, — она владеет греческим языком?

Собака гавкнула всего один раз.

— Что это значит? Она не говорит по-гречески?

Собака вновь пролаяла два раза.

Я оглянулся на дверной проем, который необъяснимым образом оказался закрыт. Интересно, что сказал бы Крисафий, если бы узнал, что я трачу свое время и его золото на разговоры с дрессированными животными?

Элимас ласково погладил собаку.

— Не говорит, — отрывисто произнес он. — Только понимает.

— Собака понимает по-гречески? — ядовито спросил я.

Двукратный лай подтвердил, что так оно и есть.

— Тогда ответь мне, София, — начал я, не зная, куда заведет меня желание разгадать эту загадку. — Смогу ли я найти где-нибудь поблизости наемника?

София пренебрежительно взглянула на меня и, положив голову между лап, громко засопела.

— В чем дело? — спросил я, раздраженный этим внезапным приступом сонливости.

Какое-то время Элимас задумчиво раскачивался из стороны в сторону, после чего костлявым пальцем нарисовал на песке круг, а внутри его — меньший кружок с глазками и ротиком.

Долгий опыт общения с шарлатанами, а также недвусмысленность картинки подсказали мне ответ.

— Ты хочешь денег за разговор с твоей собакой?

Старик поморщился, решительно замотал головой и указал на лежащую рядом черную суку.

— Твоя собака хочет денег за возможность поговорить с ней?

София приподняла морду ровно настолько, чтобы гавкнуть два раза. Кляня себя за непроходимую глупость, я извлек из кошелька обол и бросил его на песок перед собакой.

Смерив меня высокомерным взглядом, она принялась вылизывать зад.

Я вздохнул и прибавил к первому оболу второй, а затем и третий. София даже не посмотрела в мою сторону. Мне не оставалось ничего иного, как только бросить на песок серебряный кератий.

София повернулась ко мне и удовлетворенно пролаяла два раза.

— Отлично. Так я смогу найти поблизости наемников?

Собака вновь пролаяла дважды. Впрочем, ответ на этот вопрос знала любая собака. Я хотел бы получить за свои деньги немного больше.

— И где же я их найду?

Собака и ее хозяин окинули меня презрительными взглядами.

— На Селимбрийской дороге?

Гав.

— Рядом с дорогой?

Гав-гав.

Я сделал паузу, стараясь придумать вопросы, которые вывели бы меня прямо к цели.

— Много ли людей смогли бы мне помочь?

Гав.

— Всего один человек?

Гав-гав.

— Это варвар? Франк?

Гав.

— Такой же ромей, как я?

Гав-гав.

— Этот человек поможет мне найти наемников?

Гав-гав.

— У него есть имя?

Гав-гав.

Я вновь остановился, на этот раз перед тем непреложным фактом, что собака, конечно же, неспособна назвать мне ни имя, ни местонахождение этого субъекта. А значит, она не сообщила мне ничего такого, что я и сам не мог бы узнать или предположить. В этом-то и была суть их трюка. Все это время меня, что называется, водили за нос, охмуряли при помощи дыма, темноты и гавканья. Я злобно глянул на черную суку.

В тот же самый момент, когда мы встретились с нею взглядами, она — клянусь, так оно и было! — подняла голову, открыла пасть и отчетливо произнесла:

— Вассос.

Я разинул рот от удивления.

— Вассос?

Гав-гав.

— Его зовут Вассос? — переспросил я. — Я должен найти человека по имени Вассос?

Дважды пролаяв, собака повернулась ко мне спиной и принялась охотиться за своим хвостом.


Нетвердой походкой я вышел на улицу, одолеваемый вопросами и сомнениями. Старуха с котлом куда-то исчезла, а ее костер превратился в груду угольев. Я набрал полные легкие свежего воздуха, надеясь, что он прочистит мне мозги. Во время моей необычной деятельности мне доводилось получать информацию из самых разных источников, начиная с городских чиновников и кончая известными преступниками, а зачастую я молил о помощи самого Бога; однако до сих пор я никогда еще не общался с бессловесными тварями. Что мне оставалось делать, кроме как проверить правдивость ее гавканья?

В скором времени выяснилось, что эта собака оказала мне большую помощь — гораздо большую, чем многие информаторы человечьей породы. Хотя я не владел ни франкским, ни болгарским, ни сербским, ни каким-либо иным варварским языком, имя «Вассос» оказалось чем-то вроде заклинания: стоило мне произнести его, и на лицах здешних обитателей проступало понимание, после чего они жестами указывали мне, куда идти. Постепенно продвигаясь по узким улочкам в направлении городской стены, я вышел к колодцу, возле которого стоял высокий цыган. Услышав мой вопрос, он указал куда-то позади меня и уверенно произнес:

— Вассос.

Обернувшись, я увидел перед собой достаточно неожиданное для этих мест строение. Оно было куда древнее и вместительнее соседних домишек. Вероятно, некогда здесь жил земледелец, которому принадлежали окрестные поля, но теперь дом обветшал и потерял былую красоту. Впрочем, у его нынешнего владельца хватило денег и на тяжелые дубовые двери, и на оконные решетки, за которыми виднелись алые занавески.

Я постучал в дверь, гадая, чем сейчас занимаются обитатели дома, но так и не дождался ответа.

— Вассос, — с улыбкой повторил цыган, стоявший на другой стороне улицы.

Я постучался еще раз и заметил краем глаза, что алая занавеска шелохнулась. Бросившись к окну, я успел увидеть в нем женскую голову.

— Вассос! — воскликнул я, пытаясь отдернуть занавеску в сторону. — Мне нужен Вассос!

— Нет, — раздалось в ответ. — Нету Вассос. Нету.

— Где же он? — спросил я, выпуская занавеску из рук и делая шаг назад.

Моя учтивость была вознаграждена. Твердая рука отдернула занавеску, и передо мной появилась сильно накрашенная особа. Ее платье, сшитое из лоскутов разных материй, совершенно не подходящих друг другу по цвету, было подвязано под грудью так, что пышный бюст вываливался наружу. Смерив меня холодным взглядом, она недовольно буркнула:

— Нету Вассос. Вассос работа.

— А завтра?

Она пожала плечами, отчего ложбинка между ее пышными грудями стала еще глубже.

— Завтра? Да, завтра.

— Я приду сюда завтра.

Поняла она меня или нет, но разговор был окончен; занавеска опустилась, и дом погрузился в тишину.


Остаток дня я провел во дворике сановника средней руки, глядя на фонтан и играя с хозяйским котом. Слуга сановника выходил из дома каждый час, дабы известить меня о том, что его господин все еще отдыхает и что он примет меня при первой же возможности. Грубая прямота жителей трущоб устраивала меня куда больше. Я совсем не случайно решил начать с последней позиции списка Крисафия, ибо надеялся, что смогу найти здесь хотя бы видимость гостеприимства, но, увы, надежды мои оказались ложными, а поскольку это был постный день, я не смог попросить у слуги даже немного вина. К вечеру я удалился оттуда и отправился во дворец. Результаты моей дневной работы нисколько не впечатлили Крисафия. Впрочем, мои дочери тоже встретили меня отнюдь не любезно, когда я пришел домой.

— Папа, ты всегда возвращаешься после наступления темноты, — попеняла мне Елена. — И опаздываешь на ужин!

— Добродетельная дочь встречает своего отца с плодами рук своих, — с улыбкой процитировал я Священное Писание.

— Не дочь, а жена, — возразила Елена. — Дочери в это время положено спать.

Я сел в кресло и попробовал похлебку, которую она приготовила.

— Прости, что заставил тебя ждать, — смиренно сказал я. — Очень вкусно. Ты готовишь ничуть не хуже мамы. К сожалению, мои работодатели из дворца требуют от меня усердной работы. Причем они платят мне столько, что в один прекрасный день мне уже не нужно будет трудиться так напряженно. И тогда мы сможем ужинать вовремя.

— Тебе понравилось во дворце, папа? — поинтересовалась Зоя, поглощая пищу с неимоверной быстротой, как солдат на марше. — Говорят, там повсюду фонтаны и светильники?

— Все правильно. И фонтаны, и светильники, и золото, — подтвердил я и описал ей несколько уголков дворца, слегка приукрасив свой рассказ.

Она слушала меня с широко распахнутыми от изумления глазами. Елена же все это время просидела молча, уставившись в тарелку.

— А я-то думала, что царствие небесное наследуют только бедные, — с презрением произнесла она, поднимая голову. — Я думала, Господь низложил сильных с престолов и рассеял надменных помышлениями сердца их. Как ты можешь работать на этого тирана, олицетворение всех пороков?

— Его жизнь не менее ценна, чем жизнь любого другого человека. — Вчера вечером эта тема уже стала предметом наших споров. — К тому же за весь период моей жизни он — единственный правитель, который сумел отвести страну от края пропасти. Да, он живет в золоченых палатах и пьет вино из бесценных кубков, зато на наших границах стало более или менее спокойно, а армия стоит далеко от города. Мне кажется, этого более чем достаточно!

Я верил в то, что говорил, однако мне было понятно презрение, горящее в глазах Елены: ведь и для меня в ее возрасте такие рассуждения звучали неискренне. Я вспомнил монахов, воспитывавших меня. Они проповедовали бедность и смирение, а сами наживали богатство на фруктовых деревьях, за которыми я ухаживал, пока не возмутился подобной несправедливостью. Неужели за прошедшие годы я превратился в такого же защитника общепринятых законов?

Видимо, Елена подумала о том же. Она встала из-за стола, с грохотом отодвинув стул, собрала тарелки и деревянной походкой вышла из комнаты.

Проводив ее взглядом, Зоя заметила с беспечным равнодушием двенадцатилетнего ребенка:

— Ей пора замуж. Иначе она станет еще злее.

— Я знаю, — вздохнул я. — Постараюсь что-нибудь предпринять в ближайшее время. — Я нацепил на нож кусочек моркови. — И все-таки говорить подобные вещи об императоре не стоит. Знала бы ты, сколько у него шпионов!

«И я — один из них», — подумал я, уже укладываясь в постель.

ε

Незадолго до полудня я вновь разыскал дом Вассоса. Утром я сделал кое-какие приготовления к встрече с ним, но потом до меня вдруг дошло, что родственники Вассоса будут не очень охотно делиться своими сведениями, ежели проситель явится в сопровождении четырех вооруженных с ног до головы воинов. Учитывая это обстоятельство, я подошел к знакомой двери один. Не успел я постучать, как передо мной появился давешний цыган, которого на сей раз сопровождали трое жуликоватых подростков. Они выстроились под окном и лениво уставились на меня.

— Мне нужен Вассос, — обратился я к ним с подчеркнутой учтивостью.

— Вассос занят, — буркнул в ответ ближайший ко мне мальчишка.

Судя по шрамам, он побывал не менее чем в дюжине драк с поножовщиной, но что по-настоящему портило его мордашку, так это прыщи. Мальчишка был одет в грязную зеленую тунику, подпоясанную кожаным ремнем. Правую руку он держал за спиной, что, конечно же, не сулило ничего хорошего.

— Неужели он не сможет уделить мне немного времени?

У меня в руке как бы случайно возникла золотая монета. Я повертел ее между пальцами, но, когда юнец наклонился вперед и впился в нее взглядом, монета исчезла. Я продемонстрировал ему пустую ладонь и с хитрым видом пожал плечами:

— Вассос должен встретиться со мной.

— Он встретится с тобой.

Мальчишка трижды постучал в дверь, и та бесшумно открылась внутрь. Отвесив мне шутовской поклон, он жестом пригласил меня войти в дом.

Оказавшись в полутемной комнате, я увидел, что меня не так уж сильно обманули: Вассос действительно был занят и только что закончил свое дело, а сейчас обертывал вокруг раздобревшей талии кусок ткани и вытирал пот с груди, поросшей черными волосами. Рядом с ним молодая женщина неспешно натягивала платье на грудь, не слишком заботясь о скромности. На кровати, видневшейся у нее за спиной, лежала на животе вторая девушка, бесстыдно обнаженная, с блестящей от пота кожей. На мгновение я позволил себе выразить откровенное восхищение ею, надеясь склонить Вассоса на свою сторону; к тому же прошли годы с тех пор, как я участвовал в подобных развлечениях, а ведь у меня были те же желания, что и у любого другого мужчины. Потом я заметил красные линии, процарапанные по изгибу ее спины, худобу ее бедер и гладкость кожи и внезапно осознал, что она лишь ненамного старше моей Елены, если вообще не ровесница ей. Мне стало не по себе, и я поспешил отвести глаза в сторону.

Вассос неправильно истолковал мой взгляд.

— Не в твоем вкусе, да? Не волнуйся, у меня их много. Каких ты предпочитаешь? Деревенских девчонок из провинции, которые трахаются как мулы? Или смуглых арабок из челяди султана, знающих семьсот способов, как удовлетворить мужчину? А может, златовласых девственниц из Македонии? Если ты чувствуешь прилив патриотизма, могу предложить тебе даже норманнскую шлюху — ты сможешь выместить на ней свое негодование предательским поведением ее народа. Но если после этого я больше не смогу ее использовать, это встанет тебе дороже.

Я смотрел на этого монстра, едва прикрытого тканью. На его звериные плечи ниспадали длинные жирные волосы, обрамлявшие лицо с плоским носом и мощными челюстями, более подобающее быку, нежели человеку. Толстыми пальцами он перебирал висевшую у него на шее массивную золотую цепочку. С каким наслаждением я сейчас врезал бы ему!

— Я пришел сюда не за девицами, — ответил я. — Мне нужны…

— Мальчики? — довольно усмехнулся Вассос. — Могу помочь тебе и в этом, мой друг, если ты предпочитаешь коринфские удовольствия. Я и сам иногда позволяю себе это лакомство: должен же я понимать вкусы моих клиентов! Правда, тебе придется немного повременить, так как мальчики сейчас все заняты.

Молодая женщина вышла из комнаты, но тут же вернулась, неся в руках дорогой, украшенный разноцветными каменьями кубок. Она подала его Вассосу. Тот опорожнил его одним глотком и небрежно швырнул кубок на пол, а я, воспользовавшись этой паузой, вновь заговорил:

— Мальчики меня тоже не интересуют. Мне нужны мужчины, причем не для плотских удовольствий, а для опасной работы. Я слышал, что такой товар у тебя тоже водится.

Я почти не надеялся на успех. И поделом мне: в другой раз не буду доверять словам какого-то жалкого шарлатана и его собаки.

Но Вассос внезапно замер.

— Мужчины для опасной работы? — задумчиво повторил он. — Более опасной, чем подставлять тебе зад?

— Я говорю о работе для мужчин, а не для шлюх.

— Я мог бы продать тебе мужчин для любой работы. — Вассос взвешивал каждое слово. — Любой работы, которая нравится мне. Но я почему-то не уверен, что мне нравится эта твоя работа.

— Но ведь ты продаешь подобные услуги и другим, — предположил я.

— Мои дела с другими тебя не касаются! А мое дело с тобой… — Он немного помедлил. — Я не хочу иметь с тобой дела. Ты знаешь условную фразу и говоришь об опасности, но, по-моему, ты и сам опасен, дружище! Пожалуйста, покинь мой дом.

— Скажи, кто приходил к тебе с такою же просьбой в течение последней недели или последнего месяца? За эти сведения я заплачу тебе немалые деньги!

В моей руке опять на мгновение возникла золотая монета.

Вассос захохотал. При этих ужасных звуках лежавшая на кушетке девушка вздрогнула и испуганно посмотрела в мою сторону.

— Ты можешь купить моих девочек, но у тебя не хватит золота, чтобы купить меня. Я дорожу своей репутацией, — важно пояснил Вассос. — А теперь уходи.

— Скажи, кто хотел купить у тебя наемников, и я…

Вассос засунул пальцы в рот и пронзительно засвистал.

— Тебе все-таки придется убраться из моего дома, — произнес он с гнусной ухмылкой. — Все наслышаны о гостеприимстве Вассоса, но это не значит, что им можно злоупотреблять. Тебя проводят мои ребята.

Я не двинулся с места. Снаружи послышался топот бегущих ног, чьи-то истошные крики и звуки ударов. На лице Вассоса возникло недоумение, но не успел он что-нибудь предпринять, как дверь с треском распахнулась и в комнату ввалились два великана. Словно львы на арене цирка, они одним прыжком преодолели пространство и припечатали Вассоса к каменной стене. Обух боевого топора безжалостно вжался в его жирный живот, и торговец живой плотью взвыл от боли. Ткань соскользнула с его бедер и упала на пол, явив миру его съежившиеся органы. Затем рукоять второго топора надавила ему на шею, едва не сломав гортань, и вопли сразу оборвались.

В проеме разбитой двери возникла третья фигура — всего лишь темный силуэт на фоне дневного света, но это огромное туловище и мощные руки были мне уже хорошо знакомы, и принадлежали они Сигурду, командиру варягов. Он приставил топор к скамейке и, сняв с пояса страшную булаву, направился к съежившемуся возле стены жирному своднику. При его появлении женщина, подававшая Вассосу кубок, с визгом юркнула в соседнюю комнату, а девушка, лежавшая на кровати, поспешно села, позабыв про свою наготу.

Сигурд взглянул на ее тощие ребра и едва наметившуюся грудь, поднял с пола ткань, в которую был завернут Вассос, и набросил на девушку, приказав ей:

— Прикройся!

Я сомневался, что она поймет его, так как полагал, что Вассос обычно использует для своих грязных делишек чужестранцев и переселенцев. Однако девушка прижала ткань к груди и закутала в нее голые плечи. Сигурд, кажется, остался доволен.

— Ну, — грозно сказал он, поворачиваясь к Вассосу, — хочешь, чтобы я сделал тебя еще уродливее, чем ты есть? Говори, кто нанимал у тебя людей, пытавшихся убить императора?

Я заморгал: это была совсем не та тактика, к которой я собирался прибегнуть, но, с другой стороны, в моем распоряжении не было ни булавы, ни двух дюжих подручных, прижавших Вассоса к стенке. Поэтому я продолжал молча наблюдать за происходящим.

— Я такими вещами не занимаюсь, — захныкал Вассос — Я люблю нашего императора и…

Сигурд отвесил ему тяжелую пощечину. Варяги носят на руках много колец, и рука Сигурда после удара оказалась запачкана кровью.

— Ты не любишь императора, — сказал он Вассосу. — Это я его люблю. А вот ты готов убить его за пригоршню серебра.

Вассос посмотрел на варяга с нескрываемой ненавистью и попытался плюнуть ему в лицо. Однако горло сводника было слишком сильно сдавлено рукоятью топора, и он сумел добиться лишь того, что кровавая слюна потекла по его подбородку.

Сигурд смерил его презрительным взглядом.

— Это ты зря сделал, — предупредил он. — Попади на меня твоя слюна, я бы вышиб тебе разом все зубы.

Он твердой рукой поднял булаву и ткнул утыканной шипами головкой в лицо Вассосу. Тот захныкал, как младенец.

Девушка, сидевшая на кровати, неожиданно пошевелилась.

— Сюда приходил монах.

Ее вмешательство было столь неожиданным, что булава в руке Сигурда дернулась, оцарапав Вассосу угол рта. Девушка дрожала — видимо, от страха, предположил я, потому что она закуталась в покрывало по самое горло и холодно ей уж точно не было, — но голос ее звучал уверенно.

— Монах, говоришь? Что за монах? Наш, ромейский?

Она пожала плечами, при этом покрывало соскользнуло с одного плеча.

— Просто монах. Я была здесь. Вассос позволил ему использовать меня, потому что он заплатил уйму денег. — Голос ее стал несчастным. — Монах взял меня как мальчика. Как животное.

Сигурд воспринял это сообщение молча, хотя, судя по сжатым челюстям, его смутило признание девушки. Воспользовавшись наступившей тишиной, я ласково спросил:

— Как тебя зовут?

— Ефросинья, — ответила девушка, удивленная тем, что кому-то это может быть интересно.

— Откуда ты, Ефросинья?

— Из Дакии.

— Давно ли ты находишься в нашем городе?

Она вновь пожала плечами, но на этот раз ей удалось поймать соскользнувшее покрывало.

— Месяцев шесть. А может, уже и восемь…

— Ты сказала, сюда приходил какой-то монах. Как давно это было?

— Три или четыре недели назад. Он приходил несколько раз. После первого раза я старалась спрятаться, когда он должен был прийти, но иногда он являлся без предупреждения. А иногда Вассос разыскивал меня и отдавал ему.

— А бывало так, что он приходил только к тебе?

По щекам девушки покатились слезы. Я подошел к кровати и сел рядом с нею, обняв ее за тонкую талию.

— Ефросинья, теперь ты можешь не бояться ни этого монаха, ни Вассоса, ни кого-либо еще. Посмотри на Сигурда. — Кивком головы я указал на варяга, державшего свою булаву у того же объекта. — С таким защитником тебе никто не страшен.

Девушка вытерла слезы и пригладила волосы.

— Монах приходил за воинами. Я была для него только развлечением. Ему нужны были четыре наемника… и ребенок.

Девушка закусила губу, а мы с варягами переглянулись, не скрывая отвращения: можно было себе представить, зачем монаху понадобился ребенок.

— Он говорил, зачем ему нужны наемники?

Ефросинья отрицательно покачала головой:

— «Для опасной работы» — вот все, что он сказал. Он дал Вассосу много золота. Вассос был так доволен, что даже купил мне серебряное колечко.

— А когда же ты видела его последний раз?

Она на мгновение задумалась.

— Монаха — недели две назад. Он приходил сюда встретиться с болгарами и забрать их с собой.

— Ты знала этих болгар?

— Нет.

— Видела их когда-нибудь прежде?

— Нет.

Убедившись в том, что Ефросинья успокоилась, я убрал руку с ее талии и хотел было подняться с кровати. Но, оказывается, Ефросинья еще не закончила.

— Я видела одного из них совсем недавно. Его позвал Вассос, хотел поручить ему какое-то другое дело.

Я застыл.

— Недавно? Ты видела этого болгарина недавно?

К удивлению присутствующих, девушка улыбнулась.

— Конечно, — ответила она. — Он был здесь этим утром и ушел прямо перед твоим приходом.

В комнате установилась гробовая тишина, которую нарушил Сигурд. Он убрал булаву от лица Вассоса и придвинулся к нему так близко, что его борода, должно быть, щекотала своднику шею.

— И какое же дело ты поручил этому болгарину, а, слизняк? — прорычал варяг. — Где находится сейчас этот болгарин? — Он перевел взгляд на обвисший живот Вассоса, а потом еще ниже и ласково провел по жирной плоти сводника концом булавы. — Где он?!


От ужаса Вассос почти лишился дара речи, однако после того, как Сигурд дозволил ему надеть тунику, он вызвался отвести нас туда, где, по его утверждению, мог находиться болгарин. Стоило нам выйти из дома, как я увидел Элрика, который грозно взирал на трех избитых до полусмерти молодчиков, валявшихся на улице. Сигурд не обратил на них ни малейшего внимания и отправил Элрика с Ефросиньей в женский монастырь, чтобы монахини позаботились о девушке. Все остальные пошли вслед за Вассосом в глубь трущоб. Трое варягов дружно топали вперед, постоянно держа своего пленника под присмотром. Я торопливо шел за ними.

— Аскиат, ты вооружен? — спросил Сигурд, повернувшись ко мне. — Ты ведь не хочешь попасть в царствие небесное раньше времени? Не забывай, что тебе предстоит еще раскрыть кое-какие тайны.

— У меня есть нож, — ответил я, тяжело дыша.

— Здесь нужно что-нибудь более серьезное.

Замедлив шаг, Сигурд снял с пояса булаву и протянул ее мне. Я ухватился за нее обеими руками, едва не согнувшись от тяжести.

— Справишься с ней?

— Справлюсь, — кивнул я, хотя с той поры, как мне приходилось использовать подобное оружие, минуло много лет и теперь я с трудом удерживал его. — Этого болгарина нужно взять живьем, — напомнил я Сигурду. — Мы должны выведать у него все.

— Если только он хоть что-нибудь знает. По этому городу бродит не меньше десяти тысяч наемников, а слова хнычущей шлюхи вряд ли могут служить гарантией, что это именно тот болгарин, который нам нужен.

— Все может быть, — не стал спорить я.

Однако монах, покупающий иноземных наемников у такого типа, как Вассос, наверняка замышлял что-то нехорошее, и потому его следовало разыскать в любом случае. А поскольку Вассос, несмотря на понукания Сигурда, клялся в том, что не имеет ни малейшего понятия о местонахождении монаха, то этот болгарин оставался нашей единственной ниточкой.

Улицы, по которым мы двигались, стали поуже, а дома как будто выросли. Трущобы сменились ветхими зданиями, помнившими куда лучшие времена. Бледное декабрьское солнце спряталось от нас за низким крепостным валом. Я ловил взгляды множества зевак, пялившихся на нас из окон и из-за полуразрушенных стен, улица же оставалась пустынной. Вероятно, прохожих распугала тяжелая поступь варяжских сапог, однако при такой численности мы вряд ли представляли серьезную угрозу для местных жителей. Сигурд еще раз обернулся, и я увидел в его встревоженном взгляде отражение собственных мыслей. Эта длинная узкая дорога походила на кишащую врагами опасную горную теснину, по которой нас вел заведомый предатель.

Мы все шли и шли, и мне постепенно начинало казаться, что опасность существует лишь в моем воображении, как вдруг тишину улицы нарушил отчаянный крик. Я мгновенно принял боевую стойку и поднял булаву; впереди меня трое варягов тоже взяли топоры наизготовку. Я стал вглядываться в темные дверные проемы и ниши, но ничего там не увидел: ни стрел, сыплющихся сверху дождем, ни атакующих нас разбойников. Мне вспомнились слова Сигурда о невидимом убийце — теперь они уже не казались мне глупой шуткой. Кто знает, быть может, мы имеем дело с существом, находящимся вне пределов нашего мира?

Крик повторился, эхом отдавшись в моих ушах, и это, несомненно, кричал кто-то из обитателей нашего мира — что бы там ни ожидало нас в дальнейшем. Разом оставив все сомнения, я бросился вперед, по направлению к источнику крика, оставив своих спутников позади. Булава в моих руках внезапно обрела легкость, порожденную приближением опасности и охватившим меня возбуждением.

Дома внезапно расступились, и я оказался на небольшой площади. В центре ее находился давно высохший круглый фонтан, чаша которого была расколота и поросла травой и мхом. На краю чаши стоял мужчина в кожаной тунике, почти такой же высокий, как Сигурд. Он стоял спиной ко мне и смотрел вниз, туда, где лежало чье-то тело. В руке у него был окровавленный меч.

Я издал боевой клич и бросился к нему. Он стремительно повернулся с вызывающим выражением на круглой физиономии и поднял свой клинок, готовясь к отражению атаки. Он оказался куда проворнее, чем я ожидал, но это меня не остановило. Приблизившись, я отвел правую руку с булавой назад и ударил со всего размаха, стараясь раздробить ему колено и сбить его с ног. Но я действовал слишком медленно: прошло более десяти лет с тех пор, как я участвовал в настоящем бою, а случайные уличные стычки не могли помочь мне сохранить быстроту и силу, необходимые для схватки с опытным наемником. Он отразил мою атаку, обрушив меч на рукоять булавы и отведя ее от себя. Хотя он не достал меня клинком, его удар все-таки выполнил свою задачу: руку мою обожгло резкой болью, и я выронил булаву из онемевших пальцев.

Теперь я был совсем беззащитен и находился слишком близко от противника, чтобы успеть отступить. В ожидании второго удара мечом я смотрел вверх, и тут он опять перехитрил меня, ударив коленом в челюсть. Я качнулся назад и рухнул наземь, больно ударившись спиной и ощущая во рту вкус крови.

Тем временем мой неприятель спрыгнул с возвышения и направился ко мне, сделав два искусных взмаха мечом в воздухе. Я в отчаянии потянулся к своему ножу, укрепленному на лодыжке, но он заметил мое движение и наступил мне на руку. Два пальца треснули, и я вскрикнул, видя, как он заносит меч для последнего удара.

К счастью, удар этот так и не был нанесен. Над площадью разнесся леденящий душу крик, полный звериной ярости. Наверное, именно такой крик слышал Квинтилий Вар, когда его легионы полегли от рук германцев, и именно таким криком был встречен Юлий Цезарь, поднимавшийся вверх по рекам Британии. Это был крик непобедимого воина, упивающегося своей дикостью. Огромный топор пролетел надо мной, со свистом рассекая воздух, и выбил оружие из рук неприятеля. Не успел топор упасть на землю, как руки, пустившие его в полет, сомкнулись для очередного удара, который поверг наемника наземь. В следующее мгновение побагровевший Сигурд поставил ногу ему на грудь и приставил топор к его горлу.

— Одно движение, и ты лишишься головы! — проревел он, тяжело дыша.

Совершенно ошарашенный, я огляделся вокруг.

— Думаешь, это тот самый болгарин, который нам нужен? — В голове у меня гудело от боли. — А где Вассос?

Сигурд обвел взглядом площадь и злобно выругался, из чего я заключил, что Вассос действительно исчез, улизнул во время схватки.

— Да, это тот самый болгарин, — ответил наконец командир варягов. — Во всяком случае, так сказал нам этот жирный сводник. Тогда-то мы и бросились вслед за тобой. И похоже, поспели вовремя, — добавил он, бросив на меня укоризненный взгляд.

— Еще бы не вовремя! Ты спас мне жизнь!

— В другой раз будешь умнее, — буркнул Сигурд — Для того чтобы стать настоящим варягом, мало взять в руки булаву, Деметрий. И чего это ты полез на рожон?

Донесшийся из фонтана стон напомнил мне о том, что же заставило меня поступить столь безрассудно. Посмотрев вниз, я увидел неподвижно лежащего человека. Сомневаюсь, чтобы он хоть чуть-чуть пошевелился с того момента, как я вступил в битву: его обнаженные конечности и белая туника были заляпаны кровью, а на ноге виднелись глубокие порезы. Он лежал, прижав колени к груди и обхватив голову руками, и не издавал ни звука.

— Похоже, я тоже кого-то спас, — сказал я, шагнул в фонтан и, опустившись на колени, осторожно тронул лежащего за плечо, чтобы заглянуть ему в лицо.

Когда я отвел его руки от головы, он всхлипнул, и я чуть не ослабил хватку — так велико было мое потрясение. Этот человек, которого болгарский воин собирался расчленить как раз в тот момент, когда я его атаковал, был всего лишь мальчишкой с едва пробивающимся на впалых щеках пушком. Лет ему было, по-видимому, даже меньше, чем Ефросинье, но для своего возраста он был довольно крупным.

— Ребенок, — пробормотал я. — Болгарин хотел убить ребенка.

— Наверное, тот попытался обчистить его карманы, — заметил Сигурд. — Видишь, кошелек на земле валяется. — Он поднял с мостовой кожаный кошель и повесил его себе на пояс. — Впрочем, этому сукиному сыну он больше не понадобится. А может быть, мальчишка трахнул его сестру. Какая разница?

С этим можно было поспорить, но Сигурд тут же потерял интерес к подростку и вернулся к своему пленнику.

— Поставьте его на ноги, — распорядился он. — Свяжите ему руки за спиною. Я буду сопровождать тебя до самого дворца, держа топор у твоей шеи, — пообещал он болгарину. — Одно неосторожное движение, и ты останешься без головы.

— А как же парнишка? — спросил я. — Ему нужно помочь, иначе он истечет кровью!

— Парнишка? — пожал плечами Сигурд. — Я уже лишился одного из своих людей, отправив его провожать ту малолетнюю шлюху, и в результате упустил этого мерзавца Вассоса. Я должен доставить болгарина во дворец, кем бы он ни был: человеком, совершившим покушение на императора, или паломником, потерявшим дорогу к храму. Почему я должен заботиться еще и о каком-то карманнике? А ты, — добавил он, ткнув пальцем мне в грудь, — сотрешь кровь с лица и пойдешь вместе с нами, иначе наш евнух решит, что ты бездельник.

— Я явлюсь во дворец, когда сочту это нужным! — огрызнулся я, отступая на шаг назад. — И не прежде, чем найду для мальчика чистую постель и врача. На мои собственные деньги, если потребуется.

— Поступай как знаешь. Если пойдешь по этой улице на юг, выйдешь к Месе.

Сигурд поднял с земли булаву, хмуро глянул на зарубку, появившуюся на рукояти, и, повесив свое орудие на пояс, повел пленника в направлении дворца. Его подручные удалились вместе с ним, и я остался на площади один.

Голова у меня трещала от боли, а правая рука страшно ныла, однако я каким-то образом умудрился поднять мальчика на руки и вытащить его из фонтана. Ноги у меня заплетались, и я боялся, что вот-вот рухну и причиню парнишке еще более тяжкие повреждения, но все же, то и дело опираясь на окружающие стены, я смог покинуть площадь и стал спускаться с холма. Через какое-то время далеко впереди показалась главная дорога, и я ускорил шаг. Хотя день был холодный, пот лил по моему лицу и ел глаза; подбородок страшно чесался. Все мое тело молило о передышке, однако я прекрасно понимал, что, опусти я мальчика на мостовую, мне вряд ли удастся поднять его вновь. Я проклинал Сигурда и его жестокосердие, Вассоса и его болгарского головореза, а также самого себя — за то, что поставил под угрозу выполнение своего важного задания, и во имя чего? Только для того, чтобы поднести умирающего подростка на сотню шагов ближе к смерти.

Изнывая от боли и ярости, я добрался до главной дороги, но тут же потерял равновесие и рухнул возле дорожного столба, который сообщал, что от Милиона меня отделяют три мили.


— С тобой все в порядке?

Открыв глаза, я обнаружил, что сижу на обочине Эгнациевой дороги, прислонившись спиной к дорожному столбу, а голова мальчика лежит у меня на коленях. Его лицо казалось спокойным — во всяком случае, более спокойным, чем израненное тело, — но оно побледнело и покрылось испариной. Я коснулся рукой его щеки и почувствовал ужасный холод.

— С тобой все в порядке?

Я поднял глаза и взглянул на обладателя этого настойчивого голоса. Передо мною стоял возница в широкополой шляпе, а за его спиной виднелась повозка, груженная глиняными горшками.

— Более или менее. А вот мальчишке плохо. Ему нужен врач.

Возница кивнул:

— Врач есть в монастыре Святого Андрея. Я еду на кладбище и мог бы довезти его до монастыря на своей телеге.

— На кладбище нам пока рановато, — ответил я с чувством. — А вот в монастырь мы, пожалуй, поедем.

Мы осторожно положили мальчика прямо на горшки, наполненные ладаном и какими-то мазями, и двинулись вперед с такой скоростью, чтобы не растрясти его раны на ухабистой дороге.

— Для чего предназначены твои благовония? — спросил я у возницы, решив скоротать время за разговором.

— Они для мертвых, — мрачно ответил тот. — Их тела намащивают благовониями.

Остаток пути мы молчали, благо путь оказался недолгим. Возница свернул с дороги и въехал под низкую арку монастырских ворот в замкнутый дворик, стены которого были выбелены известью. Мы осторожно переложили мальчика на каменные плиты. Я заплатил вознице два обола, и он тут же отправился дальше.

Появившийся во дворике монах взглянул на меня с неодобрением.

— Братия на молитве, — сообщил он. — Просителей мы принимаем только после девяти.

— Мое прошение не терпит отлагательств. — Слишком изможденный, чтобы спорить, я указал рукой на лежащего парнишку. — Если Бог не желает выслушать мою мольбу, то, возможно, к ней прислушается ваш врач.

Наверное, это прозвучало как богохульство, но мне было уже все равно. Монах возмущенно фыркнул и куда-то удалился.

Колокол пробил восемь раз, и монахи один за другим стали выходить из церкви. Никто из них даже не посмотрел в нашу сторону. Я наблюдал за тем, как они проходят мимо, и во мне закипала ярость. Мне хотелось крикнуть в их надменные лица: «Где же ваше христианское милосердие?» В этот момент во дворике появилась новая фигура — прислужница в простом зеленом платье, стянутом на талии шелковым шнуром. Я удивился, увидев ее, поскольку полагал, что в монастыре домашней работой занимаются послушники. Но по крайней мере, она обратила на нас внимание, и за одно это я был ей благодарен.

— Это ты спрашивал врача? — спросила она без всякого стеснения, ожидаемого от особы ее пола и общественного положения.

— Да. Ты можешь его привести? Мальчик вот-вот умрет.

— Я вижу.

Она опустилась на колени возле парнишки, пощупала его пульс и приложила ладонь к его лбу. Ее руки, как я заметил, были на редкость чисты для служанки.

— Он потерял много крови?

— Всю, которую ты видишь, — буркнул я, указывая на ногу мальчика, целиком покрытую запекшейся кровью. — И даже больше. Скорее приведи сюда врача. Он знает, что делать.

— Это уж точно.

Эта странная девица вела себя так же нескромно, как и выглядела: она не носила платка, чтобы прикрыть голову и плечи. Собственно говоря, ее вряд ли можно было назвать девицей, ибо в ее глазах читались мудрость и знание, которые приходят только с возрастом. Однако ее длинные черные волосы были стянуты сзади зеленой ленточкой, как у ребенка. И подобно ребенку, она и не думала повиноваться мне, а продолжала бесцеремонно осматривать парнишку.

— Ты что, не понимаешь? — воскликнул я. — Сейчас дорог каждый миг!

Похоже, мои слова все-таки возымели действие. Женщина поднялась с колен и посмотрела на открытые двери. Однако вместо того, чтобы поспешить туда, она повернулась ко мне и заговорила с неожиданной укоризной:

— Что же ты стоишь? Ты нес его так долго, что вполне можешь пронести еще несколько шагов. Монахи боятся прикасаться к умирающим, они считают, что это может их осквернить. Занеси мальчика внутрь, где мы сможем промыть раны и согреть его.

Я прямо остолбенел от ее самонадеянности.

— Только врач знает, что с ним следует делать!

Черноволосая женщина уперла руки в бока и сердито посмотрела на меня.

— Я и есть врач, и я велю тебе перенести мальчика внутрь, чтобы я могла промыть и перевязать его раны, пока он не ускользнул из мира живых. — Ее темные глаза нетерпеливо сверкнули. — Так ты сделаешь это или нет?

На моих щеках выступила краска стыда, и я покорно выполнил ее приказание. А затем сломя голову понесся во дворец.

ς

Никогда прежде мне не доводилось бывать в дворцовых темницах, и я предпочел бы не попадать туда вновь. Я спустился вслед за гвардейцем по узкой винтовой лестнице глубоко под землю и оказался в достаточно просторном помещении, освещенном светом факелов. Массивные кирпичные колонны, соединенные наверху поперечными арками, походили на ребра огромного левиафана. На стенах между ними висели ужасные на вид инструменты. В центре помещения стоял грубо сколоченный стол и скамьи, на которых сидело несколько варягов, занятых игрой в кости. Даже сидя, они почти доставали головами до свисающих сверху закопченных светильников.

Высыпав на стол полную горсть монет, Сигурд поднял глаза.

— Ну наконец-то! — прорычал он. — Не надоело разыгрывать из себя доброго самаритянина?

— Я нашел мальчику врача, — холодно ответил я. — Где болгарин?

Кивком головы Сигурд указал на низкую арку, находившуюся у него за спиной.

— Там. Подвешен за руки. Мы его пока не трогали.

— Напрасно вы ждали меня. Его показания могут быть очень важными.

Сигурд помрачнел.

— Мне казалось, что евнух платит тебе за каждый день работы. В любом случае мы ждали не тебя, а переводчика. Или ты и сам говоришь по-болгарски, а?

Я пожал плечами в знак поражения, но Сигурд уже отвернулся и продолжил игру. Он не пригласил меня присоединиться к играющим, и после некоторого замешательства я отступил в темный угол, где и оставался сидеть, стараясь не прислушиваться к мрачным звукам, доносившимся в комнату охраны.

Примерно час или два я наблюдал за перепадами настроения Сигурда, которое менялось в зависимости от количества выигранных или проигранных им монет. Наконец сверху послышались какие-то звуки, и на лестнице появилось целое созвездие несомых слугами маленьких огоньков. Слуги с лампами стали вдоль стен, после чего с лестницы сошли еще две фигуры: священник в красном облачении и важный сановник в золотистых одеждах. Я сразу узнал Крисафия.

Варяги немедленно вскочили на ноги, попрятав по сумкам серебро и кости.

— Мой господин, — произнес Сигурд с неуклюжим поклоном.

— Скажи-ка, командир, — спросил у него евнух, — где находится заключенный?

— В соседней камере. Обдумывает свое неправедное житье. К сожалению, у нас нет переводчика.

— Отец Григорий посвятил всю жизнь изучению болгарского языка, — сказал Крисафий, указывая на священника. — Для наставления болгар он перевел на их язык жития более трехсот святых.

«Это, несомненно, пополнило его словарь в том, что касается мучений», — подумал я.

— Если ваш пленник заговорит, — продолжал Крисафий, — отец Григорий переведет его слова.

— Он заговорит, — мрачно пообещал Сигурд. — Как только я им займусь.

Мы оставили безмолвную свиту евнуха в главном зале и проследовали через низкий коридор в соседнюю камеру. Впереди шел Сигурд, за ним — Крисафий и отец Григорий, я замыкал процессию. Воздух в камере был спертым и неприятным, но еще более неприятно было пленнику. Руки его были привязаны к вбитым в свод камеры толстым крюкам так, что все это время ему приходилось стоять на цыпочках. Он слегка раскачивался взад-вперед и тихо стонал. Одежды с него были сорваны, осталась лишь узкая набедренная повязка, запястья кровоточили там, где в них врезалась веревка, и он до жути напоминал мне Христа, распятого на кресте. Я вздрогнул и немедленно прогнал эти богохульственные мысли.

— Деметрий, — обратился ко мне Крисафий, — ты у нас известный специалист по этой части. Выясни, что известно этому человеку.

Я был специалистом по выпытыванию сведений у мелких воришек и осведомителей на рыночной площади, но совсем не умел вырывать признания у заключенных императорской тюрьмы. Однако в присутствии своего патрона я не мог ударить в грязь лицом. Сделав шаг вперед, я сразу обнаружил, что не знаю, на кого смотреть: на священника или на заключенного. Мои глаза бесцельно перебегали с одного на другого, и, чтобы скрыть смятение, я скрестил руки и сделал глубокий вдох.

— Какой-то монах нанял тебя у человека по имени Вассос, — начал я наконец, повернувшись к несчастному болгарину.

Не успел я договорить, как моя мысль была прервана тихим монотонным голосом священника, который тут же стал переводить мои слова для узника. Я запнулся и начал снова:

— Итак, три недели назад монах нанял тебя для того, чтобы убить нашего императора. Ты должен был использовать для этого необычное орудие, называемое варварами цангрой. Убийство должно было произойти во время торжественного императорского выезда в день праздника святителя Николая.

Я сделал паузу, чтобы священник смог перевести мои слова. Когда он закончил, все присутствующие обратились в слух, дожидаясь ответа. Тишину в камере нарушало лишь позвякивание кольчуги Сигурда.

Болгарин поднял голову, окинул нас всех презрительным взглядом и произнес одно-единственное слово, смысл которого был понятен и без перевода:

— Нет.

Я выразительно вздохнул и сказал священнику:

— Спроси, исповедует ли он нашу веру.

Сначала болгарин проигнорировал этот вопрос, однако после недолгих переговоров с переводчиком признался, что это так.

— Скажи ему, что он совершает тяжкий грех и будет прощен, только если покается. Скажи, что он служит злым господам, которые обманули его. Но мы поможем ему.

— Поможем отправиться на тот свет! — вмешался Сигурд.

Я резко взмахнул рукой, заставив его заткнуться, и понадеялся, что священник не станет переводить его слов. Однако я заметил, что глаза болгарина метнулись к Сигурду, когда тот заговорил.

— Если он будет молчать, ему никогда не выбраться из темницы. — Упорное молчание заключенного раздражало меня, но, по крайней мере, я научился говорить, не обращая внимания на бормотание переводчика. — Зато монах и Вассос свободны, они пьянствуют, предаются разврату и плетут свои заговоры. Почему он должен страдать, а эти злодеи — нет?

Позади меня зашуршал шелк: Крисафий решил вмешаться.

— Кажется, он тебя не слушает, Деметрий. Возможно, тонкости твоей риторики теряются при переводе?

Увы, мои спутники не понимали того, что получение информации от человека, несклонного ее сообщать, обычно требует немало времени. Крисафий, видимо, привык, что его желания исполняются незамедлительно, и не хотел ждать, пока чужеземный преступник соизволит заговорить. Я опасался, что вскоре он потребует более решительных мер воздействия.

— Скажи нам, как ты собирался убить императора? — спросил я более настойчиво. — Чего хотел монах и почему он остановил свой выбор на тебе?

Пока мы с Крисафием спорили, голова болгарина поникла, но теперь он снова приподнял ее. Он открыл рот и сглотнул. Я подумал, что он пытается заговорить, и уже хотел было попросить принести ему воды, как вдруг он дико изогнулся и плюнул в мою сторону. Но хотя я стоял совсем близко, у него не хватило сил достать до меня.

Я шагнул назад и сокрушенно покачал головой. Допрос обещал быть долгим, что, конечно же, вряд ли могло обрадовать Крисафия.

Одному человеку он уже показался слишком долгим. Не успел плевок болгарина упасть на пол, как у меня за спиной раздался утробный рык. Сигурд, одним прыжком преодолев расстояние, отделявшее его от пленного, сделал ему подсечку, и тот, завизжав от боли, закачался на веревках подобно маятнику. Набедренная повязка была сорвана, и он остался нагим и беззащитным, когда Сигурд поднес к его лицу свой страшный топор.

— Мой друг Деметрий взывал к твоему здравому смыслу, — злобно зашипел он, не обращая внимания на переводчика, который еле поспевал за ним. — Я же поступлю куда как проще. Ты, дерьмо болгарское, пытался убить нашего императора. Ты хотел возвести на трон узурпатора. А известно ли тебе, что мы обычно делаем с такими узурпаторами? — Он приставил топор к переносице болгарина. — Мы выкалываем им глаза и срезаем носы, чтобы никому больше не хотелось провозглашать их императорами.

Сигурд отступил на шаг, потом небрежно ударил пленника кулаком по напряженному животу. Тот снова взвыл и забился в своих оковах.

— Ты перевел ему мои слова, священник?

Переводчик неистово закивал, дрожа под свирепым взглядом варяга.

— Скажи ему вот еще что, — продолжал Сигурд. — Когда мы хотим быть уверены, что узурпатор больше не доставит нам хлопот, мы не останавливаемся на лице. О нет! — Он злорадно захохотал. — Мы отрезаем его мужество, чтобы навсегда лишить его возможности стать императором и навязать нам своих ублюдков. — Он ухватил топор обеими руками и задумчиво глянул на него. — Конечно, ты, болгарин, никогда не сядешь на наш трон, но мне, пожалуй, стоит попрактиковаться на тот случай, если я поймаю того, кто захочет на него сесть. Ну что? Обратить тебя в евнуха прямо сейчас? Заставить тебя изображать из себя суку, если когда-нибудь тебе вновь захочется испытать самое большое удовольствие в твоей несчастной жизни?

Он скользнул глазами вниз по животу пленника и усмехнулся. Я бросил короткий взгляд на Крисафия, но его гладкое лицо оставалось совершенно невозмутимым.

— Я могу повысить твою ценность, — вкрадчиво произнес Сигурд. — Я не стану уподоблять тебя армянским мальчикам, родители которых просто запихивают их яички внутрь. Нет, я сделаю тебя совсем гладким, как девочка, не оставлю ни малейших следов твоей плоти. Тогда ты будешь стоить даже больше, чем стоил в качестве наемника.

Он закончил свой монолог и замолчал. Священника, переводившего каждое его слово, била дрожь. Кажется, Крисафий был единственным из всех, на кого не оказали воздействия угрозы Сигурда. Что до болгарина, то его глаза в ужасе застыли на лезвии варяжского топора, который завораживающе подрагивал в руках Сигурда, пока тот говорил.

— Нет! — запротестовал я, но у меня пересохло во рту, и слова не шли из горла.

К тому же я опоздал: топор со свистом рассек воздух и высек из каменного пола целый сноп искр. Пленник закричал по-звериному и заметался в своих оковах. По его запястьям потекла свежая кровь, и священник завизжал от ужаса. Однако из бедер болгарина не била фонтаном кровь, и на полу не валялся отвратительный кусочек безвольной плоти. Острое лезвие прошло всего на волосок от тела.

Сигурд поднял топор и удивленно воззрился на него.

— Неужто я промахнулся? Придется повторить…

Ему пришлось подтолкнуть священника, чтобы тот начал переводить, но не успел тот открыть рот, как пленника словно прорвало. Впрочем, перспектива кастрации, похоже, не только развязала ему язык, но и напрочь лишила его разума. Переводчик смог разобрать его путаные речи только после того, как Сигурду было приказано отойти в дальний угол.

Болгарин назвался Калояном и признал, что действительно работал на Вассоса, занимаясь неучтивыми клиентами и девицами, пытавшимися сбежать от своего работодателя. Время от времени ему приходилось исполнять и более опасные поручения не в меру амбициозного Вассоса, пожелавшего собрать под своим началом целую армию из бывших воинов и атлетов, которые пьянствовали и бранились друг с другом целые дни напролет. И тут однажды к ним явился какой-то монах.

— Опиши его, — коротко приказал я, нервно теребя край туники.

— Он не может этого сделать, — сообщил мне священник, обменявшись с пленником несколькими фразами. — Монах никогда не снимал с лица капюшон, даже в лесу.

— В лесу? — изумился я. — Ладно, неважно. Чего же хотел от них этот монах?

— Ему нужны были пятеро мужчин. Сводник предоставил их в его распоряжение, среди них был и Калоян. Монах отвел их в какой-то дом, находившийся в лесу, и в течение двух недель обучал одного из них стрельбе из странного варварского орудия, подобного которому Калоян еще не видел.

— Это была цангра? — спросил я, подробно описав означенное устройство.

— Да, — ответил переводчик. — Она самая. Она пробивает сталь! Калоян хотел попробовать пострелять из нее, но монах ревностно сторожил ее и позволял брать только своему ученику. Один из сотоварищей Калояна пытался стащить оружие, пока монах спал, но он так и остался лежать в лесу.

— Выходит, наемным убийцей был вовсе не Калоян, — заключил я, не зная, радоваться или огорчаться этому. — Может быть, он знает истинного преступника?

Болгарин слабо покачал головой.

— Он никогда не видел его прежде, — подтвердил священник. — Вассос нашел этого человека где-то в трущобах.

— Не говорил ли монах о том, каковы были его намерения? Почему он потратил столько усилий, чтобы обучить другого человека пользоваться этим оружием?

Мои вопросы сыпались один за другим, потому что каждое слово болгарина требовало объяснений, и меня все больше угнетали длинные паузы, отделявшие вопрос от ответа.

— Монах никогда не делился с ними своими планами и не позволял задавать вопросы. Правда, он говорил, что у него есть могущественный враг, с которым ему не совладать в одиночку.

Мне на ум пришла неожиданная мысль.

— Если он учил стрельбе из цангры только одного наемника, тогда зачем ему были нужны все остальные, включая Калояна? Монах опасался за свою жизнь? Может быть, у него были и другие враги, о которых мы ничего не знаем?

— Нет, он не опасался за свою жизнь, — озадаченно произнес переводчик. — Он опасался, что его ученик удерет при первой же возможности.

— Зачем бы ему удирать? — удивился я.

Ясно, что монах платил своим наемникам неплохие деньги, раз уж он был в состоянии держать целых четырех телохранителей.

Последовала еще более долгая пауза.

— Все дело в его возрасте. Болгарин говорит, что этот ученик — совсем еще мальчишка, непослушный упрямый мальчишка.

Я услышал лязг металла о камень. Переводчик вздрогнул, а болгарин закричал от страха, хотя Сигурд всего лишь уронил свой топор. Потребовалось несколько мгновений, чтобы все успокоились, и все это время я сгорал от нетерпения, готовясь задать последний вопрос.

— Мальчишка? — наконец спросил я. — Убийцей был мальчишка? А болгарин встречался с ним после этого?

Прошла целая вечность, пока мой вопрос был переведен на болгарский язык и пока переводчик, сосредоточенно нахмурившись, выслушивал пространный ответ болгарина. Он нервно пощипывал бородку и ел меня глазами, чувствуя особую важность этого вопроса, но не понимая, в чем эта важность заключается.

— Да, — сказал он просто. — Он встречался с мальчишкой. Говорит, что собирался убить его сегодня утром.

ζ

Не успел священник договорить, как я уже понесся к выходу из темницы. Миновал шеренгу слуг с лампами, взлетел по винтовой лестнице и оказался во дворе, судорожно вдыхая благословенный свежий воздух. Позади слышались чьи-то крики и топот, но я не обращал на них ни малейшего внимания: всего за несколько часов до этого я держал в руках преступника, спасенного мною от неминуемой смерти. Оглядевшись, я увидел вокруг себя огромные колонны, показавшиеся мне прутьями гигантской клетки, и остановился, сообразив, что даже не знаю, как выбраться из дворца.

— Куда ты его отнес?

Я стремительно обернулся и увидел перед собой Сигурда. Варяг тяжело дышал, крепко сжимая в руке топор.

— В монастырь…

Я запнулся, тут же представив, что сделает варяг с мальчишкой, пытавшимся убить императора. Разумеется, подобные преступления должны караться смертью, но я спас мальчику жизнь и тем самым, согласно солдатскому суеверию, даровал ему частичку собственной жизни.

— В какой монастырь? — прорычал Сигурд. — Господи! Скорее всего, он уже скрылся! В любом случае времени у нас в обрез!

— В монастырь Святого Андрея, в районе Сигма.

— Следуй за мной!

Мы вновь принялись кружить по дворцовым коридорам. Доспехи варяга лязгали подобно кандалам. Писцы и вельможи провожали нас удивленными взглядами, охрана почтительно уступала нам путь, двери открывались словно сами собою, и порой казалось, что темные комнаты впереди чудесным образом освещаются при нашем приближении. Вскоре светильники стали попроще, а ступени покруче. Теперь нам на пути встречались только рабы, спешившие при нашем появлении потупить взоры. Я почел за лучшее нагнать Сигурда.

В конце концов колонны и мраморные полы остались позади, и мы оказались в узком темном проходе. Кивком головы Сигурд указал на кирпичные своды:

— Ипподром.

Мы молча миновали подземный ход, ступая по песчаному полу, и оказались перед массивной дверью. Едва Сигурд отворил ее своим ключом, как мы услышали чьи-то громкие крики и смех. Судя по запаху, мы оказались на конюшне.

— Гиппарх![116] — взревел Сигурд. — Гиппарх! Нам нужны две лошади, оседланные и взнузданные!

— Опять опаздываешь на свидание с возлюбленной? — осведомился изысканно одетый рослый мужчина.

— По крайней мере, у меня есть женщина, а ты только и знаешь что своих лошадей! — ответил Сигурд, хлопнув его по плечу. — Но женщине сегодня придется подождать.

Гиппарх удивленно поднял брови.

— Это так срочно? У меня сейчас есть только два скакуна, ожидающие депеш логофета.[117]

— Стало быть, депеши подождут. Пошли мальчишку к советнику и передай ему, что мы отправились в монастырь Святого Андрея, что в Сигме. — Тут варяг внезапно остановился. — Ты ведь умеешь ездить верхом, Деметрий?

Я, конечно, умел, но скакать на жеребце, предназначенном для доставки срочных донесений, по сумеречным улочкам нашего огромного мегаполиса мне еще не доводилось. Мне пришлось призвать на помощь всю свою удачу и сосредоточиться на том, чтобы не вылететь из седла. Хорошо, что к вечеру народ убрался с улиц, а немногочисленные стражники почитали за благо отступить с нашей дороги под аркады.

Наконец мы подъехали к монастырю. Сигурд ловко соскочил с коня и направился к монастырским воротам. Те оказались запертыми, но это нисколько не смутило варяга. Он принялся бешено барабанить по ним рукоятью топора, желая оповестить о нашем появлении не только монастырских насельников, но и обитателей окрестных кладбищ.

Небольшая дверца в воротах приоткрылась примерно на ширину пальца.

— Кто там? — послышался голос, из которого страх и подозрительность изгнали всякие остатки сна.

— Сигурд, командир варягов и охранник императора. Мне нужно свидеться с мальчишкой, который находится в вашем монастыре, — прокричал Сигурд, словно бросая вызов на арене.

К моему изумлению, монах ответил на это грозное требование отказом.

— Монастырь закрыт, братия занята молитвой. Вы можете вернуться сюда завтра утром. С наступлением темноты мы запираем ворота.

— Я так спешил попасть сюда, что едва не загнал двух лучших скакунов логофета! — возмутился варяг. — И не собираюсь сидеть на монастырском пороге!

С этими словами Сигурд без предупреждения ударил ногой по двери, и она распахнулась, а тот, кто стоял за ней, жалобно вскрикнул от боли.

Мы вошли внутрь, причем Сигурд еле протиснулся в дверной проем. Бедный монашек потирал ушибленное плечо и осыпал нас словами, которых не должен знать ни один Божий человек, но мы не обращали на него ни малейшего внимания. Я прошел к нужной келье и, памятуя о манерах варяга, тихонько постучал в дверь.

— Когда-нибудь терпение лопнет и у тебя, — раздраженно заметил Сигурд. — Ну, где там этот жалкий докторишка?

— Однажды ты ошибешься дверью, — заметил я, — и наживешь себе столько врагов, что затупишь о них свой топор прежде, чем сможешь с ними совладать!

Сигурд пожал плечами.

— Ничего страшного. Я проломлю им головы рукоятью.

— И кто же будет залечивать их раны?

В этот момент дверь отворилась, и мы увидели на пороге молодую женщину-врача, которой я доверил мальчика. Она держала в руке свечу и была одета только в длинную шерстяную рубашку без рукавов. Ткань вздымалась в тех местах, где ее приподнимали соски женщины, и от этого зрелища вдруг что-то всколыхнулось во мне. Но лицо ее было исполнено крайнего негодования.

— Как вы посмели ломиться в столь поздний час в ворота монастыря, а потом отвлекать меня от работы? Если у вас нет никакого уважения к законам Божьим, могли бы хотя бы уважать мастерство целителя!

— Нам нужен парнишка, доставленный сюда утром, — произнес Сигурд прежде, чем я успел принести ей извинения. — Он здесь?

Она презрительно уставилась на него. Я с замиранием сердца ждал ее ответа. Неужели именно сейчас, когда мы вплотную приблизились к разгадке, мое сострадание к раненому погубит все наши надежды?

Наконец женщина кивнула головой:

— Да, здесь. Он чудом остался в живых. Ему нельзя не только ходить, но и стоять. Сейчас он спит.

— Мы должны увидеть его немедленно, — грозно произнес Сигурд. — Это дело государственной важности.

В темных глазах врача вспыхнули опасные огоньки.

— Сам император не смог бы сейчас поднять больного с ложа. У него высокая температура, и его мучают кошмары. Как я уже сказала, он спит, и это самая полезная вещь для него. Разбудить его сейчас посмел бы, пожалуй, только тот негодяй, который разрубил ему ногу. Или это ты и есть?

— Я его спас, женщина.

Сигурд сделал шаг вперед, но молодая женщина, казавшаяся рядом с ним крошечной, словно Андромеда перед морским чудовищем,[118] тут же преградила ему путь.

— Нет, — сказала она. — Вам придется дожидаться, пока мальчик проснется.

— А что, если он сбежит через черный ход? — не сдавался Сигурд.

— Здесь нет черного хода, командир. Что до окон, то в них вряд ли пройдет и твоя рука. Спокойной ночи.

Женщина задула свечу и исчезла за дверью. Послышался звук задвигаемого засова.

Сигурд остался стоять, молча уставившись на свой топор, на котором играл свет луны.

— Только не вздумай проламывать им дверь, — предупредил я его и, присев на ступеньку, добавил: — Главное, что мальчишка здесь. Нам остается только подождать.

Сигурд тяжело вздохнул и, опустив страшное оружие наземь, сел возле меня.

— Будем сидеть на этом самом месте, — предупредил он меня. — Главное — не спать. Любой, кто попытается выйти через эту дверь до рассвета, напорется глоткой на мой топор.

Я не стал интересоваться тем, что может произойти со мной, если я все-таки засну.


Примерно через полчаса я все же рискнул обратиться к варягу, надеясь, что ночная прохлада хоть немного умерила его гнев.

— Усердие, с каким ты защищаешь императора, вызывает у меня восхищение, — тихо молвил я. — Теперь-то я понимаю, почему он так высоко ценит варягов!

— Только англов, — отозвался Сигурд, уныло разглядывая свой кулак. — Помимо них в императорской охране есть росы и даны, но он им не особенно доверяет.

— Но почему именно англов? — искренне удивился я, силясь понять, чем отличаются друг от друга рослые рыжеволосые варвары.

— Потому что англы — единственные, кто ненавидит врагов императора как своих собственных, — проворчал Сигурд. — Сейчас ты все поймешь. Пятнадцать лет назад в битве при Диррахии[119] норманны окружили церковь, в которой находился отряд варягов. Сначала они предложили им золото и деньги, надеясь на то, что англы перейдут на их сторону, ведь мы повсюду славимся как воины. Варяги ответили на это решительным отказом. Норманны взбесились и пригрозили вырезать их всех до единого. Вновь услышав отказ, они подожгли храм. Спастись не удалось ни одному англу. Лучше погибнуть, чем подчиниться норманнам! Знал бы ты, как они нам ненавистны!

— Но почему? Зачем оставлять жен вдовами, ведь всех этих воинов могли благополучно выкупить после битвы!

Сигурд склонился вперед.

— Норманны убили нашего короля и захватили нашу страну. Их ублюдочный герцог обманом завладел нашим троном и опустошил наши земли.

Он говорил с такой ненавистью, будто все это произошло только вчера.

— И когда же это случилось?

— Лет тридцать назад. Но мы подобных вещей не забываем.

— Тебе в ту пору было лет пять-шесть, верно? Как и мне.

В тот же миг из-за двери послышались какие-то звуки. Не успел я и головы повернуть, а Сигурд уже вскочил на ноги и взял топор наизготовку. Я испугался, что он сгоряча снесет голову какому-нибудь монашку, которого погнал на улицу зов природы. Но это был не монах и даже не наш мальчик, собравшийся сбежать, а сама женщина-доктор. Поверх своей откровенной рубашки она надела длинную столу. В руках у нее были две глиняные миски, наполненные чем-то горячим, судя по вившемуся над ними пару. На ее месте я бы, наверное, залепил миску с ее содержимым прямо в лицо мрачному варягу. Она же просто поставила миски на пол перед нами и сказала:

— Это похлебка. Мне кажется, вы замерзли. Я бы не хотела найти здесь утром двух обмороженных упрямцев.

Сигурд тут же опустился на ступеньку, и мы набросились на горячую похлебку, а потом досуха вытерли миски хлебом. Как ни странно, после этого женщина не только не скрылась за дверью, но, подобрав подол, уселась между нами на ступеньку.

— Здесь холодно, — предупредил я, и облачко пара, вырвавшееся у меня изо рта, подтвердило мою правоту.

— И вправду, — охотно согласилась она. — Слишком холодно, чтобы торчать здесь всю ночь, опасаясь того, что несчастный мальчик придет в себя и улизнет от вас.

— Скорее мы охраняем его от тех, кому несносна сама мысль о том, что он мог остаться в живых.

— Но вам-то он зачем? — не отступала она. — Хотите предложить ему ваши молитвы, чтобы ускорить его выздоровление?

— Мы хотим предложить ему правосудие, — резко сказал Сигурд.

— Скажи-ка, как ты стала врачом? — спросил я, поспешив сменить тему разговора. — Тем более здесь, в монастыре. Кстати, меня зовут Деметрием, — добавил я, вспомнив вдруг, что никто из нас еще не представился друг другу. — А это Сигурд.

— Меня зовут Анна. Я стала доктором только потому, что у меня был мудрый отец и глупый возлюбленный. Отец приучил меня к чтению старинных книг, среди них были труды Аристотеля и Галена. Возлюбленный же, с которым я была помолвлена, прямо перед бракосочетанием куда-то исчез. После подобного унижения никто не захотел бы на мне жениться, поэтому, наплакавшись вдоволь, я решила избрать эту профессию. Тем более что у меня есть немало подруг, пострадавших от рук неумелых хирургов, мужчин, понимающих в женском теле не больше, чем в верблюдах.

Анна крепко сжала руки, и при свете луны я заметил, что она дрожит, хотя и тепло одета.

— Возможно, вы сочтете меня бесстыдницей, которой ничего не стоит поделиться с совершенно незнакомыми людьми такими интимными подробностями? — Она подалась вперед. — Каждый день я вижу не меньше дюжины пациентов, и каждый из них интересуется тем, как же это я стала врачом. Я уже привыкла.

— Могла бы сказать, что тебя вдохновил пример святой Люциллы, — мрачно предложил Сигурд.

Анна рассмеялась.

— Да, так было бы куда проще. Что до монашеского устава, то он требует присутствия докторов, способных заниматься пациентами обоих полов. Прежде нас здесь было двое, но прошлой весной мой товарищ умер, и его оказалось некем заменить. Так что мне приходится работать за двоих.

Я кивнул.

— И это лучше, чем замужество?

Анна вновь залилась смехом.

— Намного лучше. Некоторые пациенты делают мне предложения, но очень трудно влюбиться в человека после того, как ты исследовал содержимое его кишечника на предмет вредных соков. Что до монахов, то они стараются держаться подальше от меня, опасаясь, как бы я не осквернила их мысли.

Я подумал, что бедные монахи, наверное, видят в ней нечистого духа, вторгающегося в их сновидения, но не сказал этого вслух.

Анна повернулась ко мне.

— А ты кто такой? Утром ты принес сюда умирающего юношу, а вечером требуешь его обратно. Ты служишь императору, как и твой товарищ?

— Я служу самому себе, — отрезал я.

— Таких людей не существует, — возразила она уверенным тоном. — Обычно людьми движет алчность, любовь, месть или стыд.

— Стало быть, я движим алчностью. И мстительными чувствами других людей. — Я немного подумал. — В данном случае мстительными чувствами самого императора.

— Поведай мне, Деметрий, как же ты превратился в ангела императорского мщения?

Я указал рукой на монастырские стены.

— Я начинал жизнь в подобном же месте, в монастыре в Исаврии. Меня отправили туда родители.

— Тебе нравилась жизнь послушника?

— Там нас кормили вволю. Я узнал там вкус масла, на которое у родителей никогда не хватало денег, вот и решил остаться.

— Но не навсегда?

— Верно. Когда мне стукнуло пятнадцать, я убежал оттуда, чтобы стать воином. Я хотел убивать турок и исмаилитов.

— Исполнилось ли твое желание?

— Нет. Полководцы только и делали, что сражались друг с другом в надежде завладеть троном. Все турки, которых мне довелось убить, были наемниками у господина, с которым мы воевали. Мне не хотелось становиться жертвой разборок нашей благородной знати, и я почел за лучшее заняться устройством собственной жизни. Я стал охранником богатого торговца, однако вскоре тот был убит. Желая спасти свою репутацию, я отыскал его убийц и расправился с ними. Эта история получила огласку, и мне стали предлагать аналогичные поручения.

— Выходит, ты — наемный убийца?!

— В известном смысле, да, — согласился я. — Работа не самая почетная, зато прибыльная. Когда мое имя приобрело достаточную известность, мне стали заказывать дела иного рода. Я занялся поиском лиц, виновных в том или ином злодеянии: слуг, обворовывавших своих хозяев; дядюшек, похищавших собственных племянников, чтобы получить за них выкуп; сыновей, убивавших собственных отцов, чтобы завладеть наследством.

— И как относилась к этому занятию твоя жена?

Я вздрогнул от неожиданности.

— Причем тут моя жена?

— При том, что у тебя на пальце кольцо.

Она указала на мою правую руку, на которой я вот уже шестнадцать лет носил тонкое обручальное колечко. Мне было тогда всего девятнадцать, я был переполнен любовью, а карман мой оттягивали первые заработанные монеты, и потому я настоял на том, чтобы отправиться к лучшему ювелиру на Месе и купить кольца именно у него. Позже я узнал, что ювелир этот, как того и следовало ожидать, обманул нас, подсунув вместо золота какой-то дешевый сплав, однако кольца снимать все-таки не стал.

— Моя жена умерла семь лет назад. От маточного кровотечения.

Неожиданно Анна взяла меня за руку и ласково погладила ее.

— Прости меня! Если бы я знала, то не стала бы расспрашивать.

— Если бы ты не расспрашивала, то и не узнала бы, — сказал я, сопротивляясь смешанному ощущению покоя и волнения, которое вызвало у меня ее прикосновение.

Она убрала руку, и я почувствовал непонятное разочарование.

— К тому же я что-то слишком разболтался. — Это случалось со мной нечасто, но, как и прикосновение ее руки, показалось мне одновременно и неестественным и успокаивающим. В этой женщине было что-то такое, что вызывало доверие. — Представляю, как наскучили Сигурду россказни о моем прошлом.

Мы повернулись к Сигурду, и Анна захихикала. Видимо, я и в самом деле надоел варягу, причем до такой степени, что он крепко заснул, положив голову на основание колонны.

Я полагал, что Анна быстро замерзнет и утомится, однако она и не думала возвращаться в свою келью. Мы провели за разговорами полночи, и постепенно у меня стали слипаться веки. Паузы между моими репликами становились все длиннее, один раз я уже чуть было не последовал за Сигурдом в сонное царство, и лишь игривый шлепок по моему колену удержал меня от этого. Анна поднялась со ступеньки и потянулась всем телом.

— Мне тоже нужно поспать, — сказала она, — иначе завтра я не смогу помочь ни вашему мальчику, ни другим пациентам. Кстати говоря, в больничной келье есть свободная лежанка. При желании ты можешь лечь на нее.

В ее словах не было ни малейшего намека на непристойность, но я все-таки покраснел и поспешно спросил:

— А как же Сигурд?

Анна коснулась щеки варяга тыльной стороной ладони.

— Он, похоже, вообще не замерз.

— Раньше он жил на студеном острове, что находится на самом краю света, — откликнулся я, гадая, почему мне так не нравится, когда она его трогает. — Должно быть, он вырос в замке, построенном изо льда.

— Я укрою его несколькими одеялами. Если же он проснется от холода, то тоже сможет войти внутрь.

Анна оставила меня в келье, предварительно заверив меня в том, что там нет больных, страдающих чумой или проказой. Я укрылся двумя одеялами и тут же заснул. Проснулся же я от пения петуха и от криков Сигурда, грозившего разнести монастырь, если ему немедленно не откроют дверь.

η

Мальчик недвижно лежал на своем ложе в простой тунике, надетой поверх повязок. На лбу у него лежала влажная тряпица, благодаря чему он был похож на мертвое тело, приготовленное для погребения, но его голубые глаза широко раскрылись от страха, когда мы с Сигурдом нависли над ним. Я был весьма удивлен, обнаружив, что ночью спал на соседней с ним кровати. Варяг хмуро глянул на Анну, которая стояла у мальчика в ногах и, похоже, не собиралась уходить.

— Мы не будем его мучить. Немного поболтаем, и все. — Он потер затылок, одеревеневший после холодной ночи, проведенной на каменной подушке. — Вот только ты не должна знать, о чем тут будет говориться.

К моему облегчению, за все время нашего ночного разговора Анна ни разу не спросила меня, чего мы хотим от мальчика. Но теперь она сложила руки на груди и решительно покачала головой.

— Говорить с ним вы будете лишь в моем присутствии.

— Я поговорю с ним, женщина, хочешь ты того или нет, — взревел Сигурд, на манерах которого плохо отразилась усталость. — А если я говорю, что ты не будешь в этом участвовать, значит, ты должна выйти за дверь и ждать, пока я тебя не позову, иначе мои люди сволокут тебя в дворцовую темницу и быстро научат послушанию, поняла?

Надо сказать, что к этому времени в монастыре находилось уже никак не меньше дюжины варягов, взявших под охрану все двери и ворота.

Анна и бровью не повела.

— Кто из вас владеет языком франков?

Мы недоуменно переглянулись.

— Языком франков? — переспросил я. — С какой это стати мы должны им владеть?

— Значит, вы не найдете с ним общего языка. Я занималась мальчиком целый день и потому знаю, что он говорит только на языке франков.

— И ты, конечно же, владеешь им в совершенстве! — возмущенно вскричал Сигурд.

Анна пожала плечами.

— Во всяком случае, я могу на нем изъясняться. Мне доводилось лечить франков уже не раз и не два.

В комнате установилось напряженное молчание. Я мысленно проклял таинственного монаха, окружившего себя варварским сбродом из всевозможных болгар и франков. Сознательно ли он так поступил или нет, но это сильно затрудняло нам расследование.

— Мы заберем мальчишку во дворец, — сказал наконец Сигурд, еле сдерживая гнев. — Один из тамошних секретарей владеет франкским наречием. Помимо всего прочего, сбежать оттуда невозможно.

— Если вы сдвинете мальчика с места, а тем более увезете в тюрьму, он не доживет и до рассвета, — спокойным тоном ответила Анна.

— В любом случае он умрет, — заявил варяг, с силой сжав рукоять боевого топора, словно шею врага. — Подобные преступления караются смертной казнью.

— Мы не желаем ему смерти, — вмешался я в разговор, чувствуя, что он опять принимает нежелательное направление. — Слово врача для нас — закон. — Жестом руки я указал на узкие оконца кельи, через которые не пролетела бы и пташка. — Для того чтобы защитить мальчика и исключить возможность побега, достаточно выставить одного охранника снаружи и одного внутри. Мы и так потеряли немало времени, и потому каждый лишний миг играет на руку врагам императора, поведать о которых нам может теперь только этот мальчик. И потому я предлагаю немедленно воспользоваться познаниями Анны.

Сигурд набрал в грудь столько воздуха, что я испугался, как бы не лопнула его кольчуга. Он соединил обе руки в огромный кулак и изо всех сил хватил им по столу.

— Я немедленно отправлюсь во дворец и разыщу там кого-нибудь, кто говорит по-франкски, — проскрежетал он. — Кого-нибудь надежного. Конечно же, ты, Аскиат, волен до моего возвращения делать все, что тебе угодно, но ты один ответишь за это!

— Я отвечу за это перед тем, кто мне платит! — вспылил я, изрядно устав от неистового варяга. — А он платит мне не за то, чтобы я тут сидел сложа руки.

Сигурд презрительно фыркнул и выскочил за дверь. Пробегая по двору, он на ходу бранил своих людей за воображаемые провинности. Наконец стало тихо, лишь слышалось стройное пение монахов, служивших обедню.

Я повернулся к Анне, сгорая от стыда.

— Я прошу прощения за его поведение. Он привык надеяться единственно на силу собственного оружия.

Анна слабо улыбнулась мне:

— Тебя не в чем упрекнуть. Но если ты не хочешь зря терять время, тебе тоже придется выйти.

— Что?! Ты разве не слышала нашего разговора? Мне нужно немедленно переговорить с этим мальчиком!

— Ты узнаешь куда больше, если посидишь там, на ступеньках. Посмотри на него. Вы же перепугали его до полусмерти, да и сама смерть не так уж далеко!

Она была права. Пока мы спорили, парнишка затаился под одеялом, вцепившись в подушку, как в родную мать. Глаза его были крепко зажмурены.

— Скажи, о чем я должна его спросить, — настаивала на своем Анна. — А после этого оставь нас одних.

Я испытующе посмотрел ей в лицо, пытаясь понять, могу ли я довериться ей. Узнай кто-либо о том, что находящийся в этом монастыре подросток едва не убил императора, нам — и уж тем более мне — было бы несдобровать. Впрочем, в сложившейся ситуации иного выхода у меня, похоже, попросту не было.

Глубоко вздохнув и собравшись с мыслями, я рассказал Анне обо всем: о покушении на императора, о своднике Вассосе, о болгарине Калояне и о нанявшем его таинственном монахе, а также о том, где мы нашли мальчика. Помимо прочего я рассказал ей и о цангре, варварском оружии немыслимой силы, которое, надо сказать, интересовало меня далеко не в последнюю очередь. Закончив рассказ, я последовал совету Анны: вышел за дверь и уселся на знакомую ступеньку, стараясь не обращать внимания на подозрительные взгляды подручных Сигурда.


К счастью, Анна справилась с задачей до того, как вернулся Сигурд. Она по-прежнему улыбалась, но лицо ее приобрело куда более серьезное выражение. Я выслушал ее не перебивая, лишь уточнил несколько деталей. Рассказанная ею история в общем и целом не вызвала у меня особых сомнений. Меня смущал лишь один из ее эпизодов, и потому я попросил Анну вернуться в келью и задать мальчику еще несколько вопросов. Наконец, удовлетворенный услышанным, я поднялся со ступеньки и собрался уходить.

— Разве ты не станешь ждать своего друга? — удивилась Анна. — Он вот-вот вернется.

В этом я сильно сомневался. Гиппарх вряд ли рискнул бы еще раз доверить варягу своих лучших лошадей.

— И все-таки я пойду. Мне нужно перепроверить несколько моментов. — Я представил, как разозлит Сигурда мой уход. — Кстати говоря, Сигурда к мальчику лучше не подпускать.

— Пусть только попробует к нему подойти, — процедила Анна сквозь зубы.

— Вот и прекрасно.

Мальчик представлял собой слишком большую ценность, чтобы передавать его в руки тюремщиков и палачей, к тому же его раны могли загноиться в вонючем воздухе темницы. А еще я не мог сбросить со счетов то, что вложил в него частичку своей жизни.

— Я вернусь сегодня вечером или завтра утром.

— Я буду тебя ждать.

Донельзя тронутый последними словами, я покинул монастырь и тут же поспешил в город, стараясь держаться в стороне от главных дорог, дабы невзначай не столкнуться с Сигурдом. По пути я зашел на пристань, побывал в мастерской оружейника Луки и купил у торговца три сморщенных тыквы. Затем вышел в поля возле западных стен и провел там день, напрягая плечи и пугая тамошних ворон. Наконец, усталый, но в общем довольный, я направил свои стопы во дворец.


Завидев меня, стоявший возле ворот седовласый варяг Элрик заулыбался.

— Хорошо, что ты подошел к моим воротам, Деметрий. Сегодня твое имя склоняют во дворце на все лады.

— Сигурд?

— Ну а кто же еще! — Элрик переложил топор в другую руку. — Он утверждает, будто ты работаешь на врагов нашего императора и вдобавок обираешь казну!

Я усмехнулся: деньги способны свести с ума кого угодно.

— Интересно, а он стал бы драться за императора задаром? Он что, ромей, пытающийся защитить своего правителя и свою родину? Нет. Он движим теми же мотивами, что и печенеги, турки, венецианцы или, к примеру, норвежцы, которые служат в наших легионах отнюдь не бескорыстно. Их интересуют золото и слава.

По лицу Элрика пробежала тень.

— Не сомневайся в преданности Сигурда Византии, Деметрий. Да, он получает за свою службу деньги и тешит себя славой, как любой воин, но он любит императора так же, как монахи любят Бога. Если бы император оказался в окружении бесчисленных врагов и все было бы потеряно для него, Сигурд последним оставался бы рядом с ним, неважно, получал бы он за это деньги или нет. Можешь ли ты сказать то же самое о турках и печенегах?

Я пожал плечами.

— Благословен верующий, но фанатик опасен — его любовь нередко оказывается своей противоположностью. Как бы то ни было, я пришел не к Сигурду, а к советнику Крисафию.

— Кажется, ты принес ему подарок, — заметил Элрик, глядя на обернутый мешковиной плоский предмет у меня под мышкой, который вполне мог оказаться иконой, хотя и не был ею.

— Надеюсь, ему понравится, — спокойно ответил я. — Или же мне возбраняется входить во дворец из-за того, что я хочу сохранить в живых важного свидетеля?

Элрик решительно замотал головой.

— Крисафий тебя ждет.

Он вновь подозрительно глянул на мой сверток, отворил дверь и повел меня во внутренние покои дворца. На сей раз остававшиеся позади внутренние дворики и роскошные палаты не казались мне такими уж замечательными: фонтаны журчали тише, запахи были менее изысканными, а выражения лиц тех, кто нам встречался, — менее доброжелательными.

Я не видел, чтобы Элрик перекинулся с кем-нибудь хоть парой слов, но Крисафий уже ожидал меня. Он стоял в том же самом месте, где мы встречались в последний раз, среди колонн, украшенных мраморными бюстами древних правителей. Не успел я преодолеть разделявшее нас пространство, как он бросил мне в лицо слова, которые трудно было бы назвать приветственными.

— Командир варягов клянется в том, что ты, Деметрий, совершил тягчайший проступок. Вместо того чтобы доставить во дворец предполагаемого преступника, ты прячешь его за монастырскими стенами. Впрочем, я не уверен и в том, что мы идем по правильному следу.

На сегодня с меня было довольно подобных разговоров. Я молча достал из свертка взведенное орудие, приложил его к плечу и нажал на рычаг. Глаза разгадавшего мои намерения евнуха округлились от ужаса, и он бросился наземь. Что до пущенной мною стрелы, то она угодила в стоявший рядом с ним мраморный бюст, обратив его в груду осколков.

За моей спиной послышался топот охранников, но я уже доказал то, что хотел. Поэтому я спокойно опустил оружие и широко развел руки в знак своей безобидности.

Тем временем Крисафий поднялся на ноги. Его парадное, поблескивающее золотом платье было все пыли и грязи, а обычно бесстрастное лицо исказилось от ярости.

— Ты пришел убить меня?! — вскричал он. — Хочешь, чтобы тебя сковали цепями и разорвали на части? Как ты посмел направлять в мою сторону подобное оружие? Я сплю в покоях императора и вершу судьбу наций! Стрелять в меня все равно что стрелять в моего господина!

Своим поступком я лишь хотел привлечь его внимание, но теперь мы оба потеряли над собой контроль.

— Что, обделался от страха? Именно из этого оружия стреляли в императора, и пройди стрела чуть правее, его череп постигла бы участь этой мраморной головы. А нашел оружие не кто-нибудь, но именно я, Деметрий! И мальчишку, покушавшегося на императора четыре дня назад, нашел тоже я. Не твой недалекий берсеркер, которому легче снести человеку голову, чем выпытать его секреты, а я! Если ты думаешь, что он справился бы с этим делом не хуже, так в следующий раз найми его!

Я повернулся к обшитым бронзой дверям и увидел перед ними целый отряд варягов (Сигурда среди них, к счастью, не было). Внезапно у меня мелькнула мысль: уж не слишком ли смело я действовал?

— Деметрий! — завопил евнух.

Я даже не посмотрел в его сторону.

— Деметрий! — повторил он, на этот раз куда более спокойным тоном.

Я неохотно повернулся к нему.

— Неужели, направляя оружие на паракимомена,[120] ты думал, что я буду смеяться над этим, словно над шуткой?

Он убавил злости в голосе, но она все еще играла на его лице.

Я позволил себе улыбнуться.

— Поверь мне, евнух, если бы я стрелял именно в тебя, тебе не хватило бы воздуху ни на смех, ни на проклятие. — Я поднял руку, чтобы остановить его возражения. — Да-да, и мне тоже. Но я не собирался угрожать тебе. Я всего лишь хотел продемонстрировать тебе точность и ужасающую мощь варварского оружия, именуемого цангрой.

Крисафий посмотрел на осколки статуи и покачал головой:

— Ты разбил статую матери императора, вырезанную из остатков древней реликвии. Представляю, как расстроится император…

— Он бы расстроился куда больше, если бы стрела попала в голову ему самому.

Я приблизился к Крисафию и подал ему это необычное оружие, весьма похожее на описание, данное генуэзским торговцем, и поражавшее изяществом своих линий. Один конец деревянного ложа был оснащен походившими на крылья изогнутыми рожками, другой имел скос, благодаря чему орудие плотно прилегало к плечу стрелка. Специальный рычаг спускал туго натянутую тетиву, приводившую в движение стрелу, направление полета которой определялось центральным продольным пазом. Попасть из этого оружия в цель не составляло никакого труда, в чем я убедился во время продолжительных упражнений с тыквами. Приходилось только удивляться, что убийца промазал.

— Ты нашел это оружие у мальчишки? — поинтересовался Крисафий, пробуя пальцем туго натянутую тетиву. — Сигурд не сказал об этом ни слова.

— Мальчик спрятал оружие возле бухты. Он объяснил, как его найти. — На самом деле сначала он сказал, что забросил его далеко в море, но я усомнился в правдивости этой части его рассказа. — Он называл свое оружие арбалетом.

— И откуда же у него этот самый арбалет? — спросил Крисафий и начал расхаживать туда-сюда, отбрасывая ногой осколки мрамора.

— Мальчик говорит только на языке франков, и потому мне пришлось прибегнуть к помощи переводчицы. Она смогла понять далеко не все, но основное нам известно. Какое-то время назад он и его родители прибыли сюда как паломники. Судя по всему, его родителей уже нет в живых. После их смерти он поселился в районе трущоб и стал просить милостыню. Около месяца тому назад он повстречал человека, посулившего ему немалые деньги. Человек этот свел его с неким монахом, успевшим обзавестись четверкой болгарских наемников. Монах отвел их в укромное местечко, находившееся где-то в лесу, и в течение двух недель учил парнишку стрельбе из арбалета. После этого они вернулись в город, и монах приказал мальчику забраться на крышу одного из домов и убить проезжающего мимо императора. Вчера же мальчик получил весточку, извещавшую его о том, что он сможет получить причитающиеся ему деньги возле одного фонтана. Однако когда он пришел на назначенное место, то едва не пал от рук одного из болгар, о которых я уже говорил прежде. Именно там мы его и нашли.

— Но почему он использовал ребенка, когда в его распоряжении имелись четверо взрослых наемников? Я нисколько не сомневаюсь, что они справились бы с этим поручением куда как лучше.

Я размышлял над тем же вопросом весь этот день.

— Подросток может легко проникнуть туда, куда не допустят взрослого мужчину. На крыше дома костореза в тот день играло немало детей, и потому этот мальчик вообще не привлек к себе внимания. Кстати говоря, устранить его тоже не составляет труда.

Мое объяснение, похоже, вполне удовлетворило Крисафия. Он молча поднял палец правой руки, и из-за колонны тут же появился его слуга.

— Отправьте гонца к начальнику тюрьмы. Пусть он выведает у болгарина все, что тому известно о мальчишке, и узнает, где именно заговорщики проходили обучение. Вполне возможно, монах находится сейчас там.

Слуга отвесил низкий поклон и тут же выбежал из галереи. Крисафий же снова повернулся ко мне и спросил:

— Описывал ли мальчик монаха?

— У монаха такие же, как у меня, темные волосы, но с выбритой тонзурой. Кривой нос, возможно сломанный в драке, но остальные черты лица правильные. Парнишка сказал, что все они говорили на одном языке. Другие подробности мне пока неведомы, поскольку он еще слишком слаб для продолжительных бесед. Позже я узнаю у него и все остальное.

— Времени у нас меньше, чем ты думаешь, — заметил Крисафий, сложив на груди руки. — На наш город надвигается страшная беда, Деметрий, и потому нам нужно собраться с силами. Если мы не разыщем этого монаха в течение двух недель, он может совершить новое злодеяние, и оно обернется катастрофой для всех. Императора можно уподобить голове, которая управляет телом нации. Тело же, как ты понимаешь, не может существовать без головы.

— О какой беде ты ведешь речь? — Слова Крисафия вызвали в моем сознании апокалипсический образ: семь ангелов вострубят, и из моря выйдет зверь с десятью рогами и поглотит нас. — Неужели опять норманны? Тогда почему император не собирает в Эвдомоне войско? Он должен встретить столь ужасную опасность во всеоружии.

— Природа этой опасности и то, как император собирается предупреждать ее, — не твоя забота, — мрачно сказал Крисафий. — Уж лучше бы ты занялся поисками тех, кто хочет убить его.

— Именно этим я и занимаюсь.

Евнух явно не хотел посвящать меня в свои грязные секреты. Впрочем, меня никогда не интересовали чужие тайны. Видимо, поэтому я и преуспел в своей профессии.

— Как видишь, я нашел не только исполнителя преступления, но и его оружие. А управившись с этим столь быстро, я сэкономил тебе немалые деньги.

— Я не обеднел бы в любом случае. Ты полагаешь, мы можем удовлетвориться, найдя перепуганного подростка и его варварское оружие? А как же монах? Ты думаешь, это был не более чем мимолетный каприз и, потерпев неудачу, он вновь отправился в страну франков? Он сумел нанять четырех телохранителей, снять дом в лесу и, наконец, купить это замечательное орудие. Скажи мне, откуда у него такие деньги? Еще один вопрос: почему он так заинтересован в смерти императора? Скорее всего, ему посулили большие деньги, и сделать это мог только человек, стремящийся занять опустевший трон. И его не остановит неудача первой попытки. — Крисафий фыркнул. — Нет, Деметрий, праздновать победу пока рано. Тебе удалось нащупать только первое звено этой длинной и запутанной цепи. Хватит ли у тебя самолюбия и гордости довести дело до конца?

Пусть у него был бабий голос и искалеченное тело, но он обладал поистине змеиным разумом и языком. И прекрасно знал человеческую природу. Конечно же, он был прав: расследование только-только начиналось, и заявлять сейчас об успехе значило бы уподобляться горе-лекарю, который, отняв у больного пораженную проказой руку, заявляет, что вылечил его. Но я не собирался с легкостью сдавать позиции.

— Сначала мы должны обговорить несколько условий. Во-первых, приданные мне варяги должны беспрекословно повиноваться мне. Мальчик должен оставаться в монастыре под наблюдением врача: он — единственное имеющееся у нас звено названной цепи, причем достаточно хрупкое. И наконец, ты должен мне доверять…

В этот миг в галерею вбежал слуга, посланный Крисафием в темницы императорского дворца. Он рухнул на колени перед своим господином и выпалил, не дожидаясь позволения говорить:

— Прости меня, господин! Тюремщик открыл камеру болгарина и обнаружил, что тот мертв!


Болгарин безжизненно висел на веревках, уронив голову на грудь и странно поджав ноги. Туника его была залита кровью почти по пояс, и, откинув назад его голову, я обнаружил почему. Кто-то перерезал варвару горло. Ни одного пузырька воздуха не появилось из ужасной раны, а руки мои остались сухими.

— Кровь уже запеклась, — произнес я вслух. — Стало быть, с момента убийства прошло несколько часов. Скорее всего, его убили ночью. Кто-нибудь заходил сюда с тех пор?

— Его не кормили весь день, дабы он охотнее отвечал на наши вопросы, — ядовито ответил Крисафий, которого не впечатлил даже этот ужасный вид.

— После вашего ухода здесь не было ни души, — подтвердил тюремщик. — А варяги охраняли его всю ночь.

Я повернулся к Крисафию.

— Выходит, ты последний видел его живым. После того как мы с Сигурдом отправились в монастырь.

— Увы, я был не последним, Деметрий, — ответил евнух, холодно блеснув глазами. — Разумеется, человек с твоими талантами способен понять, что болгарин не мог сделать это сам, если только он не искуснейший акробат. К тому же орудие преступления исчезло. Значит, вопреки твоим утверждениям, тюремщик, здесь все-таки кто-то был.

— Кто-то, кто не хотел, чтобы варвар выдал нам и другие тайны, — поддержал его я. — И кто хотел послать нам предупреждение.

— Предупреждение? — изумился Крисафий. — О чем?

— О том, что даже во дворце мы не можем чувствовать себя в полной безопасности, что убийца достанет нас и здесь. Если бы он хотел проделать все скрытно, он высвободил бы руки болгарина из оков и оставил рядом с ним окровавленный нож, как будто тот покончил с собой. Кто бы это ни был, он сумел пройти сюда незаметно для охраны и хочет, чтобы мы об этом знали.

Крисафий повернулся к варягу, охранявшему вход в подземелье, и распорядился:

— Разыщи командира и прикажи ему усилить охрану императора. Потом обыщите весь дворец — возможно, преступник и поныне прячется где-то здесь.

Я сильно сомневался в этом, однако не стал встревать.

— А как же мальчик? — спросил я. — Мне кажется, что он представляет для наших врагов куда большую опасность, нежели этот несчастный варвар.

— Охраной монастыря руководит Сигурд, людей там и так предостаточно. При желании ты мог бы составить им компанию. — Крисафий направился к двери. — Я должен идти к императору.

— А я отправлюсь домой. — Я не видел своих дочек вот уже два дня, и, хотя мне не впервой было проводить ночь вне дома, они наверняка волновались. Да и я тоже. — Кто знает, возможно, прямо завтра мы выведаем у мальчика какие-то новые тайны.

— Если он доживет до завтра. Запомни, Деметрий, времени на всякие игры у нас нет. Осталось всего две недели. — Крисафий бросил последний взгляд на висящее тело. — А возможно, и того меньше.

Я не имел ни малейшего понятия о том, что за напасть могла являться причиной подобной спешки. Однако меня напугала дрожь в голосе человека, привыкшего спать в покоях императора и управлявшего судьбой народов.

θ

Вернувшись домой, я встретил весьма сдержанный прием со стороны моих дочерей. Елена, которая уже лежала в кровати, пробормотала что-то себе под нос, когда я зашел взглянуть на нее. Зоя же подала мне холодные овощи, приправленные бессвязной болтовней. На следующее утро за завтраком Елена дала волю своим чувствам.

— Ты пренебрегаешь отцовскими обязанностями, — заявила она. — А если бы ночью меня похитил норманнский мародер? Или, к примеру, я воспользовалась бы твоим отсутствием и сбежала с сыном кузнеца?

— Но этого все-таки не произошло, не так ли? И кстати, первейшая моя обязанность — добывать хлеб наш насущный.

Я громко зачавкал, демонстрируя дочери, насколько серьезно я отношусь к данной обязанности.

— Раз тебя никогда не бывает дома, можешь хотя бы побеспокоиться и найти мне другого защитника!

— Я бы лучше выбрала хлеб, — сказала Зоя, откусывая кусочек хлеба, и подмигнула мне.

Я попытался принять серьезный вид и сказал ей, чтобы перестала поддразнивать сестру, но, боюсь, это получилось у меня не слишком убедительно. Елена продолжала гнуть свое:

— Вчера к нам заходила тетка торговца пряностями, хотела поговорить с тобой о своем племяннике. Она же заходила и позавчера. Похоже, она отчаялась застать тебя дома.

— Она к нам больше не придет, — мрачно произнесла Зоя. — Ты так и не выйдешь замуж и проведешь остаток жизни за прялкой, как Пенелопа.

Я поперхнулся крошками. Мне было известно, что семейство торговца пряностями давненько интересуется моей Еленой, и собирался переговорить с его мамашей о приданом, но так и не смог выкроить для этого времени.

— Если она опять придет в мое отсутствие, обговорите вопрос о приданом без меня.

— А если я соглашусь на какие-нибудь непомерные требования? Скажем, она объявит, что ее племянник стоит столько золота, сколько весит?

— В таком случае, — сказал я, вытирая губы, — ты будешь благодарна мне за то, что благодаря моим тяжким трудам я могу выполнить эти требования.

Некоторые знакомые мне мужчины предпочитали обедать в одиночестве, считая совместные семейные трапезы праздным и вредным времяпрепровождением. Если бы я последовал их примеру, то стал бы действительно одиноким. Но бывали времена, когда я спрашивал себя, нельзя ли извлечь больше пользы из этой уважаемой традиции — садиться за обеденный стол всей семьей.

С другой стороны, благодаря этому я был хорошо подготовлен к стычкам с упрямыми и любящими поспорить женщинами. И одна из таких ждала меня во дворе монастыря Святого Андрея.


— Мальчика сейчас нельзя беспокоить.

Анна стояла передо мной, расставив ноги и сложив руки на груди. Ее волосы были убраны назад и подвязаны простым льняным шарфом, более скромным, чем раньше. Она была одета в то же зеленое платье, подпоясанное шелковым шнуром, концы которого струились вниз, ныряя в развилку между бедрами. Мои глаза немедленно устремились туда же, и это смутило меня гораздо больше, чем ее непреклонный тон.

— Он что, при смерти? — пробормотал я.

Она покачала головой.

— Деметрий, неужели ты так мало веришь в мое врачебное искусство? Или ты считаешь, что женщины не могут — и не должны — обладать даром исцеления?

— Женщины обладают даром жизни, а после этого любое другое искусство должно показаться для них пустяковым.

— Твой кельтский друг думает иначе. — Она указала на Сигурд а, стоявшего вместе с тремя другими варягами возле двери. — Я слышала, как он говорил об этом.

— Не забывай о том, что он варвар. Если ты подлечила парнишку, я должен поговорить с ним. — Я надеялся расспросить его о местоположении лесной усадьбы, возле которой монах учил его стрельбе. — А поехать верхом он тоже не сможет?

Анна смерила меня презрительным взглядом.

— Всего два дня назад его чуть не изрубили в куски, а ты хочешь, чтобы уже сегодня он скакал верхом? Единственное, на что он сейчас способен, так это выпить полчашки жидкой похлебки. Исцелить его мгновенно мог бы только сам Господь, и монахи в церкви молят его о вмешательстве.

— Но поговорить-то с ним можно?

— Только после того, как он поправится.

Я резко обернулся. Слова эти были сказаны не Анной, а Сигурдом. Он бесшумно вышел из-за двери и смотрел на меня с явным неодобрением. Его появление застало меня врасплох.

— Сигурд?! Не далее как вчера ты был готов заточить Анну в темницу только за то, что она не пускала нас к мальчику. Мне казалось, что ты по-прежнему стремишься поскорее закончить расследование.

Сигурд даже не покраснел.

— Фома представляет для нас слишком большую ценность, Деметрий. Мы не вправе им рисковать.

Я едва не лишился дара речи. Вне всяких сомнений, эту идею ему могла внушить только Анна. Мне не хотелось думать, что они с Сигурдом объединились против меня. Я почувствовал себя преданным. И еще меня охватила совершенно неоправданная ревность.

Спорить с Анной было бесполезно: она отмела бы все мои аргументы. Против них двоих я был бессилен.

— Я вернусь завтра, — сказал я. — Надеюсь, к этому времени ты сумеешь закончить лечение. Может быть, даже настолько же успешно, как это сделал бы мужчина, — язвительно добавил я.


Всю дорогу к докам я жалел о своих последних словах и вспоминал вспыхнувшее гневом лицо Анны. Конечно же, для меня было совсем неважно, что обязанности врача исполняет женщина. Я просто хотел ранить ее так же, как ранил меня ее союз с Сигурдом. Когда Зоя и Елена были маленькими, они точно так же щипали друг друга, когда ссорились. И мотивы моего поступка были вполне детскими.

Пребывая в таком пасмурном состоянии духа, я провел все утро с торговцами, портовыми грузчиками, мастерами и кормчими в надежде разузнать, как иногда цангра могла попасть в наш город. Устойчивый запах тухлой рыбы и нечистот нисколько не улучшил моего настроения, тем более что все расспросы оказались безрезультатными. Меня то и дело окликали с нескромными предложениями местные шлюхи — видимо, и после стольких лет я не утратил былой стати воина. Многочисленные торговцы умоляли меня обратить внимание на их товары — только что доставленные из Индии благовония, эпирский мед и таинственные древние реликвии, найденные, судя по заверениям торговцев, где-то на краю света. Признаться, я едва не нарушил пост, заметив, что один из торговцев прячет под полой бурдюк с вином, и лишь чудом устоял перед этим искушением.

В конце концов весь этот гомон и шум мне надоел. Я извлек из дальнего уголка памяти список Крисафия, который сам же туда и загнал, и поразмыслил над именами упомянутых в нем сановников. Помимо прочего я вынес из армии один простой урок: если ты не можешь дойти до чего-то сам, выполняй приказ своего командира, сколь бы глупым он тебе ни представлялся.

Ранее я пытался начать с самой низкой по положению персоны из списка, и меня промурыжили весь день в прихожей. На сей раз я решил начать с первой строки списка. Это имя легко всплыло в моей памяти, и, несмотря на дурное настроение, я нашел мрачное удовлетворение в перспективе вновь провести целый день без всякой пользы. Мне не нужно было спрашивать, где живет этот человек: даже в этот несчастливый день, когда ни один мой вопрос не получил ответа, я без труда мог найти дворец старшего брата императора.


В том, что тот жил на широкую ногу, не было ничего удивительного. Старший брат императора владел огромным дворцом, стоявшим на обращенном к гавани лесистом склоне высокого холма. Некогда дворец этот принадлежал человеку по имени Вотаниат,[121] имевшему несчастье занимать императорский трон в ту пору, когда братья Комнины — Исаак и Алексей — решили, что императорская диадема гораздо больше подойдет одному из них. В итоге Алексей занял трон, а Исаак поселился во дворце, размеры которого наводили на мысль о том, что он получил обе награды.

Как ни странно, но мне достаточно было назвать свое имя, чтобы войти в ворота и попасть в атриум, где играли в кости многочисленные просители. Многие из игроков выглядели весьма умелыми, и я испугался, как бы мне не потерять тут все до последнего обола, пока не подойдет мое время. Однако не успел я включиться в игру, как меня окликнули. Раб, одетый в выкрашенную охрой тунику, открыл узкую дверцу и под завистливыми взглядами менее удачливых просителей провел меня во внутренний дворик.

— Я извещу севастократора о твоем приходе, — сообщил мне раб и тут же исчез за дверью.

От нечего делать я принялся расхаживать по дворику. Со всех сторон его окружали двухъярусные галереи, однако нигде не было видно ни души. Свет проникал во дворик только сверху, но и ему мешала могучая виноградная лоза, которая вилась вокруг мраморных колонн северной галереи, отчаянно пытаясь взобраться на небо. Судя по царившему в этом угрюмом, сумеречном дворике запустению, севастократор посещал его достаточно редко.

Единственной здешней достопримечательностью была недавно выложенная мозаика, казавшаяся необычайно яркой даже при сумеречном свете. Осторожно ступая по растрескавшимся от времени плитам, я пересек дворик, решив рассмотреть ее получше. Это была замечательная работа, триптих, выполненный в сочных тонах, чьи персонажи словно живые выступали на золотом фоне. Сюжет тоже показался мне достаточно необычным. На первой картине были изображены седобородый мужчина и женщина, кормящая грудью белокурого ребенка. За их спинами виднелись мирно пощипывавшие травку овечки. Три ангела сидели за столом, на котором стояла ваза с фруктами. Вторая, центральная картина являла собой разительный контраст первой. Теперь старик стоял с воздетыми вверх руками, в одной из них он держал пылающую головню, а в другой — нож, который он занес над беззащитным мальчиком, лежащим на деревянной доске. Глаза старика лихорадочно сверкали, взгляд был устремлен на невидимого зрителя, а нож — уж не знаю, как это удалось художнику! — буквально прорезал плоскость изображения и вонзался в воздух прямо передо мной. Возле старика стоял смуглый юноша с темными курчавыми волосами, донельзя довольный происходящим.

Жестокость этого изображения завораживала, но я заставил себя перевести взгляд на третью картину. От нее веяло покоем. Глаза старика вновь наполнились добротой, его рука лежала на плече светловолосого сына. Юноша взирал на далекие зеленые холмы с пасущимися на них овцами. Высоко в небесах трубил ангел. Но не все здесь было так невинно: в нижнем углу картины был изображен бегущий куда-то во тьму темноволосый юноша с искаженным от гнева и боли лицом. Огромный скорпион жалил его в пяту.

— Тебе нравится эта мозаика?

Я вздрогнул от неожиданности: на мгновение мне показалось, что голос исходит из самой картины. Повернувшись, я увидел перед собой невысокого человека немного старше меня, со светлыми волосами и редкой бородой. У него были сильные руки и широкие плечи воина, но одет он был в простую белую далматику.[122] Он не был похож на секретаря, однако для раба держался слишком свободно.

— Очень живая картина, — ответил я. И в самом деле, настолько живая, что она спутала все мои мысли. — Интересно, как бы отнеслись к ней церковные цензоры? Вне всяких сомнений, эту мозаику создал настоящий мастер, — размышлял я вслух, все еще не зная, с кем это я разговариваю. — Но ее сюжет меня смущает.

— Здесь представлена история Авраама и его сыновей. — Мой собеседник указал на первую картину. — Авраам и Сарра радуются рождению Исаака, возвещенному ангелом, когда все считали Сарру бесплодной. На второй картине Авраам, исполняя веление Божье, готовится принести Исаака в жертву. И наконец, на третьей картине он обнимает Исаака, видя в нем своего наследника и преемника.

Многое из этого я понимал и без него, но меня сбивали с толку отдельные элементы изображения.

— Что это за темноволосый юноша? — поинтересовался я.

— Это Исмаил, побочный сын Авраама, рожденный от служанки Агари. На последней картине показано, как Авраам изгоняет его в пустыню.

Я вздрогнул: внезапно образы мозаики показались мне такими же опасными, как дикие глаза человека с ножом. Мне не требовалось, подобно Крисафию, досконально знать дворцовые слухи, чтобы понять, каков тайный смысл этого изображения, к тому же помещенного в доме самого севастократора Исаака, чей отец лишил его императорского трона в пользу его младшего брата. Одна лишь мысль о том, что он, подобно законному наследнику Авраама, может вернуть себе наследство ценой жизни брата, была равносильна государственной измене. Интересно, посещал ли когда-нибудь император Алексей это помещение во дворце своего брата?

Но мне некогда было обдумывать эту аллегорию, поскольку в этот момент мой собеседник сделал шаг назад, желая получше рассмотреть детали изображения. Край его белой далматики приподнялся чуть выше лодыжек, открыв моему взору пару сапожек разного цвета. Один из них был черным, а другой, точно такого же фасона, — несомненно пурпурным.

Пурпурные сапожки носил один-единственный человек во всей империи, и лишь очень немногие обладали правом носить один сапожок такого же цвета — в знак ближайшего родства с ним. Я тут же рухнул на колени, коснулся лбом каменного пола и пробормотал подобающую фразу. Мне довелось повидать немало претендентов и узурпаторов, и я не верил, что какой бы то ни было человек достоин того, чтобы в его присутствии другие вели себя так униженно, как этого требует ритуал. Но мне никогда и во сне не могло привидеться, что я буду стоять во дворце севастократора и обсуждать с ним достоинства его художника. Я уставился глазами в пол и молился, чтобы он не счел мое поведение оскорбительным.

— Встань, Деметрий Аскиат, — приказал хозяин дворца неожиданно добродушным тоном. — Если бы я ждал от тебя поклонения, то появился бы перед тобою в жемчужной короне и в усыпанном драгоценными каменьями поясе, и тогда ты не усомнился бы в моем высоком положении. Однако я хочу говорить с тобой не как со своим рабом, но как с человеком.

— Ты ждал меня, повелитель?

Никогда прежде я не разговаривал с таким высокопоставленным человеком и не знал, как правильно к нему обращаться. Но я подозревал, что его намеренное пренебрежение формальностями имеет свои границы.

— Я жду тебя вот уже три дня. Меня известили о том, что тебе поручено расследовать дело о покушении на моего дорогого брата. Я ожидаю от нашего разговора очень многого.

— Почему, повелитель?

— Дворцовые чиновники и слуги говорят мне далеко не все, Деметрий. Они пытаются сохранить таким образом свое влияние. Признаться, распускаемые евнухами дворцовые сплетни меня мало интересуют. Но когда речь идет о безопасности моего брата, это другое дело. Мы, Комнины, привыкли доверять только близким родственникам, ибо кто еще будет защищать тебя столь же рьяно?

Ясно было, что Крисафий не разделял его уверенности, поскольку в его списке фигурировали все шесть родных братьев и сестер императора, а также целая куча двоюродных и их детей.

— Зависть порой разделяет и ближайших родственников, — заметил я. В конце концов, меня привели сюда интересы дела, а не желание поболтать. — Авессалом повел целую армию против царя Давида, который доводился ему отцом. Симеон убил Сихема и всю его родню. Подобно Каину, далеко не каждый человек оказывается сторожем брату своему.

Исаак резко развернулся.

— Не забывай и о том, что Седрах был брошен в печь только за то, что посмел ослушаться своего господина. Если бы я не был сторожем брату своему, я бы попросту отказался от этой встречи, Деметрий Аскиат. Мне приходится делить с ним бремя государственной власти, и я должен знать, существует ли опасность.

— Недобрым людям может показаться, будто у тебя есть причины ненавидеть младшего брата, — сказал я, осознавая, что иду по краю пропасти. — Будто ты не можешь простить ему того, что ваш отец посадил на трон именно его, а не тебя, своего старшего сына. Эти люди могут — по ошибке, разумеется! — сблизиться с тобой, надеясь вовлечь тебя в их заговоры. Они попробуют сыграть на том, что подобная горечь не проходит и с годами.

Исаак развел руками, неосознанно воспроизводя жест Авраама, изображенного на мозаике позади него.

— Горечь? С той поры минуло пятнадцать лет. Практически вся знать отдала тогда предпочтение не мне, а Алексею. Нужно иметь очень глубокое сердце, чтобы до сих пор выжимать из него желчь.

— И никто не пытался нашептывать тебе на ухо? Никто не намекал, что, мол, стоит тебе пожелать занять трон — и они к твоим услугам?

— До тебя — никто, — сухо произнес Исаак. — Разумеется, меня окружает множество льстецов, которые твердят, что я достоин более высокого положения, но они говорят так только потому, что думают, будто я хочу это слышать. Я стараюсь не обращать на них внимания и не подпускать их к моему порогу.

Будь так, он вряд ли выбрал бы такой сюжет для своей новой мозаики. Но я уже достаточно надавил на севастократора и не хотел и дальше подвергать сомнению его слова.

— А ты не думаешь, что кто-нибудь из этих лизоблюдов может причинить настоящий вред?

— Не думаю. Да и зачем им поднимать руку на императора? На их парадных одеждах появится несколько новых рубинов, они прикупят участок где-нибудь в Скифии, но этим все и ограничится. Стоит ли идти на крайние меры, рискуя быть сурово наказанным, если все равно не удастся выиграть самую главную награду? — Похоже, он заметил, как подозрительно блеснули мои глаза. — Да, ты можешь сказать, что я — как раз тот, кто мог бы выиграть самую главную награду. Но я не хочу этого.

— Ты знаешь кого-то, кто мог бы к этому стремиться?

— Дочь императора Анна, моя племянница, достигла совершеннолетия и обручена с прямым наследником человека, которого мой брат некогда сместил с трона. Таким образом, тот может чувствовать себя двойным наследником — своего отца и тестя, и к тому же он находится в таком возрасте, когда людям свойственно совершать необдуманные поступки. Мой зять Никифор Мелиссин[123] когда-то тоже домогался багряницы и даже провозгласил себя императором, но потом понял, что он нам не ровня. — Заметив мое недоумение, Исаак рассмеялся. — Слишком много имен, Деметрий, и все так тесно связаны? Среди благородных семей нет, наверное, ни одной, которая бы в свое время не прикоснулась так или иначе к императорскому пурпуру, а ведь мы то и дело заключаем между собой браки. Даже если ты решишь ограничить круг подозреваемых лицами, претендующими на трон, тебе придется трижды заполнить ими зал Девятнадцати лож! Теперь скажи мне, что конкретно тебе удалось выяснить, дабы я мог рассказать все брату. Этот несносный евнух молчит как рыба!

— Этот несносный евнух платит мне деньги, — отпарировал я. — Если император желает узнать, что мне удалось выяснить, но не может получить эти сведения от своего советника, то он может позвать меня самого.

Испугавшись, не слишком ли дерзко это прозвучало, я осторожно взглянул на севастократора. Его лицо выражало надменность, но не злобу.

— Дворцовая жизнь не так проста, как ты по наивности полагаешь, — отрывисто произнес он. — Не думай, что император может делать все, что захочет. Он связан тысячами разных ограничений: традициями, протоколами, обычаями, прецедентами и соглашениями. В известном смысле он ничем не отличается от галерного раба. Его власть хрупка и подвергается опасностям более изощренным, чем стрела наемного убийцы. Он не может вступать в конфликт со своими советниками, принижая их авторитет.

— Я тоже, — тут же нашелся я.

Господь Бог знает, что я не испытывал преданности по отношению к Крисафию, но его мир и без того был достаточно темным, и я не хотел запутаться в предательстве.

Севастократор Исаак сердито сжал губы.

— Ты меня разочаровал, Деметрий Аскиат. Я слышал, что ты, в отличие от других людей, всегда выбираешь свою дорогу. И знаешь, когда при общении с вышестоящими следует проявлять разумную доверительность. Видимо, я ошибался.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и ушел, проигнорировав торопливый поклон, который я счел за благо отвесить ему. Отряхивая пыль с колен, я размышлял, не нажил ли я себе первого врага в стенах дворца. Мысль была довольно неуютная.

ι

На следующий день я опять попытался вывезти Фому в лес, но Анна опять ответила мне отказом. В качестве утешения мне не оставалось ничего иного, как вернуться к списку Крисафия. Как я и ожидал, означенные в нем важные персоны не сообщили мне ничего нового, но, по крайней мере, я смог продемонстрировать евнуху свою покорность его воле. Я уже стал подумывать о том, что смогу поехать в лес и без мальчика, руководствуясь его ответами на мои вопросы, однако он отвечал настолько расплывчато и сбивчиво, что мне пришлось отказаться и от этой идеи. На третий же день Анна совершенно неожиданно передала мне через посыльного, что мальчик поправился и я могу взять его с собой в лес.

Мы выехали из города затемно. Сигурд вместе с варяжским отрядом поджидал меня возле дома. Их сопровождал уже известный мне отец Григорий, который, как оказалось, знал язык франков не хуже болгарского и потому мог взять на себя роль переводчика. Ночная охрана, все еще стоявшая на перекрестках пустынных улиц, почтительно расступалась перед нашей кавалькадой, поспешно салютуя варварам, мчащимся куда-то в туманную даль.

Возле монастыря мы остановились. Дюжина варягов выстроилась полукругом возле ворот, мы же с Сигурдом спешились и направились за мальчиком. По двору бродили несколько монахов, видимо занимаясь утренней уборкой, а больше никого не было. Я обвел пристальным взглядом двор монастыря и крыши окрестных строений. Меня мучили какие-то мрачные предчувствия, и я побаивался вывозить парнишку за пределы монастыря. Должно было пройти немало месяцев, чтобы из моей памяти исчезло ужасное видение зияющей расселины в горле болгарина. Была ли то работа таинственного монаха, его подручных или каких-то иных сил, но они не успокоятся, пока несостоявшийся убийца жив. С другой стороны, трехдневные расспросы вельможных лиц и богатых торговцев не дали ровным счетом ничего, и только Фома мог привести меня к логову заговорщиков. К тому же я не хотел подвергать Анну излишнему риску.

Анна уже проснулась. Она вышла из кельи, кутаясь в теплую шерстяную накидку — паллу, и передала мне небольшой ларец с лекарствами.

— Эту мазь ты будешь наносить на его раны, — сказала она, указывая на маленький глиняный горшочек. — В этой коробке находится материал для перевязок. Повязки нужно менять каждый день. Если у него вновь начнутся сильные боли, дай ему пожевать кусочек коры. И желательно время от времени промывать раны родниковой водой.

Я поморщился: этим ранним утром мой голодный желудок не выдержал и взбунтовался.

— Мне довелось участвовать в десятке битв, — напомнил я ей. — Я видел, как воины куда с более тяжелыми ранениями проходили после них по двадцать миль. Полевую медицину я осваивал практически.

Она проигнорировала мое не слишком учтивое замечание.

— Сигурд получил все необходимые инструкции. Он присмотрит за Фомой. Кормите мальчика получше — ему нужно восстановить силы.

— Ясное дело.

Конечно же, я не желал мальчику зла, но понимал, что с полным выздоровлением к нему вернется и былая прыть. А если он сбежит, нам всем не сносить головы.

Все это время Фома молча стоял в углу. Анна нашла для него грубый монашеский подрясник, который оказался ему несколько коротковат, и плащ. Поцеловав мальчика в щеку, она натянула ему на голову капюшон, скрывавший его лицо, и легонько подтолкнула его ко мне.

— Вам придется поторопиться, — сказала она. — Скоро рассвет.

Я думал о том же, но при этом втайне надеялся на то, что Анна чмокнет в щеку и меня. Кто бы мог подумать, что мне, отцу двух дочерей и старому вдовцу, в подобной ситуации может прийти на ум такая мысль!

Так и не дождавшись поцелуя, я вывел Фому на улицу. Он не сопротивлялся, пока я связывал ему руки, стараясь не перетягивать узел, дабы мальчик мог самостоятельно держаться в седле. Почувствовавшая мое настроение лошадка занервничала. Я ласково потрепал ее по загривку и забрался в седло, после чего Сигурд посадил Фому передо мной. Обведя взглядом округу, я обратил внимание на то, что во многих домах уже открылись ставни. Сидевший передо мной мальчишка совсем недавно стоял на крыше дома резчика по кости с цангрой в руках, дожидаясь подхода императорской процессии. Кто знает, быть может, таинственный монах успел подготовить ему замену?

Эта мысль тут же привела меня в чувство, и я направил свою лошадь к Элрику и Сигурду.

— Поедем через Харисийские ворота, — объявил Сигурд. — Так будет быстрее всего.

— Слишком очевидно, — поспешно возразил я. — Возможно, за ними наблюдают. Лучше выехать из города через ворота Святого Романа и переправиться через реку выше по течению.

Сигурд сверкнул на меня глазами. Я заметил, что он приторочил к седлу кожаную петлю, предназначавшуюся для боевого топора.

— Наблюдают?! О ком это ты? Или ты полагаешь, что с нами воюет незримая армия тьмы, у которой шпионы сидят на каждом углу? Речь идет всего лишь о каком-то монахе и о горстке болгарских наемников.

— Если мы будем медлить, они разыщут нас без особого труда. Крисафий согласился бы со мною. Мы поедем через ворота Святого Романа.

Сигурд натянул поводья и показал мне свой огромный кулак.

— Все решает сила, Деметрий, сила мужской руки. Если наши недруги поджидают нас, тем хуже для них.

— Твоя рука, как, впрочем, и твои доспехи, не устоит против оружия, которым обладают эти люди, если только мы сами не выберем время нашей встречи с ними. Ты так долго топтал коридоры дворца, Сигурд, что забыл о столь важной вещи, как разведка?

Не давая ему ответить, я пришпорил лошадь и направил ее вперед. К моему облегчению, позади меня послышался звук копыт, следующих за мной.

Уже начинало светать. Мы быстро миновали грязные городские улочки и вскоре оказались у ворот Святого Романа. Охрана ворот, знавшая Сигурда в лицо, не стала чинить нам препятствий, и вскоре мы выехали в широкие поля, простиравшиеся во все стороны от стен города. Урожай был давным-давно убран, однако то тут, то там виднелись группы людей, распахивавших на своих волах целинные земли. Встающее солнце едва пробивалось сквозь серые облака, но из-за того, что я отвык подолгу держаться в седле и прикладывая слишком много ненужных усилий, мне вскоре стало так жарко, что пришлось сбросить плащ и затолкать его в седельную сумку. Я попридержал лошадку, памятуя о нездоровье своего седока, и невольно залюбовался округой, стараясь при этом не смотреть в сторону мрачного, словно туча, Сигурда, с которым после отъезда из монастыря мы не перемолвились ни словом.

Услышав слева бряцание железа, я обернулся и увидел, что меня нагоняет Элрик. Несмотря на почтенный возраст, он держался в седле более чем уверенно и что-то тихонько напевал.

— Ты расстроил нашего командира, — заявил он, прервав мурлыканье. — Он воин, и не стоит напоминать ему о том, что он еще и украшение императорской свиты. Ему пристало сражаться с норманнами, а не впечатлять своим видом знатных господ и послов.

Я нервно глянул на Сигурда, но тот либо не слышал этих слов, либо притворился, что не слышит.

— Я уже знаю о его нелюбви к норманнам. Он говорил, что они забрали себе ваше королевство, так же как забрали у нас Сицилию и едва не захватили Аттику, если бы император не оказал им сопротивление.

Элрик кивнул:

— Они пришли тридцать лет назад, и даже могущественный король, правивший на нашем острове, не смог противостоять их страшному натиску. Сигурд был тогда совсем еще ребенком, мне же довелось воевать с ними.

— Ты сражался с норманнами? — изумился я, с трудом представив, как этот почтенный старец косит своим топором врагов в горах Фулы.

— Мы воевали с их союзниками, — поправил меня Элрик. — Норманны напали на наш остров со стороны южного моря, с севера же на нас двигались норвежцы. Произошли две великие битвы на реке Денло. В первой мы потерпели поражение, зато во второй победили. И норвежскому королю пришлось сделать неприятное открытие: последний бой решает все.

Я совершенно запутался: он явно проводил весьма тонкие разграничения между норвежцами, норманнами и северянами с Фулы, подобные тем, которые наши предки проводили между своими феодальными городами. Но видимо, для Элрика тут все было ясно, потому что он продолжал без всяких запинок:

— Эта вторая битва запомнится мне на всю жизнь. Я собственноручно убил семнадцать вражеских воинов, однако враг продолжал сражаться до последнего. Эту битву помнит даже Сигурд.

Я обернулся на командира варягов, который по-прежнему пребывал в дурном настроении.

— Неужели и ты там побывал? — полюбопытствовал я, не обращая внимания на его враждебность. — Но ведь тридцать лет назад ты был слишком мал и не мог поднять топор!

Сигурд вскинул голову.

— Я держал в руках боевой топор, когда ты еще спал в колыбельке! — ответил он. Но гордость не позволила ему соврать. — Конечно, я не участвовал в битве. Тогда мне было всего шесть, но мой отец, воевавший на стороне короля Гарольда,[124] принес меня туда и посадил под деревом за нашими линиями обороны.

— Оттуда Сигурд видел куда больше, чем мы в пылу сражения, — вмешался в наш разговор Элрик.

— Помню, как знамя норвежского короля Харальда Разорителя Земель[125] реяло высоко над полем боя, когда вся его армия уже была разбита. — Грубый голос Сигурда стал на удивление задумчивым. — Его телохранитель в одиночку бился с десятками английских воинов. Когда же он пал и когда бой закончился, нашим воинам, чтобы добраться до тела Харальда, пришлось оттащить в сторону семь тел его приближенных, пытавшихся защитить собою своего короля. Впоследствии я узнал о том, что они научились ратному делу не где-нибудь, а именно здесь, в Византии.

Норманны и норвежцы, Гарольд и Харальд… Неужели у всех варваров одинаковые имена? Или они звучат похоже лишь для моего неискушенного слуха?

— Но ведь совсем недавно ты говорил, что норманны украли ваше королевство. Так кто же все-таки выиграл сражение?

— Мы разгромили Харальда и его норвежское воинство на севере, — ответил мне Элрик. — Но через неделю норманнский герцог Вильгельм[126] высадился на южном побережье. Мы совершили стремительный бросок на юг и тут же вступили в сражение, в котором наш король был убит. Тогда-то они и захватили наш трон. Как я уже говорил, все решает последняя битва.

— После этого вы покинули родину и прибыли сюда?

— Не сразу, — покачал головой Элрик. — В течение трех лет Бастард довольствовался нашими южными уделами, разделив их между своими сподвижниками. Затем он решил покорить и весь север. Некоторые из наших лордов, не желавших подчиняться его власти, подняли восстание, однако оно оказалось запоздалым — армия Вильгельма уничтожила их одного за другим. Бастард обратил плодородные прибрежные земли в пустошь; улицы городов и сел были усыпаны тысячами трупов; оставшихся в живых ждала голодная смерть. Он уничтожал все: дома, поля и припасы. После этого он пригласил датчан, и те продолжали разграблять нашу несчастную землю и уничтожать те немногие ростки жизни, которые появлялись в ее пределах. Север практически вымер. Можно было ехать по его землям целыми днями, не встречая ни единой души. Именно тогда я и перебрался в Византию.

— И я тоже, — сказал Сигурд. Его лицо под бронзовым шлемом стало бледным как мел, глаза ввалились. — Однажды вечером норманны захватили нашу деревню. Они убили отца и ворвались в наш дом. Всю ночь я слышал крики своей матери и сестер. К утру они были мертвы. Я не смог даже похоронить их, поскольку напоследок норманны сожгли наш дом. Дядя чудом умудрился увезти меня сначала в Каледонию, затем в Данию. В конце концов мы оказались здесь.

Рукой в перчатке он смахнул что-то со щеки, а потом ухватил свой боевой топор поближе к обуху и вынул его из кожаной петли.

— Видишь эти зарубки, Деметрий? Их число равно количеству убитых мною с той поры норманнов. — Он фыркнул. — Точнее, с той поры, как у меня появился новый топор.

— Могло быть и хуже, — заметил Элрик. — Вспомни евнуха.

— Какого евнуха? — удивился я, переставая что-либо понимать.

— Советника Крисафия.

— А что такое? — Судя по платью, манерам и языку, Крисафий принадлежал к настоящим ромеям. — Он-то ведь не пришел с Фулы, верно?

В ответ на мой безобидный вопрос Элрик и Сигурд разразились громким хохотом, от которого их лошади с перепугу стали брыкаться.

— Ну ты и шутник, Деметрий! — еле выговорил сквозь смех Сигурд. — Разве он хоть чем-то похож на нас?

Я живо представил себе смуглого безбородого Крисафия рядом с этими косматыми голубоглазыми гигантами и признал:

— Не слишком похож.

— У Крисафия особый счет к норманнам, — стал объяснять Элрик, справившись с веселостью. — В молодости он жил в Никомидии.

— Не в Никомидии, а в Малагине, — поправил Сигурд.

— По-моему, все-таки в Никомидии. Впрочем, неважно. Это произошло около двадцати лет назад, в правление Михаила Дуки.[127] Норманнский императорский наемник по имени Руссель оказался таким же вероломным, как и все прочие его соплеменники, и восстал против своего господина. Прежде чем его пленили, он вместе с другими бунтовщиками сумел захватить несколько азийских провинций. По слухам, однажды ночью они схватили Крисафия, тогда еще совсем мальчишку, и утащили в свой лагерь. Утром его отпустили, но…

Подобные истории я слышал не впервые. Мне было известно, что западные варвары всегда относились к людям так называемого третьего пола с восхищением и в то же время с отвращением; что они высмеивали нас за наше доверие к таким людям и считали, что весь наш народ осквернен их бесполостью. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить, какие мучения может причинить беззащитному пленнику банда пьяных наемников с подобными убеждениями. Оставалось лишь поражаться выдержке Крисафия, умудрившегося не только сохранить волю к жизни, но и дослужиться до столь высокого ранга.

Голос Сигурда вторгся в мои мысли:

— Император доверяет нам, варягам, еще и потому, что мы ненавидим норманнов. Теперь ты можешь судить, насколько он доверяет евнуху.

На этом наш разговор иссяк, и какое-то время мы скакали молча. Лишь отец Георгий, ехавший последним, то и дело жаловался вслух на то, что ему дали хромую лошадь, старое седло и фляжку с тухлой водой. Похоже, долгие прогулки верхом ему доводилось совершать нечасто.

Вскоре мы перешли вброд небольшую речушку и выехали на главную северную дорогу. Справа, примерно в полумиле от нас, появились высокие арки акведука, шедшего параллельно дороге. Редкие чахлые кустики постепенно сменились рощицами и наконец настоящим лесом. Местность стала холмистой. Где-то неподалеку журчала бегущая вода, и иногда сквозь ветви мы могли разглядеть выложенные замшелым кирпичом берега какого-то водоема или канала. Немногие морозостойкие лесные птицы насвистывали свои песенки. За все это время мы встретили всего нескольких паломников и торговцев. Лес становился все гуще, сосны, дубы и буки — все выше. Каждый звук, будь то треск сучка, шелест упавшей ветки или шорох земли под ногами лесного зверя, заставлял меня тревожно озираться вокруг, выискивая малейшие признаки готовящегося нападения. Наверное, многие поколения беспечных путешественников на своей шкуре испытали, что это место идеально подходит для засады.

Сигурд, по-видимому, разделял мои опасения. Когда мы остановились на лесной поляне, чтобы отобедать, он выставил по ее краям четверых дозорных. Наши лошадки мирно пощипывали травку, но даже открытое небо над головой не подняло нашего настроения, и мы торопились поскорее расправиться с нашей нехитрой снедью.

— Скорее бы Рождество, — нарушил молчание Сигурд. — Праздник рождения Христова. Как говорится, не хлебом единым жив человек, а уж солдат тем более не может жить на одном хлебе.

— До праздника осталось всего десять дней, — успокоил его Элрик. — Тогда и отъедимся.

— Если только нам посчастливится вернуться отсюда живыми. — Сигурд выплюнул оливковую косточку. — Если этот парень доведет нас до нужного места и не сбежит при первой же возможности.

Тем временем Фома, равнодушный к нашим словам, лакомился принесенными мною финиками. Повязка, которую Анна наложила на его ногу, оставалась сухой, хотя мы проделали верхом немалое расстояние, и я надеялся, что благодаря свежему воздуху и смене обстановки щеки его немного порозовеют. Когда я увидел его впервые, он одной ногой стоял в могиле, но теперь дело явно шло на поправку. Меня поразило то, что он одновременно казался и юным, и умудренным жизнью. Как это зачастую бывает у подростков, руки и ноги были длинноваты для его тела, однако он обладал достаточной силой, чтобы управляться с арбалетом. Гладкое, лишенное растительности лицо, обещавшее через год или два удивить суровой красотой, и светлые нечесаные волосы, развевавшиеся на ветру, выдавали его юный возраст. Однако в голубых глазах застыла непреходящая боль, делавшая его старше. Чувствовалось, что ему знакома горечь утраты. Но сейчас, в этой пасторальной обстановке, он казался безмятежным.

— И что же дальше?

Слова Сигурда вновь отвлекли меня от раздумий. На сей раз он обращался не ко мне, а к отцу Григорию.

Священник кивнул и, повернувшись к мальчику, обменялся с ним парой коротких фраз на неведомом мне языке, после чего сообщил недовольным голосом:

— Он утверждает, что сможет найти этот дом. Он запомнил дорогу.

— Он что, разматывал клубок, как Тесей в лабиринте? — презрительно усмехнулся Сигурд. — Или, быть может, он понимает язык птиц?

Григорий перевел и этот вопрос, причем, насколько я мог судить, без всякого оттенка сарказма.

— Он говорит, что не собирался проводить остаток жизни в столичных трущобах и потому пытался запоминать каждую тропку, чтобы при случае сбежать.

— Тогда не будем мешкать. В лесу смеркается рано, — буркнул Сигурд, усаживаясь на коня. — Даже с самой замечательной памятью он не найдет этот дом в темноте.

Мы опять отправились в путь, по-прежнему почти никого не встречая на пустынной дороге. Часа через два наши лошадки заметно подустали, а отец Григорий перестал жаловаться вслух на свою горемычную долю. Мне пришлось пару раз обернуться, чтобы удостовериться, что лошадь не сбросила его в кусты. Свет стал постепенно слабеть, и вскоре на лес опустились сумерки.

Внезапно Фома хватил меня острым локтем по ребрам и указал на стоявший возле дороги дуб, могучий ствол которого был увит плющом.

Я подал сигнал к остановке и подозвал к себе отца Григория.

— Спроси, что он хочет нам сказать.

Выслушав мальчика, священник перевел:

— Он узнал это дерево. Дорога, ведущая к дому, уходит влево сразу за следующим поворотом.

— Узнал дерево, вот как? — Сигурд подпрыгнул в седле от возмущения. — Здесь что, хвоя у сосен длиннее?

Но сомнения варяга тут же рассеялись: стоило нам свернуть, как мы увидели дорожную развилку. Ответвления от главной дороги встречались нам и прежде — одни были узкими, словно звериная тропа, другие своей шириной ничуть не уступали главной дороге. Отходившая влево дорога была довольно широкой, но находилась в ужасном состоянии. Видимо, хозяева не желали привлекать к себе излишнего внимания.

Вскоре я заметил явные свидетельства того, что недавно по ней проезжали какие-то люди: на земле лежали засохшие конские яблоки, а возле лужи виднелись следы копыт. В лесу стояла полнейшая тишина, и от этого он казался еще более зловещим. Сигурд и несколько других варягов взяли свои боевые топоры наизготовку. Внезапно я с ужасом понял, что сидящий передо мной мальчик совсем беззащитен и представляет собой прекрасную мишень для вражеских стрел, причем любой выстрел, направленный в него, неминуемо поразит и меня.

К счастью, никто и не думал на нас нападать. Мы проехали между двумя каменными столбами с резными василисками, а дальше дорога пошла круто в гору, вершина которой терялась в лесной поросли. Я коснулся плеча Фомы и указал рукой на каменные изваяния. Он утвердительно кивнул. Листвы на деревьях почти не было, и между деревьями виднелось небо. Добрую четверть часа я готов был поклясться, что вершина скалы находится прямо перед нами, но повороты и извивы дороги следовали один за другим, никуда не приводя.

И вдруг, совершенно неожиданно, мы выехали на широкую прогалину, венчавшую холм подобно монашеской тонзуре. Чувствовалось, что мы находимся на большой высоте, однако высокие деревья, растущие у самой стены, возведенной по периметру прогалины, полностью закрывали обзор. В центральной части площадки стояло с полдюжины заброшенных строений, а за ними виднелся большой двухэтажный дом. Мы поскакали к нему.

— Вроде тихо… — пробормотал Сигурд и тут же кликнул двух дюжих воинов: — Вульфрик, Хельм, посмотрите, есть ли там люди, чтобы задать корм нашим лошадкам.

Варяги направили своих коней к хлеву, один из них спешился и, взяв топор наизготовку, скрылся за распахнутыми настежь воротами.

Я подозвал к себе отца Григория.

— Спроси, то ли это место? Сюда ли монах привез мальчика и болгар?

Я мог бы и не задавать этого вопроса: мальчишка вцепился в седло с такой силой, что костяшки его пальцев побелели.

Варяги тем временем вернулись из хлева.

— Командир, мы никого не нашли. Похоже, здесь не осталось ни души.

Мы продолжили путь к дому. Для того чтобы построить его в столь отдаленном месте, требовались поистине геркулесовы усилия. Чем ближе мы к нему подъезжали, тем очевиднее для нас становилось царившее в нем запустение: по стенам вился плющ, стекла были выбиты, штукатурка растрескалась или обвалилась, обнажив кирпичную кладку. Короткая лестница вела к главному входу.

Сигурд соскочил с коня и подал поводья одному из своих людей.

— Это то самое место? — спросил он у мальчика.

Фома кивнул.

— Ты видел здесь каких-то других людей?

— Только тех, с которыми приехал, — перевел священник. — Монаха и четырех болгар. Дом был пуст и находился в том же состоянии, что и ныне.

— В том, что он совершенно пуст, я пока не уверен, — задумчиво произнес варяг и ткнул в деревянную дверь рукоятью топора.

Дерево откликнулось низким зловещим гулом, однако дверь и не подумала открыться.

Сигурд взялся за бронзовую дверную ручку в виде ревущего кабана и повернул ее. Дверь легко подалась.

— Ты не помнишь, запирал ли монах эту дверь в момент отъезда? — спросил я у Фомы.

Конечно же, он этого не помнил.

— Сейчас мы все узнаем, — хмыкнул Сигурд, входя внутрь. — Вульфрик останется с лошадьми. Все остальные пойдут со мной.

Мы переступили порог старого дома, настороженно оглядываясь по сторонам, и оказались в узком коридоре, выходившем в полуразрушенный квадратный перистиль,[128] полы которого были украшены выцветшей плиткой с изображениями полуобнаженных воинов, борющихся с медведями и львами. То тут, то там поблескивали лужи, в дальнем углу меж каменными плитами рос невзрачный кустик. Глянув на отходившие в разные стороны темные коридоры, Сигурд приказал:

— Обыскать дом! Четверо в одну сторону, четверо — в другую. Деметрий и Элрик останутся здесь вместе с мальчишкой и священником. При необходимости мы сразу перегруппируемся.

Мы с Фомой сели на мраморную скамью. Элрик стал расхаживать по внутреннему дворику, а отец Григорий занялся разглядыванием мозаичных изображений. Топот варяжских сапог затих в отдалении, и мы остались одни. Где-то в глубинах дома громко капала вода.

Я повернулся к Фоме. Тот сидел, подперев голову руками, и мрачно взирал на пол.

— Где вы тут жили?

Выслушав перевод священника, он указал налево.

— Все в одном месте?

— Да.

— Может быть, монах оставлял здесь какие-то вещи?

Мальчик решительно замотал головой. И впрямь, надеяться на это было глупо: монах, избавляющийся от живых свидетелей заговора, вряд ли мог оставить здесь что-то, что помогло бы нам поймать его.

— Деметрий!

Я поднял глаза. На галерее верхнего этажа стоял Сигурд с двумя воинами.

— Здесь действительно никого нет. Несколько лежанок, стол и пара гнилых скамеек — только и всего.

— У нас тоже ни души, — присоединился к нему один из его помощников, появившийся с противоположной стороны галереи. — Здесь пусто, как в склепе. Зато вид отсюда неплохой.

Он сказал сущую правду. Третий коридор вел из перистиля на широкую террасу в задней части дома, с которой открывался прекрасный вид на лежавшие внизу земли. Какое-то время мы молча любовались окрестными холмами и долинами, поросшими лесом. На западе небо пламенело заревом заката, а на юго-востоке можно было разглядеть поблескивающие купола храмов Константинополя. Это место идеально подходило для наблюдательного пункта, а росшие внизу деревья скрывали его от посторонних глаз.

Изрядно замерзнув, мы уже хотели вернуться в дом, как вдруг Фома удивил нас длинной сбивчивой речью. Отец Григорий даже не смог сразу ее запомнить и переводил довольно долго.

— Фома говорит, что монах часто приходил сюда. Он смотрел на царицу городов и молил Бога уничтожить ее так же, как некогда Он уничтожил Содом и Иерихон.

— Он говорил все это на языке франков? — спросил я.

Мне показалось странным, что монах обращался к своему Богу на чужом языке. Отец Григорий перевел мальчику мой вопрос.

— Он говорил на латыни, языке древних римлян. Фома немного знает этот язык, поскольку франки и норманны используют его во время своих богослужений.

Все равно это было странно, и я непонимающе покрутил головой. При каждом повороте событий возникали десятки новых вопросов, но ни на один не было ответа.

Сигурд посмотрел на небо.

— Спать будем в хлеву, вместе с животными. Я не хочу, чтобы ночью какой-нибудь конокрад связал меня и увел наших лошадей. К тому же там всего один вход.

Откуда-то с востока послышались раскаты грома.

— Да и крыша там вроде бы целее, — добавил Сигурд.

Я исследовал этот мрачный дом в течение примерно получаса, но не нашел в нем ничего, кроме истлевшего тряпья и давно сгнившей мебели. Гроза постепенно приближалась. Закончив свои изыскания, я с немалым облегчением присоединился к варягам — они к этому времени уже завели лошадок в хлев и грелись возле небольшого костерка, на котором жарили соленую рыбу и овощи. Все это напоминало мне обычный солдатский привал на марше.

Молча отужинав, мы улеглись прямо на земляном полу, мысленно кляня злодеев, похитивших из хлева всю солому. Стоило мне закрыть глаза, как по крытой свинцом крыше застучал дождь.


Я проснулся еще до рассвета. Дождь продолжал барабанить по крыше. Где-то справа громко сопела лошадь, но больше ничего не было слышно. Какое-то время я лежал, вспоминая, где я нахожусь и почему. В эту темную ночь приятно было осознавать, что меня окружает дюжина самых могучих воинов империи. Я сунул руку под сложенный плащ, который использовал вместо подушки, и нащупал рукоять ножа. Потом по какому-то наитию я протянул руку, чтобы потрогать Фому за плечо.

Моя рука ощутила лишь холодный воздух и холодный камень. Меня охватила паника. Куда же он делся? Я сбросил с себя одеяло и осторожно направился к выходу, стараясь не разбудить спящих варягов. Ни один из них даже не пошевелился, пока я крался среди них, словно вор.

Ни один, кроме Элрика, да и он лучше бы этого не делал. Элрик сидел в дверном проеме, прислонившись спиной к стене, и когда я попытался выглянуть наружу, то неуклюже упал прямо на него. Варяг ругнулся и вскочил на ноги, а его правая рука обхватила рукоять топора, висевшего у него на боку.

— Это я, Деметрий! — прохрипел я. Хоть он и был староват для своего занятия, я сильно подозревал, что мне хватило бы одного-единственного удара его топора. — Мальчишка исчез!

— Господи… — Элрик протер глаза. — Этого еще только не хватало!

Над нашими головами разразился удар грома, и почти одновременно в небе сверкнула молния, на мгновение осветив все вокруг.

— Смотри! — Мне показалось, что я увидел возле дома какого-то человека. — Там кто-то есть!

— Кто тебе сказал, что это наш мальчик? — спросил Элрик. — Ты вооружен?

— У меня есть нож.

Слова варяга вновь напомнили мне о былых страхах, но отступать было поздно. Я перемахнул через дождевую канаву и понесся к дому, слыша за спиной топот Элрика. Ноги мои вязли в грязи, туника прилипла к телу. Мокрые волосы падали на глаза, заставляя щуриться. При очередной вспышке молнии я вдруг обнаружил, что нахожусь возле дома. Дверь его оказалась открыта.

— Следуй за мной, — крикнул я, обернувшись. Элрика не было видно, и даже звук его шагов тонул в грохоте дождя.

Я ворвался в дверь, и буйство стихии внезапно стихло. Слышны были только мои шаги, казавшиеся ужасно громкими в маленьком коридоре. В следующий миг дождь ударил мне в лицо, и я понял, что нахожусь в перистиле. Водяные струи барабанили по каменным плитам, однако я успел различить и какой-то иной звук, производимый, вне всяких сомнений, живым существом — как будто кто-то где-то скребется.

Я шагнул вперед и прислушался, стараясь определить, откуда доносится этот звук. Но мне помешал очередной раскат грома, который многократно усилился, отразившись от стен и колонн. Я попытался опереться о колонну, но рядом ни одной не оказалось. Внезапно молния сверкнула прямо над домом, и в ее холодном свете я увидел Фому: он сидел на корточках в дальнем углу дворика, возле кустика, росшего между плитами пола.

Свет померк. Я двинулся к мальчику, и тут что-то тупое и тяжелое ударило меня между лопаток с такою силой, что я упал. Во мне проснулись старые инстинкты, я вспомнил многомесячные тренировки в военном лагере и, едва лишь коснувшись земли, перекатился в сторону. Если бы мой противник захотел добить меня, второй удар пришелся бы на голый камень.

— Элрик! — завопил я, опасаясь, что он споткнется об меня в этой тьме.

Ответа не последовало, и я отпрыгнул в сторону, услышав, как что-то с треском рухнуло в том месте, где только что был я. До меня вдруг дошло, что здесь находится еще кто-то. Убийца, вознамерившийся убить меня. Неужели Фома специально заманил меня в ловушку?

Нож все еще оставался у меня в руке: перед угрозой нападения я лишь крепче сжал рукоять. Держа его перед собой, я напряг все чувства в поисках какого-либо признака, указывающего на местонахождение противника. В темноте кто-то двигался, но трудно было сказать, где именно. Вроде бы поблизости никого не было, однако в такую бурю невидимый враг мог незаметно подобраться ко мне вплотную.

А что с Фомой? Когда меня ударили, он был передо мной. Но где он теперь? Кто знает, быть может, мой таинственный противник собирался напасть вовсе не на меня, а на него?

Новая вспышка света отвлекла меня от этих лихорадочных рассуждений. Гром и молния объединили свои усилия над самым домом, и высеченная ими искра ярко осветила весь двор. И там, в темном дверном проеме прямо передо мной, стоял огромный детина с поднятым оружием.

Свет снова померк, и я ринулся вперед по скользким от дождя плиткам пола, не думая о том, что рядом, возможно, затаился другой, невидимый враг. Подбежав ближе, я опустил плечо, как учили меня много лет назад, отвел назад руку с ножом и напряг шею в ожидании столкновения.

За эти несколько мгновений мой противник не двинулся с места. Я ударил его ножом в живот, вложив в удар всю свою силу. Он зарычал и повалился назад, увлекая меня за собой, но я закричал даже громче его: мой нож лишь скользнул по прикрывавшим его живот латам, не причинив ему никакого вреда. Он был в доспехах, я же лежал совершенно незащищенный. Я попытался откатиться в сторону, но противник прижал меня к земле одной рукой, а второй зашарил вокруг себя, нащупывая оружие, которое обронил при падении.

— Дерьмо! — выругался он.

У меня остановилось сердце.

— Элрик?! — еле выдохнул я. — Элрик?! Это же я, Деметрий!

Острое лезвие остановилось на волосок от моей шеи.

— Деметрий?! — взревел варяг. — Тогда какого черта ты хотел выпустить мне кишки?

Он ослабил свою хватку, и я вскочил на ноги.

— На меня кто-то напал, ты понимаешь? — Я затряс головой, пытаясь оправиться от удара. — Может, это был ты?

— Ты с ума сошел! — Голос Элрика звучал напряженно. Возможно, я все-таки поранил его несмотря на доспехи. — Я шел за тобой. Стоило мне выйти во дворик, как ты напал на меня!

— Но ведь я…

Я не договорил. Заметив мерцающий свет, появившийся в конце коридора, мы тут же схватились за оружие. Свет становился все ярче.

— Элрик? Деметрий?

— Сигурд?!

В перистиле появился командир варягов с топором в одной руке и пылающим факелом — в другой. Бог знает, как ему удалось разжечь огонь в такое ненастье. Сигурд держал факел под навесом, однако яркое пламя освещало весь дворик, представший в виде живой картины.

Мы с Элриком стояли возле двери, находившейся слева от Сигурда и ведущей в западное крыло дома. Сигурд вместе с двумя своими людьми стоял возле главного входа и гневно смотрел на Фому, который так и сидел в том углу, где я последний раз видел его при свете молнии; руки у него по-прежнему были связаны. И больше я никого не увидел, сколько ни вглядывался во тьму.

— Надеюсь, — сказал Сигурд, — что вы сможете объяснить происходящее.

Первым подал голос Элрик.

— Мальчик умудрился сбежать из хлева. Деметрий и я бросились ему вдогонку, но из-за грозы я сбился с пути. При свете молнии я увидел, как Деметрий входит в дом через западный вход, и поспешил за ним. Однако стоило мне войти, как он попытался протаранить меня, словно трирема, и мы оба свалились на землю. Он мог бы лишиться головы, но, к счастью, я узнал его по голосу.

— Да ведь я не входил через западную дверь, — возразил я. — Я вошел через главный вход, который был открыт. Через тот, возле которого стоит Сигурд. И я какое-то время уже находился в доме, прежде чем напал на тебя. По ошибке, — добавил я. — Но до этого мне пришлось схватиться с кем-то еще.

— Наверное, это был мальчишка, — нетерпеливо сказал Сигурд, взбешенный тем, что Фоме чуть не удалось сбежать. — Мы выслушаем его утром. Пока же выставим двойную охрану и свяжем мальчишку по рукам и ногам.

— А как же быть с тем, другим человеком? Кто знает, может, он и поныне находится в доме или где-то поблизости. Что, если это убийца, подосланный монахом, или вообще сам монах?

Сигурд презрительно фыркнул.

— Если даже этот самый человек не является плодом твоего воображения, я не стану всю ночь месить из-за этого грязь. Хочешь остаться в доме и искать его, так ищи! А я не хочу в этой темноте растянуть лодыжку или получить нож в бок.

Мне этого тоже почему-то не хотелось.

ια

Ничто больше не нарушало мой сон, хотя нарушать-то было и нечего. Остаток ночи я пролежал с открытыми глазами, тревожно прислушиваясь к каждому скрипу и шороху, пока не начало светать и не защебетали те немногие птицы, которые не улетели с наступлением зимы. Обрадовавшись, что можно наконец покинуть негостеприимное ложе, я встал, прошел мимо выставленных у двери караульных и вновь направился к дому.

Голова у меня болела от бессонницы, и холодный воздух ничуть не облегчил моего состояния, но, по крайней мере, дождь прекратился. Я огляделся вокруг, проверяя каждую пядь земли между мной и растущими по периметру деревьями, но не заметил ничего подозрительного.

При входе в дом мое сердце учащенно забилось, и даже вид пустого дворика не успокоил меня. Я обвел глазами галерею, не в силах избавиться от предчувствия, что меня здесь что-то поджидает. На всякий случай я обошел колоннаду, проверяя, не прячется ли кто за колоннами.

Больше всего меня интересовал тот угол двора, где мы обнаружили парнишку. Его поведение казалось мне необъяснимым. Если он хотел удрать от нас, то ему незачем было приходить сюда. Кроме того, нужно было уж совсем отчаяться, чтобы пытаться бежать в такую бурю из этой глухомани, да еще со связанными руками и повязками на ногах. Он не продержался бы в лесу и дня. Так почему же он так рисковал, пробравшись в этот заброшенный дом, где какой-нибудь рьяный варяг мог в темноте снести ему голову?

Я посмотрел на пол. Мозаичные плитки были приподняты и расколоты кустом, протиснувшимся между ними. Я подсунул под одну плитку большой палец и потянул вверх — она отделилась от пола и осталась у меня в руке. Известковый раствор рассыпался в пыль, превратившись на мокром полу в серую жижу.

Я снял еще полдюжины плиток, выбирая те, что держались похуже. Такие плитки должны были находиться ближе к основанию куста, и я поцарапал руки, подлезая под ветки, чтобы достать их. Возможно, это была пустая затея и напрасная трата времени, но ведь и вся наша экспедиция была такой же, так какое значение могли иметь еще несколько мгновений, потраченных впустую?

И тут я понял, зачем мальчик рисковал, придя сюда. Черная плитка, составлявшая часть полоски на боку тигра, легко подалась, и, просунув палец в пустое пространство под ней, я нащупал холодную поверхность полированного металла. Это оказалось золотое кольцо с красным камнем, видимо гранатом. Золото слегка потускнело от пребывания под землей, а по камню змеилась извилистая черная трещина. Вокруг камня по оправе шла корявая надпись, выполненная латиницей.

— Командир просил передать, что завтрак готов.

Я повернулся к Элрику.

— Скажи Сигурду, что я кое-что нашел. Пусть он пришлет сюда мальчика и переводчика.

Едва я успел вымыть руки в лужице и подолом туники вытереть грязь с кольца, как ко мне доставили Фому. У него был чрезвычайно хмурый вид, повязки на ногах почернели от грязи.

— Спроси у него, что он делал здесь этой ночью, — обратился я к отцу Григорию. — Он и в самом деле думал, что сможет убежать от нас?

— Он говорит, что вышел справить нужду.

— И был настолько стыдлив, что не посмел облегчиться возле хлева и направился под проливным дождем к дому? — Я покачал головой. — Спроси, не это ли он разыскивал?

При этих словах я разжал руку с перстнем, не сводя глаз с Фомы. Возможно, он многому научился в городских трущобах, но все же не смог скрыть удивления.

— Где ты его нашел? — поинтересовался священник.

— Под камнем. Что здесь написано? Маленький священник взял кольцо в руки и прищурился.

— «Святой Ремигий, наставь меня на праведный путь», — перевел он.

Мне никогда прежде не доводилось слышать о таком святом, но я тут же понял назначение этой безделушки. Это был паломнический перстень, подобный тем, что во множестве продаются возле храмов с мощами святых. Я вспомнил, что родители мальчика были паломниками. Наверное, это их кольцо?

— Спроси, это колечко принадлежало его матери?

Фома покраснел и сердито заговорил о чем-то.

Я вертел кольцо в руках, ожидая, пока отец Григорий будет готов перевести.

— Он говорит, что это его кольцо. Монах носил его на шнурке на шее. Однажды ночью Фома перерезал шнурок и спрятал кольцо. Хватившись его, монах пришел в неистовство и везде искал его, однако вскоре решил, что оно просто-напросто потерялось. Забрать же его из тайника мальчик уже не успел. — Священник откашлялся. — Фома говорит, что вспомнил о кольце среди ночи и пришел забрать его, чтобы отдать тебе.

Какая признательность!

— Скажи, что я ему не верю.

Фома ответил всего несколькими словами, перевод которых почему-то вызвал у отца Григория серьезные затруднения.

— Он сказал, что ты… Короче говоря, он настаивает на своем.

— То есть я должен думать, что утром он взял да и отдал бы мне кольцо? — спросил я, подняв брови. — От краденого так легко не отказываются.

Священник перевел мои слова, но на застывшем лице мальчишки ничего не отразилось.

— Каковы бы ни были его намерения, — продолжил я, — скажи ему, что, попытавшись убежать от нас под покровом ночи, он не улучшил своего положения. Кстати, его ранам тоже вряд ли полезно, что он заляпал их грязью. — Я покосился на его жалкую одежонку и перепачканные повязки. — Тут в саду, кажется, есть родник. Надо омыть его раны.

Мы — Элрик, священник, Фома и я — обогнули дом и спустились но полуразрушенной лесенке к обнесенному стеной заброшенному саду. В центре его находился низкий цоколь, от которого отходил петляющий между деревьями каменный желоб, некогда подводивший воду к резервуару под домом. Сейчас желоб был разрушен, и там, где вода уходила в землю, образовалось маленькое болотце. Но родник жил, и вода даже переливалась через поросший мхом край желоба.

Я омыл раны Фомы, вытер их полой плаща и стал накладывать на них новую повязку из запасов Анны, когда мальчик неожиданно заговорил.

— О чем это он? — полюбопытствовал я, потуже натягивая полотняную ленту.

Отец Григорий перевел:

— Он говорит, что именно в этом месте монах учил его стрельбе из арбалета. Большую часть времени они упражнялись в стрельбе по целям, находившимся у дальней стены сада.

Закрепив повязку, я направился к стене, на которую указал Фома. Как и вся усадьба, сад тонул в зарослях сорняков, а стена обросла лишайниками и мхами, но я тут же заметил на ней множество свежих выбоин. Видимо, сюда было пущено немало стрел, и с каждым выстрелом глаз юноши становился все точнее при попадании в цель, каковой должен был стать император. Похоже, стрелок здорово набил руку.

Послышавшийся откуда-то сверху крик прервал мои мысли. Я поднял голову над парапетом и окинул взглядом поляну. Один из стражей пытался остановить всадника, въехавшего на холм на красивой белой кобыле. Из хлева выскочил Сигурд и побежал навстречу незнакомцу, а за ним широкой цепью следовали остальные варяги. Я поспешил туда же.

Кордон вооруженных боевыми топорами варягов, похоже, нисколько не смутил всадника, взиравшего на них с высокомерной усмешкой.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Незнакомец был одет в дорогой зеленый плащ и отличной выделки сапоги, однако произношение выдавало в нем простолюдина.

— До нас дошел слух, что здесь прячутся недруги императора, — спокойно ответил Сигурд. — Мы заняты их поисками.

Всадник прищурился.

— Ну и как, нашли кого-нибудь?

— Нет. Пока что.

Сигурд произнес последние два слова с угрозой, но это вызвало у незнакомца смех.

— Меня зовут Косма, и я не отношусь к числу врагов этого или любого другого императора. Вообще-то я лесничий и к тому же присматриваю за имением, которое принадлежит моей госпоже.

Сигурд медленно осмотрелся вокруг, намеренно задерживая взгляд на ветхих постройках и запущенном саде.

— И много ли она тебе платит?

— Достаточно для того, чтобы я не пускал сюда незваных гостей. Если вы уже нашли всех, кого тут можно найти — то есть никого, — вам лучше уехать.

Заметив выражение лица Сигурда, я поспешил вмешаться в разговор.

— Скажи-ка мне, лесничий, и как же зовут твою негостеприимную госпожу?

— Моя госпожа весьма гостеприимна к тем, кого она приглашает. Я служу Феодоре Трихас, жене севастократора Исаака и невестке императора Алексея Комнина. — Он улыбнулся. — Вряд ли это семейство станет прятать у себя предателей и изменников.

Подобный оптимизм мог бы показаться забавным, но нам все равно пришлось покинуть имение.


Вся обратная дорога была проделана в молчании, но зато ее завершение получилось довольно шумным. Чем ближе мы подъезжали к городским стенам, тем оживленнее становилось движение, и хотя мы решили въехать в столицу через ворота, находившиеся в стороне от торных путей, это оказалось весьма непростым делом. Перед воротами толпился сельский люд. Стражники грубо допрашивали и обыскивали всех входящих, перебирая их скромные пожитки, умещавшиеся в заплечных котомках. Мы простояли бы перед воротами до самой ночи, если бы Сигурд не проложил дорогу сквозь толпу и не окликнул знакомых стражников. Когда наша компания оказалась наконец за воротами, он приказал остановиться.

— Мы отвезем мальчишку во дворец и заключим его в тюрьму, — заявил Сигурд. — Если он смог так лихо улизнуть от нас, то сбежит и из монастыря.

— Если поместить его в тюрьму, он не проживет и недели.

— Невелика потеря! — хмыкнул Сигурд, дернув за поводья. — Болезнь есть болезнь. На все воля Божья.

— Я говорю вовсе не о болезни. Или ты забыл, что произошло с болгарином? Монах или его агенты могут проникнуть куда угодно!

И действительно, загадка смерти болгарина продолжала мучить меня. Как удалось убийце проскользнуть в самые глубины дворца, сквозь закрытые ворота и мимо целого легиона варягов? Ответа ни у кого не было.

— На сей раз мы будем очень внимательны, — заявил Сигурд. — Во всех отношениях.

— Ты хочешь, чтобы я снова пошел к Крисафию? Здесь командую я, а не ты. Повторяю, мальчик в тюрьму не пойдет!

Сигурд вскипел от негодования.

— И куда же ты его отправишь, Деметрий? В монастырь, под присмотр монахов и женщины? Думаешь, Бог защитит его там?

Этот вопрос поставил меня в тупик. У меня был целый день, чтобы подумать об этом, но мои мысли были постоянно заняты какими-то другими вопросами. А теперь приходилось срочно принимать решение под насмешливым взглядом Сигурда.

И я выпалил первое, что пришло мне в голову:

— Он поедет ко мне домой.

— К тебе домой? — Сигурд явно наслаждался моей глупостью. — В твой замок? В твою башню, окруженную рвом с водой и охраняемую тысячью лучников? Или в твой жалкий дом, где мальчишка перережет глотки твоим домашним и удерет через крышу?

Несмотря на всю обоснованность его возражений, я и не думал сдаваться.

— Если мальчик надумает убежать, рано или поздно он все равно это сделает. Тюрьмы же он попросту не переживет. Ты можешь предоставить в мое распоряжение двух воинов для охраны входных дверей. Что касается моих домашних… Думаю, они будут в безопасности.

Сигурд смотрел на меня с тихой яростью, но ничего не говорил.

— Фома — такой же союзник монаха, как и шлюха, которую тот использовал. Возможно, любовью и милосердием мы добьемся лучших результатов. — Я поднял руки в примирительном жесте. — Если тебя что-то смущает, я переговорю с Крисафием.

— Смотри, доиграешься, — предупредил меня Сигурд. — Сейчас он может пойти у тебя на поводу, но что с тобой станет, когда его терпению придет конец? Забирай мальчишку. Я оставлю тебе Элрика и Свейна, но только на время.

Он пришпорил коня и пустил его легким галопом. Вслед за ним ускакали и остальные его люди, кроме двоих.

— Мне тоже пора, — обратился ко мне отец Григорий, довольный тем, что может распрощаться со своей лошадкой. — Меня ждут в храме.

— Но как же я буду общаться с мальчиком? — растерянно спросил я.

— Позовешь ту женщину-врача. Она ведь говорит на языке франков.

И, несмотря на свою кротость, он безжалостно покинул меня. Мы остались вчетвером: я, два недовольных варяга и мальчишка, которого никто из нас не понимал.


Мы подъехали к моему дому, и тут я неожиданно понял, что нам негде ставить лошадей.

— Нужно бы вернуть их во дворец, — сказал Элрик. — Они могут в любой момент понадобиться гиппарху.

— Давай я их отведу, — предложил я. — Заодно отчитаюсь перед Крисафием.

Элрик покачал седовласой головой.

— В такое время одному идти нельзя: стража наверняка примет тебя за конокрада. А я с тобой пойти не могу: не стоит оставлять Свейна одного с твоими дочерьми.

Я устало улыбнулся.

— Мои дочери у своей тетки, моей невестки. Перед отъездом мне пришлось оставить дочерей у нее, хотя, вернувшись, они будут еще больше недовольны как моей малопочтенной работой, так и моей отцовской неспособностью обеспечить их будущее.

— Тогда мы с тобой останемся сторожить мальчишку, а Свейн отведет коней, — сказал Элрик.

Он спрыгнул с лошади сам и снял с нее Фому. Я тоже спешился и передал поводья обоих скакунов неразговорчивому Свейну.

— Возвращайся как можно скорее, — напутствовал товарища Элрик. — Я слишком стар, чтобы нести охрану всю ночь.

— И прошлая ночь была тому доказательством, — сказал я после того, как молодой варяг исчез за углом.

До этого я молчал о том, что из-за Элрика мы чуть было не упустили Фому, так как боялся, что Сигурд окончательно рассвирепеет. Но я этого не забыл. И не простил.

Элрик посмотрел мне в глаза.

— Все мы порой ошибаемся, Деметрий. Я благодарен тебе за то, что ты не стал доносить на меня командиру. С мальчишкой же, как видишь, ничего страшного не случилось. Главный урок, который я вынес из прожитой жизни: если ты совершил ошибку, но сумел избежать худших ее последствий, возблагодари за это Бога и забудь обо всем. — Он тронул меня за руку. — Мне кажется, мальчику лучше не торчать на улице. Неровен час, какой-нибудь полоумный монах стрельнет в него из арбалета!

Мы стали подниматься по ступеням моего дома.

— Это единственный вход? — поинтересовался Элрик, глядя, как я отпираю тяжелую дверь.

— Изнутри можно попасть на крышу. — Я перешагнул порог и нагнулся, чтобы поднять клочок бумаги, подсунутый кем-то мне под дверь. — К сожалению, верхняя дверца запирается только на легкую задвижку. Это дом, а не тюрьма.

— Но ведь мы здесь именно для того, чтобы держать мальчишку внутри, а остальных сюда не пускать. — Элрик прошел через комнату и загремел ставнями. — По крайней мере, у тебя на окнах есть решетки.

— Разумная предосторожность для человека, который воспитывает двух дочерей.

Мое ремесло наемника, а затем специалиста по расследованиям позволило мне переехать подальше от наиболее опасных районов города, но это не всегда спасало от незваных гостей.

Пока Элрик рыскал по дому, я развернул сложенную вчетверо бумагу.

— Торговец Доменико хочет встретиться со мной в его доме в Галате.

— Ты с ним знаком?

— Никогда о таком не слышал. — Я положил записку на стол. — Возможно, он хочет продать мне арбалет.

— В таком случае тебе сначала придется повидаться с Крисафием, чтобы получить свои денежки, — посмеиваясь, сказал Элрик. Он заглянул за одну из занавесок. — А здесь кто спит?

— Мои дочери.

Хотя девочек не было дома, мне не хотелось, чтобы Элрик или Фома останавливались в их спальне. Но все равно нужно было как-то устраиваться на ночь.

— Мы с мальчиком будем спать в моей комнате, ты же можешь расположиться на этой скамье.

— Завтра я притащу сюда из казармы соломенный матрас.

Перспектива провести еще одну ночь на жесткой лежанке явно не прельщала варяга.

В отсутствие моих детей я нарвал в огороде лука разных сортов и добавил его в эвксинский соус, любезно присланный мне бывшим клиентом. Вскоре вернулся и Свейн, который принес нам хлеб, выпеченный в одной из дворцовых кухонь. Мы отужинали при свете свечи, после чего Элрик улегся спать, придвинув скамью к двери, ведущей на крышу. Свейн же отправился на улицу.

— Лучше охранять дом на расстоянии, — мрачно пояснил он. — Со стороны, как говорится, виднее.

Я отвел Фому в свою спальню и улегся на кровать, показав ему жестом, чтобы он тоже ложился. Но вместо того чтобы с благодарностью повиноваться, он забился в угол, как загнанный заяц, и крепко обхватил себя руками.

— Ты что, принимаешь меня за какого-нибудь педераста? — возмутился я.

От моего гневного тона он съежился еще больше, и по его щекам потекли слезы.

Я с раздраженным вздохом перекатился на постели и встал с другой ее стороны, показывая сначала на Фому, потом на кровать, потом на себя и наконец на пол.

Мальчишка даже не шелохнулся.

— Ну что ж…

Раз слов и жестов оказалось недостаточно, пусть судит обо мне по моим действиям — или остается в своем углу целую ночь. Я неторопливо расстелил на полу одеяло, опустился на него и задул свечу. А потом стал вслушиваться в темноту.

Прошло, наверное, не менее получаса, прежде чем я услышал, как мальчик прокрался к кровати. Но и после этого сон долго не шел ко мне.

ιβ

Рано утром я направился прямиком во дворец, полагая, что Крисафий немедленно примет меня. Увы, я просчитался. Прислужник отвел меня в длинную галерею, уставленную скамейками, на которых томилось несколько десятков просителей. Они сидели так неподвижно, что почти не отличались от стоящих вокруг мраморных статуй, словно сюда явилась сама Горгона и взглянула на них. Я попытался объяснить прислужнику важность своего визита, но тот ничего не желал слушать. Пообещав, что мое имя будет записано, он исчез.

Я остановился возле холодной колонны — все скамейки оказались заняты — и стал ждать. Бледное солнце медленно поднималось над находившимся у меня за спиной фонтаном; слуги и секретари, мужчины и евнухи сновали туда-сюда, торопливо переговариваясь на ходу и не обращая на безмолвных просителей ни малейшего внимания. За целый час ни один из ожидающих не был приглашен за тяжелые двери в конце коридора. Да и куда они могут вести, эти двери? Вряд ли за ними меня ждет император Алексей или хотя бы его советник Крисафий. Скорее всего, я буду допущен к другому секретарю, а тот направит меня в какую-то другую прихожую, где другой секретарь спросит мое имя и попросит меня подождать. В столь высоких сферах люди перемещаются словно звезды, подчиняющиеся каким-то высшим законам, которые неведомы простым смертным.

Я решил уйти оттуда. Меня беспокоила мысль о мальчишке и двух варягах, оставшихся в моем доме, и я не хотел попусту терять время, пусть даже оплаченное золотом евнуха. Я оттолкнулся от колонны, собираясь уходить, и в то же мгновение понял, что совершаю серьезную ошибку: в дальнем конце коридора послышался звон кимвалов, вызвавший вокруг настоящий переполох. Люди, у которых за все утро не дрогнул и мускул, неожиданно повскакали с мест и рухнули на колени, прижав лбы к полу и бормоча слова величания. Услышав мерный топот множества ног и заунывную музыку флейт и арф, я тоже опустился на колени, но не стал кланяться слишком низко, чтобы видеть, что происходит.

Возглавлял шествие отряд незнакомых мне варягов. На плечах они держали отполированные топоры, украшенные перьями огромных птиц, и даже в этом слабом свете их доспехи ярко блестели. За ними следовали музыканты с сосредоточенными лицами, затем священник, который помахивал перед собой кадилом, наполняя воздух пряным ароматом. Последним шел их господин. Его остроконечные разномастные сапожки едва касались пола, как будто он плыл по воздуху; голова в усыпанной жемчугами короне слегка склонилась в торжественном раздумье и словно светилась в сиянии его расшитых золотом одежд. Он разительно отличался от того человека в белой далматике, что стоял рядом со мной возле незаконченной мозаики. Это был севастократор Исаак, чья жена владела заброшенным охотничьим домом, в котором я побывал всего за день до этого.

Как только брат императора поравнялся со мною, я дерзнул к нему обратиться:

— Живи и здравствуй тысячу лет, мой господин. Это Деметрий. Мне нужно поговорить с тобой.

Ни один волосок не колыхнулся в бороде севастократора, и глаза его по-прежнему были устремлены на нечто невидимое для остальных людей. Он прошел мимо, и все пространство заполонила его свита, несколько десятков придворных, следующих за ним, как стая ворон за армией. Прошло немало времени, прежде чем последний из них скрылся за бронзовой дверью.

Едва проход очистился, я поднялся с колен и собрался уходить, но тут меня тронул за локоть низкорослый плотный слуга.

— Следуй за мной, — прошептал он, сверкнув глазами. — Тебя вызывают.

— Куда? — удивился я.

Но карлик уже скрылся за колонной, и мне пришлось пуститься за ним вдогонку. Он подвел меня к двери — не той огромной, в которую вошел севастократор, а к маленькой дверце, больше подходивший к его росту, чем к моему. Дверца эта находилась немного в стороне от парадного входа, и за ней открывался не какой-нибудь роскошный зал, а узкий коридор с низкими сводами, да к тому же плохо освещенный, так что продвигаться по нему было нелегко из-за беспорядочных поворотов и непонятно откуда взявшихся ступенек. Мы не встретили там ни одной живой души. Внезапно коридор уперся в глухую стену.

— Иди направо, — шепнул мне карлик.

Я послушно свернул направо и неожиданно оказался в просторном, ярко освещенном зале. Высокий купол с множеством окон был расписан изображениями древних правителей; покрытые позолотой стены сверкали подобно застывшему закатному солнцу. Я часто заморгал и посмотрел назад, однако, к собственному изумлению, увидел совершенно гладкую стену. От моего низкорослого проводника и от коридора, по которому я шел, не осталось и следа.

— Деметрий!

Я вновь обратил взор к центральной части зала, где между мраморными колоннами стояли два человека. Одним из них был Крисафий, одетый в необычайно изысканные одежды, а другим…

Второй раз за это утро я распростерся перед севастократором. Тот усмехнулся и жестом руки приказал мне подняться и приблизиться к нему.

— Я заметил тебя в галерее, Деметрий, и тут же велел позвать сюда. До меня дошло известие, которое в определенном смысле касается и тебя, и я спешу поделиться им с теми, кто сумеет извлечь из него должную пользу. — Он наклонил голову и заглянул мне в глаза. — От своей супруги я узнал ужасные новости. Ее лесничий прислал сообщение о том, что в ее охотничий домик, находящийся в большом лесу, вторгся некий монах в сопровождении нескольких болгар. Боюсь, что эти злоумышленники готовили там покушение на моего брата, которое, к счастью, оказалось неудачным. Я немедленно рассказал об этом императорскому советнику, ибо меня тяготило то, что я, пусть даже невольно, оказал помощь врагам моего брата.

Настала моя очередь испытующе заглянуть ему в глаза.

— А не докладывал ли лесничий твоей жены о том, что вчера в тот же дом нагрянула дюжина варягов и что они узнали обо всем этом прежде, чем их изгнал оттуда негостеприимный лесничий по имени Косма?

Севастократор и бровью не повел.

— Этого я не знал, Деметрий. То сообщение пришло только сегодня утром. Видимо, оно долго добиралось до меня. Я хотел отправить к тебе посыльного, но подумал, что поступлю умнее, если сразу расскажу все советнику. У меня были опасения, что с тобой ему будет труднее встретиться, чем со мной.

— Действительно, — согласился Крисафий. — Иногда у меня есть более безотлагательные дела, чем выслушивать устаревшие и малоубедительные слухи.

Говоря это, он смотрел на меня, но я чувствовал, что его слова обращены к севастократору.

— Более безотлагательные дела? — заступился за меня Исаак. — Что может быть более безотлагательным, чем безопасность императора?

— Безопасность империи, как тебе хорошо известно, господин.

— Это одно и то же. И где сейчас мой брат?

— Он на городской стене, осматривает оборонительные сооружения. Каменщики трудятся с самого рассвета, латая прорехи.

— Но в чем дело? — вмешался я, вспомнив селян, толпившихся вчера вечером перед городскими воротами.

— Дело в том, что в скором времени мы будем атакованы, — фыркнул евнух. — Только и всего. Однако это уже не твоя забота, Деметрий. Твоя забота — не допустить, чтобы монах-убийца, который может погубить нашего императора, разгуливал на свободе, когда варварская армия подступит к нашим воротам. Но вряд ли ты поймаешь этого монаха, если будешь попусту тратить время в этих покоях.

Он небрежно махнул рукой, и позади меня бесшумно отворились двери. Правильно истолковав его слова, я поклонился и вышел, пройдя через толпу музыкантов и придворных лизоблюдов, которые попусту тратили время в соседних покоях. Они ненадолго удостоили меня своим вниманием, но тут же забыли обо мне.


Раз уж я все равно находился во дворце, то и решил разыскать архивариуса императорской библиотеки, поскольку мне хотелось уточнить одну маленькую деталь. Архивариус оказался большим занудой и не позволил мне касаться своих драгоценных книг и свитков. Он послал помощников искать нужные мне сведения, а мне велел дожидаться ответа в скриптории, где корпели над книгами десятки монахов. Скрипторий представлял собой большую, хорошо освещенную комнату с огромными полукруглыми окнами на противоположных стенах. Ее тишину нарушал лишь скрип перьев.

Через какое-то время вернувшийся из хранилища помощник стал что-то шептать на ухо архивариусу. Старик несколько раз кивнул и наконец направился в мою сторону, шаркая ногами.

— Мы нашли ответ на твой вопрос, — прошептал он. Его голос напоминал шуршание сухой бумаги. — В нашей церкви святого с таким именем нет, а вот франки действительно очень почитают святого Ремигия.

Опять франки! Мальчик говорил, что монах молился на их языке, и вот теперь выясняется, что он молился их святым.

— Что это за святой? — спросил я.

Монах сложил руки вместе, полностью спрятав их в длинных рукавах.

— После падения Запада, когда варвары овладели Римской Галлией и вновь стали процветать язычество и ереси, Ремигий обратил их короля в истинную веру и тем самым спас франков для Христа.

— И это все?

При всей значимости этого факта для истории церкви я не понимал, почему убийца выбрал для почитания именно святого Ремигия.

Архивариус смерил меня суровым взглядом, как какого-нибудь нетерпеливого школяра.

— Все. Ремигий стал епископом и почил в преклонных летах. Его усыпальница находится во франкском городе Реймсе, одном из центров франкской учености. Считается, что его мощи произвели множество чудотворений.

Не знаю, считал ли архивариус одним из таких чудотворений просвещение варваров, но было очевидно, что он не испытывал особого удовольствия, делясь своими познаниями с таким невеждой. Я поблагодарил его за оказанную любезность и удалился, сомневаясь в том, что узнал что-то существенное. Это была еще одна ниточка, связывающая монаха с западными варварами, но я-то ведь искал его связи с ромеями, с людьми, готовыми занять императорский трон, когда император падет. Каким бы святым ни поклонялся монах и на каком бы языке он ни молился — на греческом или на латыни, мне нужно было отыскать его хозяев.

Но в то утро я не имел ни малейшего представления, где же их искать. На дальнейшие разговоры с Фомой у меня не хватало терпения. В голове вертелось еще несколько известных имен из списка Крисафия, однако я боялся, что не найду с этими людьми общего языка, а значит, пользы от этих встреч будет очень мало. Бродить же по улицам в надежде случайно увидеть монаха с кривым носом было уж совсем глупо.

Я достал бумагу, найденную под дверью моего дома накануне вечером, и перечитал ее. «Торговец Доменико хочет встретиться с тобой в своем доме в Галате».

Во всяком случае, хоть кто-то изъявлял желание повидаться со мной. Решительным шагом я направился к лестнице и стал спускаться к бухте.


Лодочник перевез меня через Золотой Рог, лавируя между биремами, яликами и арабскими парусными суденышками, заполнившими все пространство бухты. Меня всегда поражало то, что кому-то взбрело в голову назвать бухту «золотой», ибо, несмотря на все то золото, какое имелось на палубах и пристанях, в самой воде плавала всякая дрянь: всевозможный мусор, щепки, дохлая рыба и содержимое ночных горшков. Впрочем, мое внимание было привлечено не к ним, а к массивным корпусам больших судов, между которыми приходилось лавировать нашей лодке.

— Целый флот, — сказал лодочник, мотнув головой куда-то вправо. — Приплыл сюда этой ночью.

Я взглянул в указанном направлении и увидел огромные имперские триремы, бросившие якорь в глубине пролива. Над самой большой триремой реял флаг командующего флотом, и все палубы были заполнены людьми.

— Зачем они тут?

— Из-за варваров. — Лодочник втянул щеки, сосредоточившись на том, чтобы благополучно обогнуть нос левантийского[129] торгового судна. — Говорят, норманны снова пришли. Они находятся на расстоянии трехдневного перехода.

— Что-то не верится. Император остановил бы их на берегах Адриатического моря и не позволил зайти так далеко.

Лодочник пожал плечами.

— Говорю, что слышал. А поверю, когда увижу.

Мы подгребли к высоким стенам, защищающим Галату.

— Тебе к каким воротам?

— Мне нужен торговец Доменико. Я не знаю, есть ли у него собственный причал.

— Доменико? Никогда о таком не слышал. Он что, венецианец?

— Или генуэзец, — ответил я, разглядывая береговые постройки и пришвартованные к пристаням суденышки в поисках какого-нибудь опознавательного знака.

Лодочник окликнул грузчика, работавшего на одном из причалов, и спросил, где можно найти Доменико. Грузчик наморщил лоб, утвердительно кивнул головой и махнул рукой куда-то на соседнюю пристань.

— Почти у всех генуэзцев есть дома в городе, — зачем-то сказал лодочник.

Нам пришлось подплыть еще к нескольким причалам, прежде чем кто-то отозвался на имя Доменико. Дородный мастер махнул нам рукой, принял брошенную ему веревку и помог мне взобраться на пристань по узкой лесенке.

— Хочешь, чтобы я тебя подождал? — спросил снизу лодочник.

Он явно побаивался оставаться здесь, так как небо потемнело и с азиатского берега грозила прийти буря.

— Я найму другую лодку.

Лодочник отправился в обратный путь через бухту, я же, выслушав объяснения мастера, стал взбираться на холм. Бесчисленные склады и сараи, стоявшие возле берега, вскоре сменились роскошными зданиями, с террас которых открывался прекрасный вид на противоположный берег. Чем выше я поднимался, тем величественнее становились строения, хотя мне казалось, что это возвышенное великолепие сулит своим владельцам лишь ломоту в ногах и боль в натруженных легких. Зато здесь, в отличие от пристаней, всегда царили тишина и покой.

Дом торговца Доменико стоял не на самом верху, но все же ближе к вершине холма, чем к его подножию. Когда-нибудь он обещал стать поистине роскошным, однако сейчас его вид портили отряды каменщиков, штукатуров и плотников, копошившихся вокруг. Во внешнем дворе было не продохнуть от пыли и воздух звенел от ударов молотками по камню. Застывшая штукатурка виднелась даже на стволах апельсиновых деревьев, пересаженных в свежую землю, а пара козел превратила нимфей[130] в лесопилку.

Я подозвал к себе слугу и показал ему письмо, потому что говорить в таком грохоте было бессмысленно. Письмо возымело свое действие, и слуга провел меня в большую комнату, которая, несмотря на все муки перестройки, оставалась пустой, по крайней мере временно. Изначально пол комнаты был украшен изображениями диковинных рыб и морских чудовищ, извивающихся по плиткам цвета морской волны, но эта мозаика постепенно заменялась строителями на большие мраморные плиты, по краям которых шли узкие розовые, зеленые и черные полоски. Сквозь три широкие арки в стене я видел купола городских храмов, каскадом снижающиеся от храма Святой Софии до маленьких церквей у городской стены со стороны моря; сосны и кипарисы, растущие на восточных склонах; триумфальные колонны императоров, пронзающие линию горизонта, и громаду фароса[131] — маяка, возвышающегося над городом.

— Деметрий Аскиат? Спасибо, что пришел.

Я обернулся к хозяину дома. Голос у него был теплый и живой, хотя и звучал слегка неестественно из-за того, что его обладатель слишком тщательно выговаривал слова. Доменико был примерно моего возраста или чуть старше и, судя по грузной фигуре, не слишком часто обременял себя хождением по склону. Его щеки раскраснелись, быть может, из-за усилий, которые он прикладывал для того, чтобы сохранить пышное шелковое одеяние безупречно чистым. Круглые глаза излучали энергию.

— Ты любовался моим новым полом? Его должны были закончить еще неделю назад. — Он захихикал. — Я знаю с точностью до двух дней, когда прибудут мои корабли из Пизы, преодолев огромное расстояние во власти ветров, течений и штормов. Но спроси строителя о сроках окончания работы — и он сразу начинает изъясняться так же неопределенно, как астролог при составлении гороскопа.

— Мне больше нравится старая плитка.

— Мне тоже, Деметрий, мне тоже. Можно я буду называть тебя просто по имени? Вот и отлично. Мода требует, чтобы полы были простыми — чистые линии чистого мрамора, и я не могу противиться ее велениям. — Он пошаркал по полу носком ноги. — К тому же это позволит уделять больше внимания настенной росписи, которая, я надеюсь, в скором времени здесь появится.

Я набрал в легкие воздуха, готовясь переменить тему разговора, но Доменико опередил меня.

— Впрочем, ты пришел сюда не для того, чтобы беседовать об эстетике. Ты пришел потому, что я, Доменико, пригласил тебя. А зачем? Затем, друг мой, что мы с тобой торгуем на одном и том же рынке.

— Вот как? — Согласно моему жизненному опыту человек, называющий себя моим другом, обычно оказывался либо лжецом, либо неисправимым оптимистом. — Неужели я торгую чем-то таким, что ты сможешь погрузить на свои корабли, идущие в Пизу?

Доменико захохотал так, словно это была гениальная острота.

— Меня интересуют только шелка, пряности и изделия из слоновой кости. Однако ветер, наполняющий паруса кораблей, порой приносит с собой и самые неожиданные предметы. Например, новости. Хочешь вина?

Он достал из ниши в стене глиняную бутыль и пару чаш.

— Я в пост не пью.

— А жаль. Это вино привезено из Монемвазии, что на Пелопоннесе. Очень рекомендую.

Он наполнил свою чашу почти до краев и сделал несколько глотков.

Я подошел к окну и посмотрел на наши боевые корабли, стоящие на якоре у входа в бухту.

— Ты упомянул о новостях. Но что это за новости? Заинтересуют ли они меня?

— Почти наверняка. — Доменико со стуком поставил чашу. — Осталось договориться о цене.

Теперь пришел мой черед смеяться. В моей работе я встречал немало таких людей, паразитов и кровососов, которые обладали какой-то ерундовой информацией и пытались обратить ее в золото при помощи туманных намеков и преувеличенных обещаний.

— Нет уж, спасибо, — отрезал я. — Не хватало еще, чтобы я платил деньги за портовые слухи.

Доменико оскорбился.

— Портовые слухи, говоришь? Деметрий, дружище, речь идет о чем-то гораздо большем. Что же касается цены… Я слышал, ты пользуешься определенным влиянием во дворце?

«Кто ему это сказал?» — удивился я.

— Я действительно иногда бываю во дворце по делу, как и множество других людей. Но у меня там не больше влияния, чем у любого матроса с твоего корабля.

Доменико несколько приуныл.

— Мне говорили другое. Но все равно, — оживился он, — ты можешь передать мои слова во дворец, и пусть кто-нибудь из тамошних чиновников позаботится о моем вознаграждении.

— Передать-то я передам. Но я не стал бы полагаться на щедрость своих хозяев.

— Даже в том случае, если речь идет о заговоре с целью убийства императора?

Доменико вновь отхлебнул вина и обратил невинный взор к панораме за окном, хотя не мог не заметить, как вспыхнули мои глаза.

— О каком еще заговоре?

— Деметрий, дружище, я сравнительно недавно приехал в ваш город, чтобы честно заработать немного денег для своего дорогого отца, оставшегося в Пизе. Но торговцу живется здесь нелегко: многие и до меня добывали себе чины, положение в обществе и привилегии, и они не желают сдавать свои позиции. Как видишь, мне пришлось покинуть купеческие кварталы города и вести торговлю в этом отдаленном, непопулярном районе. Как же мне найти союзников, если все нужные мне люди живут на другом берегу и не торопятся пересекать ради меня бухту? — Он коснулся моего плеча. — Чтобы мое дело процветало, мне нужно найти могущественных друзей. Людей, способных отомкнуть двери, запертые для меня; людей, готовых поручиться, что мои товары — не худшие на рынке. Мне нужно влияние, Деметрий.

— Ты что-то сказал о заговоре против императора.

— Только не забудь замолвить обо мне словечко, ладно? Как ты полагаешь, смогу ли я рассчитывать на благосклонность эпарха?

— Ровно настолько, насколько это возможно.

Доменико заломил руки и горестно вздохнул.

— Что ж, Деметрий, в знак особого доверия я скажу тебе то, что хотел сказать, и буду надеяться, что меня вознаградят по заслугам.

— Никого из нас не вознаграждают по заслугам, во всяком случае в этой жизни. Но я сделаю, что смогу, если твои сведения будут того стоить.

Мои слова его вроде бы удовлетворили.

— Тогда слушай. Недавно ко мне приходил один монах, которого я поостерегся бы назвать Божьим человеком. Он предложил мне сделать денежное вложение. Монах заявил, что, подобно Христу, он разрушит храм вашей империи и построит его заново. Он сказал, что от старых порядков не останется и следа, что кроткие и униженные наконец-то обретут возможность потребовать свое наследство и что те, кто помогут ему сейчас, не будут забыты впоследствии — после того, как император будет убит и его место займет новый правитель.

Где-то за окном кричали чайки, в комнате же установилась полная тишина. Услышанное поразило меня как гром среди ясного неба, я не мог поверить, что этот человек действительно получил подобное предложение. Что касается самого Доменико, то его энергия иссякла и он пристально смотрел на меня.

— Можешь описать этого монаха? — наконец спросил я.

— К сожалению, нет. У него на голове был капюшон, скрывающий лицо. Я видел разве что его костлявый морщинистый подбородок.

— А не говорил ли монах о том, как именно он собирается осуществить это злодеяние?

— Он сказал, что верные ему люди есть в ближайшем окружении императора. Единственное, в чем он в данный момент испытывает потребность, так это в золоте.

— И ты дал ему золото?

Доменико страдальчески поморщился.

— Конечно же нет, Деметрий! Я питаю к вашему народу самые теплые чувства. Ведь это мои земляки, а не твои сговорились воспрепятствовать моему честному предприятию. Ты можешь не сомневаться в моей лояльности. Я не только отказал ему, но и пригрозил сдать его охране, если он не уберется отсюда.

— Говорил ли он что-нибудь еще?

— Он тут же удалился, — ответил Доменико, облизывая губы. — Возможно, мне стоило надавить на него и выпытать еще какие-нибудь детали, но я испугался. Как известно, у императора много ушей, даже в этом уголке его владений, и мне не хотелось бы, чтобы меня заподозрили в готовности к предательству.

Какое-то время я обдумывал услышанное. Вне всяких сомнений, информация была полезной (и давала мне основания замолвить эпарху словечко за этого торговца), но она никуда меня не вела. Цели монаха были известны мне и прежде, и я уже давно подозревал, что он имеет тайных агентов во дворце. Кроме этого — ничего нового.

— Это произошло недели три назад? — спросил я, подразумевая, что монаху пришлось где-то раздобывать деньги, чтобы нанять болгар и поехать с ними в лес.

Доменико решительно замотал головой.

— Конечно нет! Неужели ты думаешь, что я молчал бы целых три недели? Ведь речь идет не о каких-то пустяках, а о жизни императора! — Торговец нервно сглотнул. — Монах был здесь не далее как позавчера.

ιγ

Всю следующую неделю в городе росло напряжение, словно сами стены давили на нас. Каждый день толпы на улицах становились все гуще, и каждую ночь колоннады главных улиц переполнялись людьми, искавшими там приюта. Церкви не закрывались ни днем ни ночью, а ипподром превратился в огромную гостиницу под открытым небом. Цены росли, а запасы съестного таяли. Не жаловала город и погода. С севера подул пронзительный ветер — его называли русским по названию дикого племени, жившего в той стороне, — и даже самые богатые горожане прятали свои изысканные наряды под плащами. По ночам улицы озарялись трепетными огоньками свечей священников и монахов, которые без устали трудились, чтобы спасти бедных и бездомных от замерзания, и на каждом углу пахло дымом от костров. Никогда еще пекари не были так популярны.

Тем временем по городу бродили самые противоречивые слухи о приближении огромной армии варваров. Одни говорили, что эта армия будет сражаться на стороне императора с турками и сарацинами. Другие, настроенные пессимистически, утверждали, что пришедшие с запада варвары продолжат дело норманна Боэмунда,[132] который захватывал наши земли и предавал мечу наши города. Они недоумевали, почему император Алексей не выдвигает против варваров своего войска, ведь улицы города были переполнены пехотой и кавалерией. Может быть, император поддался панике или, того хуже, предал свой народ? Иначе чем еще можно объяснить то, что он перестал появляться на людях и не пытается разъяснить обстановку?

Знакомые, прознавшие о том, что я бываю во дворце, искали ответа на эти вопросы у меня, однако мне было известно не больше, чем им. Крисафий пропустил мимо ушей мое сообщение о том, что покушение на императора может повториться, и с тех пор я его не видел. Не видел я и Сигурда: он, по словам Элрика, постоянно находился на городских укреплениях и вот уже трое суток не ночевал в казарме. Элрик по-прежнему охранял Фому, я же, будучи предоставлен самому себе, проводил все дни, задавая неприятные вопросы благородным господам, которые чувствовали себя при этом очень неуютно. Я ни на миг не забывал, что лесное имение принадлежит супруге севастократора, но, осторожно расспросив его слуг, ничего не добился: ни один из них и слухом не слыхивал о том, чтобы их хозяин вел переговоры с чужеземным монахом. Мне оставалось только признать — по крайней мере, пока я не добуду твердых доказательств, — что монах мог воспользоваться заброшенным имением и без ведома его хозяев.

Анна появлялась у меня дома через день. Она осматривала раны Фомы и меняла ему повязки. Если что-то и радовало меня в эти тревожные дни, так это ее визиты. На третий раз я предложил ей отобедать с нами.

— Моралист Кекавмен рекомендует нам быть осторожнее, обедая с друзьями, чтобы нас не заподозрили в составлении заговора и предательстве, — сказала она с улыбкой, пряча свободные концы повязки.

— Этот старый мизантроп помимо прочего говорит, что гость может высмеять моих слуг и соблазнить моих дочерей. Но, как видишь, слуг у меня нет, а дочерей я мог бы смело оставить на твое попечение. Не знаю, правда, понравится ли тебе их стряпня.

Анна убрала упавшую на лицо прядку волос.

— Ладно. Как насчет завтрашнего вечера?

Я надеялся, что она придет уже этим вечером, когда воскресное ослабление строгости поста позволит приготовить для нее какое-нибудь особенное блюдо. Но мне пришлось подавить разочарование и согласиться. Итак, в холодный понедельник накануне праздника Рождества Христова мы собрались за столом: Анна, Фома, Элрик, мои дочери и, естественно, я.

— Вы прекрасно справляетесь, несмотря на церковные ограничения, — похвалила Анна моих дочек, наливая себе в тарелку еще одну порцию горячей овощной похлебки. — Ох и толстые же будут у вас мужья!

Я потер рукой висок. Со стороны Анны было очень неосторожно заговорить об этом. Елена тут же безжалостно начала развивать любимую тему:

— Никаких мужей не будет, если папа не раскачается. Сколько раз к нам заходила тетка торговца пряностями, так он до сих пор не встретился с ней! Видно, он хочет, чтобы я заботилась о нем до самой смерти, пока сама не стану сморщенной старухой. И уж тогда мне точно не найти счастья с другим мужчиной.

— На твоем месте я перестала бы готовить так вкусно, — посоветовала Зоя. — Я бы варила ему какую-нибудь гороховую бурду да еще плевала бы в кастрюлю!

Я заметил, что Элрик и Фома пристально уставились в тарелки и стали есть маленькими порциями, как будто пытаясь что-то найти в еде.

— Когда я заработаю достаточно денег на приданое, чтобы ты могла выбрать достойного человека, то сразу с ним встречусь, — пообещал я. — Не захочешь же ты тратить свою жизнь на какого-нибудь жалкого бедолагу, от которого разит чесноком!

— Да ты не захотел бы, чтобы я тратила свою жизнь даже на принца из дворца, чьи владения простираются от Аркадии[133] до Трапезунда! — Лицо Елены запылало от негодования. — И кстати, как я узнаю, достойный это человек или нет, если мне приходится общаться только с рыночными торговками?

— Муж — это еще не все, — осторожно сказала Анна. — Вот я, например, прекрасно живу без мужа.

— Но ты сама это выбрала! У тебя нет отца, который скорее увидел бы свою дочь замужем в подземном царстве, чем в этой жизни. Наверное, папа считает меня Персефоной![134] К тому же тебе дает силы твое благородное призвание, я же только и умею, что готовить овощи.

— И делаешь это замечательно, — заметил Элрик.

Я повернулся к Анне, стараясь сменить тему разговора.

— Кстати, о призвании. Я должен поблагодарить тебя за исцеление Фомы. Это настоящее чудо. Когда я подобрал этого истекавшего кровью мальчишку, мне казалось, что он не доживет и до вечера.

Анна, кожа которой при свете свечей отливала золотом, улыбнулась.

— Жизнью и смертью распоряжается только Бог. Единственное, что я сделала, так это остановила кровотечение и очистила рану от грязи. Очень хорошо, что ты так быстро доставил мальчика ко мне. А потом взял к себе домой. В тюремной атмосфере немногие выживают.

Я смущенно пожал плечами.

— Я руководствовался эгоистическими соображениями. Фома нужен мне для работы. Впрочем… я рад, что помог ему. Мальчик нуждается в заботе.

— Ха! — воскликнула Елена.

Она сложила руки на груди и устремила испепеляющий взгляд на свою пустую тарелку. Я нахмурился.

— Ты не согласна? Да-а, глядя на тебя, начинаешь понимать, что решение запереть его в твоей компании трудно назвать актом милосердия.

— Ха! Его счастье, что в этом доме есть я! Ему нужно не только внимание, но и понимание. Ты же совсем не думаешь о его чувствах, о том, что творится у него в душе, пока он сидит здесь, как овца в загоне. Ты слишком редко бываешь дома, чтобы замечать подобные вещи.

— А ты, значит, печешься о нем, словно добрая самаритянка?

— Как будто он ребенок! — захихикала Зоя.

Елена вскинула голову:

— Зато я знаю, что он заслуживает гораздо больше сочувствия, чем ты способен к нему проявить.

Встревоженный ее словами, я сердито взглянул на Элрика.

— Предполагалось, что ты находишься здесь для того, чтобы между моими дочерьми и Фомой ничего не происходило. Иначе я просто не смогу уходить из дома!

Варяг с невинным видом развел руками.

— Можешь не беспокоиться. Мы со Свейном только и делаем, что следим за ним. Ничего не может произойти. Хотя, — добавил он, — в мою задачу входит охранять от всяческих напастей этого мальчишку, а вовсе не оберегать добродетель твоих дочерей.

Елена зашипела, как кошка:

— Моя добродетель защищает меня лучше, чем стены Константина и Феодосия,[135] вместе взятые. Я всего лишь поговорила с бедным юношей, но даже и это, по-видимому, раздражает моего отца!

— Поговорила? — переспросил я с недоверием. — Неужто ты освоила язык франков? Или, быть может, ты приглашала отца Григория, чтобы он служил тебе переводчиком?

— Если бы ты сам хоть раз попробовал, то обнаружил бы, что Фома понимает греческий куда лучше, чем ты думаешь. Мало того, он немного говорит по-гречески.

Какое-то время я молчал, ошеломленный этим открытием, судорожно стараясь припомнить, не мог ли я задеть мальчика нечаянным словом или сболтнуть при нем что-нибудь лишнее. Но Елена еще не закончила.

— И если бы ты поговорил с ним и выслушал его историю, то проникся бы к нему состраданием.

— Что же это за история?

— Тебе правда интересно?

— Да, — коротко ответил я.

Анна коснулась плеча Елены.

— А если твоему отцу неинтересно, мне-то уж точно интересно. В конце концов, этот мальчик — мой пациент.

Елена уселась поудобнее, на ее юном лице было написано торжество.

— Не думаю, что когда-нибудь слышала более грустную историю. Еще там, на родине мальчика, его родители поддались на уловки какого-то шарлатана и, словно околдованные, оставили свои поля и пошли странствовать по миру. Их предводитель проповедовал, что каждый христианин должен бороться с исмаилитами. Этот мошенник убеждал их, что, даже если они не будут вооружены, рука Господа защитит их и сокрушит их врагов. — Она потрясла головой. — Никогда не слыхивала подобных глупостей.

— Зато я слышал. Продолжай.

— Они оказались в нашем городе в августе, за две недели до праздника Успения. Наш император дал им пищу и помог переправиться на тот берег Босфора.

— Я их видел, — вмешался я. — Толпа, состоящая в основном из крестьян и рабов, вооруженных плужными лемехами и инструментами для обрезки деревьев. Они направились прямиком в турецкие земли, в Вифинию, и, насколько мне известно, не вернулись оттуда. Я слышал также, что они устраивали резню в каждой деревне, попадавшейся на их пути.

— Этого Фома мне не рассказывал. Вскоре эти люди начали ссориться между собой. Одни откололись и занялись грабежом, другие остались дожидаться приказов своих командиров, чтобы решить, что делать дальше. До них дошли слухи о том, что их передовому отряду удалось овладеть Никеей, и они возрадовались, однако вскоре стало известно, что турки наголову разбили этот отряд и расположились лагерем совсем неподалеку. Некоторые из этих рыцарей хотели было напасть на вражеский стан, но угодили в засаду и повернули обратно. Турки преследовали их и ввергли их лагерь в безумие смерти. Фома видел, как порубили на куски его родителей, и потерял в суматохе сестру.

Я заметил, как Елена коснулась под столом руки Фомы, но не стал упрекать ее.

— Те, кому посчастливилось уцелеть, нашли прибежище в заброшенном замке на берегу моря. Фома говорит, что земля между горами и морем была сплошь покрыта трупами, но он и его товарищи сумели использовать это во благо — завалили все входы и выходы из замка останками своих родичей — и выдержали турецкую осаду. В конце концов император прознал об их бедственном положении и послал им на выручку флот. Он спас их и вернул в наш город. Уцелела лишь десятая их часть.[136]

Что-то такое я уже слышал прежде, какие-то неясные слухи, но в них не упоминалось о подобных ужасах. Меня поразила необычайная живость рассказа: вряд ли Елена нашла все эти слова в скупом, корявом рассказе мальчика. Я всегда замечал у своей дочери поэтические наклонности.

Я сочувственно взглянул на Фому, удивляясь, как ему удалось выжить в столь суровых испытаниях. Он действительно многое понял из слов Елены: его голубые глаза увлажнились от непролитых слез, а руки сжались в кулаки.

— Когда это случилось? — спросила Анна.

— Два месяца назад. Через месяц он появился в нашем городе, всеми забытый. Жил неделю на улице, пока его не подобрал какой-то бесчестный человек, посуливший ему золото за участие в их грязных планах. Что ему оставалось делать?

Элрик похлопал Фому по плечу.

— А ты смелый мальчишка! И на удивление удачливый, пусть сейчас тебе и не кажется, что это так. У себя на родине я видел много таких же, как ты.

— Ты хорошо сделала, что поговорила с ним, — сказала Анна Елене. — Душевные раны лечатся особым способом.

Елена просияла от удовольствия.

— Однако проявляй побольше уважения к своему отцу. Тебе не удалось бы помочь этому мальчику, если бы сначала Деметрий не спас его.

«Сущая правда», — подумал я, приосанившись.

С этого момента обед проходил гладко, хотя несколько раз я видел, как остальные собравшиеся за столом искоса поглядывали на Фому. Анна рассказала о своей профессии, получив особенно благодарных слушателей в лице Зои и Елены, а Элрик поделился с ними дворцовыми слухами, описал наряды придворных дам и поведал о вкусах императрицы. К тому времени, когда Анна засобиралась к себе, от стоявшей на столе свечи остался жалкий огарок.

— Я провожу тебя до монастыря, — предложил Элрик.

— Я доберусь и сама. С тех пор как распространились слухи об армии варваров, городская стража и думать забыла про комендантский час. На улицах сейчас столько народу, что при полной луне нетрудно спутать полночь с полднем.

— Но сегодня новолуние, а поскольку ночная стража занята чем-то другим, то вполне можно нарваться на какое-нибудь отребье.

— Возьми с собой Элрика, — поддержал я варяга. — Подумай только, какое удовлетворение получат моралисты, если с тобой что-нибудь произойдет из-за того, что ты пренебрегла их наставлениями по поводу обеда.

Элрик отправился за плащом, а мы с Анной спустились по лестнице на улицу. Я помог ей закутаться в накидку. Ночь выдалась морозная, и в свете лампы видно было, как в воздухе неуверенно кружат робкие снежинки.

— Бездомным сегодня придется еще хуже, — покачала головой Анна. — Я уже видела десятки семей с простудой и обморожениями, вынужденных искать лекарства, а ведь их могло бы спасти простое тепло очага.

— Быть может, мороз прихватит и варварскую армию, если она на самом деле существует. Тогда твои пациенты смогут вернуться в свои деревни.

Анна подергала ворот накидки.

— Деметрий, ты не поможешь? Фибула[137] расстегнулась.

Мои неловкие руки коснулись холодного металла. Чтобы увидеть, как работает застежка, мне пришлось наклониться поближе, и от сладкого аромата ее духов голова моя пошла кругом. Это настолько выбило меня из колеи, что впоследствии я затруднялся сказать, действительно ли ее горячие губы на мгновение прижались к моей ледяной щеке.

— Готово, — пробормотал я и, услышав тяжелую поступь Элрика, поспешил сделать шаг назад. — Спасибо тебе за компанию… и за то, что отважилась пойти наперекор моралистам. Я редко принимаю в своем доме друзей.

— Мне все очень понравилось. — Крупная снежинка упала ей на кончик носа, растаяла и скользнула капелькой воды к губам. Анна слизнула ее. — И твоя семья тоже. Такие самостоятельные, волевые дочери делают тебе честь.

— Только когда они не бранят и не обижают меня.

Появившийся на улице Элрик взглянул на небо. Снег стал падать гуще, и земля успела спрятаться под мягким покрывалом.

— Вернусь через час, — сказал варяг. — Постараюсь не разбудить вас.

Он взял Анну за руку, и я ощутил мгновенный укол ревности оттого, что она не отдернула руку сразу же. Ну и гусь же я! Уж если мне недосуг заняться поисками мужа для дочери, то смею ли я думать о собственных удовольствиях? Елена уж точно никогда не простила бы меня.

Я пожелал Анне спокойной ночи и смотрел вслед этим двоим, пока они не скрылись за снежной пеленой.

ιδ

Я проснулся ни свет ни заря. В доме стоял лютый холод, и я свернулся клубком под одеялом, стараясь сохранить тепло. Несмотря на старания Елены, мне страшно хотелось есть, отчего холод казался еще злее. Последние два дня поста обещали стать самыми трудными.

Я приподнялся на локте и заглянул через край кровати, чтобы посмотреть, как там чувствует себя Фома. Анна отругала меня за то, что мы уложили мальчика на полу, и прочла целую лекцию о вредных испарениях, стелющихся по земле. Она успокоилась только тогда, когда Элрик притащил откуда-то соломенный матрас и Фома был устроен со всеми возможными удобствами.

Однако сейчас это место пустовало. Я протер глаза и взглянул опять. Одеяла были откинуты в сторону, и постель хранила отпечаток его тела, но самого Фомы там не было.

Я тут же вскочил на ноги, отодвинул занавеску и вышел в главную комнату, надеясь, что Фома решил полакомиться остатками вечерней трапезы.

Мальчишки не оказалось и там. Мало того, матрас, на котором обычно спал Элрик, также пустовал.

Я забеспокоился, но только самую малость. Последние несколько дней Элрик вставал очень рано и ходил за хлебом к пекарю. Я предположил, что на сей раз он прихватил с собой Фому, и двинулся к окнам, надеясь увидеть варяга и мальчика на улице.

Ставни, петли которых оказались прихвачены морозцем, подались далеко не сразу, но когда они наконец распахнулись, внутрь хлынул ослепительно яркий свет. Безлюдная улица стала совершенно белой, превратившись в снежный океан. Ничто, кроме ветра, не потревожило его поверхности, такой же гладкой, как мраморные полы во дворце. И такой же холодной.

Одна-единственная фигура нарушала эту девственную чистоту — одинокий человек, стоявший под моим окном. Он носил монашескую одежду, причем, несмотря на мороз, его капюшон был откинут назад и выбритая тонзура уставилась прямо на меня. Из его рта вырывался пар от дыхания. Он не двигался, но явно чего-то ждал.

На мгновение я замер, словно душа моя застыла от холодного воздуха. Неужели это тот самый монах, который готовил покушение на императора? Зачем он стоит спозаранку возле моего дома? С другой стороны, кто же еще мог бы стоять тут? И Фома пропал…

Я стряхнул с себя оцепенение и поспешил в комнату, где спали девочки.

— Елена! — позвал я. — Зоя! Вставайте! Человек, которого я ищу…

Как только мои глаза привыкли к полумраку, слова застряли у меня в горле. Но по крайней мере, одна загадка разъяснилась.

— Фома! Какого черта ты здесь делаешь?!

Он сидел на краешке девичьего ложа, закутавшись в одеяло, и смотрел на меня с необъяснимым страхом.

— Елена, это твои проделки? Ты что, сошла с ума? — Возмущение боролось в моей душе с настоятельной необходимостью действовать. — Ладно, мы поговорим об этом позже. Один очень опасный человек, поисками которого я и занимаюсь, находится сейчас возле нашего дома. Я не могу позволить ему сбежать. Когда Элрик придет, скажи ему, чтобы следовал за мной, если это будет возможно. А ты, — обратился я к Фоме, — убирайся с постели моих дочерей и немедленно ступай на свое место. Я разберусь с тобой немного погодя. И с тобой тоже, Елена.

В полнейшем смятении я натянул на ноги сапоги, схватил свой нож и понесся вниз по лестнице.

Выскочив на улицу, я растерянно заморгал: монах исчез. Может, он мне только пригрезился? Но нет, на снегу ясно виднелись следы его ног: вытоптанный кружок там, где он ждал, и две параллельные линии, обозначавшие его бегство. Я проследил за ними взглядом и там, у ближайшего перекрестка, успел заметить свернувшую за угол темную фигуру.

Не раздумывая, я бросился вдогонку, хотя холодный воздух раздирал мне глотку, а ночная туника совсем не защищала от холода. На заснеженных улицах следы отчетливо выделялись, однако догнать монаха мне не удавалось. Снег, достигавший лодыжек, забивался в сапоги и таял, отчего ноги мои онемели и промокли. Несмотря на бешеную гонку, я дрожал от холода и горько жалел о том, что не успел перед уходом накинуть на себя что-нибудь теплое. Но ведь иначе я окончательно упустил бы монаха, потому что те несколько мгновений, пока я разбирался с Фомой и Еленой, дали ему изрядное преимущество, и я никак не мог его наверстать. Каждый раз я едва успевал заметить лишь край его одежды, мелькнувший за очередным поворотом.

К счастью, монах направился не к центру города, где его следы тут же смешались бы со следами других прохожих, а к городским стенам. Я несся вслед за ним по извилистым улочкам и скрипучим лесенкам, то и дело проваливаясь в занесенные снегом выбоины и спотыкаясь о незримые камни. Над моей головой висело на веревках забытое с вечера белье, замерзшее до состояния свинцового листа, но никто не появлялся из окон, чтобы втянуть его внутрь. Казалось, снежная буря убаюкала весь город, кроме меня и человека, за которым я гнался.

Тишина растаяла, когда я совершенно неожиданно выскочил на Адрианопольскую дорогу. По ней уже ехало несколько смелых путников, в основном на лошадях. Я заметил, что монах повернул на запад, и припустил за ним, сокращая расстояние, благо снег здесь был тоньше, а дорога — ровнее. Несколько жизненно важных мгновений я оставался незамеченным, но потом монах обернулся через плечо, увидел меня и перешел на бег. Я пытался еще увеличить шаг, но от холода ноги мои совсем закоченели. Хорошо хоть, что на этой широкой ровной дороге мне трудно было потерять его из виду. Мы неслись мимо прохожих, отбрасывая назад снежные комья. Вскоре мы должны были достичь городских стен, и там он оказался бы в ловушке. Вероятно, он тоже понял это, потому что резко свернул вправо, на одну из боковых улиц. Я замахал руками, пытаясь удержать равновесие на повороте, и последовал за ним, но опоздал: он куда-то исчез. Я проклял свою судьбу и его хитрость, но не поддался отчаянию, тем более что снег здесь был толще и следы монаха хорошо различались.

И вдруг они резко оборвались посреди дороги, как будто он взлетел в воздух. Я приближался к этому месту, озираясь по сторонам из страха, что монах выпрыгнет из-за какой-нибудь двери и нападет на меня. Но в таком случае ему пришлось бы сделать поистине гигантский прыжок. Неужели он использовал еще одно генуэзское изобретение, позволяющее людям летать по воздуху?

Я дошел до конца и все понял. Монах исчез не в воздухе, а под землей: его следы пропадали в узкой дыре, темным кругом выделявшейся на незапятнанном снегу. Железная крышка люка была немного сдвинута в сторону, и, заглянув внутрь, я увидел первую ступеньку лестницы, ведущей вниз. На самом дне, далеко внизу, поблескивало зеркало темной воды, подсказывая мне, что это цистерна.[138]

Более осторожный человек стал бы дожидаться помощи, чтобы вместе с другими людьми, вооруженными факелами и мечами, попытаться выкурить монаха из его логовища. Однако я был разгорячен погоней и к тому же опасался, что из этого места отходит в разные стороны несколько подземных туннелей. Недолго думая, я спустил ноги в люк и соскользнул вниз по лестнице. Шершавое дерево обожгло мне ладони, но спускаться медленнее я боялся, ведь монах мог затаиться у основания лестницы и проткнуть меня мечом, когда я поравняюсь с ним. Увидев, что дно уже близко, я оттолкнулся ногами от ступеньки и прыгнул в темноту. Вокруг меня сомкнулась обжигающе холодная вода, и я взвыл. Будь монах где-нибудь поблизости, он мог бы зарубить меня одним ударом, потому что я застыл от холода. В крепких объятиях ледяной воды я вдруг испугался, что никогда больше не смогу пошевелить ногами. Мой крик раскатился по темному помещению, эхом отдаваясь от стен, куполообразного потолка и выстроившихся в ряды колонн, чьи смутные очертания различались в скудном свете, сочившемся сверху. Затем наступила тишина. А потом где-то рядом послышался громкий плеск.

«Монах!» — мелькнуло у меня в голове. От этого звука ноги мои снова ожили, и я устремился вперед, шагая по грудь в воде. Двигаться быстро было невозможно, но уже через несколько мгновений я вышел из светового колодца и очутился в кромешной тьме.

Неужели именно так чувствовал себя Иона в чреве кита? Поднятые мною волны с плеском набегали на колонны и возвращались ко мне, разбиваясь о мою грудь. Чувства оставляли меня одно за другим: сначала я лишился зрения, затем слуха, ибо плеск волн слышался теперь отовсюду, и наконец осязания, ибо члены мои начинали неметь от нестерпимого холода. Я продирался сквозь какие-то стойки и пьедесталы, не замечая этого, хотя грубый камень ранил мою сморщившуюся кожу. Однажды моя рука натолкнулась на что-то холодное и скользкое, и я вскрикнул от испуга, но тут же понял, что это всего лишь рыба, живущая глубоко под городом в акведуке. Похоже, что мои шансы выбраться отсюда были ненамного больше, чем у нее.

Только теперь я стал осознавать всю тщетность моих надежд, всю мою самонадеянность. Даже двум десяткам людей с факелами трудно было бы найти монаха здесь, где он мог спрятаться за любой колонной. А уж одному человеку нечего было и пытаться. Мне так захотелось выбраться из этой мрачной бездны, вновь увидеть свет! Я развернулся и стал мучительно вглядываться во тьму, ища тот островок света, который обозначал собой вход в подземелье.

— Господи! — пробормотал я, стуча зубами. — Господи! Из глубины взываю к Тебе, Господи; услышь мою молитву.

Мне показалось, что слева от меня что-то сереет, причем гораздо ближе, чем я рассчитывал. Неужели я хожу по кругу?

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй!

Словно ревностный послушник, я повторял эту молитву снова и снова и с каждым «Господи» делал шаг вперед. Холодный, рассеянный, безмолвный свет становился все ближе, укрепляя мою надежду. Я уже ясно различал ступени лестницы и маленький кружок вверху, за которым меня ждал целый мир. И вдруг внизу прямо под ним я увидел темную фигуру монаха, подобно мне спешившего выбраться из воды. В мокрой, облегающей тело рясе он походил на угря или змея, поблескивающего чешуей. Я издал слабый булькающий звук и рванулся вперед, разводя руками воду, чтобы успеть схватить его.

Даже гулкое, множащее все звуки эхо не помешало монаху услышать, что я приближаюсь. Он завертел головой по сторонам, а потом руки его резко дернулись вверх, к перекладинам лестницы. Я стремительно вытянул руку вперед и схватил его за ногу; она соскользнула со ступеньки, и я завалился назад, но не разжал руки. С пронзительным визгом монах ослабил хватку и рухнул прямо на меня всей своей тяжестью. Уйдя под воду, я невольно сделал судорожный вдох, и в мои легкие попала изрядная порция ледяной воды. Я попытался пустить в дело нож, но руки мои оказались пусты: видимо, в суматохе я незаметно для себя выронил его.

Вместе с ножом исчезла и моя последняя надежда, потому что мой враг обрел опору под ногами и удерживал меня возле дна, ожидая, пока вода не выдавит из меня жизнь. У меня не осталось сил сопротивляться, хотя я и нанес ему несколько слабых ударов, впрочем не возымевших действия. Я был безмозглым дураком, когда думал, что смогу поймать его в этой пещере, и теперь мне приходилось расплачиваться за свою гордыню.

Мною овладел поразительный покой, и я перестал сопротивляться. Монах, видимо, был почти так же вымотан, как и я: он удовольствовался тем, что просто держал меня под водой и позволял самой природе довершить дело. Я повис в хладной пустоте; воды сомкнулись над моей головой, и меня приняла в свои объятия бездна. Пальцы, обхватившие мое горло, казались мне всего лишь плавающими водорослями. Мне не раз доводилось слышать от разных людей, особенно после битвы, что в миг смертельной опасности человек нередко переносится в более раннюю пору своей жизни, но я ничего такого не чувствовал. По моим венам разлилось безмятежное тепло уверенности, что моя борьба закончена и скоро я попаду к ангелам. И к Марии, моей жене.

Но не на этот раз. Внезапно душившие меня руки разжались. Я начал подниматься сквозь толщу воды. Сначала моя голова, затем плечи и спина почувствовали резкие укусы холодного воздуха. Я нащупал ногами дно и встал во весь рост, удивляясь, что никто не держит мою голову и не заталкивает меня обратно под воду. Содрогаясь в конвульсивном кашле, я изверг из легких целое море воды и почувствовал, что голова разрывается от сильнейшей боли. У меня в ушах звучал чей-то голос, зовущий меня по имени:

— Деметрий! Деметрий!

Я с трудом разлепил глаза. Это была не Мария и уж тем более не ангелы. Это был — вопреки всем надеждам и чаяниям — не кто иной, как Сигурд.

Он вытащил меня из подземелья и взвалил к себе на плечо, выдавив из меня еще фонтан воды, когда его доспехи вонзились мне в живот. Мокрый и отупевший, я безучастно смотрел с высоты его роста на занесенный снегом город, а он без устали, ни разу не остановившись, нес меня по бесконечным дорогам, улицам, проулкам, лестницам. Наконец я был доставлен в какую-то комнату и уложен на постель. Глаза мои закрылись, тихие голоса, звучавшие вокруг, перестали тревожить мое сознание, и я забылся беспробудным сном.


Я мог бы проспать целую вечность, но проснулся, когда еще не стемнело. Меня пробудило блаженное, ни с чем не сравнимое ощущение тепла. Я лежал на теплом матрасе, укрытый теплыми одеялами, и откуда-то из-за стены слышался звон колокола.

Я перевернулся на другой бок и раскрыл глаза пошире. Комната с ее белеными стенами и маленькими оконцами показалась мне странно знакомой. Конечно же, это была больничная келья монастыря Святого Андрея, а возле сундука стояла Анна.

Она вовсе не была теплой — она была совершенно голой. Она расчесывала волосы, и при движении ее рук голые груди приподнимались, как на античных статуях. Маленькие соски сморщились и затвердели, оливковая кожа на животе слегка натягивалась при вдохе. Она настолько пренебрегала скромностью, что даже не пыталась прикрыть темный треугольник между бедер.

Какое-то мгновение я пялился на нее, будто девственник в первую брачную ночь, но внезапно меня охватило чувство вины, и я впечатал пылающее лицо в подушку.

Анна залилась тихим снисходительным смехом.

— Да ладно тебе, Деметрий, — лукаво сказала она. — Ты ведь был женат и вырастил двух дочерей. Все эти тайны давным-давно тобой открыты. Неужели тебе так стыдно на меня смотреть?

— По-моему, ты бесстыдница.

Я немного пришел в себя и рискнул вновь посмотреть на Анну — как раз вовремя, чтобы увидеть, как она продевает руки в рукава шерстяной нижней рубашки, которая скрыла все соблазны ее тела. Я ощутил легкое сожаление, что не удалось посмотреть подольше, но тут же прогнал эту мысль.

— И часто ты раздеваешься перед чужими мужчинами среди бела дня? — поинтересовался я, наблюдая за тем, как она надевает свое зеленое платье и подпоясывает его шелковым шнуром.

— Только когда они появляются у меня на пороге, замерзшие до полусмерти. Мне нужно было отогреть тебя, поэтому я легла рядом с тобой в постель и лежала, пока ты не перестал дрожать. Вспомни службу в армии. Неужели во время горных походов вы не согревали друг друга теплом своих тел?

— Но при этом мы оставались в одежде.

В этот день на мою долю выпало немало трудных испытаний, но еще труднее было поверить, что я впал в смертный грех, разделив с Анной постель, и ничего из этого не помню! Мне с трудом удалось собрать разбегающиеся мысли.

— Ответь, как я здесь оказался?

— Тебя принес сюда Сигурд. Он сказал, что ты едва не утонул в цистерне.

— Он тоже здесь?

Значит, он видел, как Анна раздевалась и ложилась в мою постель?!

— Ему нужно было заняться какими-то важными делами. Но он обещал вернуться и принести тебе сухую одежду.

Только тут до меня дошло, что под одеялом я тоже совсем голый. Я судорожно подтянул одеяло к подбородку.

Тем временем Анна повязала на голову платок и направилась к двери.

— Мне пора. Меня ждут другие пациенты. Я пришлю сюда послушника, он принесет тебе похлебку. Постараюсь скоро навестить тебя.

— Ты делишь постель со всеми своими подопечными? — спросил я, приподнимаясь на локте.

Дверь тихо затворилась, и мой вопрос остался без ответа.


Не успела она уйти, как в келье появился Сигурд. Несмотря на холод, его лицо раскраснелось от спешки, но он терпеливо ждал, пока я надену принесенные им тунику, штаны, сапоги и плащ. Вероятно, он побывал у меня дома или же посылал кого-то, потому что вся одежда принадлежала мне. И это было очень хорошо, ведь его собственная туника доходила бы мне до самых пят.

— Это уже во второй раз я спасаю тебя от беды, в которую ты лезешь по глупости, — подчеркнул он. — Смотри, третьего раза может и не быть.

— Я знаю, — сказал я с искренней признательностью. — Но как ты меня нашел? И куда подевался монах?

— Твоя старшая дочь разыскала нас с Элриком. Я встретил его на улице, когда он покинул свой пост и отправился покупать еду.

Я не позавидовал Элрику, ведь ему пришлось объясняться с командиром.

— Мы шли по твоим следам на снегу до самой Адрианопольской дороги, где нашли множество свидетелей, которые вспомнили, как мимо них пробежал монах с открытой головой, преследуемый каким-то полураздетым безумцем. Мы прочесали боковые улицы и нашли тебя.

— А монаха?

— Мы видели, как он пытался утопить тебя в цистерне. Когда я начал спускаться по лестнице, он убежал. Я не стал преследовать его: только дурак согласится полезть в эту бездну. Я ограничился тем, что поставил возле люка охрану. Если он выйдет, его схватят. — Сигурд с притворной скорбью устремил взор в небеса. — Думаю, его уже нет в живых.

— Надо бы сходить и посмотреть.

Я поднялся с постели и почувствовал, как задрожали ноги, принимая на себя вес тела. Меня охватила слабость, однако горячая еда, принесенная послушником, и желание поскорее увидеть едва не утопившего меня монаха тут же вернули мне силы.

— А врач-то тебя отпустит? — спросил Сигурд с улыбкой. — Она защищает своих пациентов словно тигр!


Увы, это было не совсем так. Кого-то она действительно защищала, словно тигр, мне же лишь небрежно махнула рукой.

— Хочешь рисковать своим здоровьем, бегая по городу и помогая монаху угробить тебя, — пожалуйста! — бросила Анна. — Заодно и место освободится.

Наконец мы с варягом покинули стены монастыря. День уже клонился к вечеру, и дорога была запружена толпами людей. Белый снег, девственно чистый утром, к этому часу успел превратиться в грязное месиво. Хорошо, что земля оставалась подмерзшей, иначе можно было бы утонуть в грязи.

— Сначала я должен сходить на укрепления, — буркнул Сигурд, которым снова овладело мрачное настроение. — Посмотрю, как несет службу наш гарнизон. Монах может полчасика подождать, где бы он ни находился — под землей, на земле или в земле.

Я не стал спорить с варягом, а просто последовал за ним, пробиваясь через нескончаемый поток людей и животных. Это было нелегким делом, и если бы не командный голос Сигурда, мне вряд ли удалось бы продвинуться вперед хоть на шаг. В этой толпе появилась какая-то напряженность, какой я не замечал прежде; о ней свидетельствовали ссутуленные спины и отчаяние, написанное на изможденных лицах. Может быть, на них так повлияли снегопад и мороз, а может, они знали, что городские власти не в силах приютить и накормить их, потому что и до них в столицу пришло много народу.

Сигурд рассчитывал потратить на дорогу самое большее полчаса, но лишь почти через полтора часа, уже в сумерках, мы наконец добрались до городских стен. Вдоль них стражники образовали коридор, предназначавшийся для гонцов и глашатаев, и только оказавшись там, я смог вздохнуть свободно.

— Мои люди вон на той башне, — сказал Сигурд. — Пойдешь со мной или подождешь здесь?

Пронесшийся мимо отряд конников обдал нас грязью. Прямо над нашими головами дюжие воины вращали рычаг лебедки, пытаясь затащить на стену огромную баллисту, которая раскачивалась на толстых канатах.

— Пойду с тобой, — поспешно ответил я, не желая закончить этот день под копытами коня или под свалившейся сверху махиной осадного орудия.

Как всегда, Сигурда сразу узнали, и стражники пропустили нас к подножию лестницы. Подъем нельзя было назвать крутым, но у меня опять разболелась голова, а ноги потребовали отдыха. Повсюду торопливо сновали стражники, перекрикиваясь между собой, но о чем они говорили, я не мог разобрать.

Вскоре мы вышли на широкий верх стены, и мой интерес возрос. Здесь было на удивление тихо. Воины недвижно стояли, прижавшись лицами к амбразурам, как будто созерцали какое-то чудо. Не обратив на них внимания, Сигурд стал подниматься на башню, я же, не на шутку заинтригованный, подошел к бойнице и тоже посмотрел туда.

Закатное светило окрашивало низкие облака и заснеженные поля в кроваво-красный цвет, но вовсе не это зрелище заставило воинов, стоявших на городских стенах, хранить молчание. На гребне горы, находившейся на расстоянии двух миль от города, появилось войско. Всадники ехали в нашу сторону, и на фоне солнца их пики поблескивали как язычки пламени, а знамена казались черными. Они двигались вперед ряд за рядом, их были многие тысячи — десятки тысяч, — и они направлялись к воротам нашего города.

Варвары пришли.

ιε

— Это все меняет. — Я три дня добивался встречи с Крисафием и теперь, когда эта встреча наконец состоялась, дал волю чувствам. — Можно ли считать обычным совпадением то, что всего через три недели после покушения на императора возле наших стен появляется огромная армия варваров?

Крисафий потер свой безволосый подбородок.

— Это ничего не меняет, — хладнокровно сказал он. — Разве что изменилась мера твоей ответственности в случае, если ты допустишь ошибку.

— Наемного убийцу направлял монах, молившийся по западному обряду и использовавший оружие варваров, неведомое нашим людям. Теперь же по ту сторону Золотого Рога встали лагерем десять тысяч его соотечественников. Неужели все это — простая случайность?

— Ты разочаровываешь меня, Деметрий. Я думал, что ты — проницательный человек, способный постигать сокрытую от прочих людей истинную суть происходящего. А ты цепляешься за какие-то случайности.

— Когда я вижу человека, стоящего над бездыханным телом с окровавленным ножом в одной руке и чужим кошельком — в другой, я не пытаюсь искать каких-то хитроумных объяснений его поступку.

— Но сейчас, возможно, стоит поискать. — Крисафий сложил ладони. — Три недели назад армия варваров еще не пересекла наших границ. Даже если бы попытка покушения на жизнь императора удалась, они от этого ничего бы не выиграли. К тому же они пришли, чтобы помочь нам, чтобы изгнать турок и сарацин из наших азийских земель и вернуть эти земли их законным владельцам. Как бы ни боялся их простой люд, они — наши союзники, наши желанные гости. — Советник не пытался скрыть скептицизм, звучавший в его словах. — Император не просто терпит их присутствие — он обеспечивает варварское войско всеми необходимыми припасами.

— Тем не менее, — не отступал я, — мне хотелось бы встретиться с этими людьми. Пусть эта затея кажется тебе никчемной, но я привык доводить все до конца, ты же знаешь.

— Примером чего является цистерна?

Крисафий издевался надо мной. Элрик и его товарищи простояли возле цистерны целые сутки, но оттуда так никто и не вышел. Они сделали заключение, что монаха уже нет в живых, однако я заставил их заняться поисками его тела. Мы спустились вниз с сетями и с факелами, но не поймали ничего, кроме рыбы. Монах словно растворился в воде. А вероятнее всего, как предположил гидрарх, он выбрался наружу через одну из питавших цистерну труб.

— Вот именно. — Меня не остановили возражения варягов, и я не собирался отступать перед насмешками евнуха. — У меня здоровые инстинкты, Крисафий, хоть они порой и ошибаются. Мне нужен пропуск в лагерь варваров и, возможно, рекомендательное письмо к их командирам.

Крисафий опустил глаза в раздумье.

— В конце концов, — добавил я, — если допустить, что убийца императора остается в нашем городе, то он не может не заметить, что появление иноземной армии дает ему дополнительные возможности для совершения злодейства.

Крисафий взглянул на меня.

— Боюсь, ты слишком легко уходишь в сторону от главного, Деметрий, и становишься жертвой своего воображения.

— Мое воображение неплохо мне служит.

— Именно поэтому я и выполню твою просьбу. Завтра император отправит к варварам своего посланника, которому ты сможешь составить компанию. Если, конечно, выдержишь их вонь. Я буду ждать твоего отчета в новом дворце.


За последние недели я хорошо изучил обратную дорогу из этого дворика, а мое лицо настолько примелькалось, что дворцовая охрана перестала меня окликать. Зима наконец пришла и во дворец: безудержное веселье, запомнившееся мне по первому посещению, сменилось печальным запустением, а золоченые стены как будто потускнели.

— Деметрий!

Я обернулся и увидел Сигурда, шагавшего ко мне между колонн. Его глаза ввалились и потемнели, но широкая улыбка была вполне искренней.

— Я думал, ты на стене.

— Только что оттуда. Франки в своем лагере ведут себя достаточно спокойно, к тому же без осадных машин они вряд ли способны доставить нам беспокойство.

— Крисафий говорит, что они здесь в качестве наших союзников.

Сигурд уставился на меня, как учитель на безнадежно тупого ученика.

— Когда десять тысяч иноземных наемников разбивают лагерь у стен нашего города, не стоит полагаться на их любезные слова и благородные намерения. Особенно если речь идет о коварных и алчных франках. Император сможет назвать их своими союзниками только после того, как они разобьют врага и вернутся в родные земли. До тех пор ему следует вести себя с ними как с ручным леопардом: доброжелательно, но с крайней осторожностью. Иначе он может вдруг обнаружить, что этот леопард откусил у него руку, а то и кусок покрупнее. — Он поскреб подбородок. — Впрочем, мне некогда заниматься твоим просвещением, Деметрий. Я должен подготовить свой отряд: завтра мы будем сопровождать императорского посланника графа Вермандуа.

— Графа чего?

— Вермандуа.

— Я слышал, что императорские земли простираются чуть ли не до края света, но это звучит не очень похоже на название ромейского города.

— Верно, — усмехнулся Сигурд. — Это место находится в королевстве франков, не так уж далеко от моей родины. А граф, судя по всему, доводится братом их королю.[139]

— И наш император избрал его на роль посланника?

— Он гостит у императора уже несколько недель. По дороге он потерял во время бури большую часть своих кораблей и людей и не смог въехать в город с подобающей пышностью. Время, проведенное здесь, убедило его принести присягу императору, ведь именно в нем он нашел человека, который из уважения к его бедственному положению всячески одарил его.

— Его просто-напросто купили.

Сигурд предостерегающе посмотрел на меня.

— Да, Деметрий. Так же как и тебя.


Сигурд был прав, хотя мое вознаграждение казалось сущим пустяком по сравнению с теми деньгами, которыми распоряжался граф Вермандуа, именовавший себя Гуго Великим. Он предстал перед нами на следующее утро в одеянии, в ткань которого были вплетены жемчуга и изумруды. Кожа его была бледной и гладкой, как шелк, а волосы отливали золотом. Несомненно, он хотел выглядеть прекрасным, почти ангелоподобным, но для этого его глаза были слишком холодными и капризными. Не украшала его и недавно отпущенная бородка, слишком жидкая для взрослого мужчины.

Храня высокомерное молчание, он сел на своего коня, стоявшего во главе процессии, которая состояла из пятидесяти варягов Сигурда, выстроившихся в две колонны. Вместо привычных боевых топоров гвардейцы держали в руках пики, украшенные развевавшимися на ветру флажками. Отец Григорий и я, наряженный ради этого случая в монашескую одежду, замыкали сей славный отряд.

Мы пустили лошадей рысью и выехали из дворца, проехали через Августеон и двинулись вниз по Месе, привлекая к себе внимание праздного люда, явно ожидавшего появления самого императора. Когда же народ увидел, что нашу процессию возглавляет не ромей, а варвар, приветственные крики сменились язвительными замечаниями и все начали поворачиваться к нам спиной. Никто не спешил уступать нам дорогу, и стройные ряды гвардейцев сбились, потому что каждый из них вынужден был сам пробиваться через толпу. У меня на голове был надет монашеский капюшон, отчасти для тепла, отчасти для сохранения анонимности, но теперь я откинул его назад, чтобы окружающие видели, что я принадлежу к их народу, и это немного облегчило мне продвижение.

У Озерных ворот мы остановились в тени нового дворца, где, по слухам, предпочитал жить император Алексей. Сигурд выкрикнул пароль, и под звуки фанфар и рогов, раздавшиеся с башни, ворота распахнулись. Это был грандиозный спектакль, хотя кого он должен был впечатлить, кроме франкского графа, я не знаю.

Мы проехали под аркой и, оказавшись за пределами города, двинулись дальше, держась поближе к спокойным водам Золотого Рога. Деревня, в которой разместились на постой варвары, была в двух милях от города, и на всем этом расстоянии мы не встретили ни души. Никто не трудился на полях и не ехал навстречу нам по дороге; ни одна курица не клевала зерен по обочинам, и ни одного дымка не поднималось из труб домов, мимо которых мы проезжали. Я вспомнил рассказы Элрика о норманнах, превративших его родину в сплошное пепелище, и поежился при мысли, что такое может произойти и здесь.

Впрочем, вскоре впереди нас обнаружились многочисленные признаки жизни: дым сотен костров, разведенных среди бела дня, и смешанный запах людей и лошадей, всегда появляющийся в таких временных поселениях. Я увидел кордон из вооруженных всадников — они растянулись цепочкой, как башни, венчающие городскую стену. Когда мы приблизились, один из них окликнул нас:

— Кто едет по этой дороге?

— Граф Гуго Великий и его охрана, — ответил Сигурд. — Посольство от императора. — И добавил вполголоса: — Как будто нам это поможет.

— Вам придется запастись терпением, — заметил караульный.

Судя по изборожденному шрамами лицу и раскосым глазам, он был печенегом, служившим в одном из наемных императорских легионов. Из наших разговоров с Сигурдом и Элриком я знал, что даже варяги всегда отзывались о печенегах с невольным уважением.

— Неужто франки наняли тебя в свою охрану? — поинтересовался Сигурд. — Ты должен защищать императора, а не этих сукиных сынов.

— Мы охраняем их от самих себя, — сказал печенег с беззубой усмешкой. — Они заявили, что пришли сюда во имя креста, и поэтому мы пытаемся оградить их души от соблазнов окружающего мира. Подобно стенам монастыря.

— Или тюрьмы.

— Или тюрьмы, — не стал спорить печенег, уступая нам дорогу. — Странно, но они сказали почти то же самое, когда вчера вечером у нас кое с кем из них вышла размолвка.

Мы въехали в военный городок, который возник на ровном поле из ниоткуда, как новый Иерусалим. Варвары находились здесь всего четыре дня, но земля под многими тысячами ног уже успела превратиться в сплошное месиво, а деревья сгорели в кострах. Кузнецы, устроившие под навесами простейшие горны, трудились не покладая рук, чтобы удовлетворить нужды армии. Торговцы самых разных национальностей предлагали разнообразные товары, а на каждом углу этого палаточного города женщины выкрикивали свои предложения услуг, понятные на любом языке. Многие из них, как я заметил, принадлежали к моему народу и пробрались сюда через печенежскую заставу.

В конце концов мы добрались до бывшей деревенской площади, на которой расположилась огромная палатка. Стоявшие возле нее рыцари казались выше и крепче своих изможденных сотоварищей, и в их поведении ощущалась какая-то чопорность. Над дверью, что вела в палатку, висел стяг, украшенный изображением креста кроваво-красного цвета и выведенной варварскими буквами надписью «Deus le volt».

— «Такова Божья воля», — шепнул мне на ухо отец Григорий.

— Серьезно?

Тем временем граф Гуго спешился и, поморщившись, ступил отделанными мехом сапожками в густую грязь. Сигурд и ближайшие к нему варяги последовали его примеру.

— Стой! — раздался грубый окрик.

Страж, стоявший у входа в палатку, опустил копье, преграждая графу путь. Граф отвечал ему с гневом, но это нисколько не смутило привратника.

— Он говорит, что никому не дозволено входить в покои его господина с оружием, — перевел отец Григорий. — Граф же отвечает, что такое требование со стороны его вассала унизительно для его достоинства.

Как бы то ни было, но в конце концов граф согласился оставить варягов снаружи и взять с собой только меня и отца Григория.

— Мои секретари, — коротко пояснил он. — Дабы впоследствии содержание разговора не было перетолковано ложным образом.

Страж оглядел нас с той же подозрительностью, с какой он смотрел на вооруженных топорами варягов, однако позволил нам войти в палатку. Моим глазам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку, поскольку единственными источниками света здесь были светильник с тремя свечами, стоявший на деревянном сундуке, и тлеющие уголья железной жаровни. Позади высокого шеста, поддерживавшего конический потолок, мы увидели наспех сколоченный стол, за которым сидели два варвара, споривших между собой. Граф прошел в центр палатки — единственное место, где он мог стоять, не склоняя головы, мы же с отцом Григорием примостились на низкой скамье у входа.

Разговор шел на языке франков, но, поглядывая в торопливые записи отца Григория и слушая время от времени его тихие пояснения в тех случаях, когда рука не поспевала за речью, я сумел получить ясное представление о происходящем.

Памятуя о своей посольской миссии, граф начал беседу с формального представления:

— Я — Гуго, второй сын Генриха, короля франков, граф Вермандуа…

— Мы знаем, кто ты.

Эти неожиданные и не слишком учтивые слова были сказаны тем, кто сидел за столом справа, — высоким человеком с нечесаными темными волосами и такой бледной кожей, что она казалась прозрачной. На его лице привычно застыло брюзгливое выражение.

— И мы рады приветствовать тебя, граф Гуго, — совершенно иным тоном произнес другой варвар, одетый в красивую мантию красновато-коричневого цвета. У него были светлые волосы, хотя и более темные и длинные, чем у графа, и прекрасный цвет лица, приобретенный за долгие месяцы похода. Он наклонился вперед и добавил: — Мы надеялись найти тебя живым и невредимым.

— Жеманится, как грек, и одет, как одно из этих здешних бесполых существ. Они сделали из тебя свою шлюху, Гуго, или опутали таким количеством позолоченной лжи, что ты забыл о своих истинных соотечественниках?

— Успокойся, брат! — оборвал его человек со светлыми волосами.

Нежная кожа графа побагровела, а подбородок задрожал от ярости.

— Великий император Алексей подарил мне эти одежды в знак моего высокого положения! — взвизгнул он. — И я ношу их из учтивости. Берегись, Балдуин безземельный! Ты никогда не сможешь купить и одной-единственной нити от этого платья, а это лишь малая часть полученных мною великолепных даров! — Он перевел взгляд на другой конец стола. — Но к тебе, герцог Готфрид,[140] император будет так же добр. Он владеет сокровищами, подобных которым нет во всем христианском мире, и готов поделиться ими со своими братьями по вере, с теми, кто идет дорогой Христа.

Темноволосый Балдуин хотел было что-то сказать, но герцог остановил его жестом руки и негромко произнес:

— Я пришел сюда вовсе не за дарами, граф Гуго. Настоящему паломнику на святой дороге нужно совсем немногое. Даже когда эта дорога изобилует опасностями, мне вполне хватает меча, щита и фуража для моего коня. — Он повел рукой вокруг себя. — Видишь, как я живу? Здесь нет ничего лишнего. Я не нуждаюсь ни в похвалах, ни в безделушках греческого царя. Мне нужно одно — безопасная переправа через пролив для моих людей. Если император сможет ее обеспечить, я снимусь отсюда уже через неделю. Я не собираюсь болтаться здесь без дела.

Граф переступил с ноги на ногу.

— Император восхищен благородством твоих целей, герцог Готфрид, ибо слава о твоем чистом сердце донеслась даже в эти отдаленные владения. Он сделает все возможное, чтобы помочь тебе навсегда разбить сарацин. Император просит тебя только об одном — дать клятву, что ты возвратишь ему те из завоеванных тобой земель, которые некогда принадлежали ему по праву.

Балдуин с такой силой хватил по столу кулаком, что лежавшие на нем бумаги разлетелись.

— Просит, говоришь? Этот жалкий народишко ценою наших жизней хочет вернуть себе земли, которые сам не способен защитить? Нет, граф, мы сражаемся во славу Бога, а не во славу тиранов! И земли, завоеванные нами в бою, земли, обагренные нашей кровью, будут принадлежать только нам, и никому боле! Если твой хозяин хочет их, пусть пойдет и сам сразится за них.

Герцог Готфрид нахмурился.

— Мой брат излишне резок, но в чем-то он, несомненно, прав. Я пришел служить Господу, а не людям. Помимо прочего, я присягнул на верность императору Генриху.[141] Я не могу быть слугой двух господ.

— Не стоит говорить императору Алексею об императоре Генрихе, — предостерег его Гуго. — Это ему не понравится.

— Как только Алексей даст мне корабли для переправы, он меня больше не увидит. Я не ищу царских похвал.

— И не называй его царем. Почтение, которое он внушает, обусловлено его властью, нерушимой со дней первых цезарей!

Балдуин внезапно вскочил с места, обошел вокруг стола, задрал подол туники и стал мочиться под ноги Гуго. Граф в ужасе отскочил в сторону, по-женски подхватив полы своего драгоценного одеяния.

— Можешь считать, что я выразил ему почтение, — фыркнул Балдуин. — Он просит нас о помощи и в то же время относится к нам как к своим крестьянам. Скажи ему, пусть позволит нам двигаться дальше, иначе останется без своих владений.

— Что ты можешь знать о владениях, Балдуин, герцог Безземельный?

— Лучше вообще не иметь земель, чем заработать их в постели с норвежской принцессой!

— Хватит! — воскликнул герцог Готфрид, поднимаясь на ноги. Он тоже оказался высокого роста, хотя и ниже, чем его брат. — Между нами не должно быть ссор. Граф Гуго, ты прибыл сюда в качестве императорского посла, так ответь мне прямо, как скоро мы сможем переправиться на тот берег?

Гуго выпятил грудь, словно певчая птица.

— Как только вы поклянетесь, что вернете императору то, что принадлежит ему по праву.

— Ты же знаешь, что я этого не сделаю.

— Пожалуйста, герцог Готфрид, сделай это! В любом случае ты должен поехать со мной во дворец. Мой господин император Алексей приглашает тебя на праздник святого Василия и просит разделить его гостеприимство. Он благородный и мудрый человек. Я уверен, что час, проведенный в его обществе, убедит тебя в ценности союза с ним.

Готфрид устало покачал головой.

— Не думаю, что от этого будет польза.

— А ты уверен, что нас вообще выпустят из города? — поинтересовался Балдуин. — Я слышал, что некий брат короля франков вошел туда свободным человеком, а вышел кастрированным рабом, скованным золотой цепью. Как поступит греческий царь с нами, окажись мы внутри его твердыни? Я бы скорее вошел безоружным во дворец сарацинского калифа — он, по крайней мере, вонзит мне нож в грудь!

— По-моему, мой брат хочет сказать, — медленно проговорил Готфрид, — что он не понимает, зачем вы хотите заставить нас вести переговоры с иноземным царем. Он уже проявил себя недружественно по отношению к нашему народу, поспешив избавиться от Петра Пустынника и его благочестивого воинства. А теперь он требует от нас каких-то клятв, чтобы мы просто могли продолжить поход? Я не доверяю ни ему, ни его предложениям. Передай своему императору следующее: «Покланяйся Господу Богу твоему и одному Ему служи».

— А также скажи ему, что мы идем во главе куда более многочисленной армии и в скором времени нас будет уже не десять, а все сто тысяч. Посмотрим, как тогда он осмелится пренебрегать нами!

С этими словами Балдуин вновь сел за стол и принялся вычищать грязь из-под ногтей.

— Я буду ждать здесь, пока он не позволит нам переправиться на другой берег, — добавил Готфрид. — А становиться заложником в его городе не собираюсь. Пора бы и тебе подумать о собственной участи.

— Я вернусь к императору, — гневно ответил Гуго. — И останусь его почетным гостем. Когда начнутся дожди, ваши соломенные матрасы отсыреют, а мечи и латы покроются ржавчиной. Тут-то вы и пожалеете о своей гордыне. Но император милостив. Если решите оказать ему должную честь, он встретит вас как блудных сыновей. А до тех пор оставайтесь гнить здесь.

ις

Я надеялся часок-другой побродить по лагерю вместе с отцом Григорием, чтобы поискать каких-нибудь следов пребывания здесь монаха, однако стало ясно, что это невозможно. Да, герцог Готфрид вел себя достаточно любезно, но неприкрытая злоба его брата Балдуина была ближе к тому настроению, что читалось на лицах людей, окруживших нас, едва мы вышли из палатки. Когда мы снова сели на лошадей, я заметил, что на сей раз граф Гуго не посмел занять место в голове колонны, а затерялся среди варягов. Нам с отцом Григорием такого счастья не подвалило: мы опять оказались позади всех и провели следующие полчаса в неприятном ожидании, что нас вот-вот стащат с седла и разделают на кусочки или всадят стрелу промеж лопаток. Только миновав кордон печенегов, мы вздохнули с облегчением.

У Озерных ворот мы вновь остановились, дабы Гуго мог покинуть нашу колонну и через вторые ворота попасть в первый внутренний двор нового дворца. Вспомнив об инструкциях Крисафия, который ожидал моего отчета именно здесь, я последовал за графом.

В отличие от старого дворца, непомерно разросшегося за несколько столетий, новый дворец являл собой достаточно компактное здание, росшее скорее ввысь, чем вширь. Дворец этот был построен на холме, с которого открывался вид как на Золотой Рог, так и на южную систему укреплений. Хотя кирпич по большей части все еще не был оштукатурен, здесь не наблюдалось того строительного хаоса, какой я застал в доме Доменико.

Из ворот вышел мальчик и взял под уздцы наших лошадей, а один из стражей повел нас по крутой лесенке к террасе, откуда, миновав две пары бронзовых дверей, мы попали в палату с высокими сводами. Стены ее были лишены каких-либо украшений, мраморные полы поражали строгостью и простотой. Зато от вида, открывающегося в ее дальнем конце, перехватывало дыхание: ряд высоких, от пола до потолка, стрельчатых окон выходил прямо на темное бесформенное пятно военного лагеря варваров. Только очень доверчивый человек остановился бы сейчас возле этих окон, и я заметил, что никто из присутствующих такой доверчивостью не грешил.

— Каковы успехи, граф Гуго? — спросил Крисафий, прервав беседу с севастократором Исааком.

— Никаких. — Гуго направился к изящному креслу, инкрустированному золотом, и рухнул в него. — Мои земляки просто невозможны. Они горды и спесивы и сыплют беззубыми угрозами. У них нет понятий ни о благородстве, ни об уважении к тем, кто выше их. Я не могу с ними разговаривать.

— Угрозы? — пронзительно глянул на него Исаак. — Что за угрозы?

— Ничего такого, чего стоило бы опасаться человеку с твоим положением. Они говорят, им нужны только корабли, чтобы переправиться через пролив, и они тут же покинут нас. Однако они наотрез отказываются выполнять требование императора и давать клятву верности.

— С кораблями они получат возможность атаковать морские стены, отвлекая наши силы. — Исаак возбужденно зашагал по комнате. — Каковы конкретно их угрозы?

Гуго отер лоб расшитым рукавом, на котором осталось пятно грязи.

— Они сказали, что идут в авангарде огромного войска — что, как я уже говорил, вполне возможно, — и когда они соберутся все вместе, император больше не сможет их игнорировать. Они сказали… не могу припомнить в точности. Кажется, ваши секретари делали записи.

Исаак и Крисафий повернулись ко мне.

— Итак, мой тайный секретарь, что ты можешь добавить? — обратился ко мне евнух.

— Совсем немного, — признался я. — Они предпочитали задавать вопросы, а не отвечать. Их было двое: герцог Готфрид и его брат Балдуин. Готфрид, на мой взгляд, честен, но упрям. Так просто его с пути не свернешь. Балдуин же куда опаснее. Терять ему нечего, он жаждет денег, и его обуревают гордость и зависть. По-моему, он и сам не прочь стать королем, причем неважно где.

— Полагаешь, он мог бы пойти даже на убийство императора, чтобы добиться своего? — резко спросил Крисафий. — Он в союзе с тем монахом?

— Вряд ли, — ответил я, поразмыслив. — Он не показался мне умным человеком.

— То есть умный человек, по твоему мнению, пошел бы на такой союз?

— Кстати, по словам Балдуина, они находятся здесь по приглашению императора. Это правда?

— Ха! — Исаак остановился и взглянул на меня. — Два года назад мы направили туда посланников, надеясь, что их церковь поможет нам собрать наемников. Разумеется, мы не приглашали сюда десятитысячную армию, возглавляемую нашими давними неприятелями, вынашивающими какие-то собственные планы. Наш призыв о помощи, Деметрий, был использован ими в качестве формального повода, ибо всем известно, что они давно мечтают о захвате власти на востоке.

— Я позволю себе не согласиться с тобой, господин, — вмешался в разговор Гуго. — Я не могу отвечать за всех своих соотечественников, но говорю от лица большинства. Мы движимы самыми благородными побуждениями — освободить Святую Землю и великий город Иерусалим от турецкого ига, чтобы любой христианин мог пройти по стопам нашего Господа Иисуса Христа. Амбиции меньшинства не должны заслонять собой добродетели большинства.

— Когда султан решил завладеть Никеей, армия, отправившаяся на освобождение Иерусалима, не смогла этому помешать, — заметил Исаак. — А ведь численностью она не уступала воинству, расположившемуся сейчас возле стен Константинополя. Если они действительно хотят молиться у Гроба Господня, пусть поклянутся в искренности своих намерений и продолжат путь. Угроз же с их стороны мы не потерпим.

Гуго сложил руки на груди.

— Господин Исаак, ты мог бы и не говорить этого. Не погуби морская стихия мое воинство, я сейчас был бы уже в Иерусалиме. Но эти люди неблагоразумны и к тому же подозревают греков в нечестности. У них извращенное мнение о вашем народе, который, я уверен, полон христианского милосердия.

— Если они отказываются принимать наши дары, значит, обойдутся без них, пока не обретут здравый смысл, — сказал Крисафий. — Я прикажу эпарху сократить количество отпускаемого им зерна — посмотрим, сколько они продержатся с пустыми желудками под зимними дождями. И позабочусь об их перемещении через Рог в Галату. Там они будут подальше от беды, и содержать их будет легче.

— А как насчет моих обязанностей? — рискнул спросить я. — Чем, по-твоему, я должен теперь заняться?

Крисафий обжег меня взглядом.

— Действуй по своему усмотрению, Деметрий. Выступит против нас предводитель варваров или нет, но он, несомненно, воспользуется любой возможностью, чтобы причинить нам как можно больше зла. Кто бы ни желал смерти императора, ты должен найти его, и побыстрее. Теперь ступай.


Домой я возвращался в спешке: со дня зимнего солнцестояния не прошло и недели и дни оставались короткими. Я больше не мог пренебрегать комендантским часом, лишившись своего варяжского эскорта после того, как вернул Фому в монастырь к Анне — чтобы осваивал наш язык и обычаи и держался подальше от моих дочерей. Разумеется, этого Елена не могла мне простить. Не забыла она и нагоняя, который я устроил ей за нескромное, неподобающее девице поведение в то утро, когда обнаружил Фому в комнате девочек. Она убеждала меня, что между ними не происходило ничего более предосудительного, чем простой разговор, и Зоя, вопреки обыкновению, подтверждала ее слова. Но это нисколько не успокоило меня и не изменило моего решения отослать мальчишку.

Елена продолжала терзаться из-за этого.

— Совсем недавно он был рабом того страшного монаха, а ты опять запираешь его в монастыре? Да он же сойдет с ума!

— Вряд ли монахи из Святого Андрея вложат в его руки лук и заставят его стрелять в императора. Кстати, почему в похлебке нет мяса? Ведь пост уже три дня как закончился.

— Пост будет продолжаться до той поры, пока армии варваров не уйдут. По крайней мере, такие ходят слухи. Крестьяне гонят скот на городской рынок в страхе, что по дороге их ограбит банда каких-нибудь кельтов или франков, а тех животных, которые все-таки доходят до рынка, скупают имперские чиновники и все равно отправляют нашим недругам. Вот нам и приходится голодать.

— «Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою: ибо, делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе», — напомнил я дочери стих из Притчей Соломоновых. — Кстати, сегодня утром я встречался с братом короля франков.

— Он толстый?

— На нем было очень просторное одеяние, так что трудно сказать. Но горящих углей у него на голове точно не было, так что вряд ли ему стыдно, что он нас объедает.

— Он не сказал тебе, когда они собираются уходить? — тихо спросила Зоя.

Моя младшая дочь была в том возрасте, когда малейшее изменение настроения превращает ребенка в юную женщину. Но сейчас она просто выглядела напуганной.

— Это решает не он. Варвары ждут разрешения императора.

— Тогда он должен дать им это разрешение и пропустить их, — произнесла она звенящим голосом, накручивая волосы на палец, чего не делала уже очень давно.

Я осторожно спросил:

— Почему ты так переживаешь, Зоя? Император не может просто взять и позволить орде варваров пройти через его империю. Он должен получить гарантии, что они не натворят на своем пути всяких бед.

— Ну, тогда пусть он их выгонит за пределы империи. По улицам слоняются толпы чужаков, в городе нет еды. Скоро праздник святого Василия, а мы даже не сможем толком отметить его! Я боюсь, когда около городских ворот стоят тысячи готовых к войне франков! Мне хочется, чтобы варвары ушли и город вновь вернулся к обычной жизни.

— Мне хочется того же, — сказал я, обнимая свою маленькую дочурку и прижимая ее к груди. — Не бойся, император вот-вот прикажет им убираться восвояси.


Увы, он этого не сделал. Весь долгий сырой январь варвары стояли лагерем возле верхней части бухты Золотой Рог, а я с все возрастающим разочарованием продолжал поиски каких-либо следов монаха, будь он жив или мертв, и каких-либо признаков того, что он был связан с войском франков. Найти ничего не удалось. Через две недели я засомневался в себе, начал думать, что монах и впрямь погиб в той ледяной цистерне. Наверное, я бы снова пошарил там как следует, но, к сожалению, у меня больше не было во дворце таких полномочий, как в начале расследования. С каждым новым бесплодным днем мои встречи с Крисафием становились все более редкими, а мое ожидание в многолюдных коридорах — все более длительным.

Январь прошел. За праздником святителя Василия последовало Богоявление, за ним — праздник Григория Богослова, и все это время армия варваров никак о себе не заявляла. До горожан то и дело доходили все новые и новые слухи: о других больших армиях, появившихся у стен Фессалоники, Гераклеи и даже Селимбрии, о разграбленных деревнях, угнанном скоте и о бандах варваров, действующих под покровом ночи. Продолжая время от времени бывать во дворце, я, должно быть, слышал больше таких историй, чем кто-либо другой, хотя слухи, гуляющие среди золоченых стен, представлялись мне не более достоверными, чем рыночные россказни. Горожане по-прежнему голодали, улицы по-прежнему кишели беженцами, и по-прежнему казалось, что город находится в осаде.

Однажды вечером, за несколько дней до начала февраля, в мой дом пришел вестник, одетый в дворцовую ливрею. Вода капала с подола его плаща на пол.

— Меня послал к тебе мой господин, император Алексей, — объявил он.

— Вот как?

Я ждал этого момента уже несколько дней, — момента, когда мне сообщат, что в моих услугах больше не нуждаются. Не знаю, чего еще можно было ожидать при сложившемся положении вещей.

— Командующие варварской армии согласились направить на встречу с императором своих послов, дабы те могли рассмотреть его требования. Император опасается, что вместе с их свитой во дворец может проникнуть известный тебе монах. Поскольку ты единственный из ромеев, кто видел этого человека в лицо и остался в живых, император просит тебя прибыть во дворец.

Мне было приятно услышать о том, что образ монаха еще не изгладился из памяти дворцовых обитателей.

— Я приду, — пообещал я.

Нельзя было допустить, чтобы императора убили прямо перед посланниками варваров, и к тому же мне было интересно послушать, что они станут говорить после того, как столь вызывающе вели себя в лагере (чему я был свидетелем). В самом деле, спектакль обещал быть прелюбопытным.

ιζ

Раздался звон кимвалов, и тысяча гвардейцев как один отпечатали шаг на месте. Не успел смолкнуть мрачный звук одинокой трубы, как снова вступил хор, причем при каждом повторе певчие брали на полтона выше. Свет бесчисленного множества свечей причудливо играл на начищенных топорах, доспехах, расшитых золотом и серебром одеяниях придворных, а также на изумрудах, сапфирах, рубинах и аметистах, украшавших одежды знати.

Хвалебное песнопение заполнило весь зал:


Рассветная звезда, явившая свой лик

Полуденным светилом,

Земное солнце,

Сарацин гроза,

Правитель Алексей.


Стоявшие впереди пресвитеры начали воскурять ладан, покачивая кадилами и распевая собственное приличествующее случаю песнопение. В конце каждого стиха смуглый египтянин ударял в барабаны, обтянутые козлиной кожей, после чего все присутствующие в один голос восклицали: «Радуйся!»

— Мне кажется, император мог бы выразить хоть какую-то благодарность за все эти восхваления, — тихо произнес стоявший возле меня Элрик.

Мы стояли на галерее, находившейся над главным залом, и следили за происходящим из-за занавеса, прикрывающего арку. Внизу, на троне, установленном на мраморное возвышение, неподвижно, словно статуя, восседал сам император. Из-под сверкающего самоцветами лора, прикрывающего грудь и плечи василевса,[142] виднелась далматика из блестящего пурпурного шелка с тончайшим тканым узором. Мерцающая созвездиями жемчужин и драгоценных камней императорская диадема венчала его голову, а у ног императора лежали на страже бронзовые львы. Справа от него, на более низком постаменте, сидел севастократор Исаак; его пышное одеяние затмевало всех, кроме, конечно же, его брата. Слева от императорского трона стоял евнух Крисафий. Вокруг них толпились представители знатных семей и епископы, соперничающие между собой роскошью нарядов.

Священнический хор замолк, осталась лишь барабанная дробь. В полной тишине барабаны били все громче и громче, уподобляясь раскатам грома, отражающегося от колонн и стен зала. Мне показалось, что в дальнем конце зала этот гром становится даже еще сильнее. Я повернулся посмотреть и сразу понял, что кто-то громко колотит в обитые золотом двери.

Крисафий поднял руку, и двери распахнулись под напором рук полуодетого великана, который неуклюже ввалился внутрь, как легендарный Полифем. Он был на целую голову выше Сигурда, его кожа блестела, умащенная маслом. За ним следовали восемь евнухов, несущих на плечах серебряные носилки, в которых сидели двое варваров. Бедняги явно чувствовали себя не в своей тарелке. На них были одежды тускло-коричневого цвета без каких-либо признаков украшений или вышивки, принятых у нашего народа. Казалось, сам воздух вокруг них утратил сияние. Обоих я видел впервые.

Евнухи опустили носилки на пол перед императором, низко поклонились и поспешили удалиться. Послы, похоже, не знали, что делать дальше. Один из них начал было вставать, и в тот же миг лежавшие у ног императора бронзовые львы ожили. Их страшные пасти раскрылись, гривы встали дыбом, и они забили хвостами по полу. Варвары смотрели на них разинув рты, словно опасались, что эти механические игрушки сожрут их.

— Добро пожаловать во дворец правителя-миротворца, — возгласил Крисафий. — Он предлагает изложить ваши просьбы.

Один из франков, нерешительно глянув на львов, застывших в неподвижности, поднялся на ноги и отвесил короткий поклон. Толпа заволновалась, и я понял, что посол нарушил протокол, но франк, не обращая на это внимания, заговорил на своем родном наречии:

— Я — Готфрид из Эша, спутник Готфрида, герцога Лотарингского. — Возможно, на его языке это звучало величественно, однако монотонный голос переводчика лишил его слова всякой пышности. — Я прибыл сюда по повелению герцога Готфрида, о благороднейший император, подобный утренней звезде!

— Переводчику явно даны указания избегать проблем, — пробормотал Элрик. — Сомневаюсь, чтобы подлинные слова посланника были хоть вполовину так смиренны.

Голос варяга звучал глухо и отрывисто, совсем не похоже на его обычную речь. Костяшки его пальцев побелели — с такой силой он ухватился за перила балюстрады, как будто боялся упасть без поддержки. Наверное, он, так же как и я, опасался за жизнь императора. Тем временем в зал вошла группа варваров, сопровождавших посла. Они угрюмо столпились у дверей, и я озабоченно вгляделся в них, проверяя, не затесался ли среди них монах. От дыма свечей и фимиама глаза у меня слезились, а из-за яркого света, лившегося в двери, вообще трудно было что-либо рассмотреть.

Варвар вновь заговорил, хотя ни единая складка на одеянии императора не шелохнулась в знак ответа.

— О властитель мира, мы проехали много миль и преодолели много опасностей, дабы прийти к вам на помощь, присоединиться к вашей священной войне против сарацин и исмаилитов, наводнивших собою Святую Землю. Дорога была долгой, и вот уже месяц мы стоим здесь, а впереди нас ждут новые тяжкие испытания. Мы просим тебя, великий император, позволь нам пройти здесь и помоги переправиться на тот берег пролива, чтобы мы могли выполнить Божью волю.

Переводчик замолчал, и все присутствующие замерли, слушая ответ Крисафия.

— Почтенные гости, прибывшие сюда из дальних пределов христианского мира! Императору близки ваши устремления. Он благодарит Бога за то, что вы пришли сражаться с врагами нашей веры, и не хочет, чтобы ваши острые мечи потускнели от безделья. Однако прежде, чем вы отойдете от наших стен, он хотел бы, чтобы вы произнесли клятву, обычную для нашего народа, — служить ему верой и правдой и вернуть ему азийские земли, которыми издревле владели ромеи.

В дальнем конце зала поднялся легкий шум. Лицо посланника помрачнело. Он заговорил напористо и гневно, то и дело тыча пальцем в сторону невозмутимо сидящего императора, и переводчику, несмотря на все усилия, не удалось завуалировать смысл его слов.

— О великое утреннее светило! Мы нижайше просим тебя о снисхождении. Поверь, мы хотим видеть твою империю такой же сильной и славной, какой она была прежде. — Переводчик замялся. — Но мы, франки, ревностно относимся к своим клятвам и не даем их так легко. Мы просим дать нам время на размышление.

Крисафий скривил губы.

— Мы хорошо знаем, что вы привыкли держать слово. И потому считаем вас своими союзниками. Но наш необычайно щедрый император хочет напомнить вам, что он всегда готов отблагодарить тех, кто ему помогает.

Принесшие носилки евнухи появились вновь. На сей раз они несли четыре сундука красного дерева. Приблизившись к помосту, на котором стоял императорский трон, евнухи опустились на колени и наклонили сундуки вперед. Крышки откинулись, и варвары ахнули при виде царских сокровищ, хлынувших через край на пол. Там были золотые потиры и блюда, чаши и браслеты, жемчужные ожерелья, тысячи драгоценных безделушек и великое множество золотых монет, которых с лихвой хватило бы на содержание армии. Оба варвара вскочили на ноги и склонились над сундуками, изумленно глядя на такое богатство. Один из них зачерпнул горсть золотых монет и позволил им тонкой струйкой пролиться между дрожащими пальцами. Другой застыл с золотым кубком в руках, уставившись на него так, словно это чаша Христа — святой Грааль.

— Мы щедро вознаграждаем своих друзей, — сказал Крисафий.

Варвары, однако, не спешили с ответом. Они стали вполголоса переговариваться друг с другом, время от времени указывая на раскрытые сундуки, — видимо, никак не могли прийти к согласию.

— Смотри, как всполошились, — хмыкнул Элрик. — Впрочем, блеск золота способен свести с ума кого угодно.

— Покупка союзников — дорогостоящая привычка, — заметил я. — Построенные на золоте союзы подобны мясу на солнце — они очень быстро разлагаются.

Варвары закончили спорить и повернулись к Крисафию. Несмотря на сокровища, лежащие у их ног, они не выглядели особенно счастливыми.

— Дружба с греками для нас большая честь, — перевел их слова переводчик. — Однако в таких делах лучше не спешить. Мы просим сделать перерыв, чтобы доложить об этом предложении нашему господину, герцогу Готфриду.

— Герцог Готфрид должен был направить сюда послов, способных принимать самостоятельные решения, — сказал Крисафий. — Но, возможно, вы желаете удалиться в отдельную комнату и посовещаться там наедине.

Послы неуверенно кивнули. Евнухи подбежали к носилкам, однако варвары проигнорировали их и направились к дверям.

— Стойте! — воскликнул Крисафий.

Они остановились.

— Император еще не отпустил вас!

Внезапно по залу прокатился ужасающий грохот, и возвышение с императорским троном исчезло в клубах дыма. Варвары задрожали и схватились друг за друга, словно ожидая, что их грешную плоть вот-вот поразит молния.

Дым начал рассеиваться. Я взглянул туда, где только что сидел император, и не поверил своим глазам: император исчез, а с ним и его золотой трон, и бронзовые львы. Остался только гладкий круг из белого мрамора.

Заметив, что я побледнел от ужаса, Элрик коснулся моей руки:

— Не переживай, Деметрий. Варварское оружие здесь ни при чем. Они всегда так делают, просто чтобы произвести впечатление на иноземцев.

В его голосе прозвучали презрительные нотки, но тогда я был слишком взволнован и не обратил на это внимания. Сквозь остатки дыма мне было видно, как послы и их свита торопятся покинуть зал, нервно оглядываясь назад. Я заметил, что Крисафий и Исаак тоже куда-то подевались.

— Что ж, монаха среди варваров я не видел. А ты, Элрик?

— Нет.

— Впрочем, если он предпочитает нанимать других людей для выполнения своей работы, то это мог быть любой из свиты.

Думать о монахе мне мешали мысли о том, как близко я находился к императору и какое великолепие его окружало. Я как раз вспоминал об эффектном появлении варваров, когда дверь у меня за спиной отворилась. Легкое движение на галерее заставило меня насторожиться, но окончательно вырвал из царства грез звук чьего-то голоса.

— Зачем только мы устраиваем весь этот театр? Посмотри, Крисафий, от дыма мое облачение покрылось пятнами, а щеки обварились — просто чудо, что бороду не подпалило. Как бы я предстал перед варварами с обожженной и выстриженной щекой?

— Это представление сослужило определенную службу, мой повелитель.

Я резко обернулся, забыв даже упасть на колени. Человек, так неподвижно и невозмутимо сидевший на троне, властитель мира и утреннее светило, — этот человек расхаживал по галерее всего в нескольких шагах от меня. Под ухоженной бородой его щеки пылали румянцем, как у крестьянина; густые брови нависали над сверкающими глазами. Несмотря на бесформенное одеяние, нетрудно было заметить ширину его груди и плеч, почувствовать крепость мышц на его руках. Он безостановочно вышагивал туда и обратно, отрывисто разговаривая с Крисафием и севастократором, которые почтительно стояли возле двери.

Я рухнул наземь, прижав лоб к полу и боясь поднять глаза. Вот уже почти два месяца я не думал ни о чем другом, кроме как о безопасности императора и о возможных планах и мотивах его убийц. Но при этом Алексей был для меня какой-то абстракцией или загадкой, а не живым, дышащим человеком. Теперь же, когда он расхаживал по этому небольшому помещению, невозможно было представить его каким-то другим.

— Кто это? — резко спросил император, оборвав свои сетования по поводу церемониала. — Что он здесь делает?

— Это Деметрий Аскиат, мой повелитель, — прошелестел Крисафий. — Он — единственный человек, который видел монаха, покушавшегося на вас в праздник святителя Николая. И он пришел сюда, чтобы защитить вас.

— Встань, Деметрий Аскиат! — Император смотрел на меня с любопытством. — Мне доводилось слышать твое имя. Но скажи, сможешь ли ты защитить меня от огнеопасных излишеств, применяемых для воздействия на легковерных варваров?

— Мой повелитель… — запинаясь, выговорил я.

— Можешь не отвечать. Восходя на этот трон, я знал, что разные убийцы, злопыхатели, захватчики и узурпаторы будут пытаться свергнуть меня с него. Однако я и представить себе не мог, что буду вынужден сидеть, как статуя, в окружении густого обжигающего дыма. Пожалуй, мне придется стащить мраморного императора Константина с его колонны и водрузить на трон. Он прекрасно меня заменит.

— Но разве ты не видел, как они перепугались? — весело воскликнул Исаак. — Наверное, они приняли тебя за языческого бога древности, за грозного Зевса, пришедшего по их души!

— Мне показалось, что золото впечатлило их куда сильнее. Как ты считаешь, Крисафий?

— Боюсь, даже блеск золота не согреет их сердца. На их лицах было написано коварство. Военачальник варваров послал их сюда, чтобы отвлечь наше внимание, внушить нам ложную надежду на то, что они дадут обещание. Когда они подтянут к городу свои основные силы, уже не мы, а они будут выдвигать требования.

— Советник прав, подтвердил Исаак, крутя пальцем жемчужину, болтающуюся в его ухе. — Если бы герцог Готфрид действительно желал разить сарацин во имя церкви, он не только дал бы требуемую клятву, но и давным-давно осадил бы Никею, вместо того чтобы стоять под нашими стенами! Эти проволочки благоприятны для него.

Император прислонился к стене и поднял глаза на икону Богородицы.

— Итак, мы знаем, что варвары двуличны. Как ты предлагаешь мне действовать, брат?

— Собрать наше войско и выставить против армии варваров, — без тени сомнения ответил Исаак. — Увидев нашу мощь, они немедленно согласятся на все наши условия.

— А если нет? — задумчиво произнес Алексей. — Наши легионы уже не столь непобедимы, какими они были во времена нашего деда или даже нашего дяди. Именно поэтому варвары и решились пересечь наши границы.

Из-за двери послышались чьи-то крики, и в следующее мгновение на галерее появился Сигурд. С плеч его свисала накидка, сшитая из волчьих шкур; кольчуга при каждом движении отбрасывала на пол серпики света.

— Прости меня, мой господин, — произнес он, преклонив колена пред императором. — Послы просят, чтобы ты позволил им уйти. А ты-то что здесь делаешь? — добавил он с удивлением.

Я подумал, что он обращается ко мне, но его глаза были устремлены на Элрика.

— Пусть варвары подождут, — сказал Крисафий. — Они смогут уйти, когда император отпустит их.

— Опять игры… — недовольно пробормотал Алексей.

Трудно было разглядеть в этом нерешительном, бездеятельном человеке самодержца, определявшего судьбы целых народов.

Исаак взглянул на варяга:

— Но что они говорят? Они согласились дать нам клятву?

— Послы умоляют разрешить им посоветоваться со своим командующим. Хотят отложить принятие решения на более позднее время.

— Раз уж им так необходимо согласие командующего, почему он не явился сюда сам? — Исаак ударил кулаком по ладони. — Нет, брат, они явно водят нас за нос, пока собирают силы для нападения. Наше единственное спасение — ударить первыми.

— А что, если они не уступят и тогда, когда мы сосредоточим у стен города наши войска? Что, если они откажутся выполнять наши требования, а я уже буду сидеть на своем жеребце во главе конницы? Тогда, чтобы не прослыть трусом, я буду вынужден вести бой до победного конца. Раздоры между нами и варварами только на руку султану и совсем не помогут вернуть наше наследие. А если мы потерпим поражение? Город останется без защиты, и варвары возьмут его голыми руками. В этом случае мы потеряем все.

— Мы не потерпим поражение. Ведь это же жадные франки! Брось перед ними на землю золото, и они перегрызут друг другу глотки из-за него!

— Неужто ты забыл битву при Диррахии, Исаак? Быть может, потому, что тебе не напоминают о ней ни триумфальные арки, ни величественные колонны? Но я о ней не забыл. Там мы потерпели поражение. Независимо от их порочности варвары могут сражаться не хуже нашего, а в тех случаях, когда речь идет о богатой поживе, — даже вдвое лучше нас. Это племя авантюристов, и если им взбредет в голову захватить наш город, они все поставят на эту карту.

Стоявший возле двери Сигурд переступил с ноги на ногу, обратив на себя внимание императора.

— Но ты спрашиваешь, что делать сейчас? Командир, передай им…

Мне очень хотелось узнать, что же решил предпринять Алексей, но тут какое-то движение сбоку отвлекло меня от его речей. Элрик, который все это время молча стоял рядом со мною, неизвестно зачем двинулся вперед. Он слегка пошатывался, словно под тяжелой ношей, а его глаза ничего не выражали. Можно было подумать, что он в стельку пьян, если бы не та размеренность, с какой он снял с плеча свой боевой топор и ухватил его обеими руками. Тяжесть топора как будто придала ему уверенности: его шаг окреп и мускулы на руках напряглись, поднимая страшное оружие для замаха.

— Что ты…

Почти онемев от удивления, я уже в следующий миг осознал невероятную правду и прыгнул вперед. Император стоял к нам спиной, но, видимо почувствовав что-то неладное, как раз начал поворачиваться. Крисафий смотрел куда-то в сторону, а Исаак разговаривал с Сигурдом. На остром лезвии топора блеснул радужный отсвет от подвесной лампы, и из глотки Элрика вырвалось рычание.

Мне показалось, что сердце у меня в груди остановилось, однако тело, к счастью, сохранило способность двигаться. Я бросился под ноги Элрику, вытянув руки, чтобы схватить его. Топор варяга пропорол воздух, но мои пальцы успели сомкнуться на его сапогах. Я крепко обхватил его лодыжки и изо всех сил дернул к себе, пытаясь сбить его с ног.

Раздались крики, и громче всех кричал сам Элрик. Колени его подогнулись, и он рухнул вперед, отбиваясь от меня ногами. Топор с лязгом ударился об пол — мне страшно было подумать, что еще он мог задеть на своем пути. По инерции мы проехали по гладкому мрамору еще несколько шагов и наконец остановились. Но Элрик и не думал сдаваться. Освободившись от моей хватки, он начал подниматься на ноги, по-прежнему держа топор в руке.

Откуда-то сверху раздался рев, и я поднял взгляд. Сигурд возвышался надо мной, как оплот гнева и ярости. Его лицо стало пепельно-серым и подергивалось, но в глазах не было ни тени сожаления.

— Ты предал нас! — выдохнул он. — Подлый изменник!

Его топор просвистел в воздухе, и в лицо мне брызнула горячая кровь. В следующее мгновение я увидел, как голова Элрика катится по полу.

ιη

На какое-то время мы все — Сигурд, Алексей, Крисафий, Исаак и я — застыли, словно иконы на стенах. Я чувствовал, что мои одежды насквозь пропитались кровью, хлеставшей из горла Элрика, но боялся даже шелохнуться. По щекам Сигурда стекали то ли капли пота, то ли слезы, а стальные кольца на бурно вздымающейся груди то натягивались, то расслаблялись. Первым обрел голос севастократор Исаак.

— Это варвары, — прошипел он. — Наверняка в этом и состоял их план: убить тебя в тронном зале и подхватить корону, упавшую с твоей головы. Давай убьем их, а затем нападем на их сородичей в лагере.

Крисафий молча кивнул за его спиной, однако император поспешил остановить их, подняв дрожащую руку. Рукав его мантии был разорван, однако, судя по всему, топор варяга лишь скользнул по руке василевса.

— Я запрещаю трогать послов, — приказал Алексей, справившись с волнением. — Находясь на положении заложников, они вряд ли пошли бы на подобное преступление. В этом случае послы тут же расстались бы с жизнью. — Сделав небольшую паузу, император продолжил: — К тому же в роли соискателя короны мог выступить и кто-то другой.

Он пристально посмотрел на каждого из нас по очереди, причем на Исааке его взгляд, как мне показалось, задержался чуть дольше.

— Мы быстро найдем тех, кто имел претензии на трон, и установим их местонахождение, — пообещал Крисафий. — И надо усилить охрану на улицах, на случай если кто-то из них уже поторопился выступить против тебя.

— Можно ли полагаться на охрану? — усмехнулся Алексей. — Кому я вообще могу доверять, если один из варягов, служивших мне доныне верой и правдой, предал меня?

Сигурд часто заморгал. Казалось, еще немного — и он заплачет.

— Варяги готовы отдать за тебя жизнь, властитель! Но если ты утратил доверие к нам, то забери у нас оружие и сделай нас своими рабами!

Он опустился на одно колено и протянул окровавленный топор императору.

— Забери его, мой господин, — посоветовал Крисафий, злобно пнув ногой безголовое тело Элрика. — После того как один из варягов совершил столь ужасающее преступление, нельзя не думать, что и другой может совершить такую же попытку. Неужели он был предателем все это время и терпеливо выжидал подходящего момента? Если так, то почему именно сейчас? Быть может, он на миг поддался безумию? Или он и впрямь действовал от имени своего отряда?

— Принимая все это во внимание, — подытожил я, — приходится только сожалеть, что Сигурд поспешил расправиться с ним. Было бы очень полезно узнать о его истинных мотивах.

Я взглянул в остановившиеся, безжизненные глаза и содрогнулся. Этот человек совсем недавно ехал верхом рядом со мной и ел в моем доме, и мне нелегко было видеть его таким.

Сигурд, который до сих пор стоял на одном колене, прорычал:

— Гадюку можно прижать к земле, Деметрий, но куда безопаснее сразу отрубить ей голову! Моя обязанность — охранять императора от опасностей, ты же обязан находить тех, кто хочет причинить ему вред, причем находить до того, как они подберутся к нему. Так кто же из нас больше виноват сегодня?

— Ты сильно облегчил бы мою задачу, если бы не стал помогать монаху, оборвав единственную ведущую к нему ниточку.

Сигурд смерил меня таким взглядом, словно собрался снова пустить в дело топор, но тут в наш разговор вмешался Исаак:

— При чем здесь монах? Когда императора чуть не убивают в его собственном дворце, пора забыть о каких-то шпионах и пехотинцах и подумать о том, что здесь задействованы куда более серьезные силы. Забудь о монахе, если тот вообще существовал, и займись поисками его господ.

У меня чуть было не сорвалось с языка резкое возражение, ибо в этих спорах как-то совершенно забылось о том, какую роль я сыграл в обезвреживании убийцы. Но мне помешали торопливые шаги за дверью и чьи-то громкие голоса в коридоре под галереей. Мы повернулись к двери, а Сигурд вновь взял топор наизготовку, хотя Алексей даже не пошевелился.

— Кто смеет беспокоить императора? — зло спросил Крисафий.

— Прости меня, мой господин, но дело не терпит отлагательств, — ответили ему из-за двери. — Дозорные, стоящие на башнях, докладывают, что над окрестными деревнями появился дым. Армия варваров взбунтовалась, требует немедленного освобождения послов.

— Видишь, брат! — взорвался Исаак. — Они пытаются упредить нас и здесь. Я предлагаю надеть на заложников кандалы и выйти навстречу неприятелю!

Алексей оставил эти слова без внимания.

— Командир, — сказал он Сигурду, — я не стану разоружать твой отряд. Вы доказали свою преданность многими годами верной службы. Я не настолько глуп, чтобы разбрасываться такими воинами из-за одного предателя.

«К тому же, — подумал я, — он просто не может терять хороших солдат, когда у стен города стоят варвары».

— Собери своих людей, — продолжал тем временем император, — и проводи послов до ворот. Передай им, что я буду ждать ответа в течение нескольких ближайших дней. — Он поправил свой лор и стер капельку крови с одной из жемчужин. — Если с их голов упадет хоть один волос, по вине ли твоих людей или кого-нибудь из толпы на улице, ты ответишь за это головой, командир. Тебе все ясно?

Сигурд утвердительно кивнул, положил поклон и поспешил к двери, провожаемый сердитым взглядом Исаака.

— Найди командира отряда печенегов, — приказал император Крисафию. — Я не держу зла на варягов, но после случившегося не могу доверить им охрану дворца. Мне нужны по-настоящему надежные люди в это непростое время, пока опасность еще не миновала.

— Она не минует до той поры, пока варвары не отойдут от наших стен, — пробормотал Исаак.

— Если только опасность уже не успела проникнуть внутрь, — заметил, поворачиваясь ко мне, Крисафий. — Деметрий, ты помнишь список, который я однажды показал тебе?

С того дня прошло почти два месяца, однако я помнил большую часть входивших в него имен.

— Тогда возьми с собой отряд печенегов и попытайся установить, где именно находятся сейчас эти люди. Если кто-то из них неожиданно отбыл в загородное имение, устроил склад оружия в своих подвалах или попытался незаметно ускользнуть за ворота, немедленно доложи мне об этом. Я отбуду вместе с императором в новый дворец.

Я кивнул в знак повиновения.

— Но как же быть с Элриком? Кому-то должно быть известно, что заставило его пойти по пути измены. Быть может, кому-то из его товарищей или его домашних?

Крисафий нетерпеливо дернул плечом.

— Все может быть. Спроси об этом у Сигурда, когда он вернется. Но только не ищи его во дворце: к ночи все варяги будут находиться в своих казармах возле Адрианопольских ворот.

Я поклонился присутствующим и поспешил покинуть галерею, переступив через отрубленную голову Элрика. На его поседевших волосах запеклась кровь, челюсть отвисла, но взгляд оставался все таким же уверенным и был направлен туда, где его остановил карающий меч Сигурда.


Следующие несколько часов прошли словно во сне. Потрясение от пережитого, едва не разразившаяся катастрофа и мое невероятное участие в ее предотвращении — все это переполняло мою душу, пока я ходил вместе с отрядом печенегов от дома к дому благородных жителей города. Я опрашивал привратников и слуг, обыскивал подвалы и дома, пытаясь обнаружить признаки бегства или предательства, но ничего не находил. Многие из хозяев этих домов находились во дворце, глазея на послов. Некоторые из знатных господ уехали накануне в свои поместья, иные же были дома и занимались обычными делами. Результаты осмотра и расспросов я заносил в тонкую книгу, чтобы впоследствии представить ее Крисафию. По моему мнению, никто из этих людей не был замешан в случившемся.

Час за часом задавая одни и те же вопросы и получая вполне предсказуемые ответы, я продолжал ломать голову над тем, что могло заставить варяга решиться на преступление. Элрик, конечно, не питал никаких надежд, что ему удастся спастись после убийства императора. И если им не владело безумие или злой дух, значит, кто-то заставил его совершить убийство, угрожая ему чем-то более страшным, чем неминуемая смерть. Чего же он мог так страшиться и кто угрожал ему? Это мог быть таинственный монах, но чьим целям он служил? Или верно предположение Исаака, что послы варваров собирались использовать эту заварушку для собственной выгоды? Это тоже безумие, ведь их тут же перебили бы всех до одного. Или, быть может, действиями Элрика управляли из своего лагеря предводители варваров, надеясь на то, что смерть императора даст им повод и возможность завладеть городом? В это тоже довольно трудно поверить. Но неужели действия варваров — лишь отвлекающий момент на фоне борьбы за власть между нашими сановниками?

Мне не удалось выяснить ровным счетом ничего, но после завершения работы я все же направился в новый дворец, дабы доложить о результатах. Я был настолько утомлен и потрясен, что даже не стал спорить со стражником, заявившим, что Крисафий не может принять меня по причине крайней занятости. Я пригласил секретаря, запечатал книгу воском и попросил передать ее евнуху. А затем, благо это было недалеко, направился к варяжским казармам.

— Командир Сигурд здесь? — спросил я у караульного.

— Он на укреплениях, — ответил тот.

— Смогу ли я с ним поговорить?

— Сможешь, — ответил караульный с сомнением в голосе. — Хотя, скорее всего, ты пожалеешь об этом. Сигурд в очень дурном настроении.

— Я все-таки рискну.

Я пересек плац и по широкой лестнице поднялся на стену. Мое дыхание в морозном воздухе превращалось в белое облачко. Ясное небо темно-фиолетовым пологом раскинулось над головой, и на нем уже загорались первые звезды. Они напоминали мне сверкающие драгоценные каменья на роскошном одеянии императора. Интересно, кто надел бы это облачение сегодня вечером, опоздай я хоть на мгновение? Севастократор Исаак? Старший сын императора, которому только-только исполнилось восемь лет? Какой-нибудь знатный сановник, со слугами которого я беседовал несколько часов назад? Или, быть может, явившийся с запада варвар, сгорающий от нетерпения взгромоздиться на наш трон?

Сигурд стоял, опершись на амбразуру меж зубцами стены, и взирал на снопы искр, поднимавшихся в небо над кострами, горевшими в варварском лагере. Я приветствовал его, но он даже не повернул ко мне головы, буркнув в ответ что-то невразумительное.

— Каким все кажется безмятежным, — сказал я, поплотнее запахнув плащ. — Воистину, ночь разглаживает морщины этого мира.

— Однако ночь скоро закончится, и пройдет немало времени, прежде чем забудутся события этого дня. — Сигурд поднес к губам керамическую бутылку, и я услышал, как у него в горле булькнула жидкость. — Вина хочешь?

— С удовольствием.

Напиток был не лучшего качества, но прекрасно спасал от холода.

— Хотя тебе-то что печалиться? Ты спас жизнь императору. За это тебя могут наградить роскошным домом и пожизненной пенсией. А вот я позволил предателю навлечь бесчестье на варягов и поставил империю на грань краха.

— Но кто же теперь будет охранять императора, если варягов удалили из дворца?

Я неожиданно подумал о том, что безумный поступок Элрика мог использоваться недругами императора для того, чтобы сделать его уязвимым.

— Печенеги, — ответил Сигурд с таким отвращением, словно говорил о прокаженных. — Широколицые варвары с востока. Жуткий народ! Женщины у них безобразные, а обычаи и того хуже!

— Но положиться-то на них можно?

— Надежны как скала! После того как наш император одолел их в бою, они стали относиться к нему как к богу и считают себя его рабами. Я видел, как один печенег простоял четыре дня и четыре ночи под снегом только потому, что никто не приказал ему отправиться в казарму.

Мы вновь пригубили вина. Я прислонился к массивному парапету и почувствовал щекой холод камня.

— Я не хочу бередить твои раны, — опять заговорил я, — но кое-какие вопросы требуют немедленного разрешения, иначе мы потеряем след. Скажи, были ли у Элрика особенно близкие друзья? И есть ли у него семья?

— Он входил в отряд, участники которого относились друг к другу как братья. Но ты можешь не обращаться с подобными вопросами к Свейну или к Стиганду — они знают не больше моего. Будь иначе, Элрик мог бы пересечь порог дворца разве что в кандалах. У него есть жена, которую зовут Фреей, и сын.

— Они тоже живут в казарме?

— Женщин в казарму не пускают. Фрея снимает жилье в Петрионе, неподалеку отсюда. Сын же покинул дом много лет назад — он, наверное, давно обзавелся детьми. Не забывай, что Элрик гораздо старше остальных: он был воином уже тогда, когда многие из нас еще сосали мамкину грудь.

— Ты познакомился с ним на Фуле?

— В Англии, — машинально поправил меня Сигурд. — Нет, наши тропинки пересеклись много позже, когда я был взрослым человеком.

— А с женой своей он где познакомился — здесь или в Англии?

— В Англии. Они бежали с острова после того, как его захватил Бастард.

— Надо бы с ней поговорить. Как ты полагаешь, ее уже известили о смерти мужа?

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь вспомнил о ней, кроме тебя, Деметрий. Стало быть, это придется сделать тебе.

— Ты пойдешь со мной?

Сигурд допил остатки вина и швырнул бутыль через парапет. Я слышал, как она разбилась о камни.

— Я не могу покинуть это место. Нам запрещено приближаться ко дворцу.

Немного поразмыслив, я решил, что это и к лучшему: было бы глупо являться в дом вдовы вместе с убийцей ее мужа.


Оставив Сигурда наедине с самим собой, я направился в нужный квартал и стал разыскивать дом, в котором жила жена Элрика. Хотя время работало против меня, я тащился очень медленно, даже не вспоминая о ночной страже, терзаемый тем, что придется рассказывать жене Элрика о его измене и смерти. Быстрее, чем хотелось, я подошел к тяжелой дубовой двери и начал стучать в нее кулаком. После каждого удара мою онемевшую от холода руку кололи острые иголочки, но я продолжал колотить до тех пор, пока не услышал за дверью голос, с подозрением спросивший, что мне нужно.

— Я прибыл из дворца. Это касается твоего мужа.

Мой голос далеко разнесся по пустынной улице. Трижды лязгнули затворы, и дверь со скрипом приотворилась.

— А ты ведь не варяг. Я тебя раньше видела?

За дверью царила темнота, но голос бесспорно принадлежал пожилой женщине, прожившей долгую нелегкую жизнь.

— Ты меня не знаешь, — признался я, — но я был близко знаком с твоим мужем. Он…

— Что значит «был знаком»? — Дверь отворилась чуточку пошире. — Что с моим мужем?

— Его нет в живых.

Конечно же, мне следовало подготовить ее к этому известию, но слова уже вырвались, и поздно было сожалеть об этом. Женщина вскрикнула и запричитала. Воспользовавшись ее растерянностью, я распахнул дверь и вошел в дом, прежде чем хозяйка смогла мне помешать. По моей груди забарабанили маленькие кулаки, и я вынужден был защищаться, хотя в этих костлявых руках осталось очень мало силы. В доме царила полнейшая темнота, но мне удалось поймать женщину за запястья и держать ее подальше от себя, пока крики и вопли не перешли в тихие рыдания.

Двигаясь с величайшей осторожностью, я отвел ее от двери. Женщина плакала, называя по имени мертвого мужа и произнося еще множество слов на непонятном мне языке. Наконец она прерывисто всхлипнула, переводя дыхание, и я спросил:

— Свеча-то у тебя есть? Я не привык говорить с людьми, которых не вижу.

Я слегка ослабил хватку, опасаясь новой атаки, но она даже не попыталась замахнуться на меня, и я отпустил ее совсем.

Женщина зашаркала куда-то в глубь дома. Меня охватил мимолетный страх, что в этой темноте она может напасть на меня с ножом, но тут в дальнем углу посыпались искры и вспыхнул фитиль. Оплывшая свеча горела слабо, однако давала достаточно света, и я наконец смог разглядеть вдову Элрика.

Как я и ожидал, она оказалась женщиной весьма почтенного возраста. Лицо ее было изрезано глубокими морщинами, нечесаные седые волосы свисали жирными прядями, по щекам катились слезы. Она опустилась на табурет и жестом предложила мне сесть на скамью. Я хотел погладить ее по руке, но она отпрянула от меня и сгорбилась еще больше.

— Его убил Сигурд? — спросила она.

Ее вопрос поразил меня до такой степени, что я онемел.

— Да, — выдавил я наконец. — Почему ты так решила?

— Мой муж всегда страшился того, что Сигурд выведает его тайну и расправится с ним в приступе ярости. Сигурд присоединился к отряду варягов десять лет назад, и все это время Элрик боялся его.

Она поскребла у себя в голове и вздрогнула, будто на нее повеяло холодным ветром.

— Но почему Элрик так его боялся? — спросил я. — Что за тайну он хранил, что она могла так разъярить Сигурда? Быть может, она имеет какое-то отношение к императору?

Жена Элрика (я вспомнил, что ее зовут Фрея) горько усмехнулась.

— К императору? Какое Элрику было дело до императора? Или Сигурду, если уж на то пошло?

— Сигурд любит императора, как отца.

— Любит?! — Фрея плюнула на пол. — Всеми вами движет не любовь, а только ненависть! Сигурд не любит императора; он ненавидит норманнов, причем со всей страстью! Иначе он давно бы простил Элрика, который привел его в отряд варягов и стал для него кем-то вроде старшего брата.

— Но в чем же так провинился Элрик? — растерянно спросил я.

Разговаривать с этой женщиной было все равно что биться лбом об стену: она совершенно не обращала внимания на мои вопросы.

— Он знал, что все вернется. И я тоже знала. Эта мысль преследовала его с тех пор, как три недели назад возле наших дверей появился Асгард. А ведь Элрик продолжал служить императору, хотя все его сверстники давным-давно сняли с себя доспехи и занялись крестьянским трудом. Думаешь, Сигурд задержится на службе до такого возраста? Ни за что!

— Кто такой Асгард? Один из варягов?

— Он появился три недели назад, и Элрик сразу изменился. Он перестал улыбаться, сгорбился, потерял аппетит. Сначала он ничего мне не говорил, но я тут же поняла, о чем мог говорить с ним Асгард. Потом Асгард пришел снова и увел Элрика с собою — сказал, чтобы встретиться со старыми друзьями. И вот теперь он мертв, мертв самый верный человек, который когда-либо носил боевой топор. Мой муж.

Я наклонился к ней поближе, пытаясь ухватиться за какую-нибудь ниточку, чтобы выбраться из тумана, который жена Элрика напустила своей болтовней.

— Так о какой же это тайне хотел говорить с ним Асгард?

Фрея неожиданно распрямила спину.

— Почему я должна открывать тайны моего мужа незнакомцу, принесшему мне весть о его смерти?

— От этого зависит судьба очень многих людей, и в первую очередь твоя собственная. Если ты не расскажешь все мне, придут другие люди, и они не будут с тобой так добры, как я. Прежде чем умереть, Элрик предал императора и варягов, а это нелегко простить.

Я напрасно заговорил об измене Элрика: как только прозвучало слово «предал», Фрея уткнулась лицом в ладони и зарыдала.

— Мой муж был честным человеком, он служил своим господам верой и правдой, — сказала она сквозь слезы. — Если они были порочными и злыми и заставляли его действовать против воли, то пусть Господь судит их, а не его! А ты, который назвал себя добрым, как ты смеешь оскорблять его имя, когда он даже еще не лежит в земле? Уходи из моего дома и оставь меня с моим горем, не оскверняй его!

— Я не могу уйти. Мне нужно знать…

— Вон отсюда!

Она была безутешна, и не мне было ее утешать. Я покинул ее и поспешил обратно к городским стенам. Казалось, эта ночь тянется целую вечность, но Сигурд все еще оставался на том же месте — расхаживал по крепостному валу, устремив отсутствующий взгляд на темный горизонт. Мы не потрудились обменяться приветствиями.

— Ты знаешь человека по имени Асгард? — спросил я. — Возможно, он варяг или кто-то из дворца.

Сигурд нахмурился еще больше, если такое вообще можно представить.

— Я знаю Асгарда, — прорычал он. — Еще несколько лет назад он был членом варяжского отряда. Я самолично изгнал его за то, что он обворовывал своих товарищей.

— А был ли он знаком с Элриком?

— Они покинули Англию в одно и то же время и прибыли в город одновременно — Асгард, Элрик, их жены и кое-кто еще. Почти все эти люди уже умерли.

— Но Асгард жив?

Сигурд пожал плечами.

— Понятия не имею. Я слышал, что он держал палатку на меховом рынке, продавал паршивые шкуры и кожи, которые русские торговцы не могли сбыть никому другому. Быть может, он и поныне там. Он достоин презрения, и мы были рады избавиться от него.

— Ты не знаешь, поддерживал ли он связь с кем-либо из ваших людей?

— Они послали бы его куда подальше. Красть у товарищей по казарме — все равно что красть у церкви, но в отличие от церкви мы не обязаны прощать. К чему все эти расспросы? Ты что, хочешь купить по дешевке шаль для дочери?

— В течение последних трех недель он несколько раз встречался с Элриком. Фрея сказала, что после этого Элрик стал каким-то странным, и мне кажется, что Асгард принес ему послание от монаха.

Сигурд презрительно усмехнулся.

— Монаха? Его не существует, Деметрий! Он просто призрак, иллюзия. Скажи уж честно, что у тебя нет других подозреваемых. — Он немного помолчал. — С другой стороны, Асгард вполне реален. Поищи его на рынке.

ιθ

Меховой рынок, куда я поспешил на следующее утро, являл собою достаточно унылое зрелище. С самого рассвета шел дождь, и как ни старались торговцы защитить от него свой товар, шкуры имели весьма жалкий вид. Общей участи смогли избегнуть только самые богатые торговцы, чье положение в гильдии позволило им занять места под крытой колоннадой. Они сидели за прилавками, дрожа от холода, и изредка приподнимались, чтобы поторговаться с покупателями. С дальнего конца рынка доносился неприятный запах выделываемых дубильщиками и скорняками кож и разлагающихся туш.

Струйки дождя просочились мне за воротник и пропитали водой тунику на плечах и спине. Со всех сторон на меня жалобно взирали морды убитых животных: подвешенных за уши кроликов и зайцев, сложенных штабелями длинномордых волков, безрогих оленей — их рога уже были проданы косторезам — и огромного медведя, шкура которого была надета на шест.

Я спросил у нескольких торговцев об Асгарде и получил совершенно противоречащие друг другу ответы. Один из них махнул рукой в сторону западного крыла рынка, его сосед уверенно указал на север, третий же продавец стал уверять меня, что Асгард вообще бросил торговлю, поскольку качество его товара оставляло желать лучшего. Иные отвечали, что видели его, но не помнят где, а другие знали его, но именно сегодня не видели. Это был обычный набор ответов, однако в то мрачное утро, когда дождь заливал мне глаза, подобная «помощь» казалась издевательством.

Нельзя сказать, чтобы торговцы мехами представляли собой приятную компанию. Как говорится, каково стадо, таков и пастух. Все они были волосатыми и бородатыми, с широкими лицами, на которых застыло недоверчивое выражение. Многие из них наверняка состояли в родстве с норвежскими торговцами и перемежали членораздельную речь странными звуками, приличествующими скорее бессловесным тварям, чем людям.

Но все-таки мне удалось разыскать свою жертву. Асгард не имел ни места под колоннадой, ни даже обычной крытой палатки на площади. Одетый в погрызенную крысами меховую накидку, он сидел в дальнем углу. Его седые волосы прилипли к черепу, голубые глаза сощурились от дождя. Перед ним на земле лежал лоток со шкурками мелких хищников.

— Почем горностаи? — полюбопытствовал я, изображая из себя покупателя.

— Четырнадцать оболов, — смело заявил он и впился в меня испытующим взглядом.

— Слишком дорого. А подешевле что-нибудь есть?

Он покачал головой:

— Увы, весь мой товар лежит на прилавке. Гильдия не позволяет мне ничего другого.

Слегка вздрогнув от промозглой сырости, я поднял шкурку горностая и задумчиво взвесил ее на руке. Под прикрытием шкурки моя правая рука залезла в кошелек, подвешенный к поясу, и извлекла оттуда золотую монету.

— Вообще-то меня не интересуют дохлые крысы, — сказал я, встряхнув шкурку за загривок и небрежно отбросив ее.

Асгард никак не отреагировал на это, его глаза были прикованы к моей правой руке.

— Мне нужна кое-какая информация. Наблюдательный человек, который целыми днями сидит на людном рынке, может увидеть очень и очень многое.

— Многое, но не все. Не забывай, я прихожу сюда торговать, а не пялиться на людей.

Я поднял другую шкурку.

— Это местный товар?

Асгарду явно не понравилось, что мои вопросы ушли куда-то в сторону, и сомнение в его глазах сменилось подозрительностью, но он не мог не вступиться за свой товар.

— Местный? Ничего подобного! Эти меха привезены сюда из великой Руси, из дремучих северных лесов. Сначала их везли по рекам, потом по водам Эвксинского Понта, и все для того, чтобы украсить твою одежду. Нигде вокруг ты не найдешь мехов лучшего качества, уж поверь мне!

Я подозревал, что ему довольно редко приходится толкать подобные речи, и все же его слова прозвучали как-то уныло.

— Ты хорошо знаешь о происхождении своего товара. Ты тоже из росов?

— Нет, — осторожно произнес он, — но они мои сродственники. Я приехал сюда из королевства Английского, которое зовется здесь Британией, находится же оно на большом острове, лежащем у берегов Руси.

— Это там наш святейший император, да продлится его жизнь тысячу лет, набрал себе телохранителей?

— Именно там. Собственно говоря, я и сам служил в варяжской охране. Император ценил меня за честность.

— Серьезно? — Я убрал с глаз упавшую прядку волос. — Я ищу человека, хорошо знакомого с варягами. Вернее, человека, пытающегося узнать их получше. Монаха, который бродит по городу и заключает сделки с гвардейцами, нынешними и ушедшими на покой. Ты не видал такого человека?

Золотая монета выскользнула из моих пальцев и беззвучно упала на лоток со шкурками. Я не спешил поднимать ее. Асгард пришел в волнение: он опустил глаза вниз, повел ими в одну сторону, затем в другую и стал нервно теребить застежку плаща. Его взгляд то и дело возвращался к блестящей монете.

— Почему ты решил, будто я что-то знаю? — хрипло спросил он. — В этом городе полно варягов, и много таких, кто оставил службу после долгих лет верной и честной службы. Я сижу тут, в дальнем углу вонючего рынка, на месте, которое ценится гильдией столь низко, что я плачу за него всего один обол в день. Кто бы стал приходить сюда и задавать вопросы неудачливому торговцу?

— Человек, не пожалевший больших денег за то, что поведал ему этот торговец, — ответил я. — Так же, как делаю это я.

На шкурки упали еще две золотые монеты.

— Нет, — пробормотал старик. — Нет. Не видел я твоего монаха.

— Видел! Ты отвел его к своему старому товарищу Элрику и открыл ему какую-то ужасную тайну, тем самым вынудив Элрика предать все, что ему дорого. Не отпирайся.

Асгард испуганно вскочил и попятился назад, шаря глазами по сторонам в поисках путей к отступлению. Я переступил через его лоток, сбив наземь все шкурки, и достал нож.

— Я непременно узнаю, о чем ты говорил и что ты сделал, Асгард. У тебя есть выбор между золотом и сталью. Ты знаком с командиром варягов Сигурдом?

От изумления у Асгарда отвисла челюсть.

— С Сигурдом?! Это настоящий берсеркер! Ради императора он готов убить собственную мать! Некогда я служил под его началом.

— А теперь ты погубил Элрика, склонив его к измене. Если не ответишь мне, как это тебе удалось, за ответом придет Сигурд со своим топором.

Асгард остановился, упершись спиной в массивную колонну. Я следил за ним, готовясь нанести удар, если ему вздумается бежать. Но он был не в том возрасте, чтобы бороться со мной или скрываться бегством.

— Он убьет меня! — взмолился торговец. — Монах поклялся убить меня, если я скажу кому-нибудь хоть слово!

— Если бы монах собирался покончить с тобой, он бы давно убил тебя. Я же даю тебе возможность сохранить жизнь.

— Но я не делал ничего дурного. И Элрика я не предавал, — он сам всех предал! Я никогда не убивал своих соотечественников, не обрекал ни в чем неповинных людей на верную смерть, не сжигал домов и полей и не травил колодцев. Нет, я такого не делал! Почему ты наставил клинок на меня? Ведь это шея Элрика должна почувствовать остроту его лезвия!

— Шея Элрика уже приняла последний удар, — резко ответил я. Что это за ужасы он приписывает добродушному варягу? — Не пытайся спасти себя, очерняя имя покойного!

— Если он мертв, стало быть, получил по заслугам! Человек живет верностью, а у него ее не было.

— В таком случае тебе тоже следовало бы отрубить голову. Вступив в сговор с монахом, ты предал не только Элрика, но и императора.

— Императора? — Асгард издал какое-то кудахтанье. — Какое мне дело до императора? Когда-то он платил мне за службу, но теперь ведь не платит. Что до Элрика, то он предал не каких-то самоуверенных греков, — он предал собственный народ, своих настоящих соплеменников, англичан.

Несмотря на владевший им страх, он умудрился изобразить злобную ухмылку.

Мне вспомнились путаные рассказы старого варяга о норманнах и норвежцах.

— Элрик боролся вместе с вашим королем против захватчиков. Неужели это была ложь?

Торговец пушниной пожал плечами.

— В какой-то степени он говорил правду. Но он забыл рассказать тебе о том, что уже через три года после начала нашествия, когда Бастард отправился на север, его сопровождал господин Элрика, а Элрик, конечно же, был вместе с господином. Ты и представить себе не можешь, какие беззакония они творили! И отвратительнее всех вели себя именно англичане. Элрик говорил, что он всего лишь исполнял приказания своего господина, но разве кто-нибудь этому поверит?

— Элрик рассказывал о себе подобные вещи? Варягам?

Вновь та же презрительная усмешка.

— Конечно же, не варягам. Они зарубили бы его на месте! Он рассказывал об этом только мне, долгими ночами во время нашего бегства из Англии. Элрик то и дело плакал, вспоминая о былых деяниях, и хотел исповедоваться в грехах. Я наслушался самых разных ужасов, однако хранил все эти истории в тайне. В один прекрасный день меня выгнали из казармы, но он даже не вступился за меня, хотя я хранил его тайну многие годы. Поэтому когда монах спросил у меня, знаю ли я нелояльных охранников, ему не понадобилось много золота, чтобы выманить у меня имя Элрика.

— И после этого ты отвел монаха в дом к Элрику? Ты вынудил его предать императора?

— Я его ни к чему не принуждал, только пригласил выпить. Когда он пришел, я познакомил его с монахом. Монах предложил ему выполнить какое-то поручение, которое могло стоить Элрику жизни, но зато обеспечивало его жене безбедную жизнь. В случае отказа монах пригрозил Элрику позорной смертью, обещал раскрыть правду о его давнишнем предательстве, и его жене пришлось бы продавать себя норманнам, просто чтобы выжить. Как только Элрик ответил ему согласием, я получил обещанную сумму и поспешил оставить их наедине.

— Где проходила эта встреча?

Мое отвращение было так велико, что я придвинулся ближе, едва не нанизав Асгарда на свой клинок. Он захныкал, вытер нос рукавом накидки и еле слышно пробормотал:

— В таверне у гавани. Он пришел позже нас, и с той поры я его ни разу не видел.

— Стало быть, ты не знаешь, где его можно отыскать? Он не оставлял тебе инструкций на случай, если ты найдешь еще одну жертву, верность которой он мог бы подвергнуть испытанию?

Асгард замотал головой так решительно, что я ему почти поверил.

— Придется отвести тебя в дворцовую темницу, — сказал я. — После этого я найду Сигурда и повторю ему твою историю. Он наверняка поможет тебе вспомнить еще какие-нибудь подробности.

Асгард испуганно съежился, вжимаясь в колонну.

— Только не приводи ко мне Сигурда! — взмолился он. Его глаза хитро прищурились. — Кажется, я вспомнил кое-что еще.

— Например?

Он вызывающе вздернул голову.

— Монах не оставлял мне никаких инструкций, но я не так глуп и решил предпринять самостоятельное расследование. Асгарда на мякине не проведешь.

Я насторожился.

— И что же тебе удалось узнать?

— Мои знания стоят недешево.

— Ты участвовал в заговоре, имевшем целью убийство императора, — напомнил я, — и потому потерял право на жизнь, разве что тебе удастся обменять ее на что-то имеющее равнозначную ценность. Эти сведения стоят твоей жизни?

Асгард выглядел очень несчастным, однако нож у горла и угроза появления Сигурда не оставляли ему никакого выбора.

— Я послал одного мальчонку проследить за монахом. Не мальчик, а просто золото! Монах оказался на редкость осторожным человеком и оглядывался чуть ли не на каждом шагу. И тем не менее мальчонке удалось прокрасться за ним до дома в Либосе.

— Где именно в Либосе? Когда это произошло?

— Две или три недели назад. Дом этот стоит к западу от колонны Маркиана, на северном берегу Ликоса. На первом этаже находится лавка бакалейщика Викоса.

Я заглянул в его испуганные глаза, пытаясь понять, насколько правдивы его слова.

— Если нам удастся найти монаха, ты будешь жить. — Хотя и без особых удобств, добавил я про себя. — Пока же тебе придется проследовать вместе со мною во дворец.

Асгард выпучил глаза и упал передо мной на колени.

— Нет! — взмолился он. — Куда угодно, но только не во дворец! Они тут же расправятся со мною! Я помог тебе всем, чем сумел, так прояви же ко мне милосердие! Разреши мне уйти, и я уже через час покину город. Тогда это будет честная сделка.

— Мне решать, что честно, а что нет! — ответил я, не испытывая по отношению к этому мерзавцу ни малейшей жалости. Он ошибался во мне, пытаясь взывать к милосердию. — Вставай!

Но змеиный ум Асгарда припас последнюю порцию яда. Когда он встал, я вынужден был немного отодвинуться, и это позволило ему предпринять один маневр. Он неожиданно прыгнул вперед, прямо мне на ноги, толкая меня от себя. Ноги мои заскользили по влажному камню, и я упал, тяжело приземлившись на спину. Когда я пришел в себя, его уже и след простыл.

Мне некогда было ругать себя. Я не поверил по крайней мере половине истории, рассказанной Асгардом, и подозревал, что он утаил кое-что еще, однако это могло подождать: ночная стража наверняка схватит его еще до полуночи, если, конечно, монах не найдет его первым. Сейчас самым главным было разыскать дом в Либосе, дом бакалейщика Викоса. Если монах действительно находится там, то бегство Асгарда не будет иметь никакого значения.


Добравшись до дворца, я вызвал гвардейцев. Странно было видеть печенегов с короткими мечами и островерхими шлемами на месте варягов. Из-за того, что я не был знаком с ними, пришлось объяснять им все с самого начала. Их командир выслушал меня с подчеркнутым вниманием и, едва я закончил рассказ, принялся раздавать приказы.

— Мы отправим стражников на поиски Асгарда и пошлем отряд в дом бакалейщика в Либосе.

— Отлично. Я пойду вместе с вами.

При всей нашей спешке воинам потребовалось какое-то время на подготовку, и все это время я бродил по двору, беспокоясь, как бы монах снова не ускользнул у меня из рук. Я пытался убедить печенегов двигаться быстрее, но они взирали на меня с полнейшим равнодушием и оставались глухи к моим мольбам. Лишь когда командир убедился, что его люди экипированы должным образом, мы вышли из дворца через Августеон.

Несмотря на непрерывный дождь, по городским улицам бродили праздные толпы, мешавшие продвижению колонны из ста гвардейцев. Печенеги прорубали себе путь в толпе, оставляя за собой оттоптанные ноги, опрокинутые корзины и порванные одежды. Сигурд говорил, что они бесконечно преданы императору, но сейчас они действовали как автоматы, как механические львы, стоявшие в тронном зале. В их молчаливой компании я чувствовал себя достаточно неуютно. Меня куда больше устраивали Сигурд и его товарищи. Какими бы грубыми и дикими ни были варяги, в них ощущалась необузданная страсть, которая управляла всеми их действиями. Но на неподвижных лицах печенегов я не мог прочесть совершенно ничего.

Они отличались от уроженцев Фулы и телосложением. Если Сигурда можно было уподобить медведю, то печенежский командир скорее походил на низкорослого, не ведающего усталости мула. При ходьбе он сильно размахивал руками и странно дергал головой. У него было лицо человека, который предпочтет всадить противнику нож в спину, чем встретиться с ним в поединке. Думаю, что так же он действовал бы и в бою.

Миновав колонну Константина и арку Феодосия, мы вышли к небольшой площади с возвышавшимся на ней памятником императору Маркиану. Эти места, одушевленные величием былых побед, должны были бы вдохновлять нас на новые подвиги, но, проходя мимо смутно видневшейся сквозь пелену дождя грандиозной фигуры, я чувствовал только уныние. Меня перестала радовать даже перспектива поимки монаха, уж слишком многого я насмотрелся и наслушался за последние часы. И то, что предателя ожидают большие неприятности, вряд ли могло поднять мне настроение.

Мы прошли мимо колонны Маркиана и, следуя указаниям Асгарда, свернули налево, на узкую, раскисшую от дождя улочку. Некрашеные деревянные строения стояли вкривь и вкось подобно пьяным великанам. Мы стали медленно продвигаться вперед. Печенеги на всякий случай достали мечи из ножен, однако улица, насколько хватал глаз, оставалась совершенно пустынной. Тишину нарушал лишь стук дождя по лужам и черепичным крышам. Хотя на Месе марширующие солдаты давно стали обычным делом, вид сотни гвардейцев, крадущихся по неприметной боковой улочке, невольно заставлял всех ее жителей, будь они хоть сама честность, прятаться по домам. Вскоре мы увидели перед собой бакалейную лавку, на выцветшей вывеске которой значилось имя «Викос».

— Похоже, твой торговец не солгал, — прошептал командир. — Интересно, найдем ли мы кого-нибудь внутри?

— Прежде чем входить внутрь, нужно расставить людей вокруг здания. Будет очень глупо, если вся сотня ввалится туда через двери, а монах выскочит в окно и даст деру.

Командир жестом приказал сержантам расставить людей; при себе он оставил только дюжину воинов. Двери и ставни дома бакалейщика были закрыты наглухо, однако мне показалось, что за одной из ставен я увидел какую-то тень. Неужели он следит за нами? Понимает ли он, что все кончено, что в скором времени императорские палачи начнут его пытать и выжгут ему глаза каленым железом? Или у него есть запасной план, очередной трюк, с помощью которого он попытается одурачить нас? Да и вообще, там ли он?

— Мои люди готовы. — Командир говорил приглушенным голосом, хотя нельзя сказать, чтобы мы действовали особенно скрытно. — Как ты думаешь, нужно ли применять баллисты или нам удастся вырвать победу собственными руками?

Я не обратил внимания на его сарказм.

— Этот монах владеет оружием, мощь которого тебе трудно представить. Предупреди своих людей об осторожности, ибо на сей раз доспехи их не защитят.

Командир недоуменно пожал плечами и направил гвардейцев к двери. Сержант, шедший во главе этого небольшого отряда, постучал в дверь, однако ему никто не ответил.

— Ломайте двери! — приказал командир.

С моих ушей и носа капала вода, дыхание вырываюсь наружу белыми облачками, но, несмотря на холод и сырость, сердце мое забилось сильнее и разум воспрянул с надеждой на успех. Сержант взял в руки невесть откуда взявшуюся мотыгу и изо всех сил ударил ею по двери, надеясь сбить ее с петель. Дверь оказалась настолько гнилой и ветхой, что одна из ее досок тут же оторвалась от поперечин, после чего открыть дверь не составляло уже никакого труда. С мечами наперевес воины скрылись в глубине дома, и оттуда послышались женские крики, треск опрокидываемых столов и отрывистые команды.

Я не мог оставаться на улице и ринулся к дому. Ворвавшись через разбитую дверь, я остановился, пораженный открывшейся мне картиной. На полу среди битой посуды и рассыпанных овощей лежали пожилой бакалейщик и его жена, прижатые к земле двумя солдатами. Сушеная рыба валялась в луже оливкового масла, острый соус был размазан по стенам. За несколько мгновений солдаты не оставили в помещении ни одной целой вещи.

— Где остальные? — спросил я.

Один из печенегов молча указал большим пальцем на находившуюся в углу хлипкую лесенку. Я мигом взобрался по ней, надеясь, что она не подломится подо мной, и через узкий люк оглядел верхний этаж. От лестницы помещение отделялось занавесом, который был сорван и брошен на пол. Здесь тоже царил настоящий хаос: мебель была переломана, сундуки распахнуты и все их содержимое вывернуто на пол. Печенегов в комнате не оказалось.

Рядом обнаружилась еще одна лесенка, ведущая наверх, откуда раздавались торжествующие крики. Быстро поднявшись по ней, я впрыгнул в комнату и устремил взгляд на нашего нового узника.

Двое печенегов крепко держали его за руки, впиваясь пальцами в плоть, а он извивался и старался вырваться. Он был одет не как монах: на нем была бесформенная шерстяная туника, доходившая ему почти до лодыжек. Судя по свежей грязи на обуви и пропитанной сыростью одежде, он совсем недавно вернулся с улицы. У мужчины было смуглое лицо с резкими чертами, его черные глаза отчаянно сверкали. Он оказался более худым, чем я полагал, и очень сутулым — этого я, признаться, не заметил, когда гнался за ним по заснеженным улицам города. Ни жестом, ни словом он не дал понять, что узнал меня.

В углу с победоносным видом стоял сержант, скрестив руки на груди.

— Этот? — поинтересовался он.

— Не знаю.

Внезапно весь ажиотаж погони куда-то подевался, и меня охватила ужасная неуверенность. Конечно, это тот, кто нам нужен, как же иначе? Чувствуя, что ноги У меня дрожат от напряжения, я медленно зашел пленнику за спину и посмотрел на его макушку.

Тонзуры не было.

Мне показалось, будто кто-то ударил меня ниже пояса или сдавил мне глотку. К горлу подступила горечь, и я сделал шаг назад. Но я все еще продолжал цепляться за свою веру, как утопающий за соломинку. С той поры как я заметил монаха возле своего дома, прошло уже несколько недель — за это время волосы вполне могли отрасти. В самом деле, человек, обладающий таким острым ощущением опасности, не упустил бы из виду подобное обстоятельство, особенно если бы знал о том, что я видел его.

Из люка в полу появилась голова командира печенегов, и я отдал ему новое распоряжение:

— Пошли двух воинов в монастырь Святого Андрея. Пусть они доставят оттуда парнишку по имени Фома, который там живет. — И объяснил, отметая возможные возражения: — Только он знает в лицо разыскиваемого нами человека.


Ожидание было мучительным, ведь все мои надежды связывались с приходом Фомы. Мы еще раз перерыли весь дом, особенно верхнюю комнату, но не нашли ничего существенного. Вся собственность нашего пленника состояла из низенькой лежанки, грубо сколоченного стола, пары табуреток и еще всякой мелочи. Он так ничего и не сказал, а я не мог собраться с силами, чтобы допросить его. Поэтому мы оставили его сидеть у стены со связанными руками в окружении четырех печенегов. Большая часть гвардейцев получила приказ вернуться во дворец, остальные занялись повторным обыском комнат бакалейщика, находившихся на нижнем этаже. При каждом доносившемся оттуда звуке я невольно поворачивал голову к лестнице, надеясь увидеть Фому, и каждый раз мысленно обзывал себя дураком.

И естественно, я пропустил тот момент, когда он наконец появился. Стоя у окна, я созерцал развалины соседнего дома и обернулся только после того, как услышал оклик одного из караульных.

Фома выглядел очень неплохо. Анна, видимо, следила за тем, чтобы монахи, которые заботились о нем, не превращали его в аскета, и за несколько недель, прошедших с нашей последней встречи, плечи и грудь юноши налились силой. Светлые волосы были подстрижены и причесаны, а на подбородке начала пробиваться бородка. Фома неуверенно огляделся, не понимая, зачем его сюда привели.

Еще не успев задать вопрос, я прочел в его глазах ответ. Он, конечно, заметил связанного и охраняемого пленника, и это зрелище вызвало у него любопытство. Затем в его взгляде отразилось замешательство и сострадание, ведь совсем недавно он и сам находился в таком же положении. Но к моему глубочайшему разочарованию, я не увидел в его глазах ни намека на узнавание.

κ

— Это не он.

Месяц, проведенный в монастыре, сотворил чудеса, и Фома вполне прилично говорил по-гречески; впрочем, я был не в настроении замечать это. Присмотревшись получше, юноша беззвучно пошевелил губами, подыскивая нужное слово, и наконец заявил:

— Но похож.

— Похож? Что это значит? Похож на монаха?

Фома напряженно наморщил лоб, и мне пришлось повторить те же вопросы помедленнее.

Он кивнул:

— Похож. На него.

— Может быть, это его брат? — Я повернулся к пленнику, слышавшему каждое наше слово. — Твой брат монах? Он живет вместе с тобой?

Я повысил голос, пытаясь вытрясти из него ответ, но он лишь жалобно всхлипнул и опустил голову на колени. Один из печенегов отвесил ему звонкую пощечину.

Я взглянул на сержанта.

— Спустись вниз и спроси у бакалейщика, бывал ли у его постояльца монах. Извинись за причиненный его дому ущерб и скажи, что эпарх возместит ему все убытки.

У сержанта мои слова вызвали сомнение, но я был единственным в этой комнате, кто мог поручиться за эпарха. Мы молча слушали, как он топает вниз по лестнице. Затем снизу послышались возбужденные голоса сержанта и бакалейщика, истеричные вопли хозяйки, выкрикивающей обвинения, и грохот разбиваемой глиняной посуды.

Вскоре сержант поднялся наверх с побагровевшим лицом.

— Здесь часто ночевал другой мужчина. Жена бакалейщика постоянно ругалась со своим жильцом — она зовет его Павлом — из-за того, что тот отказывался платить за гостя. Она никак не могла взять в толк, с какой это стати она должна давать ночлег божьему человеку, который невесть почему не спешит возвращаться в монастырь.

Я едва не запрыгал от радости, но, сдержав себя, спросил подчеркнуто спокойным тоном:

— Что отвечал ей на это Павел?

— Что это его родной брат, совершающий паломничество, и не приютить его у себя он просто не может.

— И когда же тот приходил сюда в последний раз?

Сержант довольно заулыбался.

— Два дня назад.

Я повернулся к пленнику.

— Твой брат и есть тот монах, которого я разыскиваю, — монах, готовивший покушение на нашего императора. — Подойдя так близко к разрешению загадки, я уже и не знал, что чувствую: радость или гнев. — Сержант, отведи его во дворец и передай в руки палачей. Пусть они немедленно займутся делом. Шестерых людей мы оставим здесь на тот случай, если монах заявится сюда вновь.

Как я и ожидал, одного упоминания о палачах оказалось достаточно, чтобы развязать Павлу язык.

— Вы не поймаете здесь моего брата. Он ушел.

Я холодно посмотрел ему в глаза и заметил:

— Я так и знал, что ты это скажешь. Но посмотрим, что ты запоешь после того, как проведешь месяц в темнице.

Пленник принялся нервно покусывать губу. Он переплел пальцы с такой силой, что у него побелели ногти.

— Он убежал, честное слово! Вчера вечером я встречался с ним на форуме Аркадия, и он сказал, что покинет город с наступлением темноты. Чего бы вы от него ни хотели, вы это теперь не получите.

— Значит, получим это в темнице.

— Но мне больше нечего вам сказать! — Пленник обвел комнату взглядом, явно ища сочувствия. — Брат ушел, будь он проклят, и не вернется. Ты говоришь, он хотел убить нашего императора, да продлится его жизнь тысячу лет. Может, это и так. Когда мой брат появился здесь, я понял, что он очень изменился, в его сердце пустило корни зло, но что я мог с этим поделать? Не закрывать же перед ним дверь! Он говорил, что, привечая путников, мы привечаем ангелов.

Я фыркнул:

— Сам-то он отнюдь не ангел!

— Он так и не считал. — Павел задвигал плечами, пытаясь расправить тунику. — Чего только я не наслушался от него ночами! Мол, империя нуждается в очистительном огне, который сожжет все засохшие ветви. — Павел посмотрел на меня с мольбой. — В юности он был совсем другим!

По сравнению с его прежним молчанием на меня обрушилось столько сведений, что я не знал, за что хвататься. Я решил начать с самого начала.

— Ты говоришь, в юности? Сколько же лет минуло с той поры?

— Наверное, лет тридцать, — ответил Павел, пожимая плечами. — Я и не считал. Мы выросли в горах Македонии, в крестьянской семье. Михаил и я…

— Михаил? Твоего брата зовут Михаилом?

Павел покачал головой:

— Это было раньше. Но когда я назвал брата этим именем после его возвращения, он наказал меня и сказал, что возродился во Христе и принял имя Одо. Потом он требовал, чтобы я называл его только новым, варварским именем.

Нить его повествования вновь начала ускользать от меня.

— После возвращения откуда? И когда он ушел?

— Как только стал взрослым, так сразу и ушел. Они не сошлись во мнениях с отцом.

— По поводу чего?

Павел поднял связанные руки и вытер запястьями лоб.

— Наш отец нашел для него невесту, но Михаил не хотел жениться на той девушке. Когда отец стал настаивать, Михаил просто-напросто ушел. Он покинул нашу деревню и поселился здесь, в царице городов. Он решил совершить паломничество к мощам Иоанна Крестителя и получить отпущение грехов.

— И что же? Получил?

— Не здесь. Он недолго здесь оставался. В этом большом городе его окружало множество соблазнов, и, хотя сам он об этом молчит, но я думаю, что он связался с дурной компанией. Сбежав от них, он продолжил странствия и дошел до самого края земли, где живут кельты, франки и прочие варвары. Там-то ему и отпустили грехи.

— Выходит, он перешел в западную церковь? Неудивительно, что у него варварское имя. И когда же это произошло?

— Довольно давно. Точно я не знаю. — Павел посмотрел на меня с отчаянием. — После того как он ушел из деревни, я много лет ничего о нем не слышал. Все это я узнал от него самого, когда он вернулся. Примерно три месяца назад, — добавил он, предвосхищая мой вопрос. — От него не было перед этим никакой весточки, и я вообще не понимаю, как ему удалось меня разыскать, ведь я перебрался сюда только после смерти отца. Как-то раз, вернувшись с работы, я увидел Михаила — Одо, — сидящего на камне перед домом бакалейщика. Я бы его и не признал, но он узнал меня сразу и сказал, что поживет какое-то время у меня. Как я мог ему отказать?

— Он говорил с тобой, зачем приехал?

— Ни разу. Я пытался спрашивать его об этом, но он не отвечал. Мой брат всегда отличался скрытностью, а за годы странствий стал совсем замкнутым. Он не ставил меня в известность о своих планах и мог неожиданно исчезнуть на несколько дней или даже недель. Я порой думал, что он вернулся к своим друзьям на западе. А потом он снова являлся и просил приютить его. Но вчера он сказал, что уходит отсюда навсегда.

— И куда же?

— Этого он не сказал.

Чему тут было удивляться?

— Не слышал ли ты от брата имен каких-нибудь знатных горожан? — спросил я на всякий случай.

Павел в очередной раз покачал головой, но потом в его глазах мелькнуло сомнение.

— Однажды вечером я упрекнул его за то, что он съел весь мой обед. Я не приготовил на его долю, думая, что в тот вечер он не вернется. Как обычно, Михаил произнес в ответ пламенную речь о преимуществах своей работы: он, мол, трудится на одного могущественного господина и все остальные должны смиренно уступать ему дорогу.

— Он упоминал имя этого господина?

— Конечно же нет. Я полагал, что он имеет в виду Бога. Он нередко называл себя инструментом Божьего мщения, очистительным пламенем Святого Духа.

— Он говорил тебе, в чем будет состоять отмщение?

В первый раз за все это время на губах Павла появилась еле заметная улыбка.

— Каждый Божий день. Он хотел очистить город от грязи и гнусных ересей. Константинополь для него — тот же Вавилон, мать блудницам и мерзостям земным, упоенная кровью святых. Михаил клялся, что в час ее гибели ее разорят, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне, а он, Михаил, исполнитель Божьей воли. — Его улыбка стала немного шире. — Если вы читали Откровение Иоанна Богослова, то поймете.

— Я знаю Откровение.

— Во время пребывания в Реймсе брат окончательно утвердился в мысли, что в этом-то и состоит его предназначение.

— Как ты назвал это место?

— Реймс. Есть такой варварский город. Какое-то время брат учился в тамошней школе, а затем проходил послушничество в аббатстве. Именно там он возродился как Одо. Не знаю, где находится этот город.

Я тоже этого не знал, но зато вспомнил, что уже слышал о Реймсе. Я как будто снова очутился в пыльной библиотеке, где строгий архивариус просвещал меня по поводу франкских святых.

— А о святом Ремигии Михаил когда-нибудь говорил? Или, может, показывал тебе кольцо с написанным на нем именем святого? — Я выудил из кармана колечко с треснутым камешком, которое всегда носил с собой после той поездки в лес, как будто владение амулетом монаха поможет мне схватить самого монаха. — Вот это кольцо?

Равнодушный к моему волнению, Павел пожал плечами.

— У него было кольцо, да только я к нему не присматривался. Камень был красный. Может, это оно и есть. Брат говорил, что оно является символом того варварского города.

— Не видел ли ты других людей с такими кольцами?

— Никогда. Как я уже сказал, к брату никто не приходил.

Я допрашивал пленника примерно час, проверяя все детали и заставляя его вспомнить любую мелочь, которая могла дать ключ к разгадке. Попутно выяснилось, что Павел не женат и работает младшим помощником нотариуса, получая какие-то жалкие гроши за подготовку документов. Он сказал мне название своей родной деревушки, и я записал на тот случай, если бы кому-нибудь взбрело в голову поехать туда и задавать вопросы о его брате. Это было явно не для меня: я мог найти своему времени и таланту лучшее применение, чем шататься зимой по горам Македонии.

За окном начали сгущаться сумерки, и мне пора было уходить. Оставалось задать всего один вопрос, да и то скорее из любопытства, чем для пользы.

— Скажи-ка, Павел, твой брат — жестокий человек?

От этих слов пленник неожиданно пришел в волнение. Не отвечая, он дернул головой, словно вытряхивая воду из ушей.

— Развяжите меня, и я вам кое-что покажу.

Я приказал печенегу разрезать его путы. Почувствовав, что его руки свободны, Павел облегченно вздохнул и закатал рукав. У меня перехватило дыхание: вся его рука сверху донизу была черная, словно обугленная. Лишь через несколько мгновений я понял, что она сплошь покрыта кровоподтеками.

— Нелегко человеку дурно отзываться о собственном брате, — мрачно произнес Павел, — но Михаил был жестоким с самого детства. Раньше я сказал тебе, что он ушел из деревни, не согласившись с отцом в выборе невесты. На самом же деле он сбежал, убоявшись мести отца своей невесты, которую замучил до полусмерти! Каким только новым гадостям он не научился за время странствий! Если бы брат мог разом уничтожить весь этот город, он сделал бы это с превеликой радостью!


— Стало быть, он ромей, подкупленный франками, которые обратили его против родного города. И теперь он вернулся, чтобы чинить насилие и подстрекать к мятежу. — С этими словами Крисафий облизал мед с пальцев. Когда я нашел его во дворце, он как раз обедал, и даже срочность моих сведений не заставила его отвлечься от еды. — При этом на другом берегу Золотого Рога стоит десять тысяч вооруженных до зубов франков, злоупотребляющих нашим гостеприимством и провоцирующих наших послов. И к тому же явившихся сюда всего через несколько недель после твоего монаха. Полагаю, ты заметил это совпадение?

— Заметил.

— Но убийство императора выгодно им лишь в том случае, если они собираются захватить город. И почему они так уверены, что у них это получится? У них нет ни осадных машин, чтобы разрушить городские стены, ни флота, чтобы напасть на город с моря. Они полностью зависят от императора, который обеспечивает их абсолютно всем. Если их атака окажется неудачной, мы можем либо уморить их голодом, либо попросту уничтожить.

— Значит, они и впрямь очень уверены в себе. Или очень глупы.

Это противоречие беспокоило и меня, поскольку я всегда занимался исследованием разных странных вещей, которых другие люди вообще не замечают или стараются не обращать на них внимания. Но в данном случае я не находил ответа. «Они варвары, — говорил я себе, — они не думают, когда действуют».

— Вероятно, — добавил я, — они рассчитывали, что монах или Элрик расчистят им путь.

— Чтобы открыть городские ворота перед вражескими ордами, мало одного предателя варяга. — На зубах у Крисафия захрустели медовые орехи. — А мои шпионы пока не обнаружили других союзников Элрика.

— Но варяги по-прежнему удалены из дворца, — заметил я.

Теперь у каждой двери и у каждой ниши стояли на страже печенеги.

— Варяги будут стоять на стенах, подальше от ворот города, и останутся там, пока ситуация не изменится. Нам нужны люди, которым мы можем полностью доверять, Деметрий, и печенеги доказали свою верность.

— Пока монах не подкупил одного из них.

Крисафий наморщил гладкий лоб.

— Но ведь монах покинул город, ты же сам мне сказал. Так утверждает и его брат. По-твоему, он решил не возвращаться в страну франков?

— Я убежден, что он находится не далее чем в миле от стен города. Скорее всего, где-нибудь в Галате, вместе с варварами.

— Думаешь, он вернется в город и в третий раз попытается убить императора?

— Можно не сомневаться. Судя по рассказам брата, это настоящий фанатик, кому бы он ни служил.

Крисафий посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

— И что ты собираешься предпринять?

Я размышлял над этим всю дорогу до дворца, и у меня был готов ответ.

— Прежде всего мы должны найти приют для Павла. Я привел его сюда, но не стоит отправлять его в темницу. Он ничем этого не заслужил. К тому же, проявив немного доброты, мы сможем узнать еще что-нибудь о монахе. Убежище должно быть удобным, но достаточно безопасным.

Крисафий кивнул.

— Ты чересчур добр, Деметрий, но я выполню твою просьбу. Можешь поселить его в одном из посольских зданий.

— Прекрасно. Далее. Нужно отправить в варварский лагерь своего человека, чтобы следил, не появится ли монах, и чтобы прислушивался, не сболтнет ли кто словечко о заговоре против императора.

— Это будет труднее. За варварами следит множество глаз: печенеги, торговцы, обеспечивающие их всем необходимым, даже загонщики и возчики. Результаты их наблюдений немедленно попадают ко мне. Но вот проникнуть в тайные замыслы врага… Не представляю, как это можно сделать.

— А я представляю.

Я коротко изложил свой план. Крисафию он не понравился. Точнее, советнику не понравился выбор исполнителя, и он обозвал меня сентиментальным дураком. Однако после долгих споров я убедил его по всем статьям.


Анне мой план тоже не понравился, когда я рассказал ей о нем на следующее утро.

— Ничего не выйдет, — сказала она. — Либо он сбежит от тебя, как только вы пересечете пролив, либо его разоблачат и замучают до смерти. В любом случае ты никогда не простишь себе этого.

Я потер подбородок.

— Знаю. Но я не могу придумать другого выхода. Кстати, сбежав от меня, он вернется к своему народу, так что я не буду слишком печалиться о нем. В этой многоходовой игре каждому участнику отведена определенная роль. Если у него все получится, это будет большим благом; если нет — мы ничего не теряем.

Это было сказано неудачно, и Анна зашипела от злости:

— Ты провел слишком много времени в дворцовых залах, среди военачальников и евнухов, если начал думать, что мужчины и дети всего лишь фигуры в игре, которых можно снять с доски и отправить на смерть!

Ее слова больно ранили меня. Не думал, что она считает меня столь бессердечным! Но я проглотил обиду и настойчиво продолжил:

— Я отправляю его туда, откуда он пришел. Мы не вправе запирать мальчика его возраста в монастыре вдали от дома. Если он решит вернуться к нам, то получит свободу и еще многое другое. Если нет — он все равно будет свободен.

— А ты не подумал о том, что при попытке вернуться варвары схватят его и убьют? — не унималась Анна. — Что ты будешь делать в этом случае, Деметрий?

— Я буду молиться о его душе. И о своей тоже. Для меня это вовсе не так легко, Анна, но у нас нет никого другого, кто мог бы пробраться в лагерь варваров и сойти за франка.

— Фома не просто может сойти за франка, он и есть франк! — резко сказала Анна. — А как насчет твоего монаха? Если он действительно находится в лагере, он тут же узнает Фому и убьет его, как уже пытался.

Придя сюда, я намеревался сказать Анне только то, что забираю от нее Фому, но она быстро выпытала у меня все подробности плана и теперь била меня моим же оружием.

— В Галате сейчас десять тысяч варваров, — возразил я. — Если повезет, монах вообще не узнает о его появлении.

— Повезет? — Анна фыркнула совсем не по-женски. — Если ты так полагаешься на везение, Деметрий, значит, я переоценила твои умственные способности. — Она провела руками по волосам и, кажется, немного смягчилась. — Или это всего лишь отчаянная попытка оградить от него твоих дочерей?

Несмотря на всю серьезность момента, я не смог удержаться от смеха.

— Я буду очень признателен, если ты не скажешь об этом Елене. И поскольку я не могу заставить Фому делать что-либо против воли, будет лучше, если я поговорю с ним сам.

Анна неохотно уступила мне. Она провела меня через церковный двор к дверям кухни, откуда доносился приятный аромат свежевыпеченного хлеба, смешанный с дымком и запахом лука. Мой желудок тут же напомнил, что сегодня я еще не ел, и что у моего визита была и другая цель.

— Анна, — сказал я, остановив ее у двери. — Пока мы говорили о Фоме, я едва не забыл об одной важной вещи. Мне очень хотелось бы, чтобы ты еще раз отобедала со мной. И с моими девочками, — торопливо добавил я, чтобы избежать упрека в неприличном поведении. — Может быть, в течение ближайших двух недель, прежде чем Великий пост ограничит мое гостеприимство.

Анна повернулась и взглянула на меня с подозрением. Сегодня она была одета в красновато-коричневую далматику, на которой неумелая окраска ткани создавала эффект древесных волокон или прожилок на листьях. Далматика была подпоясана все тем же неизменным шелковым шнуром, и ветерок, гуляющий по двору, прижал подол к бедрам Анны.

— Я принимаю твое приглашение, — ответила она. — Но если ты таким образом пытаешься подкупить меня, чтобы я согласилась с твоим нелепым планом, то ты просчитался.

— Независимо от твоего согласия принимать решение будет Фома.

Фома находился на кухне. Он без особого энтузиазма помешивал содержимое стоявшего на огне котла, из которого пахло фасолью, а сидевший на ступенях монах читал ему вслух какую-то главу из потрепанной Библии. При виде Анны монах поморщился, захлопнул книгу, закрыл на ней застежку и поспешил покинуть кухню.

— Это происходит постоянно, — заметила Анна без всякой обиды. — Кое-кому из них не нравится, что в стенах монастыря живет женщина, и все без исключения боятся того, что может произойти, если они останутся с ней наедине.

— Вот бедняги!

Фома поднял глаза от котла. Появление Анны вызвало у него робкую улыбку, ставшую гораздо шире при виде поспешного бегства монаха. Однако, увидев меня, он нахмурился и, видимо растерявшись, выпустил из руки черпак. Тот сразу же утонул в кипящем вареве, и Фома невольно выругался. Выражение, которое он употребил, вряд ли было почерпнуто им из Библии.

— Деметрий пришел, — медленно произнесла Анна. — Он хочет задать тебе вопрос.

Я подошел поближе, миновав длинный ряд железных горшков.

— Мне удалось кое-что узнать о монахе. — Я сделал паузу, желая убедиться, что Фома понял смысл сказанного. Заметив, что глаза у него застыли, а лицо начало подергиваться, я продолжил: — Думаю, он находится сейчас в большом лагере вар… твоих земляков, что находится возле стен нашего города.

Фома нерешительно посмотрел на Анну, и та произнесла несколько слов на его родном языке.

— Я хочу, чтобы ты пошел туда и отыскал монаха в этом лагере.

Фома долго молчал, не обращая внимания на булькающий котел, выплевывающий в воздух брызги похлебки. Некоторые из них падали на тунику юноши, но он этого даже не замечал.

— Если я туда пойду, он меня убьет, — сказал наконец он.

Я покачал головой.

— Нет. Ты узнаешь, где живет монах, и после этого отправишься в дом моего друга. — От волнения слова буквально вылетали у меня изо рта, и я заставил себя говорить медленнее. — Он защитит тебя и передаст нам твое донесение. После этого придет много воинов, они поймают монаха и запрут его в темнице.

Анна опять перевела сказанное на варварский язык. Я наблюдал за Фомой, надеясь, что Анна не воспользуется моим незнанием этого языка, чтобы отговорить его принимать участие в этой безумной затее. Наконец Фома заговорил в ответ, пожимая плечами и размахивая руками. Я начинал все больше беспокоиться, что мои аргументы его не убедили.

— Я пойду.

Следя за потоком иноземных слов, я пропустил момент, когда Фома перешел на греческий, и ему пришлось повторить:

— Я пойду.

— Пойдешь?

Он неуверенно кивнул.

— Хорошо. Очень хорошо!

— Когда же он возвратится, он волен будет поступить так, как того пожелает. Захочет — вернется в страну франков, захочет — останется в Константинополе или поселится где-нибудь еще в империи. — Произнося эту тираду, Анна твердо смотрела мне в глаза. — Обещаешь?

— Обещаю!

Хотелось бы мне знать, как убедить Крисафия выполнить это обещание, когда юноша передаст монаха в наши руки и захочет остаться у своих соплеменников.

Если, конечно, проживет достаточно долго для этого.

κα

Мы стояли возле Адрианопольских ворот, дрожа от холода даже под плащами. Дождь, прекратившийся было вчера днем, снова пошел ночью и барабанил по крыше с такой силой, что я почти не сомкнул глаз. За два часа до рассвета мы — Анна, Фома и я — встретились у ворот при слабом свете факела, защищенного сводами арки. Горящие капли смолы с шипением падали с него в грязь под нашими ногами. Не слишком благоприятное начало для столь ненадежного предприятия!

— Если тебя будут расспрашивать, расскажи свою подлинную историю: как ты пришел сюда, какова судьба твоих родителей, как ты старался выжить в городских трущобах. Можешь обвинить во всех невзгодах ромеев, которые не помогли вашей армии и не оказали вам никакой помощи, когда вы вернулись в город.

Я не ждал, пока Анна закончит переводить мои слова, и не слишком заботился, поймет ли меня Фома. Все это я повторял ему прошлым вечером не меньше десяти раз, а сейчас говорил больше для того, чтобы успокоить нервы.

— Тебе нужно обогнуть Золотой Рог и выйти на другую сторону бухты. Прогулка эта будет не самой приятной, но переправляться отсюда на лодке значило бы подвергать тебя слишком большому риску. Дай мне твой плащ.

Фома неохотно снял промокший плащ и подал его мне, оставшись в тонкой тунике, которая была специально разодрана и выпачкана в грязи.

— Он умрет от холода, прежде чем доберется до озера, — пробормотала Анна.

Я почти надеялся, что она все-таки попытается отговорить юношу от участия в моем плане.

— Он должен выглядеть грязным, замерзшим и несчастным! — сказал я с нарочитой резкостью. — Как и полагается мальчишке, несколько недель прожившему в трущобах. Строго говоря, для этой роли он уже несколько толстоват!

Я вновь повернулся к Фоме.

— Твоя история должна вызывать в слушателях жалость. Найди рыцаря подобрее и попросись к нему в слуги или конюхи. Когда немного освоишься, попытайся отыскать монаха и разузнать, где бы мы могли его схватить. Как только выяснишь это, тут же беги в Галату и разыщи там дом торговца Доменико. Я показывал тебе это место на карте, помнишь?

Фома кивнул, хотя, наверное, только потому, что я закончил говорить.

Из караульного помещения вышел закутанный в накидку стражник. Мельком глянув на выписанный Крисафием пропуск, он без лишних слов принялся открывать засовы массивной двери. Я надеялся, что дождь, заливающий глаза, помешает ему как следует рассмотреть Фому: лучше, чтобы никто не видел, как юноша покидает город.

— Не нравится мне эта затея, — грустно сказала Анна. — Но Фома сам пошел на это, и мешать ему я не вправе.

Стражник открыл последний засов и налег плечом на дверь. Снаружи была только темнота и дождь.

— Ступай, Фома, — сказал я, легонько подтолкнув юношу вперед.

Фома шагнул к Анне, неловко обнял ее, затем повернулся ко мне спиной и мгновенно исчез в непроглядной ночи.


Я вернулся домой, в свою постель, но был настолько взбудоражен, что так и не заснул. Несколько часов я вертелся с боку на бок, заставляя себя успокоиться, однако и с закрытыми глазами продолжал видеть, как Фома уходит в темноту. Беспощадный утренний свет и шумная суета на улице терзали мои чувства, и мне не было покоя, даже когда удавалось ненадолго забыть о Фоме.

Наконец я сдался и выбрался из-под одеяла. Выглянув из окна, попытался определить, который час, но это оказалось не так просто: утренние сумерки ничем не отличались от дневного сумрака. Видимо, была примерно середина утра.

Я раздвинул шторы, подошел к каменной раковине и плеснул водой на лицо. Вода была ледяной, пол — тоже, но это не очень помогло мне взбодриться.

Зоя сидела за столом и зашивала прореху на рубашке.

— Сегодня ты поднялся позже Елены. Ей это не понравилось. Она говорит, что заботливый отец должен просыпаться ни свет ни заря.

— Пусть она оставит свое негодование при себе. Этой ночью я вообще не спал.

Я нашел горбушку хлеба, намазал ее медом и принялся лениво жевать. Зоя посмотрела на меня поверх шитья.

— Ты куда-то ходил этой ночью? Елене показалось, что она слышала стук двери.

Твердая корка оцарапала мне нёбо, и я поморщился.

— Да, я уходил. Темная ночь — лучшее время для темных тайн.

— И темной судьбы, — предостерегла меня Зоя.

Внизу хлопнула входная дверь, и на лестнице послышались легкие шаги. Кажется, это заняло больше времени, чем обычно, но наконец дверь в комнату отворилась.

— Проснулся наконец, — осуждающе сказала Елена. Она несла под мышкой корзину с хлебом и овощами. Ее палла была заляпана грязью. — Я уж думала, твой сон станет восьмым чудом света!

В голове у меня молоточком застучала боль. Я отнюдь не одобрял неуважительного поведения дочери, но постарался остаться спокойным.

— Моя душа тоже радуется при виде тебя. Что мы будем есть на завтрак? Баранину?

— Баранины не было. — Елена со стуком поставила корзину на стол. — Только вот это.

Я заглянул в корзину.

— Пост начнется дней через десять. Неужели ты не могла купить какой-нибудь рыбы или дичи?

— Праведным людям не нужен священник, чтобы знать, когда пировать, а когда поститься, — холодно ответила Елена.

— Выходит, его там не было? — спросила Зоя.

Я внимательно посмотрел на своих девочек.

— О ком это вы?

— О мяснике, — быстро ответила Елена. — Нет, не было. Он продал все мясо и отправился домой. Должно быть, в нашем городе много таких же прожорливых, как ты, папа, но они, по крайней мере, встают вовремя.

— Как мне хочется тушеной баранинки! Ну что ж, если родная дочь не может мне ее приготовить, придется идти в таверну. — Я надел теплую далматику, обулся и напоследок пообещал: — А днем мы, возможно, сходим к тетке торговца пряностями и повидаемся с ее племянником.

Последние слова, сказанные мною в знак примирения, вызвали у Елены необъяснимую реакцию: она топнула ногой, сверкнула на меня глазами и умчалась в спальню.

Я воздел руки к небу и взглянул на мою младшую дочь.

— Господи, что это с нею?

Но Зоя внезапно полностью сосредоточилась на шитье. Она уставилась на иголку и стала такой же загадочной, как и ее сестра. Моя попытка быть заботливым отцом потерпела неудачу.

— Я пошел в таверну, — сказал я Зое. — Буду есть тушеную баранину.


Увы, в этот день мне не суждено было поесть мяса. Не успел я выйти из дома, как передо мною появилась четверка печенегов. Трое сидели в седлах, четвертый стоял возле моей двери, держа свою лошадь под уздцы. За его спиной я увидел пятую лошадь.

— Ты должен явиться во дворец, — известил меня спешившийся печенег. — Немедленно!

Я потер виски.

— Неужели удалось поймать монаха? Если это не так, то я предпочту сначала позавтракать. Крисафий может и подождать.

Печенег шагнул вперед, ощетинившись.

— Приказ исходит не от евнуха, а от человека, с которым ты не можешь не считаться. Идем!

И я пошел.

У меня было много причин пожалеть о том, что варягов сослали на городские стены, и не последней из них было то, что они всегда включали меня в разговор. В отличие от них печенеги держались отчужденно. Двое из них ехали впереди, двое — позади, причем со скоростью, позволявшей им отдавать лишь короткие приказы, куда ехать. Я даже почувствовал благодарность к лошадкам, сократившим время поездки, хотя голова у меня от тряски в седле разболелась еще больше.

Избранный печенегами путь был таким же прямым и бесхитростным, как и их манеры: мы выехали на Месу, миновали Милион и Тетрапилон и въехали на Августеон, с которого на нас взирали лики древних правителей. Как только мы остановились, воины спешились и принялись разгонять торговцев свечами и образками, заполонивших собой внешний двор храма Святой Софии. Они проложили путь к огромным Халкийским воротам, сунули поводья своих скакунов в руки стоявшего возле ворот конюха и, оставив позади просителей и праздных зевак, вошли в первый дворик императорского дворца. Мне не оставалось ничего иного, как только покорно следовать за ними. Я быстро потерял счет поворотам, коридорам и дворикам, поскольку два печенега постоянно наступали мне на пятки, не давая времени сориентироваться. Бесконечные мраморные залы и золотые мозаики походили друг на друга как две капли воды. О том, что мы приближаемся к внутренним покоям дворца, можно было судить единственно по тому, что залы и коридоры эти становились все безлюднее.

Мы остановились у двери, по бокам которой стояли две огромные урны, каждая высотой в человеческий рост. Печенег, шедший первым, повернулся ко мне и указал рукой на зеленый внутренний дворик:

— Сюда!

Я немного выждал, чтобы перевести дыхание и обрести уверенность. Потом шагнул из коридора — и попал в другой мир.

Это был не просто дворик, как я подумал вначале, — это был сад. Однако сад, подобных которому я не только никогда не видел, но даже и вообразить не мог. Снаружи, в городе, стояла глубокая зима и лил дождь, здесь же был самый разгар лета. Залитые золотистым светом деревья были усыпаны чудесными цветами и плодами. Земля под ногами была такой мягкой, словно я ступал по зеленому ковру, но трава казалась настоящей. Она была влажной, но, должно быть, от росы, потому что, глядя вверх сквозь ветви и трепещущие листья, я видел лишь глубокую синеву. И где-то там в деревьях распевали птицы.

У меня закружилась голова. Я сделал несколько шагов вперед и, оглянувшись назад, не увидел никаких признаков двери. Откуда-то сбоку донесся тихий звук, напоминающий шелест листвы или шелка, хотя ветра здесь не чувствовалось, и я стремительно повернулся, чтобы не пропустить появления какого-то сказочного создания.

Я почти ожидал увидеть перед собой кентавра, грифона или единорога, но это оказался человек. Человек, чье великолепие затмевало легенды. Корона на его голове блистала подобно солнцу, как будто сама являлась источником таинственного света. Длинная пурпурная мантия была расшита золотом, а лор, пересекавший широкую грудь, мог бы служить доспехами богу, так обильно он был украшен драгоценными каменьями.

Еще не успев увидеть красные носки сапожек этого человека, я рухнул наземь. Земля подалась подо мной, словно вбирая меня в себя, и я поскорее раскинул руки, чтобы удержаться на поверхности, и пробормотал слова приветствия. Хотя все сооружения, в которых я видел его прежде — огромная церковь, золотой зал и ипподром, — были великолепны в своем роде, но только здесь, в этом саду я впервые поверил, что человек действительно может быть живым светилом, что он может здравствовать тысячу лет.

— Встань, Деметрий Аскиат!

С некоторым усилием я оторвался от мягкой, как губка, почвы и встал, держа глаза опущенными. В голосе императора было что-то рассудительное, приземленное, не вполне соответствующее этому чудесному месту.

— Тебе нравится мой сад?

— Твой… твой сад? Да, мой господин, — пробормотал я.

— Я не думал, что его вид приведет тебя в такое смущение. На меня он действует успокаивающе, ибо совсем не походит на тот мир, которым мне выпало править.

— Да, мой господин.

Император поскреб в бороде и взглянул мне в глаза.

— Деметрий, я позвал тебя сюда, чтобы поблагодарить. Если бы не ты, то я оказался бы в небесном саду без всякой помощи искусных мастеров со всеми их ухищрениями.

Никогда прежде мне не доводилось принимать похвалы от императора, и я не знал, как должен отвечать. Вконец смутившись, я зачем-то переспросил:

— Ухищрениями, господин?

— Неужели ты думаешь, что я способен управлять погодой и временами года? Попробуй на ощупь эти листья на дереве, эти бутоны, готовые вот-вот раскрыться в цветок.

Я протянул руку и потер между пальцами один листик. На вид это был молодой дубовый лист с блестящей, будто навощенной, поверхностью и темными прожилками, разбегающимися от черенка. Но на ощупь…

— Прямо как шелк! — восхитился я.

— Вот именно. — Император Алексей повел рукой вокруг себя. — Все эти деревья, трава и даже небо сделаны из шелка. Солнце здесь заменяют зеркала и светильники, если же ты сорвешь одно из этих яблок и попытаешься его надкусить, то сломаешь себе зубы. В отличие от моего царства здесь никогда не бывает ни осени, ни зимы.

— Этим временам года отведены другие залы? — подумал я вслух.

Алексей хрипло рассмеялся.

— Возможно, но я их пока не нашел. Я прожил во дворце пять лет, прежде чем обнаружил это помещение. Тогда-то я и поручил мастерам восстановить все это великолепие. — Он кашлянул. — Но я пригласил тебя сюда не для того, чтобы беседовать о моем саде, Деметрий. Как я уже сказал, я хочу отблагодарить тебя за то, что ты отвел топор предателя от моей шеи.

— Я сделал бы то же самое для любого человека.

— Не сомневаюсь. Однако не каждый человек может вознаградить тебя так, как я.

— Твой советник и так платит мне куда больше, чем я заслуживаю. Я всего лишь…

Алексей улыбнулся.

— Неважно, чего заслуживаешь ты, — мой советник платит тебе за то, чего стою я. А я плачу за то, что ценю сам. Я приказал своим секретарям выплатить тебе определенную сумму. Думаю, ты останешься доволен.

— Благодарю тебя, мой господин! Щедрые дары плывут из твоих рук, как вода из…

Император недовольно качнул головой.

— Мне не нужна твоя лесть. Пусть льстит тот, кто не способен ни на что иное. Хочешь доказать свою верность — докажи ее поступками.

— Да, мой господин.

— Крисафий сказал, что, по твоему мнению, меня пытались убить варвары. Те самые люди, которые стоят сейчас лагерем в Галате, едят мой хлеб и отказываются принимать моих послов.

— Есть очевидные причины думать так.

Император сорвал с ветки шелковый листик и смял его в руке.

— Мой брат Исаак считает, что мы должны немедленно уничтожить войско варваров, а выживших отправить в цепях по морю к их родным берегам. Кстати, у Исаака есть множество единомышленников как во дворце, так и в городе.

— Это будет нарушением законов Божьих, — возразил я, не зная, что еще тут сказать.

Алексей отбросил шелковый листик в сторону.

— Это будет нарушением законов здравого смысла. Варвары находятся здесь, потому что я сам попросил их прийти на помощь. И если они явились в количестве куда большем, чем я надеялся, и со своими собственными целями, они все равно нужны мне. Спасти наши восточные земли без их помощи мы не сможем.

— Многие считают, что варвары пришли не спасать эти земли, а захватить их для себя.

Мне трудно было поверить, что я пытаюсь обсуждать с императором вопросы столь важного значения, но вопреки всем ожиданиям он охотно откликнулся на мои слова:

— Разумеется, так оно и есть. Неужели они прошли полмира лишь для того, чтобы защищать мои интересы? Поэтому я и хочу, чтобы они уже сейчас поклялись вернуть то, что принадлежит мне по праву. Судьба прочих земель за нашими восточными границами меня не особенно интересует. Я предпочту иметь соседями христиан, а не турок и фатимидов.

— Мой господин, неужели ты настолько доверяешь этим варварам?

— Доверяю, пока они держат свои мечи подальше от меня. А они умеют ими пользоваться. Когда норманны вторглись в наши пределы, я двенадцать раз встречался с ними на поле боя и проиграл все битвы одну за другой. И тем не менее я прогнал их с наших земель. Почему? Потому что они не привыкли доверять друг другу! В этом смысле они куда слабее сарацин. Их объединяет ненависть к исмаилитам и разделяет жажда богатства и власти. Они получат золото и земли, а мы сохраним наши владения и будем сосуществовать рядом в некоторой зависимости друг от друга.

— И это получится?

Алексей фыркнул совсем уж не по-императорски.

— Поживем — увидим. Варваров могут вырезать турки, они могут перессориться прежде, чем дойдут до Никеи, их пресвитеры могут решить, что Господь ждет от них совершенно иных подвигов. Но ничего этого вообще не произойдет, если мне не удастся вынудить их военачальников дать мне клятву. — Император взял меня за руку. — И эта клятва станет надежной основой нашего союза. Если варвары все-таки убьют меня или будут замешаны в попытке сделать это, между нашими народами начнется большая война, и единственными победителями в ней будут турки!

На этом аудиенция завершилась. Я покинул сказочный сад вечной весны и вернулся в привычный мне мир, где все еще шел дождь.

κβ

Дождь лил почти две недели, и я постоянно ходил с мокрыми ногами. Я проводил много времени возле ворот, наблюдая за входившими в них варварами, желавшими посмотреть на наш город. Обычно они входили в городские ворота молча, некоторые же из них, желая скрыть волнение, начинали отпускать неуместные и оскорбительные шутки. Из-за этого дело порой едва не доходило до потасовок, но бдительные стражники тут же растаскивали задир. Судя по всему, они действовали согласно распоряжению императора. Впрочем, меня интересовал только Фома.

Первые два дня после его ухода я не мог думать ни о чем другом, хотя и понимал, что первые вести от него смогу получить лишь через несколько недель. Жизнь юноши была на моей совести, и мне ужасно хотелось расспросить о нем заезжих торговцев, имевших дело с франками, но я не осмеливался сделать это. По крайней мере, не приходило вестей о его смерти, и постепенно мои мысли обратились к более насущным заботам. Но этот груз постоянно лежал на моем сердце, и порой тревога за Фому вторгалась в мои сны.

Мне приходилось проводить немало времени и во дворце. Подобно бесплотному духу я бродил по его бесконечным коридорам, разговаривая с гвардейцами и слугами, выискивая любые признаки неполадок, — словом, весь обратившись в зрение и слух, как велел Крисафий. Этого было явно недостаточно за те деньги, что платил мне евнух, но все же я ощущал большое напряжение, ибо каждый час, проведенный мною во дворце, был наполнен ужасом, что вот сейчас явится раб и объявит, что император мертв. После аудиенции, данной мне императором в искусственном саду, я видел его только единожды, и то с большого расстояния: он восседал недвижной статуей в центре процессии, состоящей из монахов, охранников и знати. Он вновь стал казаться мне обитателем какого-то иного мира.

С братом же его я встретился примерно через неделю после означенной аудиенции. Утро того дня я провел на городских стенах и потому чувствовал себя слишком усталым для того, чтобы беседовать с высокомерными секретарями, которым все равно нечего было мне сообщить. Я решил немного отдохнуть и побродить по пустынным, безлюдным галереям. Однако стоило мне свернуть в одну из них, как я услышал звук голосов. Не веселый гомон придворных и не болтовню служанок, а приглушенный шепот людей, не желающих, чтобы их услышали. Голоса доносились из-за дверцы между колоннами, приоткрытой на маленькую щелочку, не позволяющую разглядеть тех, кто находился внутри.

Заслышав мои шаги, говорящие притихли. Быстро оглядев пустынную галерею, я подошел к дверце и открыл ее ударом ноги.

— Деметрий?

Севастократор повернул ко мне голову, и я упал на колени, но все же успел заметить второго человека, который отступил в дальний угол, когда Исаак шагнул вперед. Поначалу брат императора растерялся, но пока я оценивал обстановку, он сумел взять себя в руки.

— Вставай, — приказал он мне. — Что ты делаешь в этой части дворца?

— Я заблудился, — ответил я. — Услышал голоса и решил справиться о том, как мне отсюда выйти.

Исаак нахмурил брови.

— Граф Гуго, позволь представить тебе Деметрия Аскиата. Он помогает нам расстроить планы наших врагов.

Я низко поклонился. Похоже, граф Гуго совершенно забыл писца, сопровождавшего его в посольской поездке в становище варваров. Что до меня, так я и через несколько месяцев не сумел бы забыть щеголеватого франка, на которого чуть не помочились прямо в палатке командующего.

— Граф Гуго — один из немногих франков, понимающих, что христианам надлежит объединиться под знаменем Бога и поставленного Им на царство императора, — объяснил Исаак. — Он надеется воззвать к здравому смыслу своих соотечественников.

— Увы, пока без особого успеха, — мрачно произнес Гуго, поигрывая агатовой фибулой на мантии. — Некоторые из них весьма разумны, но беда в том, что они слишком внимательно прислушиваются к ядовитым речам этого щенка Балдуина.

Исаак испытующе посмотрел мне в глаза.

— Подобные заботы Деметрия не касаются. Если ты действительно искал выход отсюда, пройди через северные двери этого коридора и не сворачивай до тех пор, пока не окажешься возле церкви Святого Феодора. Дальше и сам найдешь дорогу.

Я поклонился севастократору.

— Благодарю тебя, всемилостивый повелитель!

Исаак ответил на мой поклон натянутой улыбкой.

— Долг кесаря — направлять своих подданных. Возможно, мы увидимся на будущей неделе, во время игр?


Я и впрямь увидел его на играх, а вот он вряд ли заметил меня. Севастократор восседал на позолоченном троне возле своего брата на балконе Кафизмы, я же сидел на одной из верхних скамей южной части трибун вместе с группой жирных армян, которых интересовали только ставки и медовые фиги. Хуже того, армяне эти поддерживали «зеленых».

— Как можно поддерживать этих «зеленых»? — спросил я у моего соседа, сухощавого человечка, постоянно грызущего ногти на руках. — С тем же успехом можно было бы принять сторону солнца.

Человечек с ужасом глянул в мою сторону и снова занялся ногтями.

— Деметрий!

Я настороженно поднял глаза, поскольку на ипподроме можно встретить множество людей и не все они приятны для общения. Но этого человека я рад был увидеть, хотя с трудом узнал его без топора и доспехов. Варяг был одет в шерстяную коричневую тунику, подпоясанную широким кожаным ремнем, и высокие сапоги, которые бесцеремонно впихнулись в крохотное пространство между мной и моим нервным соседом.

— Разве ты не должен быть на стенах?

— Стены эти простояли без меня уже семь столетий. Устоят и сегодня. — Сигурд уселся на скамью рядом со мной, отодвинув моего соседа. — Хочу посмотреть, как будут выигрывать «зеленые».

Я застонал:

— Опять эти «зеленые»! Почему ты решил, что они выиграют?

Сигурд недоуменно пожал плечами.

— Потому что они всегда выигрывают. Как же не поддержать самую сильную команду? Только не говори мне, что ты болеешь за «синих».

— Я поставил на «белых».

Сигурд загоготал. У него явно улучшилось настроение за те несколько недель, что я не видел его.

— На «белых»? Ну ты, брат, даешь! Они ведь никогда не выигрывают!

— Пока нет. Их день еще придет.

— Но они даже не пытаются победить. Им отведена совсем иная роль. Они действуют в интересах «синих»: спихивают «зеленых» с беговой дорожки, чтобы открыть дорогу «синим». Они им не соперники. С тем же успехом ты мог бы рассчитывать, что я поставлю на «красных».

Для тех, кто поддерживал «белых», эти аргументы были не новыми.

— Уж скорее я мог бы рассчитывать, что колесница «зеленых» когда-нибудь наткнется на центральную перегородку. В тот единственный раз, когда отец привозил меня в Константинополь, он привел меня сюда и велел выбрать себе команду. В тот день я был одет в белую тунику и потому остановил свой выбор на команде «белых».

— Как жаль, что ты был не в зеленом! — без особой жалости заметил Сигурд.

— Ничего подобно. В один прекрасный день «белые» все равно выиграют.

— Это случится только в том случае, если «зеленых», «синих» и «красных» сразит лихорадка!

— Зато одна эта победа доставит мне куда больше радости, чем тебе сотня побед «зеленых»!

Сигурд печально покачал головой:

— Боюсь, Деметрий, ты не доживешь до такого дня.

К счастью, в этот момент раздались фанфары. Мы тут же прекратили спор и обратили взоры на поднявшегося со своего трона императора.

Несмотря на то что скачки только начинались и ипподром был заполнен всего на три четверти, церемония приветствия императора велась по полному чину. На трибунах сидели десятки тысяч представителей самых разных народов и разных групп населения. В отдалении, над главными воротами, вставали на дыбы четыре бронзовых коня, словно собираясь унести в небо золотую квадригу. За ними вздымался огромный купол Святой Софии, венчая собой горизонт. Вдоль центральной перегородки возвышались многочисленные статуи и колонны, памятники тысячелетней истории состязаний. Рядом с памятниками императорам стояло с полдюжины изваяний Порфирия и других легендарных колесничих, а еще дальше виднелись сонмы святых и пророков. Я заметил Моисея с каменными скрижалями в руках, святого Георгия, замахнувшегося копьем, и Иисуса Навина, трубящего в рог с вершины колонны из песчаника.

Проходившая в Кафизме церемония подошла к концу. Император сел на трон, и в тот же момент под оглушительный рев толпы из ворот выехали колесницы. Они развили приличную скорость на влажном песке арены и прошли северную отметку уже через несколько мгновений. Группы людей, одетых преимущественно в синие и зеленые одежды, вставали с мест и дружно вопили, приветствуя своих чемпионов, когда те пролетали мимо. Никто не надел на себя белое или красное: не нашлось таких дураков, которые поддерживали бы молодые команды, бывшие на подхвате у серьезных соперников.

Доехав до южного столба, колесницы несколько замедлили движение на повороте. Они оказались прямо под нами, но именно в этот момент какой-то безмозглый почитатель «зеленых» извлек невесть откуда огромное полотнище соответствующего цвета, заслонившее от нас всю картину. К тому времени, когда мы снова увидели участников бегов, те уже находились под Кафизмой.

— Это ведь «белые» скачут впереди? — спросил я, прищурившись. — А твои «зеленые» тащатся в самом хвосте!

— Если бы «белые» смогли сохранить такой же отрыв в течение еще семи кругов, их колесничему поставили бы памятник на центральной перегородке!

Сигурд сидел на самом краю скамьи, силясь разглядеть происходящее на другом конце арены. Он выглядел счастливым, точно десятилетний мальчишка.

— У них такая тактика, — пробормотал я сквозь зубы.

Как обычно, «белые» с самого начала рванули вперед и к концу первого круга опережали «красных» на целый корпус, а «синих» и «зеленых» — даже больше. Однако преимущество это было иллюзорным, поскольку основные соперники постепенно набирали скорость.

— Они возьмут свое на прямой, — твердил Сигурд, с тревогой глядя на любимую команду. — Посмотрим, кто будет первым на следующем повороте!

— У них ничего не выйдет, с такими-то параличными мулами по бокам!

Увы, мои слова были порождены единственно надеждой, но никак не здравой оценкой. Я заметил, как возничие «зеленых» и «синих» напрягли бедра, побуждая свои упряжки перейти на более быстрый ритм. Ведущие две команды стали постепенно уставать, причем «белые», к сожалению, сильнее, чем «красные», и в скором времени все четыре колесницы оказались примерно на одном и том же уровне. Ипподром затих в напряженном ожидании, зрители один за другим начали подниматься с мест.

— Твои «белые» не впишутся в поворот — вон как они близко от центральной перегородки!

Похоже, Сигурд был прав и на сей раз. Для того чтобы совершить столь резкий поворот, «белым» пришлось бы существенно снизить скорость. «Красные», тут же решившие воспользоваться их оплошностью, стали забирать вправо, явно желая дать дорогу «зеленым».

— Похоже, твой колесничий ничем не лучше коней, — удовлетворенно заметил Сигурд.

Впрочем, злорадство его было преждевременным, ибо «белые» и не думали замедлять ход. Мало того, они вновь стали набирать скорость. Возничий «красных» удивленно глянул на соперника и принялся нещадно стегать коней, чтобы обойти «белых». Он с силой натянул поводья, пытаясь подрезать «белых», но ему не хватило места, да и нервишки подвели.

Незадолго до того, как подъехать к повороту, колесничий «белых» резко замедлил скорость своей упряжки и, аккуратно вписавшись в поворот, выехал на дальнюю дорожку, в то время как «красные» пронеслись мимо столба и едва не врезались в стену.

— «Зеленым» это не поможет! — прокричал я в ухо Сигурду.

— Мне почему-то казалось, что «белые» должны были выбить «зеленых», а не «красных». Может, они просто перепутали цвета?

Зрители опять повскакали с мест и подняли невообразимый шум, подбадривая своих фаворитов, которые постепенно подбирались все ближе к «белым», сильно снизившим скорость. К следующему повороту, если не раньше, «синие» и «зеленые» должны были нагнать лидеров, как это всегда и бывало. И, как уже сказал Сигурд, на прямой никто не смог бы обогнать четверку «зеленых», даже если бы команды вышли на нее колесо к колесу.

Понимавший это возничий «белых», решив избрать оборонительную стратегию, стал замедлять ход, с редкостным мастерством перегораживая путь то «зеленым», то «синим». Но когда твои кони устали, а соперники дышат тебе в спину, одного мастерства может оказаться недостаточно. Колесницы вышли на пятый круг, и возничий «зеленых» взял немного влево. «Белые» мгновенно отреагировали на этот маневр, однако их реакция оказалась слишком поспешной — «зеленые» тут же стремительно рванулись вперед и вскоре поравнялись с «белыми». Толпа неистовствовала, предвкушая победу «зеленых». Увы, исход скачек был предрешен.

— Неплохо, неплохо… — сказал Сигурд, довольно потирая руки. — Хотя могло быть и лучше. Он слишком долго выжидал. Впрочем, я нисколько не сомневался в его победе.

— Именно поэтому я никогда не поддерживаю «зеленых».

Люди в зеленых одеждах перебрались за ограждение и побежали по арене обниматься со своим колесничим. Они накинули на него мантию победителя и подняли его на плечи для триумфального обхода. Справа от меня дворцовые стражники открыли ворота, ведущие к лестнице Кафизмы, по которой победитель должен был взбежать в императорскую ложу. Сидевшие вкруг меня армяне дружно ликовали и горячо обсуждали увиденное, в то время как другие зрители спорили о том, нужно ли «синим» сменить возничего или лучше отправить своих лошадей на пастбище и набрать свежую команду.

Я искал взглядом торговца фруктами, когда краем глаза уловил на арене какое-то движение. Один из зрителей перебрался через барьер и побежал по краю дорожки. Достигнув подножия лестницы, он проскочил между растерявшимися от неожиданности стражниками и побежал наверх к Кафизме. Прямиком к императору.

Я в панике вскочил со скамьи. Неужели это тот самый момент, которого я не должен был допустить? Неужели наемный убийца готов убить императора на глазах у сотни тысяч ромеев? Возможно ли, чтобы это был монах? Он находился слишком далеко, и к тому же его заслоняли от меня перила лестницы. Опешившие гвардейцы наконец-то пришли в себя и бросились его догонять, но он сильно опередил их и поднимался все выше. Я подумал, что если сейчас он достанет из-под туники лук, то с легкостью сможет прицелиться в императора.

Еще не зная, что делать, я бросился бежать. Не вниз, где шумела и ликовала ничего не подозревавшая толпа, а вверх, к аркаде, шедшей по периметру стадиона. В этот час она была практически безлюдной, кроме нескольких детей, спасавшихся там от шума, и я несся по ней подобно Порфирию, стремясь туда, где к Кафизме спускалась лестница. Я достиг этого места так быстро, что чуть не свалился с лестницы головой вперед, но, отчаянно вцепившись в плечо проходившего мимо разносчика вина, сумел устоять на ногах.

Добравшись до антресолей, находившихся на уровне второго этажа Кафизмы, я остановился. Нарушитель спокойствия добежал до убранного венками помоста победителя и упал на колени. Из императорской ложи выпрыгнули печенеги и окружили его, держась на некотором расстоянии. Закончив кланяться, этот человек поднялся на ноги.

— Властитель мира! — возгласил он. — Последний из твоих подданных молит тебя об аудиенции! Услышь мое прошение, о повелитель, и узнай, чего ждет от тебя твой народ!

Он говорил громким, хорошо поставленным голосом, каким говорят в театре. Его слова далеко разносились по трибунам, потому что вокруг внезапно наступила тишина. Я слышал лишь, как его речь шепотом передавали по ипподрому.

Император сидел на троне подобно статуе Соломона. Он ничего не говорил и не двигался. Безмолвствовали и его приближенные и стражники.

Установившееся молчание показалось мне зловещим. Оратор же, похоже, черпал в нем силы.

— Скажи мне, о повелитель, что делают у стен нашего города эти варвары и еретики, которые живут в наших домах и едят наш хлеб? Почему ты терпишь их бесчинства и разжигаешь их аппетиты, дозволяя им грабить наши земли? Любой твой подданный скорее согласится умереть, защищая свой дом от этой напасти, нежели допустит, чтобы эти волки рыскали здесь. Выведи же на бранное поле свое войско, о повелитель, и изгони их с наших берегов так же, как некогда изгнал норманнов и турок! Неужели мы покоримся их воле и подчинимся их силе? Нет!

Он был не единственным, кто ответил на его вопрос. Со всех сторон послышались возгласы, эхом вторившие его утверждению.

— Неужели мы будем просто смотреть, как кельты бесчестят наших дочерей, разворовывают нашу казну и занимают наши жилища! Неужели мы вопреки учению нашей церкви когда-нибудь признаем, что Дух Святой исходит и от Сына? Неужели наш патриарх станет рабом норманнского понтифика? Неужели мы предпочтем опресноки квасному хлебу? Нет!

Крики «Нет!» слышались теперь даже с дальних трибун ипподрома. Император же по-прежнему оставался неподвижным.

— Эти варвары отвратительны Богу и Церкви Его, а также всем истинно верующим! — Оратор все больше входил в раж: его лицо раскраснелось, и он беспорядочно размахивал руками. — Они у нас в руках, и мы не протянем им руку дружбы, а сожмем их в кулаке, пока кровь не потечет у нас между пальцами! О властитель мира, твой народ просит тебя повести войска на битву и вернуться с победой, равной твоему славному триумфу у Лариссы! Если ты не хочешь делать этого, позволь другому члену твоей семьи возглавить войско и изгнать варваров из наших домов. Защити имя Христа и честь империи! Смерть варварам!

Слова его были подобны ветру, раздувающему тлеющие уголья. Едва они сорвались с уст оратора, как толпа подхватила их, и этот призыв быстро разнесся по всему ипподрому. Он звучал громче, чем вопли зрителей на гонках колесниц, и даже громче, чем восторженные крики по случаю коронации императора:

— Смерть варварам! Смерть варварам! Смерть варварам!

Все тут же забыли об ораторе. Кем бы ни был этот человек, которого печенеги уже успели стащить с помоста, какая бы партия или сила ни послала его сюда (эти сведения у него, безусловно, выпытают в темнице), он достиг цели. Не знаю, насколько прав был император, когда хотел доверить варварам возврат азиатских владений, но то, что он сказал мне в своем чудесном саду, было истинной правдой. Если он умрет, разразится война. И, глядя на дышащие ненавистью лица людей на ипподроме, я опасался, что в этой войне не будет победителей.

κγ

Великий пост в этом году тянулся особенно медленно, и причиною этого был прежде всего страх. Казалось, что над городом нависла мрачная туча. Ненависть сотен тысяч горожан к лишившим их покоя и достатка варварам усиливалась день ото дня. Варвары отняли святость даже у самого поста, ибо нарушить его теперь было невозможно даже при всем желании. Елена каждый день ходила на рынок в надежде купить хоть что-нибудь съестное. Остались не у дел не только торговцы. Жившие в дальнем конце Месы косторезы и златокузнецы целыми днями праздно сидели на ступеньках. Работы хватало только у священнослужителей, не устававших возносить молитвы о ниспослании достатка и мира.

И все это время на другом берегу Золотого Рога, у стен Галаты, горели костры в лагере варваров. Их становилось все больше по мере того, как с запада подходили все новые и новые отряды, и главной задачей императора и его несгибаемых печенегов было удерживать вновь прибывших в отдаленных деревнях, не давая им соединиться с их соотечественниками в Галате. Стычки между ромеями и забредавшими в город франками также случались все чаще. Когда же один из караульных едва не лишился глаза, пытаясь защитить молодого оруженосца от толпы, варваров и вовсе перестали пускать в город. Круг моих обязанностей свелся к обходу дворцов.

Это было нудное, утомительное занятие, ведь мне не нужно было ничего делать, только ходить и наблюдать. В начале марта я даже попросил Крисафия освободить меня, но он отказался, сославшись на императора, который был непреклонен в том, что необходимо устранить любой возможный риск. Так что я продолжал выполнять эту работу, хорошо оплачиваемую, но не приносящую удовлетворения.

В эти мрачные дни, когда зима все еще удерживала свои бастионы против наступления весны, единственным утешением стала наша дружба с Анной. Хотя Анна и не могла простить мне авантюру с Фомой, она все-таки приняла мое приглашение на обед перед Великим постом, затем пришла еще и еще раз и вскоре стала являться к нам без всякого приглашения. В нашем доме она была желанным гостем и проводила у нас целые вечера. Если монахи в монастыре и мои соседи по улице имели что-то против этого, они не выражали своего недовольства вслух. Те, кто хорошо знал нашу семью, заявляли, что присутствие женщины в доме — большое благо для моих дочерей, которым всегда не хватало внимания со стороны отца, вечно занятого делами. Вероятно, они были правы, потому что моим девочкам эта зима далась нелегко, а Анна умела успокоить и подбодрить их. В последнее время Елена держалась особенно замкнуто и даже перестала пикироваться со мной по поводу устройства ее замужества. И это было кстати: ни одно приличное семейство не стало бы заключать брачных союзов в столь ненадежное время.

А оно было ненадежным: все восемь недель Великого поста нам казалось, что мы сидим на ворохе сухой лучины для растопки, на которую то и дело сыплются искры. Например, произошла крупная стычка с вновь прибывшими варварами, не желавшими оставаться в Сосфении на Мраморном море. Ходили слухи, что император на всякий случай собрал близ Филеи, находившейся на расстоянии одного дневного перехода от города, большую армию. Торговцы поговаривали, что эпарх приказал существенно ограничить объемы доставлявшихся варварам товаров, дабы склонить франков к повиновению. Ни одна из этих искр не привела к пожару, однако все понимали, что ситуация может измениться в любое мгновение.

В Великую среду, то есть в среду на Пасхальной седмице, последней неделе поста, паутина, которой император опутал варваров, начала распутываться. Вернувшись с вечерней службы, Анна, я и мои дочери сели ужинать и, как зачастую случалось в последнее время, принялись обсуждать возможности нашего избавления от варваров.

— Папа, — обратилась ко мне Елена, — ты целыми днями находишься во дворце. Что там слышно о варварах?

В присутствии Анны моя дочь вела себя куда сдержаннее и благоразумнее, чем обычно.

— Почти то же, что и повсюду на улицах. В этом смысле сановники мало чем отличаются от бакалейщиков. Правда, сегодня один торговец зерном шепнул мне на ухо, что получил приказ прекратить продажу зерна варварам. Если они не начнут выращивать собственную пшеницу, то умрут от голода. Я знаю, что им уже две недели не привозят фуража.

Анна доела свою похлебку.

— Мне кажется, это глупо. Моя двоюродная сестра, которая живет в Пикридии, говорит, что франки день ото дня становятся все наглее и наглее. Вчера они оставили свой лагерь и ворвались в их деревню. Печенеги с трудом их остановили.

— Почему же они не уходят? — спросила Зоя. — Наши стены слишком высоки для нас, а армия слишком сильна. Зачем же им оставаться здесь и делать нас несчастными?

Я положил руку на ее маленький, крепко сжатый кулачок.

— Потому что и им, и императору нужно одно и то же — наши утраченные земли в Азии, и никто не хочет уступать. Варвары не могут достигнуть этих земель без разрешения императора, а он не хочет давать это разрешение, пока они не согласятся принести ему клятву. Император не может прогнать их без применения силы, а применив силу, он разрушит союз и потеряет последнюю возможность вторгнуться в Азию. Мы похожи на двух змей, которые свились между собой так тесно, что не могут укусить друг друга.

— И те и другие ведут себя как варвары, — заявила Елена, у которой всегда имелась своя точка зрения. — Почему великие люди бывают такими вздорными и упрямыми, как Ахилл у стен Трои? Ведь главная цель состоит в освобождении ромеев — христиан — из-под турецкого ига, так какая разница, чья именно армия их освободит?

— Разница есть, и огромная, — твердо возразил я. — Спроси у Сигурда, во что норманны превратили его родину. Весь народ попал в рабство, а само королевство подверглось разграблению. Они коварны и жестоки, и правление их мало чем будет отличаться от правления турок. Именно поэтому император настаивает на своем.

— Тогда почему…

Анна внезапно замолчала, услышав яростный стук в дверь, донесшийся снизу. От неожиданности я подскочил на месте и разлил по столу похлебку. Анна с любопытством посмотрела на меня.

— Ты ждешь каких-то гостей?

— Все, кого я приглашал, уже здесь, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Пойду взгляну.

Я зашел в спальню, чтобы достать из сундука нож, и стал спускаться по ступенькам.

— Кто там?

— Сигурд. Евнух приказывает тебе немедленно прибыть во дворец.

Я застонал от досады. Видимо, Крисафий решил не давать мне покоя ни днем ни ночью.

— Неужели он не может подождать до завтрашнего утра?

Варяг мрачно покачал головой.

Я взбежал вверх по лестнице и увидел три повернутых ко мне лица, на которых было написано ожидание.

— Меня вызывают во дворец, — быстро заговорил я. — Когда вернусь — не знаю. Анна, ты не могла бы остаться с девочками? Можешь лечь на мою кровать. А я… я лягу на полу, если вернусь.

Елена попыталась возразить, что она вполне в состоянии присмотреть за собой и за Зоей, но сразу утихомирилась под строгим взглядом Анны.

— Разумеется, — сказала Анна. — Однако утром мне придется вернуться в монастырь.

— Надеюсь, что даже советник не осмелится задерживать меня чересчур долго.


На улице снова похолодало, хотя днем казалось, что зима уже ослабила хватку и уступила место весне. Сигурд ждал меня под аркой дома напротив. Едва я запер за собой дверь, как он тут же покинул свое укрытие и присоединился ко мне.

— Что стряслось? — тихо спросил я, когда мы стали подниматься на холм. — Варвары начали военные действия?

Сигурд пожал плечами.

— Сомневаюсь. Во всяком случае, со стен ничего не видно. Два часа назад к воротам подъехал посланник, потребовавший, чтобы я отвел его во дворец. Однако не успел я представить его страже, как какой-то очень важный сановник увел его с собой. Мне было приказано подождать, и немного позже евнух передал мне через слугу приказ доставить тебя во дворец, что я и делаю. — Он сделал паузу, заполняя тишину грохотом своих сапог. — Даже стоять часовым на стене почетнее, чем быть на побегушках у евнуха!

— Помнится, мы познакомились в подобной же ситуации, — напомнил я.

— Тогда все было иначе.

Луна шла на убыль, ее бледный полумесяц освещал нам путь. Мы миновали несколько широких, украшенных древними статуями площадей, прошли под триумфальной аркой и вскоре оказались возле дворца.

Сигурд обменялся несколькими фразами с охранниками у ворот и завел меня в широкий коридор, в конце которого за большим столом сидел писец, корпевший при свете лампы над каким-то документом.

Писец поднял на меня глаза.

— Он отведет тебя в тронный зал, — сказал он, указывая на беззвучно появившегося из-за соседней колонны прислужника.

— А ты, Сигурд?

— Я подожду здесь.

Не говоря ни слова, прислужник повел меня по одному из главных дворцовых коридоров. За последние месяцы я проходил по этому коридору не один раз. Днем здесь всегда бурлила дворцовая жизнь всех уровней, и можно было встретить кого угодно — от дальних родственников императорской семьи до юных посыльных. Сейчас коридор был пуст, и пространство между редкими светильниками казалось почему-то особенно темным. Через какое-то время мы свернули и оказались в лабиринте маленьких комнаток и узких коридоров, затхлый запах в которых перебивал даже ароматы роз и ладана. Исчезни вдруг мой провожатый, и я заблудился бы здесь, как Тесей в лабиринте.

Слуга вывел меня к открытому перистилю и тут же испарился. Галереи, окружающие перистиль, освещались множеством великолепных паникадил, висевших на золотых цепях, пол же, в котором отражался ущербный диск луны, был отполирован до зеркального блеска.

Присмотревшись получше, я неожиданно понял, что вижу не пол, а необычайно спокойную поверхность пруда. В самом его центре находился небольшой островок, и к нему вела мраморная дорожка.

— Деметрий!

Я повернулся на голос и огляделся. Голос звучал откуда-то слева и как будто на расстоянии, но я никого не увидел. Мой взор привлекли стройные ряды тяжелых каменных колонн, высотой примерно в четыре человеческих роста. Конечно, я видел и более высокие колонны, скажем в храме Святой Софии, но мощная красота этих каменных стволов, возвышавшихся над прудом, сама по себе внушала благоговейный трепет.

Я пошел по галерее налево, разглядывая выложенные на полу мозаичные образы, изображавшие сцены из сельской жизни: едущих на осликах детей, пасущихся козочек, охотников, преследующих тигра. Эти идиллические картинки перемежались с жестокими сценами: медведь раздирал собаку, орел бился с обвившейся вокруг него змеей, гриф выклевывал куски мяса из тела поверженной лани. Переменчивые сине-зеленые лики выглядывали из витиеватых бордюров, изукрашенных листьями и цветами. В неверном свете масляных ламп можно было вообразить, что эти существа корчат мне рожи, когда я прохожу мимо.

Свернув за угол, я обнаружил источник голоса, взывавшего ко мне. Это был Крисафий. Он стоял посреди коридора, и, идя ему навстречу, я чувствовал себя неуютно под его пристальным взглядом.

— Севастократор Исаак сообщил мне важную новость, — тихо произнес он. — Его агенты, находящиеся в стане варваров, нашли монаха.

— Монаха?!

За последние несколько недель он почти исчез из моих мыслей. Хотя и оставалась какая-то вероятность, что он все еще прячется в городе и только ждет подходящего момента, чтобы напасть на императора, но каждый день, проведенный без известий о нем, уменьшал эту вероятность.

— Где именно его обнаружили?

— Неподалеку от причалов Галаты, в ночлежке возле городской стены. Это где-то в районе складов, которые в последнее время опустели, потому что торговцы боятся вести дела в варварском лагере.

— Но почему мне не сказали, что у севастократора есть там агенты? — спросил я. — Как же можно требовать от меня выполнения работы, если мне неизвестны столь важные факторы?

— Есть много вещей, о которых ты ничего не знаешь. Ты и сам мог бы догадаться, что у севастократора имеются собственные шпионы, как, впрочем, и у других членов императорской семьи. Ведь однажды он и тебе предлагал служить ему?

— Возможно. Но как выманить монаха из Галаты? Мы всемогущи внутри городских стен, но Галата считай что превратилась в королевство франков. По сути, монах находится под защитой десяти тысяч телохранителей.

— Выманить его оттуда действительно невозможно. Нам понадобилась не одна неделя, чтобы обнаружить его, и если он почует хоть малейший намек на ловушку, то опять исчезнет. Остается одно: мы должны отправиться в Галату и захватить его в плен. Вернее, не мы, а ты.

Я остолбенел.

— Я должен отправиться в Галату? Но как я туда попаду? Уж не через окно ли какой-нибудь верноподданной вдовушки, которая выкинет мне веревочную лестницу?

— Нет, ты попадешь туда вместе с двумя сотнями печенегов — для твоей защиты. Вас ждет теплый прием, ведь вы будете сопровождать конвой с хлебом. Пока варвары будут заниматься разгрузкой, вы сумеете ускользнуть от них и схватить монаха, прежде чем они поймут, что происходит.

Я покачал головой.

— Если мы вторгнемся в лагерь варваров и возьмем в плен одного из их служителей, войны не избежать. Никто больше меня не желает упрятать монаха в тюрьму, но в Галате он и так все равно что в тюрьме. Может, не стоит подвергать риску дипломатические усилия императора?

Крисафий сложил пальцы домиком и уставился на меня недобрым взглядом.

— Император хочет, чтобы это было сделано. Севастократор с ним согласен, а ты лишь исполнитель их воли. Монах уже доказал, что способен проникать в недоступные места и подкупать самых преданных наших слуг. Если он попытается сделать это снова в самый разгар заварушки с франками, это приведет к краху империи. У нас осталось не так много времени, самое большее две недели. Боэмунд Сицилийский, которому наш император нанес поражение под Лариссой, ведет сюда огромное норманнское войско. Если они объединятся с франками, мы вряд ли сможем оказать им сопротивление.

Меня пробрала дрожь. Этой новости я не слышал ни от завсегдатаев рынка, ни от придворных. Мне вспомнились рассказы Сигурда о зверствах норманнов в Англии и — зачем далеко ходить? — жестокость, с какой норманны действовали при взятии Диррахия и Авлона десять лет назад.

— Когда нам выступать?

— Вы должны достичь стен Галаты на рассвете, когда они меньше всего этого ждут. Поедете через Влахернские ворота и вокруг Золотого Рога.

— На лодках было бы куда быстрее, и это обеспечило бы наше отступление в случае неудачи, — заметил я.

— Переправляться через Рог можно только при свете дня. В этом случае они заметят ваше приближение и успеют подготовиться. Если же вы поедете по дороге, они увидят вас слишком поздно. К тому же я распорядился отправить телеги с зерном к Влахернским воротам.

— Тогда нам уж точно надо действовать под защитой двухсот воинов и под покровом темноты. Увидев, что мы собираемся отправить хранящееся в городских амбарах зерно варварам, толпа разорвет нас в клочья!

Крисафий проигнорировал мои слова.

— Сегодня ты будешь спать во дворце. Тебе приготовлена постель в казармах. До вашего выхода осталось всего несколько часов.

— Сегодня я буду спать дома, — возразил я, возмущенный тем, что он пытается управлять мной. — Лучше провести полночи в своей постели, нежели всю ночь в чужой. С печенегами я встречусь возле ворот.

Крисафий был недоволен, но не стал спорить.

— Как тебе угодно. Я думал, ты не захочешь, чтобы что-нибудь помешало тебе, когда монах уже почти у тебя в руках.

— Ничто мне не помешает.

Я знал, что мне не будет покоя до тех пор, пока монах не окажется в темнице, закованный в цепи. Даже с охраной из двухсот печенегов вступить в лагерь варваров было для меня все равно что войти в пасть льва. С трудом верилось, что после столь долгой охоты, растянувшейся на несколько месяцев, я наконец поймаю этого злодея. Но не приведут ли мои действия к тому, что две огромные армии Востока и Запада начнут открытую войну?

Я оставил Крисафия под сенью огромных колонн возле лунного пруда и поспешил к выходу из дворца. Знакомый слуга помог мне вернуться к тому же входу. Несчастный писец продолжал трудиться, Сигурд же мирно дремал на скамейке.

Осторожно потрепав его по плечу, я спросил:

— Надеюсь, твой топор не затупился?

Заметив, что варяг открыл глаза, я повторил вопрос еще раз. Он прорычал:

— Единственное, что может затупить мой топор, — это кости, а последние два месяца они ему не попадались. Но почему ты спрашиваешь?

— Завтра я отправляюсь на выполнение опасного задания, и мне очень пригодился бы надежный топор.

— Какого еще задания? — подозрительно спросил Сигурд.

— Опасного, — уклончиво ответил я. — Больше сказать, увы, не могу. Но ты и сам можешь сообразить, откуда сейчас исходит главная опасность. Так ты пойдешь или нет?

— Я должен находиться на стенах.

— Ты же говорил, что эти стены простояли без тебя семь столетий, так что наверняка простоят еще одно утро.

Потерев плечо, Сигурд поднялся на ноги.

— Ладно, Деметрий. У тебя появилась привычка рассчитывать на мою помощь в разных опасных местах, и мой разум подсказывает мне, что это как раз такой случай. Когда мы выходим?


Договорившись встретиться с ним возле Влахернских ворот в конце полуночной стражи, я поспешил домой. Уже совсем стемнело, и я пожалел о том, что не принял предложения Крисафия заночевать во дворце, где мог как следует отдохнуть. Утром, в лагере варваров, мне нельзя было допустить ни малейшей ошибки, ибо это могло стоить мне жизни.

Ночная стража привыкла к моим поздним возвращениям из дворца и перестала обращать на меня внимание, так что я беспрепятственно шел по улицам. Мысли о норманнах настолько тревожили меня, что всю дорогу до дома я шарахался от каждой тени и облегченно вздохнул лишь после того, как запер за собой входную дверь, поднялся по лестнице и очутился в безопасности своей спальни.

Мои экономные дочери потушили все лампы, но в собственном доме я прекрасно ориентировался вслепую. Я разделся в темноте, небрежно бросив тунику и плащ на пол. Окружающий воздух был холодноват, и по коже у меня пробежали мурашки. Решив положиться на свою старую армейскую привычку всегда просыпаться в нужное время, я нащупал край кровати и нырнул под одеяло.

И обнаружил, что я там не один.

Я чуть не завопил от ужаса, но в следующий миг вспомнил о своей глупой беспечности. Ну конечно, ведь я просил Анну остаться с моими дочерьми и предложил ей воспользоваться моей кроватью, если меня не будет дома. Как я мог забыть об этом, несмотря на все эти безумные мысли о франках, печенегах, норманнах и возможной войне, которыми была забита моя голова? Что еще хуже, Анна тоже лежала совсем обнаженная, и я всем телом ощущал ее гладкую теплую кожу. Какое-то мгновение я не мог двинуться, парализованный неожиданностью, смущением и желанием, какого не испытывал уже многие годы. И чтобы уж совсем добить меня, мое тело откликнулось на ее присутствие, делаясь жестким и твердым и вдавливаясь в ее податливую женскую мягкость.

Я попытался отстраниться, но тут Анна что-то пробормотала спросонок, выпростала из-под одеяла руку, обняла меня за плечи и притянула к себе. Господи, помоги мне!

Видимо, она окончательно проснулась, потому что следующие сказанные ею слова прозвучали совершенно четко:

— Деметрий? Это что, твоя обычная тактика — сначала заманить ничего не подозревающую женщину к себе в постель, а потом тайком пробраться в нее самому?

— Я забыл, что ты здесь, — ответил я, отчаянно осознавая, насколько фальшиво это звучит. — В темноте, да еще обуреваемый множеством забот, я…

Анна прижала ладонь к моим губам.

— Успокойся, Деметрий. Женщине нужен мужчина, который желает ее, а не тот, который случайно натыкается на нее в темноте, как на угол стола.

— Но ведь это…

— Греховно? — Она рассмеялась. — Я всю жизнь провела, разгадывая секреты плоти. В человеке есть кровь, желчь, кости и жилы, но ничего похожего на грех. Когда ты был солдатом, разве не искал ты общества женщин вдали от родного дома?

Ее откровенность изумила меня, но тонкие пальцы, игриво гладившие меня по пояснице, помогли преодолеть оцепенение.

— Молодые люди часто становятся рабами своих желаний, — признал я.

— Женщины тоже.

— Я исповедался и получил отпущение грехов. Это не дает мне права превращать подобные поступки в привычку.

— Но ты сражался и зачастую убивал. Почему ты поддаешься гневу, но отказываешься от удовольствий?

Ее поведение завораживало, а убедительные доводы разбивали все мои возражения. Мой дух уступил велениям плоти, рука скользнула меж грудей лежащей рядом женщины, поднялась к ее горлу, погладила гибкую шею. Я подумал о своей жене Марии и на какое-то мгновение заколебался, но воспоминания о ее ласках удвоили мое желание, и я сильнее прижался к податливому телу Анны. Она обхватила обеими руками мою голову и притянула к своей груди. Я проложил по ее телу дорожку из легких поцелуев.

В моем теле совсем не осталось сопротивления, каждая его часть обнимала, целовала и стискивала Анну; но мой разум оставался отстраненным. Не богохульство ли это? Не предаю ли я память Марии, наш брак перед Богом? Однако Господь не обрекал меня навечно на целомудренную жизнь вдовца. Да и Мария, в которой сочеталась практичность ее старшей дочери с беззаботностью младшей, вряд ли хотела бы, чтобы я превратился ради нее в монаха.

Возможно, это было правдой, а может, обстоятельства заставили меня пожелать, чтобы это было правдой, но сейчас мне было не до морализаторства. Я сдался и утонул в объятиях Анны, прижав ее к себе в молчаливом экстазе.

κδ

Влахернские ворота встретили меня холодно, а еще холоднее было из-за того, что я вообще не спал. Расстаться с уютным теплом Анны оказалось довольно трудно, но пока я тащился по пустынным улицам к городской стене, мною овладели сомнения, стыд и чувство вины. Как я мог поддаться подобной страсти, да еще в самую священную неделю года? Что скажет мой духовный отец? Простит ли меня Господь Бог? О чем я думал, нарушая Божьи заповеди прямо перед тем, как отправиться в долгий поход, в конце которого меня ждали десять тысяч враждебно настроенных варваров?

Сигурд уже стоял у ворот. Помимо своего обычного вооружения, состоявшего из топора, булавы, короткого меча и щита, он принес с собой еще один щит и меч.

— Это для тебя, — буркнул он. — Я стащил их со склада.

Похоже, этой ночью никому не хотелось разговаривать. Я молча надел щит на руку и повесил меч на пояс. Предстоящая дорога сразу показалась мне длиннее.

— Вроде бы они стали куда тяжелее с той поры, как я служил в легионах, — пожаловался я. Неужели с этим оружием можно сражаться?

— Я думаю, что тяжелее с той поры стал ты, а не они.

— Это кто? — Печенежский командир, тот самый, с которым мы ходили ловить монаха, ткнул в Сигурда пальцем. — Мы и без варягов обойдемся!

— Сигурд — мой телохранитель, нашелся я. — Он должен идти с нами.

Печенег равнодушно пожал плечами и направился в голову колонны.

Сигурд смерил меня взглядом.

— Два месяца назад я был телохранителем императора, теперь же охраняю только тех, кто не нуждается ни в какой охране.

— Как знать, — ответил я, подтягивая щит повыше. — Посмотрим, что ты скажешь через часок-другой.

В голове колонны раздалась громкая команда «Вперед!», и строй печенегов пришел в движение. Воины маршировали, подстраиваясь под пронзительный скрип, издаваемый колесами груженных зерном телег. Запряженные в них волы сердито мычали, их шкуры лоснились от сырости, из ноздрей валил пар. Мы с Сигурдом заняли место в самом конце колонны. Высоко над нами светились прямоугольники окон нового дворца, за которыми, быть может, прямо сейчас император грезил о новых завоеваниях. Но эти желтые огоньки исчезли, едва лишь мы прошли под аркой ворот и вышли на равнину. Ночь была безлунная, а звезды скрылись за тучами, и мы были вынуждены идти впотьмах, сопровождаемые лишь фырканьем волов и грохотом телег.

Возможно, эти телеги были отличным прикрытием, но в нашем ночном походе они только создавали помехи. Одна из них застряла в выбоине на дороге, и печенегам пришлось вытаскивать ее. Из-за тяжелого груза мы не могли воспользоваться мостами и тащились вокруг всей бухты. Щит оттягивал мне руку, а когда я попытался передвинуть его на спину, как делал в армии, меня чуть не придушило ремнем.

— Подумать только, ведь сегодня Великий четверг! — пробормотал я скорее себе, чем Сигурду. — Сегодня все христиане должны молиться, а не воевать друг с другом!

— Если они думают так же, то к полудню ты будешь в церкви, — отозвался Сигурд, не сбавляя шага, и я заторопился, чтобы не отстать от него. — Если нет, то у тебя все равно найдется сегодня время поговорить с Господом.

Колонна растянулась, и я был благодарен волам, потому что они единственные двигались медленнее, чем я. Наконец мы обогнули оконечность бухты и вышли на ее северный берег. Вдали стали появляться редкие огоньки на вершинах холмов, хотя большая часть города все еще оставалась объята тьмой. Чувствовалось, что мы приближаемся к Галате.

Как бы в подтверждение этого впереди раздался оклик, и двое печенегов заговорили о чем-то на своем отрывистом языке. Судя по всему, мы оказались возле одной из сторожевых застав, и это означало, что от лагеря нас отделяет всего несколько сотен шагов. На востоке небо уже начинало сереть, и я действительно увидел вдали темные силуэты стен Галаты. Время прибытия было выбрано идеально: часовые варваров позевывали и протирали глаза, мечтая о сне и благодаря своего бога за еще одну спокойную ночь, а остальные обитатели лагеря наверняка еще спали.

Мы с Сигурдом перебрались в начало колонны.

— Ты помнишь наш план? — спросил я у командира печенегов. — Как только они откроют ворота, мы оставим обоз и пройдем через весь лагерь по главной дороге.

Командир зловеще ухмыльнулся.

— Если монах здесь, мы его разыщем.

— Его нужно взять живым, — напомнил я.

Стоило нам приблизиться к воротам, как из-за них послышался окрик. Судя по звонкому голосу, часовой этот был совсем еще мальчишкой, ненамного старше Фомы.

— Открывай ворота! — крикнул я. — Император прислал провиант для вашего войска — пять повозок с зерном.

— А почему вы привезли их еще до рассвета? — Юный голос дрожал то ли от волнения, то ли от подозрительности. — И почему рядом с повозками столько вооруженных людей?

— Чтобы вам было чем позавтракать и чтобы по дороге зерно не расхитили разбойники. Наш император не хочет, чтобы вы голодали.

Послышался смешок, после чего мальчишка надолго замолчал — видимо, отправился советоваться с начальством. Я вдруг засомневался в состоятельности плана Крисафия, поскольку мне пришло в голову, что франки могут пропустить за ворота только телеги. И что нам тогда делать? Окружить Галату силами двухсот воинов невозможно, к тому же мы должны быть очень осторожны в действиях, чтобы не разжечь войну.

Стоило мне об этом подумать, как ворота распахнулись настежь.

Даже печенеги, которые, будь им приказано, бросились бы штурмовать стены самого ада, попритихли, когда мы вошли на территорию лагеря. Как мы и надеялись, франков в этот час было совсем немного, однако все они стояли вдоль дороги и молча смотрели на нас голодными глазами. На исхудалых лицах была написана ненависть. Даже вид телег с зерном, катившихся позади нас, не смягчил их, хотя несколько детишек оторвались от своих родителей и убежали в боковые улочки, вероятно чтобы сообщить о нашем прибытии.

— Приходится только удивляться, что император дозволил варварам устроить лагерь в хорошо укрепленном поселении, — сказал я Сигурду, разрывая окружающую нас враждебную тишину. — Живи они в палатках, были бы куда сговорчивее.

— Возможно, он таким образом демонстрировал им свое доверие. А может, хотел запереть их в этих стенах, чтобы было легче за ними следить. Ведь стены есть не только у крепостей, но и у тюрем.

— И кто теперь попался в эту ловушку?

Наконец мы достигли главной площади Галаты.

Франков стало куда больше, в основном это были женщины и дети с корзинами для зерна. Они хлынули к телегам, как только волы остановились. Однако колонна печенегов продолжала двигаться вперед. Сзади нас послышались крики с требованием остановиться, но мы не обратили на них внимания. Я вынужден был отдать должное хитрости Крисафия, предвидевшего реакцию голодных франков. Оказавшись перед непростым выбором — пытаться задержать отряд печенегов или поесть впервые за несколько дней, — они предпочли позаботиться о своих желудках.

Мы беспрепятственно пересекли площадь и вышли на извилистую улицу, о которой сообщал агент севастократора. Она шла вдоль береговой линии, находившейся всего в нескольких десятках шагов, но была так густо застроена, что воды мы почти не видели. Улица эта была практически безлюдной; видимо, ее обитатели либо еще спали, либо набивали животы на площади. Это нас вполне устраивало: чем меньше народу увидит, как мы хватаем монаха, тем легче нам будет выбраться отсюда.

По мере того как отряд углублялся в город, магазины и таверны сменялись тяжеловесными складскими строениями. В них было очень мало окон и еще меньше дверей, и полностью отсутствовали восхитительные запахи, окружающие их двойников на другом берегу Золотого Рога. Я слышал, что с приходом варваров торговое дело здесь совсем захирело. Куда-то подевались портовые грузчики, посредники и купцы, запомнившиеся мне по последнему визиту в Галату.

Впереди уже виднелась западная стена Галаты, в которую упиралась улица. И прямо там, между двумя заброшенными складами, стоял ветхий домик.

Я хлопнул командира печенегов по плечу и поразился той скорости, с какой он обернулся ко мне. Широкоплечий и приземистый, он напоминал медведя, и кольчуга чуть не лопалась на его мощной груди, но в серых глазах застыло беспокойство, отчего мне тоже стало немного не по себе.

— Вот этот дом, — сказал я, указывая на жалкое строение. — Стоило бы послать часть людей обойти его сзади, но за крышами складов, по-моему, следить не стоит.

Крыши эти возвышались над домиком на приличную высоту, и запрыгнуть на них смог бы разве что Геракл.

Командир кивнул и тут же послал две дюжины воинов за дом, дабы отрезать монаху пути к отступлению.

— Будем стучаться в дверь? — ехидно спросил он.

— Нет, мы ее вышибем.

Командир отдал приказ, и шестеро печенегов побежали к дому. Вместо мечей у них в руках были топоры — не боевые, как у Сигурда, а самые обычные, для рубки деревьев. Большая часть отряда собралась напротив двери, приготовившись к штурму, остальные же на всякий случай перекрыли улицу с обеих сторон. Казалось смешным выставлять такие силы против одного-единственного человека, но я слишком хорошо знал монаха и не считал, что мы чрезмерно осторожничаем.

— Руби! — приказал я.

Два топора с размаху вонзились в дерево и прорубили в нем глубокие щели. Печенеги с усилием выдернули топоры и ударили еще раз. Дверь задрожала, от нее полетели щепки, но она не поддавалась. Ее прочность смутила печенегов, они вновь высвободили топоры и нанесли третий, сокрушительный по мощи удар.

Один из воинов выругался, повернулся к командиру и что-то крикнул ему на родном языке.

— Что он тебе сказал?

— Он говорит…

Командир захлебнулся собственными словами, схватился за шею и повернулся ко мне. Я взглянул на него и широко раскрыл глаза от ужаса: стрела пронзила ему горло, из-под руки хлестала кровь. Он рухнул на колени, а я все смотрел на него, ничего не понимая, пока до меня не дошло, что вокруг раздаются крики и слышится жужжание летящих стрел.

— Они на крыше! — закричал Сигурд. — Быстро в дом! И прикрывайте головы щитами!

С этими словами он устремился к двери, пытаясь сокрушить ее могучим плечом. Он врезался в нее как вепрь, однако его отбросило назад, словно это была не дверь, а скала.

— Они забаррикадировали дверь, — крикнул он. — Это западня! Подними щит, олух окаянный!

Я все еще плохо соображал, но успел прикрыться щитом за мгновение до того, как в него угодила вражеская стрела. Сила толчка сбила меня с ног, и я повалился на бок. Сигурд тут же поставил меня на ноги и затащил за угол склада.

— Их лучники засели на крышах, — мрачно сообщил варяг. — Стало быть, нас ждали.

— Но как они умудрились успеть…

— Как видишь, успели, — перебил меня Сигурд. — И неизвестно, чего еще ждать. Мы должны уйти отсюда, прежде чем к ним подойдет подкрепление.

Я выглянул за угол, прикрывая голову щитом. На дороге лежало не меньше дюжины тел, однако оставшиеся печенеги успели сбиться в четыре группы и сомкнули щиты над собой, отражая бешеный натиск лучников.

— Сохраняя такой порядок, они могут отступить к пристани, — подумал я вслух. — Там наверняка найдется какой-нибудь корабль.

Я уже хотел броситься к ближайшей к нам группе воинов и изложить им свой план, но Сигурд удержал меня.

— Нам не найти такого судна, чтобы смогло взять на борт двести человек и просто уплыть. На берегу мы окажемся в ловушке: нас загонят в море или изрубят на куски. Надо пробиваться обратно к воротам.

— До них не меньше полумили, — возразил я. — Невозможно преодолеть такое расстояние, двигаясь подобно крабам!

— Возможно, если нет другого выбора. К тому же как только мы удалимся от складов, лучники нас не смогут достать. Разве что они расставлены на всех крышах по нашему пути.

Не успел я обдумать это предположение, как обстрел прекратился — так же внезапно, как и начался. Печенеги слегка раздвинули плотно сомкнутые щиты и стали выглядывать из своего импровизированного укрытия.

— Неужели у них кончились стрелы? — удивился я.

— У всех сразу? — Сигурд мрачно посмотрел вверх. — Сомневаюсь. Скорее, это еще один неприятный сюрприз. Нужно двигать отсюда.

Не успел он договорить, как из земли раздался рокочущий звук, будто перед землетрясением. Неужели даже сам Господь выступил против нас? Печенеги немного опустили щиты и начали тревожно озираться по сторонам. Рокот становился все громче, и Сигурд, вероятно, раньше других понял, что это за звук, потому что за миг до того, как из-за поворота стремительно вылетела вражеская конница, он скомандовал печенегам построиться в линию. Кое-кто из гвардейцев окаменел от ужаса, но большинство подчинились дисциплине и инстинкту и перегородили улицу, выставив щиты перед собою. У нас не было копий, однако не так-то просто направить лошадь на людей, и если бы одна из лошадей остановилась, их строй смешался бы и мы смогли бы воспользоваться этим обстоятельством.

Но у нас ничего не вышло. Засевшие на крышах лучники вновь выпустили град стрел по печенегам, внимание которых было приковано к приближающимся всадникам. Оказавшись между двух огней и не зная, куда повернуться, беспомощные печенеги гибли. Сигурд носился между ними, пытаясь отдавать команды, но о каком-то сопротивлении уже не могло идти и речи.

Конники обрушились на нас шквалом копий и мечей. Они кололи, рубили и кромсали всех, кто попадался им на пути. Один из них пронесся совсем рядом со мной, но меня спасло то, что удар его меча приняла на себя стена, к которой я оказался прижат. Я слепо замахнулся собственным мечом, однако всадник пронесся мимо, и я лишь разрубил воздух. Потом пространство вокруг нас расчистилось, и я вывалился на улицу. Земля была покрыта кровью, щитами и телами поверженных воинов. Иные из них смогли подняться на ноги, но большинство остались лежать. Посреди этой кровавой резни стоял неколебимый, словно утес, Сигурд, вытаскивая топор из груди зарубленного им франка и выкрикивая команды, которых почти никто не слушал. Возле моих ног в землю впилась стрела, и я отпрянул назад, но у лучников, видимо, действительно кончились боеприпасы и они ограничивались единичными выстрелами.

Я махнул рукой в конец улицы, где кавалерия готовилась к повторной атаке, и выкрикнул:

— Следующая атака сметет и нас. Нам нечего им противопоставить.

— Я буду драться до последнего! — ответил Сигурд. Его лицо побагровело от чужой крови и собственного гнева. — Сдаться им — это бесчестье!

— Еще большее бесчестье — оставить моих дочерей сиротами. Хочешь умереть за императора — умри, только не трать последние силы на подобную болтовню! Для варваров мы ценнее в качестве заложников, а не трупов.

Франкские конники, державшие копья наперевес, уже пришпоривали коней. Их отделяли от нас какие-то мгновения.

— Варяги никогда не сдаются! — дико завопил Сигурд. — С поля боя нас можно только унести! Стой и дерись!

Его призыва никто не услышал. Я не знаю, действительно ли варяги привыкли сражаться до последнего, но печенеги такой привычкой явно не обладали. Оставшиеся в живых побросали оружие и подняли руки вверх. Сначала мне показалось, что франки не пощадят печенегов, однако в последний момент они просто взяли их в кольцо. Сражаться пытался один только Сигурд, но и он почти сразу лишился своего топора и тоже вынужден был сдаться.

Варвары не разговаривали с нами, за них говорили их копья. Часть конников поехала вперед, часть подгоняла нас сзади. Нам даже не дали времени, чтобы поднять с земли раненых, и многие из них были заживо растоптаны копытами лошадей. Стыд и ярость были написаны на наших лицах, но мы были бессильны: франки тут же изрубили бы нас.

Нас погнали, как свиней, к городской площади. Телеги с зерном исчезли, разумеется полностью освобожденные от груза, но толпа неизмеримо выросла. Видя радостное оживление вокруг, я внезапно понял, что нас здесь ждали, точно так же как ожидали нас и лучники и кавалерия. Мне было больно думать, с какой легкостью нас заманили в ловушку.

На дальней стороне площади были составлены вместе четыре стола, образуя некое подобие помоста, на котором стояла дюжина одетых в латы франкских командиров. Все они были в доспехах, и лица многих скрывались под шлемами, но у человека, стоявшего в центре, голова была не покрыта, и его лицо показалось мне знакомым. Это был не кто иной, как светловолосый герцог Готфрид, принимавший в командирской палатке посольство графа Гуго. Я вспомнил, что тогда он вел себя куда учтивее своего брата. И хотя я был угнетен сражением, изнурительным маршем и безнадежностью нашего положения, его присутствие показалось мне добрым знаком.

Впрочем, мои надежды тут же рухнули, как только командир конного отряда, галопом проскакавший вокруг площади, осадил гнедого жеребца перед помостом и стащил с головы шлем. Я тут же узнал эти спутанные черные кудри и бледное лицо. Это был Балдуин, безземельный брат герцога.

Он спешился и, поднявшись на помост, встал возле брата, торжествующе улыбаясь. Речь его, чрезвычайно эмоциональная и быстрая, обращена была не столько к брату, сколько к собравшейся на площади толпе. Он говорил на языке франков, но злобное ликование, звучавшее в его голосе, не требовало перевода. Балдуин как будто пытался спорить с братом, потому что несколько раз герцог довольно резко прерывал его, однако народ, судя по всему, поддерживал именно Балдуина. Когда он обращался напрямую к толпе, раздавались одобрительные возгласы, когда же он тыкал пальцем в брата, люди свистели и язвительно усмехались.

В конце концов братья все-таки о чем-то договорились, потому что Балдуин спрыгнул с платформы и направился к нам.

— Похоже, он хочет назначить сумму выкупа, — прошептал я Сигурду. — Ты не понимаешь, что он говорит?

Сигурд покачал головой, все еще терзаемый позором своего пленения.

Тем временем военачальник варваров, не дожидаясь прибытия переводчика и не пытаясь выяснить, кто из нас главный, приблизился к одному из печенегов. Проткнутая копьем рука гвардейца кровоточила, но он вскинул голову и расправил плечи, когда Балдуин с презрением уставился на него. Насладившись зрелищем униженного врага, Балдуин плюнул ему в лицо. Тот вздрогнул, но не сделал никакого другого движения. Балдуин с широкой улыбкой повернулся к толпе, благосклонно принимая ее одобрительный шепот. Затем, не меняя выражения лица, он снова повернулся к пленнику, выхватил из ножен меч и, продолжая движение, полоснул печенега по горлу. Не успев ничего понять, убитый гвардеец упал на землю. Кровь, хлещущая из его тела, просачивалась сквозь камни.

Народ на площади издал восторженный рев, и Балдуин отвесил шутливый поклон и вытер клинок о рукав поверженного печенега. Его брат взирал на это с молчаливым презрением, но он не мог бросить вызов толпе, взревевшей еще громче, когда Балдуин направился к следующему пленнику. Сначала он помахивал своим клинком перед лицом печенега, а когда тот попытался отклониться, резко повернул меч и проткнул тому ногу. Пленник взвыл от боли и согнулся пополам, подставив шею прямо под ненасытный клинок Балдуина. Несчастный даже не видел удара, который прикончил его.

Я на миг закрыл воспаленные глаза, потом открыл их и посмотрел на Сигурда.

— С меня хватит, — прошипел я. — Он зарубит нас ради забавы, если, конечно, толпа не растерзает раньше. Надо бежать!

— Помнится, ты говорил, что мы для них ценнее в качестве заложников, а не трупов, — произнес Сигурд с невыразимой горечью.

— Я ошибался. Но если нам суждено умереть, я предпочел бы умереть на моих условиях. А если мы вообще не хотим умирать…

На этой площади нас, пленников, было около восьмидесяти человек, и Балдуин, очевидно, вознамерился расправиться с каждым по очереди. Один из печенегов, не желая становиться добровольной жертвой и подставлять голову под меч, бросился к краю площади, где толпа была заметно реже. Один из рыцарей хотел было нанести ему удар мечом, но печенег поднырнул под его коня, ухватил франка за ногу и резким движением выдернул его из седла. Рыцарь с воплем свалился на землю, а печенег завладел его мечом и с победным кличем стал пробиваться через толпу.

Отчаяние придало мне сил.

— Вперед! — крикнул я, указывая Сигурду направо, где образовался просвет, поскольку вся франкская конница и прочая чернь ринулась в погоню за печенегом.

Я метнулся в этот просвет, на ходу врезал кулаком единственному человеку, заступившему мне дорогу, и для верности дал ему коленом в пах. Он заорал и согнулся от боли. Гораздо больше воплей раздавалось позади Сигурда, который ломал и выкручивал руки тем, кто пытался его остановить.

Мы были свободны, но позади слышался топот множества ног, бегущих за нами. Были ли то варвары или же печенеги, последовавшие нашему примеру, я не знал, а оглянуться не осмеливался, но этот звук заставил меня свернуть на отходившую от площади узкую улочку. Пробежав по ней три квартала, мы нырнули в пустынный проулок, надеясь, что он не закончится тупиком. Я заметил возле каменного строения старый покосившийся сарай и устремился к его двери, молясь про себя, чтобы она была не заперта. Сигурд промчался мимо, чтобы разведать обстановку впереди.

С первого раза дверь не поддалась. В отчаянии я изо всех сил пнул ее ногой, ржавчина на петлях выкрошилась, и дверь распахнулась. Я повернулся и хотел позвать Сигурда, но слова замерли у меня в горле.

Варвар все-таки нашел меня. Он стоял прямо за моей спиной и смотрел на меня с вялым любопытством, хотя в его руках и плечах не было никакой вялости. Да и клинок, который он держал у моей шеи, совершенно не дрожал.

κε

За те два месяца, что мы не виделись, он заметно возмужал и в то же время как будто высох. У него отросла бородка, правда пока совсем короткая, а голод сделал черты лица более определенными, превратив ребенка в мужчину. Но он очень исхудал по сравнению с тем, каким вышел из монастырской больницы. Тяжелая работа помогла ему укрепить мышцы рук и ног, но она также слегка ссутулила его спину. Оставалось понять, как она отразилась на его духе.

Похоже, он не знал, что сказать, но сейчас молчать было некогда.

— Собираешься убить меня, Фома? Или отдашь на растерзание этому демону Балдуину?

— Вы — враги моего народа, — сурово произнес он.

— Я твой друг. Если помнишь, не так давно я спас тебя от верной смерти.

— Ты связал меня как вора!

— Но потом отпустил.

Я заметил, что кончик меча слегка опустился, но лишь чуть-чуть.

— Вы — враги моего народа! — повторил Фома. — Вы хотите заморить нас голодом до смерти!

— Ты хочешь сделать моих дочерей сиротами только потому, что мы служим разным господам?

Упоминание о сиротстве разбередило его душу: он сразу как-то притих, и в устремленных на меня глазах промелькнуло что-то детское. Я хотел добавить что-нибудь еще, воззвать к памяти его родителей, но мне не хотелось поворачивать нож в этой ране. Он не мог забыть их, сказал я себе. Если эта потеря заставит его поколебаться, тогда все обойдется; если же нет, тогда я умру.

— Ладно, — прошептал он наконец. — Я сделаю это ради твоей дочери. И потому, что ты спас мне жизнь.

— Спаси тебя Господь.

С соседней улицы послышались громкие крики и стук копыт.

— Ты не поможешь мне добраться до бухты и найти какую-нибудь лодку?

Фома покачал головой.

— Лодок нет. Греки увели их все. Кроме того, наши люди будут искать тебя именно там. Тебе лучше уйти. Уйти к своему другу на холм.

Мною вновь стала овладевать паника, но тут я понял, кого он имеет в виду.

— Ты говоришь о торговце Доменико? Неужели он все еще здесь?

Фома пожал плечами.

— Я иногда его вижу. Он тебе поможет.

Как я мог забыть об этом? Я не видел Доменико с Рождества, а ведь он был куда ближе к варварам, нежели к ромеям. Фома был прав и в другом: стремясь полностью изолировать варваров от внешнего мира, император действительно распорядился увести с Галаты все лодки, и нас действительно скорее всего будут искать в нижней части города, рядом с доками и воротами.

— Ты отведешь нас туда?

Ничего не ответив, Фома повернулся ко мне спиной и побежал вверх по улице. Я последовал за ним вместе с Сигурдом, который до этого молча слушал наш разговор.

— Ты ему доверяешь? — спросил варяг шепотом, едва мы добежали до угла.

— Разве у нас есть другие варианты?

— Быть может, это тоже не вариант. Лучше бы мы прихлопнули его на месте и забрали меч.

— Чтобы выбраться из этой ловушки, одного меча будет маловато.

Я замолчал, потому что Фома, немного опередивший нас, не остановился на углу, а выбежал на середину перекрестка. Его появление вызвало взрыв неистовых воплей на языке франков. Повернувшись к соотечественникам, он что-то крикнул им в ответ, сопровождая свои слова уверенными взмахами рук. Я следил за ним в полном отчаянии. Неужели он нас предаст? Трудно было устоять на месте, не зная, что все это значит: нашу гибель или спасение. Стоявший рядом со мной Сигурд весь подобрался, готовый выпрыгнуть вперед и свалить Фому с ног. Я схватил его за руку и остановил: в данной ситуации мы были бессильны.

Фома повернулся и с безмятежным видом пошел в нашу сторону. Но едва скрывшись из виду тех, кто рыскал по главной улице, он отбросил всякое притворство и заторопился к нам.

— Я сказал им, что здесь никого нет, — коротко бросил он. — Они ушли.

— Ты отослал отсюда франков? Своих людей?

Прислушавшись, я понял, что это правда: голоса действительно стали удаляться. Дождавшись, пока они почти совсем смолкли, мы вслед за Фомой миновали опасный перекресток и стали пробираться узкими улочками к вершине холма. Фома уверенно вел нас, и чем дальше мы уходили от берега и от варваров, тем быстрее он двигался, стремительно преодолевая повороты и выискивая укрытия в случае грозящей опасности. В какой-то момент мне даже показалось, что он хочет завести нас в какую-нибудь глухомань и там бросить, но он всегда возвращался и показывал, куда идти.

И вдруг мы оказались на улице, вдоль которой шла выбеленная известью стена, и я увидел ворота, в которые уже входил как-то раз ненастным декабрьским днем. Указав рукой на стену, Фома произнес:

— Доменико.

Желая отблагодарить юношу, я взял его за руку, но Фома резко отстранился.

— Можешь пойти с нами, — предложил я ему. — После всего этого ты заслужил свободу. Теперь сможешь жить в городе и начать совершенно новую жизнь!

Не сказав ни слова в ответ, Фома молча зашагал обратно к своим соплеменникам.

Мы подошли к воротам и целую вечность упрашивали чересчур подозрительного привратника назвать хозяину дома наши имена. В конце концов он нехотя открыл нам ворота, и мы вошли в знакомый мне двор. Со времени моего первого визита к Доменико здесь мало что изменилось. Апельсиновые деревья, не прижившиеся на новом месте, растеряли большую часть листвы. Фасад так и остался незавершенным и неокрашенным, но я не заметил вокруг ни мастеровых, ни их инструментов. Наверное, хозяин не желал привлекать к своему дому излишнего внимания варваров. Сам Доменико, несмотря ни на что, оставался таким же упитанным и холеным. Только круги под глазами выдавали его внутреннее напряжение.

— Ты слишком вольно трактуешь законы гостеприимства, Деметрий, — упрекнул он меня, когда мы оказались в небольшой комнате, расположенной в глубине дома. — Я не привык принимать у себя преступников.

— И продолжай в том же духе. Законы империи действуют здесь и поныне.

Доменико нервно захихикал и отер пот с лица рукавом халата.

— Стало быть, законы империи допускают, чтобы франкский безумец публично казнил императорских воинов? И чтобы разнузданная толпа вершила мечом правосудие на улицах Галаты?

Я наклонился к нему и настойчиво спросил:

— Ты был на площади и видел, что там происходило?

— Я? Конечно нет. Но до меня дошли кое-какие слухи.

— Два военачальника варваров, герцог Готфрид и его брат Балдуин, о чем-то спорили. Ты не знаешь о чем?

Наш разговор прервало появление слуги, принесшего большую бутыль с вином и блюдо с копчеными куропатками. Я тут же опорожнил предложенную мне чашу и жадно набросился на нежное мясо.

— Я смотрю, ты перестал соблюдать пост, — заметил Доменико.

— Сегодня можно, — ответил я, подумав про себя, что все грехи замолю позже. — Ты бы лучше рассказал нам о варварах.

Доменико облизал жир с пальцев.

— Как мне сообщили, Балдуин, младший из этой парочки, объявил, что император наконец-таки явил свои истинные намерения. Мало того, что он хотел уморить своих братьев христиан голодом, так он еще и объявил им войну! На это, по мнению Балдуина, возможен лишь один ответ: франки должны захватить город и низринуть нечестивца с трона.

— Пусть только попробуют, — проворчал Сигурд. — Что-то я не заметил в их лагере ни одной осадной машины. Если же эти варвары попытаются взять город штурмом, они узнают, что значит вести войну с императором!

+— Именно это и сказал герцог Готфрид. Однако Балдуин тут же заявил в ответ, что в городе находится его шпион, который откроет городские ворота так же, как Господь отворил врата Иерихона пред Иисусом Навином. Затем он позволил себе несколько язвительных замечаний по поводу доблести вашего народа — я предпочел бы их не повторять, но толпа отнеслась к ним весьма одобрительно. Особенно после того, как он продемонстрировал, с какой легкостью умирают ваши воины.

Я поспешно плеснул себе еще вина, перелив его через край чаши.

— Он назвал имя этого шпиона?

Доменико посмотрел на меня с насмешкой:

— А также сообщил время начала атаки и рассказал об уловке, с помощью которой тот откроет ворота? Ты думаешь, он настолько глуп? Но он сказал еще пару любопытных вещей, и они, я думаю, тебя очень заинтересуют. К городу приближается норманнская армия…

— Знаю, — перебил я торговца. — Через две недели она будет здесь, и тогда количество варваров удвоится. Для меня это не новость. Балдуин, разумеется, дождется их прихода.

Доменико тяжело вздохнул.

— Ты не понимаешь, как устроены их мозги, Деметрий. Балдуин отправился в поход вовсе не для того, чтобы увидеть святыни Иерусалима или помочь своим норманнским соперникам завладеть троном. Он ищет только собственной выгоды, и его терзают опасения, что, если он промедлит, главный приз достанется другим. Можешь не сомневаться, что прямо сейчас, пока мы разговариваем, его армия готовится к бою.

— Я смотрю, ты прекрасно осведомлен о планах варваров! — Сигурд сжал пальцы в кулак и медленно расслабил их. — Хотелось бы знать, откуда тебе известны их замыслы?

— Оттуда же, откуда на моем столе вино и мясо, в то время как вся округа питается крысами. Я слушаю то, что меня интересует, и щедро плачу за возможность услышать это. Балдуин и его брат правят Галатой, поэтому я собираю о них всевозможные сведения, надеясь, что в один прекрасный день мои знания принесут мне выгоду.

Каждый из нас погрузился в свои мысли, и в комнате воцарилось молчание. Я нарушил его первым:

— Если варвары действительно собираются напасть на город, рассчитывая на помощь предателя, нам нельзя тут задерживаться. Мы должны доставить это сообщение во дворец и предупредить императора об их намерениях.

— Вы вряд ли сможете выйти из дома, — покачал головой Доменико. — Балдуин спустил с привязи всю чернь, всех подонков в Галате. Это был точно просчитанный акт с целью взбудоражить их кровь и укрепить их верность. Так что если вы появитесь на улицах Галаты в ближайшее время, толпа вас растерзает. Лучше подождать, когда всеобщий гнев утихнет, а армия покинет городские пределы. Тогда мы сможем уйти отсюда под покровом ночи. — Заметив, что я собираюсь возражать, Доменико добавил: — У них нет ни одной лодки, а вокруг Золотого Рога дорога довольно длинная. Их появление у городских стен Константинополя не станет неожиданностью.

— А как же быть с их шпионом? — В глубине души я уже называл этого шпиона «монахом». — Что, если он совершит злодеяние прежде, чем мы успеем предупредить императора?

Доменико пожал пухлыми плечами.

— И что из того? Когда бы вы ни вышли, он может успеть сделать свое дело до вашего появления. Но если вы покинете мой дом прямо сейчас, то уж точно опоздаете, просто потому, что не дойдете туда.

— Ну а ночью-то ты нам поможешь? — спросил Сигурд.

— На все Божья воля. Если чернь не сожжет мой дом и не разграбит все мое имущество. Впрочем, я надеюсь, что сюда они не доберутся — им не захочется взбираться на холм.

— А пока что делать?

— Оставайтесь здесь. Ешьте, сколько хотите. Или молитесь. В конце концов, сегодня день для молитвы.


Я провел в молитвах целый день, повторяя молитвенные прошения раз за разом, пока угрюмый взгляд Сигурда не заставил меня замолчать. После этого я молился про себя, а варяг расхаживал из угла в угол, как медведь в клетке. Время от времени мы заводили разговор, однако он быстро затухал, поскольку говорить было особенно не о чем. Слуга Доменико принес в комнату кое-какую еду и воду, и мы с благодарностью поели. После этого мне удалось отвлечься от невеселых мыслей, и я заснул. Несколько раз я просыпался оттого, что мне казалось, будто кто-то зовет меня издалека, но каждый раз оказывалось, что мне это лишь приснилось.

Почувствовав, что кто-то теребит меня за руку, я окончательно проснулся, открыл глаза и увидел рядом с собой Доменико.

— Уже темнеет, — сказал он. — Мы выходим через полчаса.

Я протер глаза и сделал глоток воды, которую он мне подал.

— Значит, варвары ушли?

— Основная часть их воинства снялась отсюда несколько часов назад, но кое-кто еще бродит по улицам в поисках добычи, так что в городе по-прежнему опасно.

— Но не так опасно, как днем, когда мы пришли сюда, — заметил я. — Сегодня ты спас нам жизнь, и я никогда этого не забуду.

Полный торговец сел напротив меня в кресло, заскрипевшее под его тушей.

— Сказать честно, дружище, я сделал это вовсе не из любви к вашему народу, хотя он не вызывает у меня и особого недовольства. — Доменико с опаской покосился назад, где на скамье похрапывал Сигурд. — Императорская блокада едва не разорила меня. При этом я вижу, как на том берегу едва ли не ежедневно разгружаются корабли моих соперников.

— Если мне удастся добраться до дворца живым, ты получишь в свое распоряжение самый большой особняк в городе, что стоит в тени древнего акрополя, — пообещал я.

— Надеюсь, что так оно и будет, дружище. Мой папа, который живет в Пизе, очень расстроится, если я вернусь отсюда нищим.

Какое-то время мы молча сидели в темноте. Тишину нарушал лишь храп Сигурда.

— Расскажи, что еще тебе известно о Балдуине, — вновь заговорил я.

Спать мне больше не хотелось, а поскольку мы с Доменико были не очень близки, молчать в его обществе было как-то неловко. Торговец пожал плечами и положил в рот сушеную фигу.

— Так, всякие пустяки. Тебе известно, что он взял с собой в поход жену и детей?

— Нет, — признался я. — И как им наш климат?

Доменико захихикал.

— Им придется к нему привыкнуть, раз они собираются стать королевой и принцами в будущем королевстве!

— У Балдуина нет своих земель на западе? Я имею в виду страну франков.

Это был наполовину вопрос, наполовину утверждение, ибо я помнил, что граф Гуго именовал Балдуина не иначе как безземельным.

— Совершенно верно. Его отец был графом, а мать наследовала герцогство, однако Балдуин был их третьим сыном и не получил ничего. По слухам, его готовили для церкви, но ты сам видел, какой у него характер. Какое-то время он провел в школе при кафедральном соборе в Реймсе, потом же…

Доменико был не из тех людей, которых легко прервать, если уж они взялись что-нибудь объяснять, но даже он растерянно замолчал, когда я вдруг вскрикнул:

— Реймс?! Балдуин жил в Реймсе? В варварском городе, где находится гробница их святого Ремигия?

Проснувшийся Сигурд зашевелился на скамье.

— Вроде бы так, — пробормотал Доменико, встревожено глядя на меня. — Я там никогда не бывал. А что?

— Так ведь тот монах тоже был в Реймсе! Именно там он вступил в монашеский орден и стал заклятым врагом ромеев! Видимо, там Балдуин его и нашел. — Мне вспомнилось, как брат монаха рассказывал о его жестокости. — Да, у них очень много общего. И поэтому, когда Балдуин собрался в поход на восток и ему понадобился ромей, обращенный в веру варваров, он выбрал этого монаха, Одо.

Доменико не сводил с меня глаз.

— Выходит, что монах, некогда приходивший ко мне просить денег, на самом деле наемный убийца, работающий на Балдуина?

— Да. Ты сказал, что Балдуин привез с собой жену и детей, намереваясь провозгласить на востоке королевство, которого у него нет на западе. А разве есть более желанная добыча, чем сам Византий?

О многом я подозревал и раньше, но только сейчас обнаружил тесную связь между Балдуином и монахом. Моя душа возликовала. Впрочем, напомнил я себе, ликовать рано, пока монах разгуливает на свободе, а варвары готовятся к нападению.

— Нужно срочно рассказать обо всем императору, — сказал я.

Доменико приоткрыл дверь. Во дворе стояла такая же темнота, как и в комнате.

— Можно идти, — объявил он.

— Так не будем же медлить!


Вооружившись длинными ножами, которые нам дал Доменико, мы вышли за ворота и стали спускаться с холма. Дом торговца остался невредимым, однако уже в ста шагах от него виднелись следы недавних погромов. Существовала некая незримая граница, до которой докатилась разрушительная людская волна. Дома, стоявшие по одну сторону от нее, остались такими же, как и прежде. По другую же сторону стояли разграбленные, лишенные даже крыш строения с выбитыми дверьми и окнами. Воздух был полон едкого дыма, и мне пришлось дышать через рукав, чтобы не задохнуться. Ранее Доменико употребил выражение «разнузданная толпа», но в безумных действиях этой толпы чувствовалась определенная методичность: ни один дом не был пропущен или забыт. Даже и сейчас ветер доносил до моих ушей какие-то крики и грохот.

Я поежился.

— Да поможет нам Господь Бог, если эти варвары войдут в Константинополь. Даже Его кара не могла бы причинить больших разрушений!

Мы спускались все ниже. Доменико с превеликой осторожностью вел нас по окутанным клубами дыма улицам и заваленным камнями переулкам. По пути нам не встретилось ни единого человека, живого или мертвого, и от страха наш слух настолько обострился, что мы сразу слышали, если кто-то приближался. Несколько раз нам пришлось прятаться в руинах, пережидая опасность, и поэтому наше продвижение было очень медленным. Наконец спуск закончился, и мы оказались на широкой улице, той самой, по которой шагали утром. Тогда мы ощущали себя сильными и неуязвимыми, но сколько воинов из той колонны осталось в живых к этому часу?

Доменико перебежал через дорогу, остановился у стены товарного склада и поманил нас к себе. Склад, вероятно, был пуст еще до того, как им занялись грабители, и хотя стены почернели от огня, кирпичная облицовка спасла строение от худшей участи. Двери повезло меньше, но это было нам только на руку. Вслед за Доменико мы пробрались внутрь.

Торговец печально произнес:

— В свое время этот склад был для моего состояния чем-то вроде колыбели, теперь же обратился в его гроб… И все же в эту седмицу седмиц мы не можем не вспомнить о том, что спасение явилось к нам из гроба. Помогите мне поднять доски пола.

Мы с Сигурдом опустились на колени и нащупали в указанном месте узкий паз. Просунув туда пальцы, мы с силой потянули вверх, и у нас в руках остался большой прямоугольник из досок, под которым открылась неглубокая яма. В ней, прямо на земле, лежала небольшая лодка.

— Мудрый торговец предусматривает любую опасность, — гордо произнес Доменико. — И поэтому никогда не теряет всего.

— Если мы переправимся на тот берег Рога, ты приумножишь свое состояние во много раз.

Мы извлекли лодку из ямы. Я втайне порадовался, что Сигурд так силен, потому что Доменико больше суетился, чем помогал. Совместными усилиями мы подтащили лодку к двери, выходящей на причал. Пока мы волокли ее по полу, раздавался ужасный скрежет и дребезжание, и эти звуки многократно усиливались, эхом отдаваясь от стен. К счастью, на шум никто не явился: варвары, наверное, уже удовлетворили свои грабительские аппетиты или занимались этим где-нибудь в другом месте.

В последнем рывке Сигурд столкнул лодку с причала и проследил, как она плюхнулась в черную воду бухты. К сваям причала была прикреплена лестница, которую даже франкам не пришло в голову сломать. Мы спустились по ней в лодку и вскоре зашлепали веслами по воде, удаляясь от причала, от опасности, от ужасов сегодняшней Галаты. Впрочем, взгляд на противоположный берег Золотого Рога не принес успокоения: огни пожаров виднелись и там. Я откинулся на спину и отдался созерцанию звездного неба, плывя между берегами мира, объятого огнем.

κς

Мне казалось, что я вижу картины Апокалипсиса, ибо по всему побережью в небо взмывали языки пламени. В Галате огонь уже начинал медленно умирать, но по степени разрастания пожаров в прочих прибрежных поселениях можно было проследить за продвижением варваров. К моему ужасу, они не задержались на мосту и продолжали идти по южному берегу, пока не приблизились вплотную к городским стенам. Я мучительно вглядывался в темноту, стараясь понять, что происходит в районе моего дома. Где сейчас варвары? Неужели Балдуин выполнил обещание и они действительно вошли в город, как о том вроде бы объявляли разгоравшиеся огни? Неужели империя пала? Мне хотелось плакать, но глаза оставались сухими. Во время последних случившихся в городе беспорядков я три дня и три ночи, не смыкая глаз, простоял возле входной двери с мечом в руке, опасаясь за свою семью. Но я мог потерять своих родных и теперь…

Сигурд был неважным гребцом, но все же сумел благополучно пересечь бухту, лавируя между стоящими на якоре судами, и доставил нас к морским стенам города. Они были отчетливо видны, ибо в эту ночь даже сами волны пламенели: разлитое по поверхности моря свечение отпугивало всех, кто мог бы явиться с этой стороны, и освещало тех, кто, несмотря ни на что, направлялся к берегу. Я ощущал запах нефти и слышал шипение, с каким пламя плясало и извивалось на воде.

— Куда это ты? — спросил я Сигурда, заметив, что мы движемся на северо-запад, к главным причалам. — Высади меня возле ворот Святого Феодосия, я хочу поскорее вернуться домой и найти своих детей.

Сигурд даже не посмотрел в мою сторону.

— Мы держим курс к новому дворцу. Скорее всего, император, как обычно, находится там. Мы должны предупредить его об опасности.

Я чуть не рассмеялся.

— Оглянись вокруг! По-моему, он уже давно предупрежден — если, конечно, еще жив. Я должен позаботиться о своей семье!

— Семьи есть у всех, Деметрий. Но если империя окажется во власти франков, нам всем останется только мечтать о смерти.

У меня не было сил спорить, и я молча наблюдал, как Сигурд подгребает к каменному пирсу возле нового дворца. Мы подошли совсем близко к заграждению из горящей нефти, и мне стало страшно, что течение увлечет нас туда, но Сигурд обнаружил оставленный в огненной полосе небольшой проход и ловко провел лодку через него. К нам поспешили стражники, и я вздохнул с облегчением: город все еще находился в руках ромеев. В свете огня их лица отливали оранжевым, так же как и камень, вода и даже воздух вокруг нас, но я не заметил в их поведении ни малейших следов паники.

— Кто вы? — послышалось с берега. — Назовитесь, иначе сгорите в море!

— Я — Сигурд, командир варяжского отряда, с важными новостями для императора. Он здесь?

— Да. Руководит военными действиями со своего трона.

— Военными действиями? — повторил я. — Неужели началась война и варвары вошли в город?

Стражник ухмыльнулся:

— Они захватили окрестные деревни и выстроились перед стенами, но этому сброду наши укрепления не по зубам. Город в безопасности, по крайней мере на данный момент.

— Но кто же устраивает поджоги?

— Наша собственная чернь. Днем они вышли на улицы, требуя, чтобы император обрушился на варваров всей своей мощью и окрасил Ликос их кровью. Когда император отказался выполнить их требования, они подожгли здание налоговой службы. Охране быстро удалось взять зачинщиков беспорядков и восстановить порядок на улицах.

— Слава Богу! — вздохнул я с облегчением.

— Поблагодаришь Его, когда все закончится! — укоризненно заметил стражник. — Варвары по-прежнему стоят у наших стен, а в городе по-прежнему царит страх. Ну ладно, я пропущу вас во дворец.

Мы выбрались из лодки и прошли через ворота. В новом дворце все было в движении: между первым и вторым рядами стен быстро перемещались отряды воинов, во дворах вертелись точильные колеса, высекая снопы искр из стальных клинков. Повсюду виднелись стойки со щитами и копьями, кухонная прислуга таскала корзины со стрелами. Мы долго поднимались по лестницам, часто останавливаясь, чтобы пропустить группу гвардейцев, и наконец оказались перед тяжелыми бронзовыми дверьми. Дюжина вооруженных до зубов печенегов перекрыла нам путь.

— Император проводит совет, — прорычал сержант. — Он никого не принимает. Его секретарь…

Я перебил его:

— Секретарь находится там же? Передай ему, что Деметрий Аскиат и варяг Сигурд вернулись из Галаты. Скажи, что мы принесли важные новости.

То ли удивившись, что ему осмелились возражать, то ли услышав в моем голосе твердую уверенность, сержант подчинился мне и скрылся за дверью. Вскоре он вышел оттуда, заметно присмирев, и сообщил, что советник готов принять нас немедленно.


Как только бронзовые двери закрылись за моей спиной, я сразу подумал, что никогда еще не бывал в столь благородном обществе. Я оказался в помещении, где однажды уже встречался с севастократором, — в просторном зале, из окон которого, расположенных выше уровня городских стен, открывался вид на равнину. Освещенный мириадами свечей зал был заполнен блистательной толпой, состоящей из военачальников, советников и их приближенных — их было так много, что у меня зарябило в глазах. Помимо Исаака и Крисафия здесь находились: кесарь Вриенний, первый зять императора; великий евнух полководец Татикий, памятный мне но его победе над половцами, и множество других полководцев в золоченых доспехах и сановников с регалиями их должностей. Все они стояли, кроме императора, который сидел на золотом троне в самом центре зала и, наклонив голову, выслушивал доводы, наперебой высказываемые окружающими. На мраморном полу между острыми носками туфель его придворных я заметил пятно, похожее на кровь.

Никто из этой блестящей публики не обратил внимания на такую ничтожную личность, как я, но Крисафий заметил мое появление и заскользил сквозь толпу, постепенно приближаясь ко мне.

— Ты вернулся, — произнес он бесстрастным тоном. — Когда мы увидели, что варвары выдвигаются из своего лагеря, то предположили самое худшее. Особенно после того, как получили донесения, что многие наши воины казнены.

Я посмотрел в его беспокойно бегающие глаза.

— Это была ловушка! Если монах и находился когда-нибудь в том доме, то к нашему приходу его уже не было. Зато нас поджидали там несколько сотен варваров. Многие из нашего отряда были убиты на месте, остальных взяли в плен. Когда варвары на потеху толпе стали рубить пленникам головы, нам удалось бежать. Им известно, что скоро придут норманны, и они торопятся завладеть всей возможной добычей. — Я придвинулся к нему и понизил голос. — Обращаясь к своему войску, военачальник варваров Балдуин заявил, что в нашем городе у него есть агент, который позаботится о том, чтобы открыть для них ворота. Я выяснил, что Балдуин учился в той же школе, в которой монаха научили ненавидеть Византий. Они с монахом наверняка союзники.

К моему удивлению и досаде, Крисафий откровенно посмеялся над этой новостью.

— Твое усердие делает тебе честь, Деметрий, — заметил он снисходительно. — Но ты немного опоздал. Враги императора уже показали себя.

Я кинул взгляд в зал. Не приходилось сомневаться, что император Алексей остался жив и невредим.

— Значит, кровь на полу…

— Дело рук монаха? Нет. Эти большие окна, через которые император наблюдал за ходом битвы, стали соблазнительной мишенью для франков. Одна из пущенных ими стрел угодила в человека, стоявшего рядом с троном.

— Страшно подумать, насколько близки мы были к катастрофе! О какой битве ты говоришь?

В центре зала дородный военачальник произносил страстную речь против варваров, перечисляя совершенные ими ранее нападения на Византийскую империю. Оглянувшись на него, Крисафий ответил:

— Я уже говорил тебе, что варвары показали себя нашими врагами. Это стало более чем очевидно, когда они напали из засады на ваш отряд. Покинув Галату, они прошли по побережью Золотого Рога до стен Константинополя, оставляя на своем пути разграбленные и выжженные деревни. Дворец на берегу Серебряного озера полностью разрушен!

— В Галате тоже мало чего осталось целым.

— Потом они заняли позиции возле стен, — Крисафий махнул рукой в сторону окон, — и начали штурмовать дворцовые ворота, пытаясь поджечь их. Весь день они испытывали прочность нашей обороны, а в это время внутри городских стен мятежная толпа потребовала немедленно начать войну.

— Однако император не уступил? — спросил я, вспомнив слова, сказанные мне стражником.

Глаза Крисафия сузились.

— Пока что нет. Памятуя о святости сегодняшнего дня, он отдал лучникам приказ стрелять поверх голов, а если варвары подступят слишком близко, метить в коней. Враг стучится в наши ворота, а он все еще надеется, что удастся решить дело миром, и не признает, что это глупо. Но завтра фортуна изменит варварам. Даже император не может вечно игнорировать рев толпы, и если варвары предпримут еще одну атаку, ему не останется ничего иного, как только уничтожить их. Именно этого требует от него народ.

— Но что, если в этой битве он потерпит поражение? Что, если враг прорвет наши укрепления и ворвется в город? — Увидев, что губы Крисафия складываются в презрительную усмешку, я поспешно закончил: — И как насчет монаха? Ведь он наверняка воспользуется ситуацией для нанесения удара!

Неожиданно Крисафий захихикал:

— Великая пятница — самый подходящий день для принятия мученической кончины. Но не волнуйся за императора: он никогда не остается один, его постоянно сопровождают гвардейцы, члены семьи и сановники. А чтобы открыть ворота вопреки желанию тех, кто их охраняет, одного человека явно мало. Уж если тебя это так тревожит, отправляйся к воротам и стой на страже, если, конечно, не предпочтешь и на этот раз тепло собственной постели.

— Во мне осталось еще достаточно солдатской закалки, и в случае необходимости я могу спать где угодно. Но я беспокоюсь за своих дочерей. Если они станут жертвами беснующейся толпы, я себе этого не прощу.

Крисафий слегка оскалился.

— У каждого человека во дворце есть семьи, Деметрий, и всем этим женам, дочерям и сыновьям придется ждать в своих домах вместе с остальным народом. Неужели ты действительно не соображаешь, что важнее: обязательства перед двумя девочками или долг по отношению к миллионам жителей империи?

Подобного пренебрежения я не мог стерпеть.

— Если империя не способна защитить мою семью, тогда я в ней не нуждаюсь! Мой долг — быть вместе с родными. Ты бы и сам понимал это, если бы не был бесплодным мулом!

Я пожалел о своих словах, едва они вылетели у меня из уст, но после тяжких испытаний прошедшего дня мне трудно было сдержаться и не дать волю чувствам. Щеки Крисафия залила краска гнева, и я не стал дожидаться, пока он взорвется.

— Я отправляюсь на защиту своей семьи. И на твоем месте, Крисафий, я бы не стоял завтра чересчур близко к окнам.

Развернувшись на пятках, я твердым шагом направился к выходу, так и не замеченный раззолоченным обществом, которое продолжало все с тем же пылом обсуждать все те же аргументы. Ни Крисафий, ни гвардейцы не пытались меня остановить, и бронзовые двери закрылись за моей спиной. В подавленном настроении я спустился по лестнице и уже добрался до второго двора, как вдруг позади меня послышались торопливые шаги и чья-то рука легла мне на плечо.

Я обернулся и увидел перед собой красивого молодого человека с приветливым выражением лица. Его далматика, сшитая из ткани тончайшей выделки, была закреплена у ворота фибулой в форме льва, а орнамент тавлиона[143] свидетельствовал о высоком ранге, необычном для человека его возраста.

— Прошу прощения, господин Аскиат, — дружелюбно произнес юноша высоким голосом. — Мой господин, император Алексей, увидел, что ты уходишь, и просит тебя остаться во дворце. Он полагает, что завтра ты ему понадобишься.

— Когда я уходил, император был занят проведением военного совета. Как он мог меня заметить?

— У моего господина есть не только уши, но и глаза, и он умеет распределять внимание. Согласен ли ты остаться?

Трудно было устоять против его молодой жизнерадостности, но мною владела сейчас единственная мысль.

— Мне необходимо вернуться домой. Я беспокоюсь за безопасность дочерей, и у меня есть подозрения, что завтра на улицах будет гораздо опаснее.

— Император разделяет твою озабоченность. Он пошлет гвардейцев, и те доставят твоих дочерей во дворец.

Это предложение лишило меня сил сопротивляться. Хотя во дворце тоже было далеко не безопасно и здесь кипели такие же страсти, что и в городе, моим девочкам явно было бы лучше за его прочными стенами, рядом со мной, чем во власти толпы. Я кивнул в знак согласия:

— Хорошо, я останусь.

Молодой человек слабо улыбнулся.

— Спасибо. Это будет для императора большим утешением. Один Бог знает, что может произойти в этот проклятый день.

— И в самом деле проклятый, если единственным утешением императора станет моя поддержка.

— Сегодняшний день был очень трудным. Враги императора пошли в наступление, и его друзья окружили трон подобно верным псам. У него не так много возможностей, да и тех становится все меньше. А ведь это всего лишь первое дыхание бури. — Он рассеянно теребил застежку фибулы, глядя в небо, словно пытался найти там предзнаменования. — Боюсь, что завтра эта буря разразится.

κζ

Утром Великой пятницы, святого дня, когда был распят наш Господь Иисус Христос, я проснулся от страха. Меня страшили не армии варваров, собиравших силы для нанесения удара, не убийцы, затаившиеся в дворцовых коридорах, и даже не толпа, готовая разорвать город напополам из-за нерешительности императора. Я боялся, что мои дочери, спящие в отведенной нам маленькой комнате, вот-вот проснутся и увидят, как их отец бесстыдно возлежит на одном матрасе с женщиной, которая не является их матерью.

Анна, видимо, почувствовала, что я проснулся. Она повернулась и взглянула мне в лицо.

— Я, пожалуй, пойду. После вчерашних беспорядков здесь наверняка есть люди, нуждающиеся в помощи врача. — Она встряхнула спутанными волосами. — Пусть твои дочери и догадываются о многом, но некоторые вещи им лучше не видеть.

— Тем более если в этом участвует их отец, — тихо добавил я.

Мое настроение сразу поднялось, как только Зоя и Елена появились во дворце вместе с Анной — та все еще оставалась у нас дома, когда пришли гвардейцы. Закончив далеко за полночь свой обычный обход коридоров, прилегающих к покоям императора, я нашел утешение в ее объятиях, хотя нам и приходилось быть предельно осторожными.

Бесцеремонный стук в дверь отвлек меня от этих мыслей. Я тут же сбросил с себя одеяло и вскочил на ноги, Анна же откатилась к стене и притворилась спящей. В дальнем углу послышалось шевеление, но к тому времени, как Зоина голова высунулась из-под одеяла, я уже стоял у двери и смотрел в непроницаемое лицо гвардейца.

— Тебя вызывают.

Мне успела надоесть эта короткая фраза, судя по всему, единственная форма приглашения, известная телохранителям императора. Но я с радостью ухватился за этот предлог, чтобы покинуть комнату, и охотно последовал за гвардейцем. Небо за окнами только-только начинало сереть, однако в коридорах дворца вовсю кипела жизнь, и мы с трудом пробивали себе дорогу среди суетящихся чиновников с заспанными лицами. Наконец мы оказались у двери, охраняемой четверкой печенегов. Мой сопровождающий произнес что-то неразборчивое, и они расступились по сторонам.

— Иди наверх, — сказал он. — Мы подождем здесь.

Стараясь казаться невозмутимым под неприветливыми взглядами печенегов, я прошел в дверь и стал подниматься по лестнице.

Спустя какое-то время я начал думать, что гвардейцы подшутили надо мной, потому что лестница казалась бесконечной — сплошная череда лестничных маршей, неумолимо ведущих все выше и выше. Странно было и то, что по ней больше никто не пытался подняться. Я не встретил ни одного человека, не видел, чтобы кто-нибудь спускался вниз, и не слышал ничего, кроме звука собственных шагов. Даже узкие окна бы ли так глубоко утоплены в стенах, что разглядеть через них можно было разве только серый свет.

Свернув за очередной угол, как две капли воды походивший на предыдущие, я увидел над головой узкую полоску неба, преодолел последнюю дюжину ступеней и оказался на широкой площадке. Никогда в жизни я не бывал на такой высоте. Наверное, человек просто не может строить дома выше этого, не вызывая зависти у Бога. Днем отсюда, вероятно, открывался потрясающий вид на город и его окрестности, но в этот предутренний час я смог разглядеть лишь разбросанные по округе россыпи затухающих угольков — следы далеких пожарищ. По краю башни шла невысокая стена, совершенно несопоставимая с глубиной бездны, от которой она меня отделяла. И конечно, несоразмерная с величием императорской жизни, которую она в данный момент защищала.

Я упал на колени, радуясь возможности спрятаться от пугающего меня бесконечного пространства вокруг, и распростерся на полу.

— Вставай. Завтра, быть может, ты захочешь приберечь свою почтительность для другого человека.

Голос императора звучал спокойно, но усталость, проглядывавшая в чертах его лица, придавала его словам оттенок горечи.

— Твоя уверенность во мне настолько низка, мой господин?

Наверное, от высоты я немного повредился рассудком, иначе как объяснить мою дерзкую попытку шутить с императором?

Его губы чуть дрогнули в улыбке под густой бородой.

— Уверенность? Деметрий Аскиат, ты один из немногих людей, в которых я сколько-нибудь уверен. Все до единого военачальники считают меня трусом, если не хуже, а мои подданные открыто поносят меня на улицах. Иным из моих предшественников за меньшие прегрешения выкалывали глаза и отрезали носы.

— Они молятся о том, чтобы ты жил тысячу лет, — возразил я.

Император раздраженно поморщился.

— Я правлю империей вот уже пятнадцать лет, — сказал он. — Дольше, чем любой другой со времен великого Болгаробойцы.[144] Но что напишут о моем царствовании будущие Феофаны и Прокопии?[145]«Он всю жизнь сражался с варварами, когда они на него нападали, но охотно уступил им империю, когда они пришли к нему как гости». — Он повернулся к востоку, где уже начинала разгораться алая заря, возвещавшая о восходе солнца. — Я стоял на этом самом месте, когда Халкидон был сожжен дотла турецкой армией, а нас спасла от нашествия турок только узкая полоска воды. Без франков, норманнов, кельтов, латинян и прочих варваров, которых посылает к нам с запада Папа Римский, турки снова придут, и на этот раз они не остановятся на берегу Босфора.

Он пнул ногой стену, и я невольно сжался, испугавшись, что он споткнется и перевалится через эту невысокую преграду.

— Мои советники и их подручные не понимают, что мы не обладаем мощью наших предков. Мы не можем победно идти по миру, как это делали Юстиниан[146] или Василий. У нас много золота, но мало воинов, и чтобы защитить свой народ, я должен призвать других сражаться вместо нас.

— Тогда неудивительно, что твои военачальники недовольны, мой господин.

Император рассмеялся.

— И впрямь неудивительно, а вот что действительно удивляет, так это почему они до сих пор позволяют мне оставаться на троне. Все эти пятнадцать лет я избегал войн, да и зачем они мне? В случае победы мои полководцы обрели бы опасную силу и позарились на мой трон; в случае же поражения я обрек бы на страдания многие тысячи ромеев. Я защищал империю, стравливая наших врагов друг с другом. Но теперь совсем иная ситуация, и этот сомнительный метод, который стал основой моей политики, оказывается всего лишь трюком фокусника.

— Однако стены остаются неприступными, — возразил я. — Пока они охраняются, варвары только и могут что грабить предместья.

— Крепость стен зависит от преданности охраняющих эти стены гарнизонов. Как долго они будут поддерживать труса, отказывающегося отвечать на провокации варваров?

Из-за горизонта поднималось ярко-алое солнце, заливая восток холодным красноватым светом, а над нашими головами медленно двигалась огромная гряда облаков, наползающих друг на друга. Где-то внизу зазвонили колокола церквей, уже можно было разглядеть их многочисленные купола, отливающие рассветным румянцем. Я вздрогнул, и, заметив это, император сказал совсем другим тоном:

— Продолжай хранить верность, Деметрий, и держись поближе ко мне. У тебя нет предположений относительно их планов?

Кое-какие предположения у меня были. Ночью я продумывал сотни уловок, к которым могли бы прибегнуть варвары, но ни одна из них не представлялась вероятной.

— Сегодня они намерены убить меня, — хладнокровно произнес император. — Мертвый, я тут же превращусь из труса в мученика. Тогда жители города и мои военачальники распахнут городские ворота, дабы отомстить за мое убийство, и варвары разгромят их наголову. Пока мы остаемся за городскими стенами, варвары не могут причинить нам вреда, следовательно, они должны выманить нас. А пока я продолжаю править, мы будем оставаться за стенами, следовательно, они должны устранить меня.

— Мой господин, ты мог бы остаться здесь, на башне, — предложил я. — Сюда никто не проникнет, и ты будешь в полной безопасности, пока варвары не уйдут.

Алексей грустно покачал головой.

— Какая разница — умереть или оказаться в полной изоляции? Мои военачальники станут отдавать приказы, которых я не смогу отменить, и это неизбежно приведет к битве. Нет, я должен находиться среди них, используя всю власть, какую имею; ты же будешь следить за тем, чтобы агенты варваров — возможно, твой таинственный монах — не одолели меня. Пока мы находимся за стенами, нам ничто не угрожает.

Я взглянул на запад и увидел в сероватом утреннем свете огромное войско, готовое начать войну. Варвары провели ночь на поле, в холоде и сырости, но я не сомневался, что их мечи надежно защищены от ржавчины. Где-то там среди них обретался и Балдуин, проверял снаряжение и мечтал о том, что к вечеру империя будет принадлежать ему.

Император ничего больше не сказал. Я проследовал за ним вниз по длинной лестнице, слушая звуки, доносившиеся из двора, в котором собиралось наше собственное войско.


Варвары выстраивали свои боевые порядки не менее двух часов, и все это время я находился в тронном зале, стараясь следить не за происходящим на поле, а за ближайшим окружением императора. Меня поражало, как этот задиристый и живой человек, с которым я разговаривал на вершине башни и в саду, мог подолгу сохранять статуарную позу, требуемую ритуалом. Он неподвижно сидел на золоченом троне, повернутом так, чтобы он мог видеть наших противников, а перед ним нескончаемым потоком проходили придворные и воины. С большинством их прошений он даже не знакомился, поручая отвечать на них Крисафию. В иных случаях, когда вопрос был особенно запутанным или когда проситель пользовался его благосклонностью, Алексей отвечал сам, по необходимости меняя тон с сурового на любезный. Меня удивляло, что сложные проблемы империи улаживаются подобным образом, однако я ни разу не почувствовал, чтобы император выразился неясно или двусмысленно.

И все это время зал наполняло тихое пение. Поскольку император не мог присутствовать на службе в храме Святой Софии, алтарная преграда была воздвигнута прямо за его троном, и три священника исполняли печальные песнопения Великой пятницы. Будь моя вера покрепче, эти песнопения принесли бы мне успокоение, напоминая о том, что даже самые страшные страдания и смерть обернутся для нас жизнью вечной. Но по правде говоря, меня только расстраивало жестокое повествование о Страстях Господних. Не знаю, как оно действовало на императора, но, похоже, он не обращал внимания на богослужение, кроме тех моментов, когда священники выходили к нему, чтобы он исполнил роль, отведенную ему уставом службы. Тогда в аудиенции наступала пауза, и он произносил должные слова или делал то, что предписано, а затем возвращался к своим основным обязанностям. Фимиам струился из-за алтарной преграды вместе с музыкой, и этот аромат вкупе с однообразием церемониала притуплял мои чувства и вызывал сонливость.

Чем выше поднималось солнце, тем больше придворных собиралось в тронном зале. Они стояли группами вдоль стен и разговаривали между собой так тихо, что, даже стоя совсем рядом, я не мог разобрать ни слова. Их присутствие обострило мою тревогу и пробудило бдительность, ведь мне пришлось наблюдать за столькими лицами и следить за столькими руками, в каждой из которых мог прятаться кинжал. Хотя в открытые окна лился прохладный воздух, я взмок от напряжения, и меня вновь поразило самообладание императора, который неподвижно сидел в тяжелом парадном облачении.

На четвертом часу бронзовые двери отворились, впустив знакомую мне фигуру графа Гуго в сопровождении четырех охранников и множества слуг. Мы с командиром печенегов переглянулись, и он поставил охрану ближе к трону. Я не сомневался в том, что граф Гуго верен императору — или, по крайней мере, его сокровищам, — однако в такой важный день было бы крайне опрометчиво подпускать варваров слишком близко. Император, как всегда, не выразил никакого неудовольствия.

— Граф Гуго, — заговорил Крисафий, стоявший возле трона, — твои соотечественники опять готовы выступить против нас. Мы — миролюбивый народ, в их же сердцах одна лишь война. Не согласишься ли ты еще раз отправиться к ним и передать наше горячее стремление к дружеским отношениям? Те, кто дружит с нами, испытывают блаженство жизни, в то время как нашим врагам достаются лишь смертные муки.

Граф Гуго нервно сглотнул и поправил висевшую у него на шее драгоценную подвеску.

— Ты знаешь, что император всегда может распоряжаться мной. Но мои соотечественники объяты безумием, которого я не в силах ни исцелить, ни понять. Они забыли о благе, ибо ими движет жажда крови и войны. Они меня попросту не услышат. — Он понизил голос. — И вряд ли отнесутся с должным уважением к моему нынешнему статусу.

Крисафий явно готовился сказать какую-то резкость, но император остановил его. Это было почти неуловимое движение — легчайший наклон головы и еле заметное расширение глаз, — но оно подействовало на Крисафия как громогласный окрик. Он тут же перестроился и проговорил:

— Император напоминает тебе, что в этот святой день все христиане должны стремиться к братскому единению. Наш Господь Иисус Христос учил: «Блаженны миротворцы, ибо велика их награда на небесах».

Секретарь весьма вольно обошелся с евангельскими строками, однако графа Гуго они убедили. Поправив усыпанный драгоценными камнями лор (их было так много, что я испугался, как бы они не раздавили графа своей тяжестью), он почтительно поклонился императору и поспешил удалиться. За дверью раздался голос сержанта, приказавшего подать графу лошадей.

Подозреваю, что, будучи предоставлен самому себе, граф Гуго постарался бы как можно дольше тянуть с выполнением посольской миссии, но император успел хорошо изучить его, и поэтому уже через четверть часа из Озерных ворот навстречу варварам выехала маленькая процессия. Заметив это, я перешел к другому окну, постаравшись встать так, чтобы видеть одновременно и императора, и франков.

Едва граф Гуго и его свита спустились в ложбину и скрылись из виду, как двери с грохотом открылись. Я стремительно повернулся, схватившись за рукоять меча, но это оказался брат императора Исаак. Он ворвался в зал, пренебрегая манерами и условностями, и на сей раз без своей обычной свиты.

— Что происходит? — крикнул он Крисафию. — Варвары вот-вот пойдут на нас в атаку, а наши отряды сидят по казармам и начищают до блеска щиты! Их давным-давно следовало вывести к стенам, чтобы в нужный момент они могли вступить в бой с неприятелем!

Крисафий бесстрастно посмотрел на него.

— Император полагает, что, увидев войска на улицах города, толпа потребует решительных действий и несдержанные командиры предпримут поспешную атаку.

— С каких это пор политика императора стала зависеть от настроений толпы? Неужели он настолько потерял веру в своих командиров, что не доверяет им отдавать приказы солдатам?

На этот раз Крисафий был менее терпелив.

— Если бы командирам можно было доверять в вопросах стратегии, они давно уже стали бы полководцами! К тому же для защиты стен у нас есть множество лучников.

— И они снова будут целиться в облака, как вчера? — Исаак побагровел от гнева. — Каждый раз, когда мы уступаем этим варварам, они становятся все смелее и наглее. Поражение — вот единственный урок, который следует им преподать! Поражение, нанесенное всей мощью нашего войска!

Спор грозил затянуться, но император в один миг утихомирил и советника, и брата. Он всего-то и сделал, что слегка вытянул пальцы правой руки, словно любуясь перстнями, однако и Крисафий, и Исаак, и все остальные собравшиеся тут же замолчали и обратили взгляды на равнину за окнами. Граф Гуго возвращался обратно. Он скакал во весь опор, намного опережая свою свиту, словно за ним гнались злобные фурии. Промчавшись через ворота, он взбежал по лестнице и предстал перед императором прежде, чем последний из его отряда подъехал к стенам. За все это время никто не произнес ни слова, лишь священники продолжали свое непрерывное пение за алтарной преградой.

Великолепие графа Гуго сильно поблекло за время его отсутствия, хотя гордость посла осталась непокоренной. На его лоре зияли пробелы — часть камней выпала из-за бешеной тряски в седле. Подол далматики был забрызган грязью. Расшитая жемчугом шапочка, которую он носил постоянно, сползла на одно ухо, и это ухо горело, будто кто-то как следует заехал по нему.

Несмотря на все это, Крисафий подождал, пока граф выразит свое почтение должным поклоном, и только после этого позволил ему говорить.

— Мой господин! — воскликнул граф с негодованием. — Как я и предупреждал тебя, они оказались совершенно глухи к велениям совести и доводам разума! Они обозвали меня рабом, — меня, брата короля франков! Их короля, между прочим. О чем можно говорить с такими людьми?

— И о чем ты с ними говорил? — неприязненно спросил Крисафий.

Но граф не стал спешить с ответом, потому что из-за импровизированной алтарной преграды внезапно появились трое священнослужителей и торжественно подошли к императору. Один из них держал в руках высокий крест на деревянном древке, второй — кадило, третий — золотой потир. Этот последний поднес потир к губам императора, а остальные двое встали по бокам от него, продолжая петь. Император сделал глоток, после чего священники удалились обратно.

Проводив их взглядом, граф Гуго произнес:

— Я сделал все, чего хотел от меня мой господин император. Я воззвал к их христианским чувствам, сказав, что они должны видеть в нас братьев. Я напомнил им, что они сейчас вдали от родного дома и от своих союзников, и лучше ощутить поддержку благородных ромеев, чем добиваться их поражения. Я призывал их любить все доброе на земле и на небесах, а они смеялись надо мной! Надо мной, братом ко… — Граф оборвал себя на полуслове, поймав немигающий взгляд Крисафия. — Они сказали: «Зачем вымаливать то, что мы и сами можем отнять, а тем более у императора, чья корона упадет прежде, чем мы захватим город?» Я пытался спорить с ними, но им надоели разговоры, и я испугался, что они убьют меня, если я задержусь еще хоть ненадолго. «Беги к своим грекам, — кричали они мне вслед, — но ты не обретешь там безопасности, ибо мы уже идем и никто не сможет устоять против нас!»

— Они действительно идут! — воскликнул севастократор Исаак. Он стоял возле окон, через которые были видны передовые ряды кавалерии франков, приближающейся к нам в полной боевой готовности. — Теперь-то ты услышишь меня, брат?

Крисафий бросил взгляд на императора, неподвижного как скала, и вновь повернулся к Исааку.

— Твой брат напоминает тебе, что стены города неприступны, если только варварам не удалось за ночь построить целую армию осадных машин. Мы можем выдержать тысячу таких атак.

— И каждая атака будет стоить нам человеческих жизней! — Исаак обращался теперь ко всем присутствующим в зале, а не только к брату и его советнику. — Наши жены станут вдовами, а наши дети — сиротами, оттого что мы не осмеливаемся оказать сопротивление противнику! По-моему, лучше умереть на поле боя в сиянии славы, чем ждать, пока варвары из-за стен не перестреляют нас по одному.

— Прости меня, мой господин, — перебил его граф Гуго. — Я умоляю императора извинить меня и возвращаюсь в свои апартаменты. Посольская миссия совсем измотала меня!

Крисафий отпустил его взмахом руки. Я заметил, что вслед за графом зал покинуло и несколько печенегов. Судя по всему, Гуго отправился не отдыхать, а набивать сундуки завоеванными во дворце трофеями, чтобы обезопасить их от прочих варваров.

— Мой господин! — обратился к императору Крисафий. — В том, что варвары не выразили доверия графу Гуго, нет ничего удивительного. Они опасаются, что он предал свой народ, и потому не обращают внимания на его попытки к примирению. Но христианин не должен вступать в бой до той поры, пока он надеется разрешить дело миром. Выбери другого посланника, который смог бы впечатлить варваров своим достоинством и статью. Пошли одного из твоих военачальников в сопровождении небольшого отряда, ибо слова, изреченные воином, обладают большим весом.

— А легион катафрактов[147] обладает еще большим весом! — Исаак стоял в проеме окна, не отрывая глаз от приближающегося к городским стенам войска. — Ты и сам мог бы выйти сюда, брат, они бы тебя и не заметили. Слышишь это? — Он сделал паузу, и в зал проник отдаленный шум, напоминающий рокот прибоя или завывание бури. — Народ пришел в волнение, зная, что к городу подходят варварские полчища, и он требует от тебя немедленных действий!

Севастократор направился к трону, и я тоже подошел ближе, поскольку по-прежнему относился к нему с подозрением.

— Удержать франков словами уже невозможно, — продолжал Исаак. — На этой стадии усилия одного человека не заставят их остановиться, а в это время твои враги в городе ослабят нас, развязав мятеж. Если мы сейчас атакуем, то одним махом вернем доверие народа и разгромим варваров.

— И будем открыты для турок, — раздался голос императора. Алексей заговорил в первый раз с тех пор, как вошел в зал. — Если мы проявим твердость, то легко справимся и с чернью, и с варварами, и с турками. Если же дрогнем, любая из этих сил одолеет нас.

— Забудь о турках! — вскричал Исаак, забыв о протоколе и этикете. — Разве это турки ломятся сейчас в ворота города, жаждая нашей крови? Мы смогли продержаться эти пятнадцать лет только потому, что всегда сосредоточивались на самой насущной опасности, а не на грядущих бедах. Это тебе не игра, в которой можно предугадать будущие ходы противника и пожертвовать мелкими фигурами ради достижения конечной цели. Здесь каждый шаг грозит гибелью, и жертвовать ты можешь только собой. Вернее, нами обоими. Прошу тебя, брат, опомнись, пока не поздно!

Эти два брата, столь схожие внешне и столь разные по характеру, представляли собой захватывающее зрелище. Чем больше неистовствовал Исаак, тем более спокойным становился Алексей, и когда наконец он соизволил ответить, за него, как и прежде, говорил Крисафий:

— Мы пошлем командира «бессмертных» в сопровождении десяти воинов, чтобы предостеречь варваров от глупости.

Исаак чуть не взорвался от ярости, но Крисафий еще не закончил:

— Тем временем прикажи, чтобы все легионы охраны собрались у ворот.

— Я сам их соберу. И передам твои слова командиру «бессмертных», — процедил сквозь зубы Исаак и, небрежно откланявшись, выбежал из зала.

Шум толпы, доносящийся с улицы, стал громче, когда двери распахнулись, и затих, когда их вновь плотно прикрыли. В зале установилась тишина, нарушаемая только пением священнослужителей. Придворные все как один уставились в пол и не осмеливались разговаривать. То ли они не знали, как реагировать на демонстративное поведение севастократора, осмелившегося спорить с василевсом, то ли беспокоились, не станет ли их преданность императору гибельной для них.

— Вот они.

Крисафий увидел их первым, а возможно, это император подал ему знак. В поле зрения появились первые всадники из отряда «бессмертных». Они ехали на специально выведенных мощных животных, способных доставить человека, целиком закованного в броню, в самый центр битвы. Во время пребывания в армии я несколько раз видел их в действии и каждый раз удивлялся, как редко им приходилось использовать копье или булаву, как быстро они одной лишь своей тяжестью разрывали строй противника и рассеивали людей перед собой. Исаак был прав: ничто не могло бы вернее убедить варваров в нашей мощи, чем эти воины.

По мере того как они показывались из-под стены, я их считал. Первым ехал командир, четыре катафракта защищали его с боков, и сзади ехали еще четверо. Я подумал, что этого вполне достаточно. Но за ними появились и другие, они двигались ряд за рядом: двадцать, шестьдесят, сто…

— Я приказывал отправить десять человек!

Все присутствующие в зале повернулись к императору, который приподнялся на троне, чтобы видеть, что происходит внизу. Теперь он совсем не был похож на изваяние: лицо его исказилось от ужасного гнева, тело дрожало от ярости.

— Верните их немедленно, пока варвары не подумали, что мы собираемся атаковать!

Приказ был передан, и со стен раздался резкий звук труб, но катафракты успели удалиться на значительное расстояние, и головная часть колонны вплотную приблизилась к передовым отрядам варваров. Они были слишком далеко от нас, чтобы услышать сигнал к возвращению, и слишком близко к франкам, чтобы вернуться. Нам оставалось только смотреть, как разворачивалась эта трагическая пантомима. Ни одна из сторон не замедлила хода: катафракты сохраняли свою неторопливую поступь, а франки — свое неумолимое продвижение. Их разделяло не более пятидесяти шагов, и они продолжали сближаться. Я ждал, что в рядах франков откроется проход — это означало бы, что они признали наше посольство, — но они оставались плотно сомкнуты.

— Вернитесь назад, — прошептал чей-то голос.

Потом с неба тучей посыпались дротики и стрелы, и сражение началось.

Первые стрелы еще были в полете, а наша конница уже отреагировала: колонна распалась и легким галопом перестроилась в двойную линию, развернутую к франкам. Стрелы не могли причинить нашим людям значительного вреда, так как их броня выдерживала и не такое, но я заметил, что несколько лошадей упали и всадники пытаются высвободиться из стремян, пока их не накрыл противник. С криком, донесшимся до наших ушей, варвары опустили копья и бросились в атаку. Наши катафракты тоже пришпорили коней, и две волны — коричнево-черная и серебристая — хлынули навстречу друг другу, стремительно поглощая разделяющее их пространство. Затем они схлестнулись, и фигуры отдельных людей потерялись в море битвы.

— Мы должны выслать к ним подкрепление, мой господин, — сказал Крисафий нетерпеливо, но явно не испытывая того смятения, которое охватило остальных придворных в зале. — Сотня против десяти тысяч — их всех перебьют без всякой пользы!

— Если я пошлю туда еще людей, будет просто еще больше убитых. И прежде всего, почему их было сто? Я отдавал приказ отправить десять человек!

— Мой господин, толпа…

— Забудь про толпу. Мой долг — обуздывать толпу, а не потворствовать ее безудержным страстям. Для этого у нас есть ипподром. Где мой брат?

— Возле Царских ворот с отрядом варягов, мой господин, — осмелился ответить молодой придворный. — Он ждет только вашего приказа выступить на помощь коннице.

— Тогда ему придется долго ждать. Иди и прикажи ему от моего имени, чтобы он ни в коем случае не покидал пределы города!

Юноша бросился к дверям, но остановился, услышав властный окрик Крисафия. Глаза евнуха обшарили зал и остановились на мне.

— Деметрий, ты близко знаком с командиром варягов. Это распоряжение будет воспринято лучше, если его передашь именно ты.

Ослушаться прямого приказа советника в присутствии императора я, конечно, не мог, но мое чувство долга восстало.

— Я нужен императору… — начал я.

— Там ты ему еще нужнее. Ступай!

Несмотря на то что меня мучили дурные предчувствия, пришлось подчиниться. Я побежал к дверям, в спешке поскальзываясь на мраморном полу. У колонны я задержался и оглянулся на императора, надеясь, что он отменит приказ советника и велит мне остаться там, где, по моим ощущениям, я был нужнее всего. Но он этого не сделал. Стоя перед троном, император безмолвно смотрел в окно, окруженный придворными, которые громко спорили друг с другом. Одни лишь священники продолжали вести службу, безучастные к тому, что на равнине перед дворцом решается судьба империи. Как раз в тот момент, когда я обернулся, они снова вышли из-за перегородки и вынесли икону, видимо для целования ее императором. Я не мог не восхищаться их погружением в литургию, их благочестивым равнодушием ко всему светскому, хотя мне и казалось, что невнимание к столь значительным событиям — это своего рода святотатство. Наверное, я им завидовал.

Император заметил священников и опустился на трон, чтобы принять участие в ритуале. Несомненно, он должен был вновь обратиться в бесстрастную статую, как того требовал этикет, но тревоги и заботы отняли у него способность притворяться, и в его взгляде читался откровенный интерес. Кажется, он даже не мигал, как будто его внезапно поразила какая-то мысль или чей-то вид. Его лицо было обращено ко мне, и я, испугавшись, что он недоволен моим промедлением, собрался было бежать дальше, как вдруг понял, что его глаза прикованы не ко мне, а к одному из священнослужителей. Я проследил за взглядом императора. Двое священников уже примелькались мне за это утро, а третий был новым — вероятно, он пришел сменить предыдущего. Он крепко держал в руках крест на длинном древке и смотрел на него с каким-то исступлением, откинув голову назад, словно подставляя лицо солнцу. Эта поза подчеркнула угловатость его черт и особенно кривую линию носа, и еще я подумал, что он, должно быть, недавно из монастыря, потому что кожа черепа в выбритом кружке тонзуры была совсем еще розовой.

Слишком медленно до меня дошло значение того, что я увидел. Возможно, император уловил в этом человеке что-то нечестивое или просто удивился незнакомому лицу, но он не мог знать, кто приближается к нему. А вот я обязан был сразу это понять. Я с криком метнулся к трону, расшвыривая в стороны всех, кто стоял у меня на пути.

И тут монах нанес удар.

κη

Императору некуда было деваться: он оказался в ловушке собственного трона. Любой другой на его месте застыл бы от ужаса, но Алексей, обладавший чутьем воина, в тот же миг рванулся вперед. Однако было уже поздно. Пока два священника тупо смотрели на них, потеряв дар речи от такого убийственного зрелища, монах с силой опустил массивный крест на голову императора, орудуя им как булавой. Жемчужная диадема разлетелась на кусочки, из-под густых волос хлынула кровь и заструилась по шее и плечам императора, рухнувшего на пол лицом вниз. Я думал, что монах занесет свою «булаву» для второго удара, но он неожиданно ухватился за верхушку креста, стянул ее с древка и бросил на пол. Вместо обычного древка у него в руке оказалось копье, острый наконечник которого был спрятан в распятии. В зале все оцепенели при этом внезапном нападении. Император застонал и попытался приподняться на руках, но монах пнул его ногой в лицо и поднял копье над его головой. Он с неистовым торжеством выкрикнул что-то на чужом языке, направляя острие копья в шею Алексея.

Все это время — какие-то несколько мгновений — я прорывался через зал к монаху, и наконец в последнем безумном броске мне это удалось. Предотвратить удар я не успел, однако сумел изменить его направление. Копье врезалось императору в спину, и он взвыл от боли, а монах под моим напором рухнул наземь. Тощие пальцы вцепились мне в лицо, стараясь выцарапать глаза, и пока я пытался защититься, монах перекатил меня на спину и отпрыгнул назад. Копье торчало из спины императора, раскачиваясь из стороны в сторону, как молодое деревце в бурю. Монах рывком вытащил его и взмахнул им перед собой, описав полукруг, чтобы держать на расстоянии любого, кто попробует приблизиться.

Но никто, кроме меня, и не думал приближаться. Зал был битком набит гвардейцами и сановниками, однако ни один из них не тронулся с места. Возможно, причиной тому были трусость или потрясение, а еще более вероятно — трусливый расчет, ибо никто не хотел открыто принимать ту или иную сторону, когда судьба империи повисла на волоске. Как бы то ни было, все отпрянули назад и образовали плотный круг напряженных лиц, окруживших нас, как на арене. Все выглядело так, будто мы с монахом — два великих воителя, этакие Гектор и Аякс,[148] и весь мир приостанавливает войны, пока мы ведем наш смертельный поединок.

Увы, у меня не было ни меча, ни тем более Аполлона, чтобы направить мою руку. Монах приближался ко мне, подняв копье явно с недобрыми намерениями. То ли он узнал во мне преследователя, загнавшего его в ледяную цистерну, то ли просто примирился со смертью ради смерти, но было в нем какое-то жуткое спокойствие, когда окровавленный кончик копья следовал за моими перемещениями. Я попятился назад, пристально глядя ему в глаза. «Удар копья начинается на лице человека» — так однажды сказал мне наш сержант, и пока я удерживал взгляд монаха, ему было трудно застать меня врасплох.

Но мне помешали сконцентрироваться. Сделав очередной шаг назад, я почувствовал, как моя рука на что-то наткнулась. Инстинктивно я перевел глаза на человека, с которым столкнулся, — это оказался один из священников, — и в тот же миг монах сделал выпад.

Спас меня тот же священник — не каким-то поступком или словами (хотя, возможно, в душе он и молился обо мне), а единственно силой своего страха. Он раньше меня заметил движение монаха, неловко бросился на пол и при этом сбил меня с ног. Копье пронеслось у меня над головой, так как монах не успел изменить направление удара. Выбросив вперед руку, чтобы смягчить падение, я ощутил под собой железную цепь. Это оказалось кадило, которое уронил испуганный священник. И когда монах по инерции шагнул вперед и навис надо мной, я изо всех сил швырнул кадило вверх. Оно треснуло монаха по лицу, горячее масло выплеснулось, и раздался пронзительный вопль, уж не знаю чей — монаха, священника или же мой собственный.

Потом я обнаружил, что стою на коленях. Кожа моя горела от брызнувших на нее капель масла. Подо мной жалобно скулил священник, но монах все еще стоял на ногах и по-прежнему держал копье. Половина лица у него была обварена и приобрела ярко-красный цвет, глаза крепко зажмурились от нестерпимой боли, однако он еще мог собраться с силами и нанести последний удар.

Внезапно рот его широко раскрылся и копье выпало из руки, по подбородку хлынула кровь, а глаза вылезли из орбит. Тощее тело конвульсивно вздрогнуло, прощаясь с отлетевшей душой, и осело на пол.

Сигурд, стоявший позади него, с омерзением посмотрел на короткий меч в своей руке — клинок был в крови почти по рукоять — и молча бросил его на тело монаха. Потом помог мне подняться на ноги, и мы бросились к императору. Чары, наведенные действиями монаха, рассеялись, и в зале поднялся шум, раздавались выкрики и взаимные обвинения. Об императоре все как будто забыли. Неужели он мертв? Неужели все, над чем он трудился и что я поклялся защищать, пошло прахом? Когда мы подбежали, Крисафий, опустившийся на колени рядом с ним, поднял на нас глаза и сказал:

— Он еще жив, но очень плох. Я велю гвардейцам отнести его к врачу.

— Мы будем сопровождать его.

Сигурд хотел последовать за гвардейцами, выполнявшими приказ Крисафия, но тот внезапно остановил его:

— Нет, тебя ждут куда более серьезные дела. Взгляни! — Он ткнул пальцем в сторону окна, откуда было видно, как войско варваров теснит остатки катафрактов назад. — В скором времени варвары подойдут к стенам, и если мы не подтянем силы, чтобы удерживать ворота, наша конница будет уничтожена на глазах у всей толпы. Можешь представить, что тогда произойдет!

Покушение на императора, схватка с монахом, шум и смятение притупили мой ум, и я с трудом понимал, о чем говорит евнух, но упоминание о воротах пробудило в глубине моей памяти важные воспоминания, и я с усилием вытянул их на поверхность.

— Ворота, — пробормотал я.

Крисафий посмотрел на меня как на идиота.

— Да, ворота. Мы должны взять их под защиту.

— В этом и состоял их план! Император был прав. Если бы монах убил его, разбушевавшаяся толпа открыла бы ворота и варвары ворвались бы в город. Но монах потерпел неудачу, а значит, их план провалился!

Сигурд взглянул в сторону окна.

— Похоже, они не подозревают, что их план провалился.

— Тогда нам придется их огорчить. — Острота момента помогла мне собраться с мыслями. — Мы должны доказать вождям варваров, Балдуину и Готфриду, что их усилия тщетны, что ворота никогда не откроются, что мы откроем их разве только для того, чтобы нанести удар всей мощью нашей армии.

— Нет ничего проще, — сказал Сигурд. — Давайте прямо сейчас нанесем удар всей мощью нашей армии. Это уж точно их убедит, что они проиграли.

— Ни в коем случае! Именно этого и страшился император! Он не поблагодарит нас, если мы погубим последнюю надежду на мирное разрешение ситуации.

Крисафий и Сигурд посмотрели друг на друга, потом на меня, и несколько мгновений мы трое представляли собой единственный островок тишины в этом гвалте.

— Ну предположим, — сказал Крисафий. — Но как ты собираешься попасть к варварам?


О том, чтобы выехать через дворцовые ворота, когда противник находится совсем рядом, не могло быть и речи, и мы потеряли несколько драгоценных минут на то, чтобы, двигаясь вдоль стен, добраться до Адрианопольских ворот. Примыкающий к ним квартал города превратился в военный лагерь. Собранные здесь легионы выстроились в несколько длинных рядов — скорее для того, чтобы преградить толпе подход к воротам, чем для нападения на врага, — но между ними и стенами оставался свободный коридор для нашего проезда. Нас было семеро: Сигурд, я, трое варягов, переводчик, которого мы нашли в канцелярии, и мертвый монах, подвязанный к моему седлу. Мы ехали не на армейских жеребцах, а на конях императорской почтовой службы, сила которых была в их скорости, и потому моя лошадка, непривычная к двойной тяжести, еле поспевала за остальными.

Возле Адрианопольских ворот народу скопилось больше, потому что здесь было меньше гвардейцев для их сдерживания, и я опасался, как бы толпа не прорвалась в ворота вслед за нами. Лица людей были искажены ненавистью и гневом, а камни и глиняные горшки, которыми они швырялись, беспокоили наших лошадей и затрудняли продвижение. Если бы эти люди узнали о том, что пытался совершить человек, которого я везу, они разорвали бы на части его мертвое тело и сплясали на его костях, но и мне не поздоровилось бы в этой давке.

К счастью, привратник знал свое дело туго. Он держал ворота закрытыми до самого нашего появления, а потом приоткрыл их ровно настолько, чтобы мог проехать один всадник. Сигурд, возглавлявший нашу процессию, не останавливаясь двинулся вперед, и моя лошадь последовала за ним в эту узкую щель. Голова монаха глухо стукнулась о створку ворот, но веревки удержали тело на месте. Благополучно выехав из города, мы поскакали по Адрианопольской дороге к правому флангу варваров. Их войско разместилось в ложбине между гребнем нашей горы и берегом Золотого Рога. Варвары сконцентрировали все свои силы возле дворцовых ворот — здесь стены были ближе и, значит, весть о смерти императора должна была дойти быстрее. Пехотинцы жгли высокие костры у основания внешних стен, видимо надеясь разрушить каменную кладку; некоторые пытались протаранить ворота. Конники, находившиеся несколько дальше, на расстоянии, превышающем дальность полета стрелы, ожидали, когда откроется проход. Лучники лениво постреливали по стоявшим на стенах защитникам города. Еще дальше, на возвышенности, под сенью развевающихся на ветру знамен стояла небольшая группа всадников.

Сигурд попридержал своего коня и поравнялся со мною.

— Лучше бы я с моим отрядом сделал вылазку через эти ворота, а не крался вокруг варварского фланга, — проворчал он.

— Славная битва — это как раз то, чего мы хотим избежать, — напомнил я ему. — В любом случае на флангах враги всегда слабее.

— Но не настолько, чтобы шесть человек и один труп обратили их в бегство. Смотри!

Он указал топором направо, и мне стало не по себе при виде группы конников, мчащихся нам навстречу. Из-под копыт их коней вылетали искры, копья были низко опущены.

— Мы можем их опередить, — сказал я, взглянув в сторону холма, на котором находились командующие варварского войска. — Наших скакунов им не догнать.

— С этим я спорить не стану, — согласился Сигурд. — Но так мы только загоним себя в мешок. Холм охраняется копьеносцами, и, чтобы прорвать их линию, полудюжины почтовых лошадей будет маловато.

Я посмотрел на приближавшихся к нам конников — они развернулись веером, видимо, для нашего захвата. Вступать с ними бой не имело никакого смысла, поскольку они вчетверо превосходили нас численностью. Даже варягам пришлось бы отступить при таком раскладе. Я просунул руку под плохо пригнанную кольчугу, которую торопливо натянул на себя во дворце, нащупал подол туники и оторвал от него кайму. Привязав эту узкую полосу к концу своего меча, я принялся отчаянно размахивать им над головой, выкрикивая единственное известное мне франкское слово:

— Parley! Parley![149]

Нам повезло, что у них не было луков, иначе они могли бы перестрелять нас раньше, чем это слово донеслось до их ушей. Но их оружие имело ограниченную дальность действия, а кучка варягов явно не представляла угрозы, и поэтому они подъехали достаточно близко, чтобы услышать наш энергичный призыв. Их предводитель осадил коня и навострил уши, пытаясь разобрать, что я кричу, а остальные конники тем временем взяли нас в кольцо.

Я посмотрел на нашего переводчика: от страха он лишился дара речи. Судя по всему, он никогда и не мечтал, что ему придется заниматься своим ремеслом на поле боя.

— Скажи им, что мы прибыли для переговоров, — приказал я. — Скажи, что мы посланы самим императором и должны встретиться с Балдуином или с герцогом Готфридом.

Переводчик кое-как справился с голосом и, заикаясь, выдавил несколько слов на языке франков. Командир варваров бесстрастно выслушал его и ответил довольно резко.

— Он не может отвести нас к командующему, — сообщил переводчик. — Он опасается, что мы — подосланные убийцы.

Я повернул меч концом вниз и выпустил его из руки. Он воткнулся в мягкую землю и остался стоять в вертикальном положении. Привязанная к нему белая полоска ткани слабо трепетала на ветру.

— Мы не убийцы. — Хотя меч был бесполезен против варварских копий, без него я почувствовал себя беззащитным. Однако мой голос звучал совершенно спокойно. — Попроси его передать это Балдуину.

Я достал принадлежавшее монаху кольцо из кармана, в котором носил его столько месяцев, и протянул франку. Он неуклюже взял его рукой, закованной в латную рукавицу, и чуть не выронил в грязь, пока прятал куда-то под седло.

— Скажи Балдуину, что у меня есть известия о монахе по имени Одо.

Конечно, я не мог читать мысли варвара, но нетрудно было догадаться, что мое поручение ему не понравилось. Несколько мучительных мгновений он молчал, видимо раздумывая, не перебить ли наш маленький отряд и таким образом снять с себя эту заботу. Сбоку от меня переводчик жалобно забормотал себе под нос «Kyrie eleison», пытаясь отгородиться от страшной действительности:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Я невольно прикрыл глаза, повторяя про себя слова молитвы. Открыв их, я увидел, как командир франков передает кольцо одному из своих людей и отдает какие-то распоряжения. Подчиненный кивнул и, пришпорив коня, помчался к холму, на котором расположилось командование варварского войска. Остальные франки даже не шелохнулись, и кончики их копий опустились не больше чем на ширину пальца.

Не знаю, сколько времени мы ждали, ибо каждое мгновение казалось вечностью. На равнине перед нами варварская армия отошла немного назад, и я обрадовался было, подумав, что они осознали тщетность своих попыток. Но это была всего лишь перегруппировка. Варвары вновь пошли в атаку под градом стрел, прикрываясь щитами. Оставалось только надеяться, что на наших стенах стоят крепкие люди, потому что, хотя лучники и держали на расстоянии большую часть неприятельской орды, многим варварам все же удалось приставить к стене лестницы и забраться по ним наверх. Я вспомнил о легионах, которые стояли сейчас в городе с обнаженными мечами и туго натянутыми луками, ожидая прямого приказа открыть ворота и вступить в сражение. Если бы это произошло, началась бы настоящая бойня, ведь варвары набрасывались, словно дикие псы, даже на наши неприступные стены.

Слева послышалось позвякивание сбруи, и я с трудом отвел глаза от зрелища битвы. Вдоль гребня горы к нам приближались четверо всадников, их предводитель ехал верхом на огромном гнедом жеребце, которого я запомнил в тот день, когда мы попали в засаду в Галате. Франки, окружавшие нас, расступились, пропуская своего главнокомандующего. Он держал копье, и у меня мелькнула мысль, что ему ничего не стоит своими руками перебить всех нас, но тут он остановил своего коня передо мной и уставился на привязанный к моему седлу труп. Несмотря на шлем, почти полностью закрывавший лицо Балдуина, невозможно было не заметить, что он смертельно побледнел.

Я развязал веревки, и тело монаха упало наземь.

— Это тот самый человек, которого ты послал убить императора и открыть городские ворота, — сказал я, не обращая внимания на эхо торопливого перевода. — Он потерпел неудачу, а значит, ты тоже проиграл.

К нам подъехал еще один всадник. Из-под его шлема выбивались пряди светлых волос, на лице застыло мрачное выражение. Он гневно заговорил с Балдуином, позабыв о соблюдении осторожности в присутствии переводчика:

— Брат, это правда? Это тот человек, про которого ты…

Он оборвал себя, осознав, что его слова могут быть услышаны и поняты, и настойчиво зашептал что-то на ухо Балдуину.

— Герцог Готфрид! — воззвал я к нему. — С самого твоего прихода сюда наш император желает только мира и союзнических отношений, ибо все христиане должны объединиться против общего врага. Многие в городе недовольны его великодушием, но он сопротивляется любым попыткам спровоцировать его. Даже сейчас, когда твоя армия штурмует стены города, он не использует против тебя всю силу своего могущества.

— Потому что он трус! — выкрикнул Балдуин, брызгая слюной. — Он прекрасно знает, что его свора евнухов и катамитов[150] будет раздавлена воинством франков!

— Замолчи! — рявкнул Готфрид.

Ветер захлопал большим белым флагом с кроваво-красным крестом, который держал герольд, стоящий позади герцога.

— Я не хотел этой битвы, даже когда император послал своих наемников в наш лагерь. Вот уже два дня я подчиняюсь твоим требованиям, Балдуин, но ворота города вопреки твоим обещаниям так и не открылись!

— И не откроются, — подхватил я. — Император жив, несмотря на твои козни, и разобьет тебя из-за прикрытия стен, если ты сейчас же не отступишь.

Глаза Балдуина горели ненавистью, черной, как бездна Шеола,[151] но его брата это не волновало.

— Я поверну свою армию назад, если император позволит мне пройти в Святую землю, — сказал Готфрид. — Только туда я и стремился. Довольно разных… проволочек.

— Он не пропустит вас, если вы не принесете клятву, — напомнил я. — Но у меня нет полномочий обсуждать это с вами. Вечером он пришлет в ваш лагерь посольство. Постарайтесь, чтобы послам никто не помешал.

Готфрид кивнул и, не сказав ни слова на прощание, повернул коня к холму, на котором находились его командиры. Копьеносцы, окружавшие нас, последовали за ним, и я видел, как несколько из них поскакали к стенам, чтобы донести до армии эту весть.

Однако Балдуин не спешил уезжать.

— Не знаю твоего имени, грек, — прошипел он, — но знаю, что у тебя нет никаких доказательств.

— То, как отреагировал твой брат на мои слова, служит вполне достаточным доказательством.

Я заметил, что Сигурд перехватил топор поудобнее, видимо опасаясь, что Балдуин поддастся желанию, явственно написанному на его лице. Но франк решил на сей раз ограничиться словами.

— Мой брат — такой же трус, как и твой император! Он только и умеет, что отступать и тянуть время.

— Значит, он умнее, чем ты.

Копье Балдуина дернулось.

— Такой же умный, как греки? — Он усмехнулся. — Да, я нашел этого жестокого монаха и обратил его безжалостность против его же собственного правителя, но неужели ты действительно полагаешь, что он в одиночку мог бы открыть для нас город? Думаешь, это я рассказал ему, когда парадный выезд императора будет проходить в пределах дальности полета стрелы? Думаешь, это я впустил его через тайные двери дворца? Неужели он смог бы занять трон после смерти императора? И неужели я повел бы свою армию на город, не будь у меня там могущественных союзников?

Заметив, что я застыл от изумления, Балдуин дико захохотал, вонзил копье в труп монаха, проткнув его насквозь, и поскакал прочь.

— Занять трон? — повторил я онемевшими губами, не в силах справиться с охватившей меня паникой. — Стало быть, враг…

— …во дворце, — закончил мою мысль варяг.


Под свист ветра в ушах мы во весь опор скакали по равнине, прижав головы к конским гривам и подобрав стремена, чтобы ничто не препятствовало движению. Варвары уже начали отходить туда, где первоначально располагался их лагерь. Потерпев неудачу, они чувствовали усталость и безразличие, и никто не цеплялся к нам, когда мы огибали их фланг, направляясь к дворцовым воротам. Я почти не замечал ничего вокруг. У меня в голове вертелось одно-единственное имя, имя человека, который затеял недоброе дело и в случае успеха мог ввергнуть империю в состояние полного хаоса. Порой мысли мои становились слишком ужасными, и я в отчаянии немилосердно пинал своего бедного коня.

— Смотри!

Ветер донес до меня голос Сигурда, и я оторвал взгляд от земли и взглянул вперед. Мы приближались к стенам — я уже видел черные опалины в тех местах, где варвары пытались поджечь их. Поле было устлано стрелами и телами, среди которых попадались катафракты в раскуроченных доспехах, но большинство мертвецов были франками.

— На ворота посмотри! — крикнул Сигурд, указывая рукой, сжатой в кулак.

Я перевел взгляд на ворота и от неожиданности едва не выпал из седла. Ворота были открыты настежь, и из них выходила большая колонна воинов — не санитары-носильщики и не гробокопатели, а полный легион «бессмертных», снаряженных для боя. Несколько человек из их сопровождения нарушили фланг и помчались к нам, но Сигурд взмахнул в воздухе варяжским топором, и они замедлили шаг, приветствуя нас громкими возгласами.

— Что происходит? — закричал я. — Император отдал приказ, чтобы вы оставались внутри стен. Варвары уже уходят, и вы, появившись такой массой, только вызовете у них сопротивление.

— Мы намерены сделать гораздо больше, — рявкнул один из них, офицер. — Император при смерти, и нам приказано разгромить варваров, пока они отступают. Наша конница скосит их как зрелую пшеницу!

— Это приказ севастократора? — спросил я, ощущая внутри себя огромную пустоту.

Теперь все пропало. Я потерпел неудачу, и император умрет, а с ним — и все надежды на мир с франками, турками и даже со своими братьями ромеями!

Но офицер покачал головой:

— Севастократор по-прежнему находится возле Царских ворот, с отрядом варягов. Это не он отдал приказ, о котором я тебе сказал.

— Тогда кто же?!

— Советник, который вскоре станет регентом. Евнух Крисафий.

Хорошо, что хоть Сигурд сохранил способность разговаривать, потому что меня поразила внезапная немота. Сигурд снял с головы шлем и пристально посмотрел на офицера «бессмертных».

— Диоген Сгур, ты узнаешь меня?

Одетый с ног до головы в стальную броню «бессмертный» каким-то образом сумел подобострастно съежиться.

— Ты — Сигурд, командир варягов!

— У тебя есть сомнения в моей преданности императору?

— Никаких! — Это прозвучало несколько тише. — Но император умирает, и…

— Умирает еще не значит мертв. — Сигурд опустил топор на переднюю луку седла. — Ты помнишь легенду об императоре, который притворился мертвым, чтобы проверить преданность своих слуг?

— Да.

— А помнишь ли ты, что он сделал с теми, кто предал его?

— Да.

— Так вот, если ты хочешь избежать подобной судьбы, Диоген, построй свой отряд здесь и не делай ни шагу в сторону варваров, пока не получишь такого дозволения от меня или от самого императора. Ты понял?

Сгуру вдруг показалось, что его шлем чересчур туго стянут под подбородком. Он едва мог дышать.

— Но…

— Если ты ослушаешься, пусть даже по глупости, месть будет ужасной, — предупредил Сигурд. — И это будет не месть Комнинов, которые слишком легко прощают своих врагов, а месть Сигурда, который никогда не забывает обид. Станешь ли ты подвергать себя такому риску ради удовольствия наступить на пятки нескольким несчастным варварам?


Пустующий трон был единственным свободным пространством в большом зале нового дворца. Должно быть, каждый военачальник и придворный, узнав о ранении императора, поспешил сюда, чтобы застолбить себе место при дворе его возможного преемника — или помолиться за его здоровье, как, несомненно, все они заявят позже, — потому что мы с Сигурдом еле протискивались через толпу. Я отчаянно искал взглядом Крисафия, пытаясь выловить одну великолепную голову среди всего этого золотого великолепия, но Сигурд с высоты своего роста увидел его первым. Евнух стоял возле трона в кругу знатных особ и в чем-то настойчиво их убеждал, хотя его слова терялись в общем шуме. Он стрелял глазами по лицам окружающих, выискивая признаки несогласия или неуверенности, и поэтому не замечал нашего появления до тех пор, пока Сигурд не навис над ним.

— Что это ты придумал с «бессмертными»? — взревел варяг. — Зачем, когда варвары уже сдались, ты приказал нашей коннице уничтожить их? Ведь тебе известно, что император всеми силами пытался избежать кровопролития!

Я заметил, что Крисафий посмотрел в сторону и едва заметно кивнул головой, подзывая кого-то. Скорее всего, гвардейцев.

— Император находится при смерти, — заявил он, — и кто бы ни был его преемником, этот человек на первых порах будет во многом полагаться на его советника. Если ты поддался влиянию безвольного глупца, которого в час испытаний подвели нервы, я дам тебе возможность одуматься. В моем служении новому императору мне понадобятся сильные и, главное, верные воины.

Сановники, стоявшие вокруг, начали понемногу расходиться: многих наш разговор смутил, и они стали задумываться, для кого все-таки приберечь свою преданность. Я решил расстроить их еще больше.

— Скажи, Крисафий, ты с самого начала заключил союз с варварами? Ты действительно до последнего момента хотел отдать империю под власть их тирании, пока не увидел, что они потерпели поражение?

Крисафий раздул щеки, подобно ядовитой змее.

— Это государственная измена, Деметрий Аскиат, и на сей раз ты не избежишь наказания. И вряд ли тебе послужит утешением твоя праведность, когда твои девчонки будут вопить в темнице. Никто не боролся с варварами столь же решительно, как я! И не я предал торжество нашей цивилизации ради презренной расы животных, достойных разве что чистить сточные канавы в этом городе! Меня будут вспоминать как спасителя империи, а императора Алексея предадут анафеме как безбожного предателя, приверженца варваров.

Толпа позади меня неожиданно заволновалась. Наверное, подумал я, охранники евнуха пришли по мою душу. Сигурд поднял топор, хотя все равно не сумел бы воспользоваться им в этой тесноте, однако я остался стоять спокойно. Угроза в адрес моих дочерей раздавила меня, ведь они находились сейчас во дворце, и, если бы я стал сопротивляться евнуху, он бы наверняка ужасно покарал их.

— Ответь мне на один вопрос, — через силу произнес я. — Император умер от ран?

— Он вот-вот умрет. — Крисафий возвел глаза к небу. — К сожалению, нам так и не удалось отыскать его врача.

Последние слова прозвучали неестественно громко, но только потому, что все остальные собравшиеся в зале внезапно впали в молчание. Я даже не сразу понял почему.

— А кто сегодня утром отослал моего врача?

Не узнать этот голос было невозможно, пусть он звучал куда тише и напряженнее, чем обычно. Я тут же забыл о Крисафий и стремительно обернулся к бронзовым дверям. Они были распахнуты, и там стоял, опираясь на трость, император Алексей с повязкой на голове вместо короны.

Все присутствующие упали на колени и начали отползать в стороны, освобождая ему дорогу к трону. Он шел с трудом, и глаза его затуманились от боли, но речь была ясной, как всегда.

— Кто приказал гиппарху послать сто воинов, если мой брат велел снарядить десять? Кто приказал «бессмертным» уничтожить варваров, отступающих с поля боя? Кто и сейчас стоит возле моего трона и замышляет посадить в него свою марионетку?

Император приблизился к нам вплотную, и я увидел, что за дверьми выстроился отряд варягов.

— Ты пришел в себя, о повелитель! — Крисафий единственный не опустился на колени, не сделал он этого и теперь. — Благодарение Богу! Но твой разум помрачился. Душевную рану, нанесенную убийцей, нельзя перевязать бинтами.

— Как нельзя было бы перевязать и рану, нанесенную копьем, если бы не было врача. Потому что советник приказал врачу рассортировать лечебные травы в Буколеоне, в то время как император истекает кровью. К счастью, я смог найти во дворце другого целителя.

Наконец-то я понял, почему император благополучно пережил бесчисленные превратности своего царствования, почему он смог сохранить верность армии после поражений, которые привели бы его предшественников к краху. Даже в эту минуту, несмотря на хромоту и одышку, он излучал великолепную уверенность и неоспоримое сознание своего превосходства.

Тем не менее Крисафий отказывался признавать это. Он обвел зал беспокойным взглядом, выискивая своих союзников. Никто, однако, не поспешил ему на помощь.

— Мой господин! — взмолился он. — Мы не должны ссориться в день победы! Может быть, я и ошибался, но, видит Бог, только ради служения империи. Подобные грехи простительны.

— Ты сговорился с варварами убить меня, — резко сказал Алексей. — Ты, единственный из всех моих советников. Чем они тебя прельстили? Тем, что оставят тебя регентом после того, как отдадут на разграбление наш город, осквернят наших женщин и увезут наши сокровища? Или же ты возмечтал о…

— Нет! — завизжал Крисафий. — Как ты смеешь называть меня предателем, когда сам отдал этим демонам пол-империи?

Он наклонился, как будто хотел выразить почтение или поцеловать край императорской мантии, но вместо этого задрал свои собственные одежды выше пояса. По залу прокатился вздох ужаса, и многие отвели глаза в сторону, но нашлись и такие, кто с нездоровым любопытством уставился на выставленные напоказ чресла евнуха. Мужские органы у него совершенно отсутствовали, и это кошмарное зрелище усугублялось безобразными шрамами, покрывавшими неестественную плоть.

— Это ты видел?! — завопил Крисафий. — Вот что делают варвары со своими врагами ради забавы! Дай им пленников — и их изощренный ум придумает еще не такие пытки! — К всеобщему облегчению, он опустил подол. — Я бы отдал свой последний вздох, чтобы спасти империю от их жестокости — и от твоей тоже, раз ты не внемлешь моим предупреждениям.

— Ты пытался меня убить, — ответил Алексей дрогнувшим от боли голосом. — Ты намеревался развязать гражданскую войну и обречь империю на погибель, отдав ее на разграбление всем нашим врагам.

— Да, я сговорился с варварами, но лишь для того, чтобы ты увидел черную злобу в их сердцах! Но ты ничего не видишь! Желание вернуть утраченные земли ослепило тебя, и ты готов править разоренной державой, позабыв о защите своего народа. А теперь хочешь пожертвовать человеком, который все эти годы защищал его вместо тебя!

— Как ты сам не уставал мне повторять, я чересчур милостиво отношусь к поверженным врагам.

— Ложь! — Все это время Крисафий постепенно продвигался назад, отступая под императорским взглядом, и в конце концов оказался у дальней стены зала, возле окон. — Ты заточишь меня в темницу и позволишь палачам пытать меня. — Он вскинул голову и посмотрел Алексею в глаза. — Но я когда-то уже был узником и не приму этой милости снова! Пусть варвары приходят и терзают плоть твоей империи — я этого уже не увижу!

Издав прерывистый всхлип, он опустил голову и забрался на парапет. Алексей шагнул вперед, протягивая к нему руку, но Крисафий уже оттолкнулся ногами и прыгнул. Лицо императора омрачилось глубокой скорбью.

Я подбежал к окну и посмотрел вниз. Стены в этом месте были особенно высоки и отвесно уходили к скалам. Земля терялась во мраке, но я сумел разглядеть между темными валунами недвижное тело императорского советника. Он лежал распростершись, будто падший ангел, золотое пятнышко среди тьмы.

κθ

Под огромным куполом Святой Софии повисло облако фимиама, и извивающиеся струйки дыма играли в солнечных лучах, падавших сквозь окна. Один из этих лучей уперся в сверкающую позолотой спинку трона сразу за головой императора, и в дымном воздухе образовалось подобие нимба. Справа от императора стоял патриарх Николай, слева — его брат Исаак, и вместе они составляли триумвират непобедимой славы. Город праздновал светлый день Пасхи, отовсюду слышался звон колоколов и праздничные песнопения, но здесь огромная толпа в глубоком молчании наблюдала за проведением церемонии.

В передней части храма на стульях, выложенных серебром, восседали вожди варваров: герцог Готфрид, его брат Балдуин, три посланника, которых я уже видел на императорском приеме в тот день, когда Элрик попытался зарубить императора, несколько неведомых мне персон и, в дальнем конце ряда, граф Гуго. Судя по всему, он успел помириться со своими соотечественниками, всего несколько дней назад высмеивавшими и презиравшими его, хотя и испытывал в их обществе известную неловкость. Достаточно неуютно чувствовали себя и его товарищи, сидевшие с кислыми лицами.

Запели трубы, глашатай выкрикнул имя герцога Готфрида и перечислил все его титулы. Тот поднялся со стула и приблизился к трону. Со своего места в западном нефе я не видел его лица, но благодаря полной тишине каждое слово отчетливо слышалось под сводами храма. Вслед за переводчиком Готфрид стал произносить слова клятвы, текст которой был определен прошедшей ночью. Он поклялся уважать древние границы ромеев, служить императору верой и правдой и вернуть ему все земли, коими некогда по праву владели предшественники императора. Семеро писцов, сидевших за столом, записывали каждое его слово. Когда клятва была принесена, зять императора Вриенний выступил вперед и вручил герцогу венок из чистого золота. И это наверняка было не единственное золото, которым его одарил император, всегда щедрый к побежденным врагам.

Герцог Готфрид тяжело опустился на свое место. Золотой венок на его голове походил на терновый венец. Глашатай вызвал брата герцога, и на какое-то мгновение я напрягся: мне показалось, что он подошел к трону слишком близко и варяги могут наброситься на него. Но в следующий миг он уже стоял коленопреклоненный и давал то же клятвенное обещание. Он не стал дожидаться, чтобы Вриенний выполнил свою часть церемонии, а поспешил вернуться на место. Его бледное лицо вспыхнуло от стыда, на щеках появились лихорадочные пятна.

Церемония принесения клятвы длилась не меньше часа, затем прозвучали приветственные гимны и началось пасхальное богослужение. Когда патриарх поднес чашу Христа к губам Балдуина, я испугался, что он плюнет в нее, но он с трудом сделал глоток под суровым взглядом брата. Потом снова пелись хвалебные гимны в честь нашего единения (для варваров это было, наверное, как нож острый), и наконец длинная процессия двинулась через толпы народа, собравшиеся на Августеоне. Двойная цепь варягов образовала живой коридор, соединявший храм с дворцом, и когда я вышел на солнечный свет, последний человек из императорской свиты исчезал в воротах. Я подумал, что император щедр к своим врагам, но не очень добр: три часа в церкви да еще званый обед со всеми полагающимися церемониями доведут франков до плачевного состояния.

— Неужели тебя не пригласили к императорскому столу?

Я вскинул голову и увидел возле колонны Сигурда. Он со спокойной гордостью наблюдал за своими людьми.

— Я уже достаточно наболтался с варварами, — сказал я. — И мало виделся со своими девочками.

Сигурд кивнул:

— Скоро варваров здесь будет куда больше. Логофет сказал, что норманны подойдут к городу уже через неделю.

— Они не доставят хлопот. — По крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться. — Весть об унижении франков быстро долетит до них, так что они дважды подумают, прежде чем открыто выступать против императора.

— И к тому же больше нет безумного евнуха-подстрекателя. А если таковой и появится, — добавил Сигурд, — то он поостережется включать Деметрия Аскиата в свои планы.

Мне было приятно услышать этот комплимент, хотя и незаслуженный.

— Я отлично послужил целям Крисафия, ему было бы грешно жаловаться на меня. Он хотел, чтобы я выяснил, что монах состоит в сговоре с варварами и они замышляют убить императора. Тогда у него появились бы основания настаивать на их уничтожении. Он прекрасно знал мои возможности, а вот чего он недооценил, так это упорства императора.

Сигурд подавил смешок.

— Это варягов он недооценил, — возразил он, махнув рукой в сторону сверкающего доспехами отряда. — Если бы не мой меч, Деметрий, твоя голова висела бы на копьях франков рядом с головой императора!

Я рассмеялся.

— Вы вновь в чести. Евнуха же больше нет…

В глубине души мне было даже жаль Крисафия, перенесшего страшные муки и ступившего на путь предательства, однако я не мог простить ему того, что он едва не привел империю к гибели.

— Крисафий так и не смог усвоить уроков прошлого, — сказал я вслух. — Он принадлежал к тому поколению, которое считало государственную власть средством достижения собственных целей. Именно по их вине войны и мятежи продолжались у нас более полувека. Они не понимали того, что трон удивительно похож на змеиное яйцо: он опасен именно тогда, когда он пуст!

Мои грустные раздумья вызвали у варяга смех.

— Хочешь использовать награду, полученную от императора, на то, чтобы удалиться от дел и заняться сочинением эпиграмм? Неужели это тот самый Деметрий Аскиат, который всего четыре месяца назад с такой неохотой шел во дворец?

— Что я могу поделать? Теперь я известен как человек императора, со всеми сопутствующими этому положению преимуществами и опасностями.

«Когда ты спасаешь другому человеку жизнь, ты платишь за это частичкой собственной жизни», — подумалось мне.

Я посмотрел на тучку, затмившую собою солнце, и улыбнулся.

— А ты, Сигурд, где будешь сегодня обедать? У меня или у императора?

Сигурд принял важный вид.

— Уж не думаешь ли ты, что император позволит себе войти в помещение, полное его врагов, не позаботившись о предосторожностях? Я буду находиться в зале Девятнадцати лож и следить за каждым франком, который посмеет бросить в его сторону хоть косточку от финика.


Сигурд начал отдавать команды своему отряду, а я не спеша двинулся от Августеона к Месе. Мне было странно вновь видеть императора издалека, той неприступной статуей, которую я знал всегда. Те несколько дней, когда я боролся, спорил и сражался рядом с величайшими людьми империи, уже ушли в прошлое. Кризис миновал, и наши жизненные орбиты опять разошлись. Он удалился в утонченные сферы, куда даже самые великие входили с осторожностью. Его отделяли от меня сотни дверей, ревностно оберегаемых целыми армиями дворцовых чиновников, и услышать его слова можно было теперь только из других уст. Несмотря на любые несчастья, он должен был сохранять полное спокойствие, ибо являл собою краеугольный камень империи, сдерживающий непомерные амбиции знати и не позволяющий им давить на плечи простого народа. И хотя один-единственный драгоценный камень с его парадного платья мог на целый год обеспечить мою семью всем необходимым, я ему не завидовал.

Я свернул с Месы и направился прямиком к дому. На улицах было очень оживленно, а доносившийся отовсюду запах жареной баранины сводил меня с ума: я здорово проголодался за долгие часы стояния в церкви.

К счастью, возле моего дома тоже деловито горели угли под большим куском мяса.

— Как вели себя варвары? — Анна отошла от вертела, поручив его заботам Зои. — Надеюсь, мне не нужно снова спешить во дворец перевязывать раны императора?

— Сигурд обещал проследить, чтобы твои услуги больше не понадобились. Ну, разве что придется зашить кое-кому из варваров разбитые головы. Боюсь, твоя карьера дворцового лекаря на этом закончится.

Анна удивленно подняла брови.

— И кому только могло прийти в голову назвать тебя открывателем тайн? Моя дворцовая карьера только начинается. Мною живо заинтересовалась императрица, да и сам император захочет узнать меня поближе, раз он меня нашел.

— Думаю, это ты нашла его. — От запаха лимона и розмарина у меня защекотало в носу и еще пуще разыгрался аппетит. — Нашла в коридорах дворца, истекающего кровью и умирающего, покинутого испуганными придворными.

Анна потыкала мясо ножом, наблюдая, как на его поверхности выступает сок. Капли жира брызнули в огонь и зашипели.

— По-моему, в самый раз. Елена сейчас придет, она пошла в дом за хлебом.

Я наточил нож и принялся срезать мясо с костей. Это было непростым делом, поскольку горячий жир то и дело обжигал мне руки, и потому я не услышал шагов позади себя и не заметил тени, упавшей на жаровню.

Однако звон бьющейся посуды, раздавшийся возле дверей дома, заставил меня поднять голову. Елена стояла среди осколков и изумленно взирала куда-то мне за спину, как Мария, увидевшая в саду архангела Гавриила. Я повернулся и от неожиданности чуть не уронил нож в огонь. Это был Фома. Он стал выше и шире в плечах, но на его лице была написана мучительная неуверенность.

— Я вернулся к тебе, — сказал он просто.

Ясно было, что слова эти обращены не ко мне, и я собрался обрушиться на него с вопросами, но тут Анна легко коснулась моей руки.

— Нужна как минимум еще одна тарелка, — сказала она, кивнув на осколки у ног Елены.

— Я принесу две.

Чего только не успел пережить Фома в своей жизни: смерть родителей, издевательства монаха, вероломство соотечественников… Вспомнив о том, что этот мальчишка спас мне жизнь, я подумал, что он по меньшей мере достоин разделить с нами трапезу. О других его желаниях я мог судить по молчанию и неловким взглядам, которыми он исподтишка обменивался с Еленой, но об этом можно было поговорить позже. Я отрезал ему самый толстый ломоть мяса, до краев наполнил вином чашу и не сказал ни слова, когда их с Еленой руки переплелись и даже когда эти двое, пробормотав извинения, отправились в дальний конец улицы, где рос огромный кипарис. Сегодня был не такой день, чтобы спорить.


Солнце уже скрылось за горизонтом, когда я взобрался на крышу, прихватив с собою большую бутыль вина. На улицы опустилась темнота, но небо было усыпано звездами. Я прищурился, пытаясь отыскать взглядом созвездия, управляющие людскими судьбами. Там были Лира, Овен, Арго и еще сотни других, названия которых я позабыл. Немного погодя я сдался, давая отдых глазам, и стал составлять из звездочек картинки, воображая себе диковинных зверей, неведомых героев, экзотические цветы или прихотливые узоры. Когда же мне надоело и это занятие, я стал разглядывать окрестные крыши и купола, вернувшись со звезд на землю.

С запада на нас надвигались норманны, за которыми следовали дикие кельты, с востока и с юга к нам подступали турки, фатимиды, исмаилиты и сарацины. Неудивительно, что император несколько раз был в одном шаге от смерти, пытаясь уравновешивать все эти опасности. И несомненно, впереди его ждали новые испытания, ибо империя его вызывала зависть у всего мира. Но сегодня его власть укрепилась, и этой ночью царица городов могла спать спокойно.

Τελος

От автора

Этот проект был бы немыслим, если бы его полноправными участниками не стали два благородных историка — принцесса и рыцарь. Не проходило практически ни дня, чтобы я не брал в руки «Алексиаду» Анны Комниной и «Историю крестовых походов» сэра Стивена Рансимена (обе названные работы опубликованы издательством «Penguin»), которые и стали исторической основой представленного здесь повествования. Общая хронология событий, и прежде всего битв, происшедших на Святой неделе, взята именно из этих достаточно занимательных и вместе с тем строгих источников.

Подобно Алексею Комнину и его империи, многим в реализации собственных амбиций я обязан удачной женитьбе и поддержке семьи. Мои греческие тесть и теща любезно согласились принять участие в работе над черновым вариантом этой книги; моя мать сделала ряд ценных замечаний, касающихся Священного Писания и религии. Моя сестра Айона сопровождала меня в моем межконтинентальном путешествии и помогала мне при разыскании тех или иных историй и при переводе греческих слов. Идея книги принадлежала моей жене Марианне, которая в дальнейшем оказала на меня неоценимое влияние как почитатель, критик, корректор и муза.

Помимо домашних я многим обязан Джейн Конвей-Гордон, заставившей меня задуматься о специфике агентурной работы в Византии, а также великодушному и веселому редактору издательства «Century» Оливеру Джонсону. Мне хотелось бы выразить благодарность сотрудникам Бодлианской библиотеки, а также своим многочисленным друзьям в Оксфорде и Лондоне, которые давали мне отдохновение от трудов и терпеливо выслушивали мои рассказы о евнухах.

Том Харпер

Рыцари Креста

Моим родителям

Ибо вот, Я подниму Халдеев, народ жестокий и необузданный, который ходит по широтам земли, чтобы завладеть не принадлежащими ему селениями. Страшен и грозен он; от него самого происходит суд его и власть его. Быстрее барсов кони его и прытче вечерних волков; скачет в разные стороны конница его; издалека приходят всадники его, прилетают как орел, бросающийся на добычу. Весь он идет для грабежа; устремив лице свое вперед, он забирает пленников, как песок.

Аввакум, 1, 6-9

После принесения клятвы верности Византии воинство крестоносцев в мае 1097 года переправилось в Малую Азию. Одержав громкие победы над турками при Никее и Дорилее, рыцари Креста захватили их столицу и открыли для себя дорогу на Иерусалим. В июле и августе изнывавшим от жары и голода крестоносцам удалось пройти по степям Анатолии несколько сотен миль. Однако у стен древней Антиохии их победное шествие было остановлено стойким турецким гарнизоном. К февралю 1098 года измученное дождями, болезнями, голодом и постоянными боевыми столкновениями воинство осаждало город уже пять месяцев. В армии началось брожение: участились стычки между провансальцами из Южной Франции, германцами из Лотарингии, норманнами из Сицилии и Нормандии и византийскими греками; уставшие от бессмысленной осады командиры впали в раздражительность; среди пехотинцев и обозников, чье положение было особенно бедственным, росло недовольство. Тем временем турки стали собирать на востоке огромное войско, которое должно было покончить с армией крестоносцев раз и навсегда.

I

У стен

(7 марта — 3 июня 1098 года)

1

Для мертвых этот день оказался на редкость беспокойным. Я стоял в одной из могил, находившихся у стен Антиохии, и наблюдал за тем, как Божье воинство выкапывает трупы врагов из свежих могил. Полуголые, перепачканные грязью мужчины с азартом обирали покойников, вытаскивая из могил оружие, с которым те были похоронены: скрученные подобно улиткам луки с ослабленными тетивами, короткие кинжалы и заляпанные глиной круглые щиты — и сбрасывали все в одну кучу. Немного поодаль группа норманнов пересчитывала и сортировала куда более страшные трофеи — отрубленные головы людей, отнятых нами у смерти. За день до этого турки совершили очередную вылазку и напали из засады на наших фуражиров; мы с трудом оттеснили их назад, понеся при этом тяжелые потери. Теперь мы вскрывали турецкие могилы, но не потому, что нами двигала жажда мести или наживы (хотя не обошлось и без этого), а потому, что мы хотели построить сторожевую башню, чтобы наблюдать за воротами и запереть врагов внутри городских стен. Мы обратили их кладбище в каменоломню, а их могильные плиты — в основание нашей крепости.

Гигант, стоявший рядом со мною в яме, покачал головой:

— Нет, так войн не выигрывают!

Я поднял глаза с надгробной плиты, которую мы пытались сдвинуть, и посмотрел на своего товарища, стараясь не обращать внимания на лежавшие за ним оскверненные останки. Неослабевающий зимний холод и дождь вернули его отважному лицу ту же бледность, какой отличались его предки, а всклокоченные волосы и борода стали походить цветом на ржавые кольца кольчуги. Подобно всем, кому удалось пережить ужасы этой зимы, он превратился в обтянутый кожей скелет, и плечи его стали слишком узкими для широкой кольчуги, стянутой на поясе ремнем, свободный конец которого болтался у него на боку. Тем не менее руки его, казавшиеся некогда храмовыми колоннами, сохранили толику былой силы, а боевой топор, прислоненный к стенке канавы, как и прежде, был начищен до блеска.

— Сигурд, ты служишь в императорской армии вот уже двадцать лет, — напомнил я ему. — Можно подумать, ты никогда не грабил неприятеля и не обирал павших на поле боя.

— Но здесь совсем другое дело! Гораздо хуже. — Он запустил пальцы в землю и, ухватив край камня, принялся раскачивать плиту из стороны в сторону, надеясь высвободить ее из грязи. — Имущество павших — законная добыча воина. Мы же разоряем могилы.

Его рука напряглась, и плоский камень сошел с места и рухнул на залитое водой дно канавы. Мы нагнулись и подняли его с земли, словно гроб.

— Турки могли бы хоронить своих мертвецов и внутри городских стен, — возразил я, как будто это могло оправдать нашу дикость.

Никто не понимал, почему турки решили похоронить воинов, погибших во вчерашнем бою, именно здесь, за пределами города и возле нашего лагеря. Вероятно, они полагали, что даже пять месяцев осады не смогли превратить нас в законченных варваров.

Мы положили плиту рядом с ямой и поспешили выбраться наверх, опираясь на раскисший от воды край могилы. Поднявшись на ноги, я попытался стряхнуть с туники грязь (в отличие от Сигурда я не мог работать в доспехах) и окинул кладбище взглядом.

Трудившиеся здесь люди гордо именовали себя Божьим воинством, но даже сам всемогущий Господь вряд ли признал бы в них своих воинов. Они нисколько не походили на архангела Михаила и его ангелов в белых льняных одеждах, которых сподобился видеть Иоанн Богослов. Эти исхудалые люди, прошедшие через неописуемые испытания, скорее напоминали толпу, в глазах их читалось одно страдание. Тела их были такими же грязными и изуродованными, как и одежда, они еле передвигали ноги, и тем не менее страшная цель продолжала будоражить их души, когда они выкапывали и выбрасывали из могил кости и камни, разоряя исмаилитское кладбище. Лишь кресты свидетельствовали об их святой вере: кресты из дерева и железа, что висели у них на шеях, кресты из шерсти и мешковины, нашитые на одежду, а также кровавые кресты, нарисованные, выжженные или вырезанные на их плечах. Они казались не Божьим воинством, но стадом Пастыря, помеченным Его знаком и заблудившимся на этой земле.

Пока мы с Сигурдом тащили плиту по кладбищу, я старался не смотреть на творимое вокруг беззаконие. Казалось странным, что после всех ужасов, увиденных мною за месяцы пребывания у стен Антиохии, я еще способен был испытывать стыд. Я отвел глаза в сторону и обратил взор на находившиеся всего в двухстах-трехстах шагах от нас стены неприступного города, перед которыми струила зеленоватые воды широкая река. С этой стороны города она подступала к самым стенам, севернее же уходила далеко в сторону, оставляя между крепостным валом и кромкой воды клин открытой земли. Именно там, на болотистых землях, куда не долетали пущенные со стен стрелы, и был разбит наш лагерь. С бугорка мне было видно скопище бесчисленных палаток, их вереницы походили на развешанное белье. Напротив них высились мощные, оснащенные множеством башенок стены города, безмятежные и неприступные в течение нескольких предыдущих столетий, а над ними виднелись три похожие на костяшки огромного кулака вершины горы Сильпий. Вот уже пять месяцев взирали мы на эти стены в надежде на то, что их откроет голод или отчаяние, и голодали при этом сами.

Перебравшись через канаву, мы поднялись на возведенную франками невысокую насыпь наподобие той, какая окружает обычно их замки. Норманнский сержант в выцветшем плаще, накинутом поверх доспехов, указал нам, куда положить нашу ношу. Сновавшие повсюду моряки из порта Святого Симеона занимались изготовлением дощатого настила. Внизу, на склоне, обращенном к реке, стоял отряд провансальских конников, готовый пресечь любые вражьи вылазки.

— Я бился на стороне императора в дюжине сражений, — резко произнес Сигурд. — Я разил людей, стоявших возле императора и пытавшихся лишить его жизни. Но если бы я знал, что он прикажет мне заниматься разграблением могил, дабы уважить этого норманнского прохвоста, я бы давным-давно отбросил свой щит и перековал клинок на орало.

Опершись, словно старец на палку, на длинную рукоять боевого топора, он сердито глянул на лежавшие пред нами земли.

— Этот город проклят! Проклятый город, осажденный проклятой армией. Господи, помоги нам!

Я что-то пробормотал в знак согласия. Однако смысл последних слов Сигурда стал понятен мне только после того, как я перевел взгляд на реку.

— Господи, спаси нас!

В том месте, где река подходила к стенам, через нее был переброшен каменный мост, откуда обычно начинались вражьи вылазки, от которых нас должна была защитить наша башня. Ворота открылись, и под аркой раздался топот копыт. Не успели наши стражи пошелохнуться, как из ворот выехала колонна турецких всадников, сразу пустившихся в галоп. За плечами у воинов висели луки, однако турки не воспользовались ими, а решительно направили лошадей в нашу сторону.

— Лучники! — завопил норманнский сержант. — Лучники! По византину[152] за каждого спешенного всадника!

Оружия у нас хватало, ведь кроме собственного мы располагали еще и оружием, извлеченным из могил, однако внезапное появление турок посеяло в наших рядах смятение и панику. Кое-кто укрылся в оскверненных могилах или за могильными плитами в неглубокой канаве, вырытой под фундамент башни; кое-кто, отказавшись даже от мысли об обороне, припустил к вершине холма. Сигурд схватил один из трофейных круглых щитов и понесся навстречу противнику, размахивая огромным топором. Он уже забыл о былом сраме, и из глотки его вырвался боевой клич.

Однако поучаствовать в сражении ему так и не пришлось. Провансальская конница поскакала навстречу туркам, надеясь пустить в ход копья. Но исмаилиты и не думали вступать в бой, они обстреляли франков из луков и тут же повернули к городским стенам. Один из франков схватился за живот, пронзенный стрелой, все же остальные вышли из этой переделки целыми и невредимыми. Это был всего лишь укол, комариный укус, но мы страдали от подобных укусов едва ли не ежедневно.

Внезапное отступление турок окрылило наших конников, и они понеслись к реке подобно охотникам, преследующим добычу. На месте остался один Сигурд, который, опустив топор, что-то кричал им вслед, пытаясь предупредить об опасности подобных действий. Провансальцы нипочем не стали бы слушать английского наемника, состоящего на службе у греков, тем более когда враг был почти у них в руках. И потому нам оставалось лишь наблюдать за происходящим. Подъехав к мосту, турецкие конники в очередной раз продемонстрировали свой знаменитый на всю Азию прием: на полном скаку опустили поводья, повернулись назад в седле, снарядили луки и вновь обстреляли преследователей. При выполнении этого маневра они не меняли ни направления, ни скорости движения. Через мгновение все они исчезли за городскими воротами.

Я горестно покачал головой. Всю зиму наши наездники пытались выучиться этому трюку, нещадно гоняя перед стенами Антиохии несчастных лошадей, пока те не начинали хромать, а руки всадников — кровоточить. Никому так и не удалось овладеть этим приемом. Турки же демонстрировали его отнюдь не ради того, чтобы потешить свое самолюбие. Я видел, что несколько их выстрелов достигли цели, и провансальским воинам пришлось остановить лошадей.

Только теперь они заметили, как близко подъехали к стенам города. На укреплениях появилась сотня турецких лучников, и воздух наполнился стрелами. Кони заржали и поднялись на дыбы, всадники отчаянно пытались развернуть испуганных животных. Я видел, как упали наземь две истекавшие кровью лошади. Одному из наездников удалось соскочить с седла и отбежать назад, но второй оказался придавлен к земле своим скакуном. В следующий миг этого несчастного пронзило сразу несколько стрел. Его товарищ оказался удачливее: одна стрела скользнула по его островерхому шлему, другая угодила в поножи, а третья попала в плечо, но не сбила с ног.

Едва лишь бедолага оказался вне пределов их досягаемости, стоявшие на стенах турки опустили луки и стали громко восхвалять своего Бога и насмехаться над нашей беспомощностью. Если этими насмешками турки надеялись спровоцировать нас на очередную глупость, то на сей раз они просчитались, ибо остатки нашей конницы уже возвращались назад. Коней здесь было больше, чем всадников, у моста же осталось лежать не меньше дюжины людей и животных. Из открытых ворот вышел небольшой отряд турок, тут же приступивших к сбору трофеев. Стоявшие возле меня воины схватили луки и пустили в ту сторону несколько стрел, которые упали слишком близко и не причинили грабителям вреда. Меня охватило отчаяние, когда я увидел, что двух наших раненых воинов поволокли в город. Ни о пощаде, ни о выкупе не могло идти и речи.

— Идиоты! — завопил норманнский сержант, когда провансальцы приблизились к нашим позициям. — Мошенники и трусы! Вы потеряли хороших лошадей, и ради чего? Хотели ублажить этой дурацкой жертвой турок? Когда мой господин Боэмунд[153] узнает о случившемся, вы пожалеете, что остались в живых!

Глаза командира провансальцев поблескивали по обеим сторонам прикрывавшей его нос железной пластины, из-под шлема торчала всклокоченная борода. Он проревел в ответ:

— Если бы вы, сицилийцы, не тратили время на мародерство, а построили эту треклятую башню — ведь именно таков был приказ твоего господина Боэмунда, — провансальцам не пришлось бы терять своих людей, охраняя вас!

Я отвлекся от наблюдения за их перепалкой, потому что вернулся Сигурд. Он прошагал мимо выяснявших отношения офицеров, не обращая на них ни малейшего внимания, швырнул трофейный щит наземь и пнул его ногой.

— Пять месяцев! — прорычал он. — Прошло целых пять месяцев, а мы так ничему и не научились!

Появление тяжело вооруженной конницы положило конец взаимным обвинениям. По разбитой дороге, громыхая доспехами, к нам приближался отряд лотарингцев, длинные копья которых постукивали друг о друга у них над головами. Я вздохнул с облегчением, радуясь тому, что этот безумный день подошел к концу. Находившаяся у моих ног фундаментная канава постепенно заполнялась могильными плитами, однако строительство башни могло занять еще неделю-другую — при условии, что ее прежде не разрушат турки. И даже тогда она вряд ли могла помочь нам проникнуть за неприступные стены города.

После того как в караул заступили лотарингцы, Сигурд стал созывать членов своего отряда. Это были варяжские воины, бледнолицые северяне с острова Фула, называвшегося ими Англией, — самые грозные императорские наемники. Однако сегодня даже эти славные гвардейцы сникли и вопреки обыкновению хранили гробовое молчание. Война была их образом жизни, а здесь им приходилось заниматься исключительно охраной, земляными работами и захоронением павших.

Провансальская конница унеслась в направлении лагеря, и мы последовали за ней, перейдя реку по понтонному мосту. В лагере нас ждала скудная кормежка и горестные думы, и потому мы особенно не спешили. Но вокруг нас на дороге царило оживление. Сопровождавшие войско крестьяне и паломники возвращались с дневной добычей: они несли с собой хворост, ягоды, коренья и зерно. Счастливчика, умудрившегося поймать в силки перепелку, окружала целая толпа торжествующих попутчиков. Вокруг мулов сирийских, армянских и сарацинских торговцев, находившихся под охраной смуглых людей в тюрбанах, толпились вконец оголодавшие воины. Заметив мрачные тучи, что наползали на находившиеся справа от нас горы, я ускорил шаг, не желая вновь попасть под ливень.

Мы достигли места, где с одной стороны дороги возвышалась насыпь, и вдруг услышали чей-то крик. Этот участок пути был особенно опасным, поскольку земляная преграда поднималась выше человеческого роста и неприятель, подошедший с запада, мог бы незамеченным подобраться к самой дороге. Истошный вопль, раздавшийся из-за насыпи, заморозил кровь в моих жилах, и я выругал себя за то, что не надел доспехи. Судя по доносившимся сверху звукам, к нам кто-то бежал. Сигурд отскочил в сторону от насыпи и принял боевую стойку, взяв топор наизготовку. К бою приготовились и его воины, искавшие взглядом возможного врага.

Появившийся на вершине земляного вала мальчишка с отчаянным криком прыгнул вниз головой вперед, разведя руки словно крылья. На его счастье мы не были лучниками, иначе он умер бы прямо в полете. Рухнув на дорогу, мальчишка — комок тряпья, плоти и грязи — горестно зарыдал. Сигурд, уже готовый к нанесению удара, опустил топор, увидев, что нежданный гость не представляет собой опасности. Одежда подростка была изорвана, ноги вымазаны в грязи, безбородое лицо, которое он закрывал руками, казалось бледным.

Он с трудом поднялся на четвереньки и испуганно уставился на окруживших его со всех сторон грозных варягов.

— Мой господин, — всхлипнул он, убирая упавшую на глаза прядь волос. Заметив, что у меня нет страшного топора, он остановил на мне свой взгляд и наконец выговорил: — Мой господин убит!

2

Я поднял мальчишку на ноги, ухватив его за ворот туники. Однако ему все равно приходилось задирать голову, чтобы смотреть мне в глаза. Где? Кто его убил — турки? Как звали твоего господина?

Он отер лицо рукавом туники, отчего оно стало еще грязнее. Я поддерживал его за плечо, чувствуя, что в его дрожащих ногах нет силы.

— Дрого из Мельфи, — заикаясь, ответил мальчик. — Он служил в отряде господина Боэмунда. Я нашел его… — Высвободившись из моей хватки, он вновь рухнул на колени и указал рукой в сторону насыпи. — Я нашел его там. Мертвого.

Я взглянул на Сигурда, затем посмотрел в темнеющее небо. Какая-то часть моего сознания твердила мне, что погибших сегодня и без того хватает, что рыдающий слуга и убитый норманнский рыцарь — не моя забота, тем более что в этот поздний час по округе могут рыскать турецкие разъезды. И все же я не мог отмахнуться от этого несчастного мальчишки, горюющего по своему хозяину.

— Будет лучше, если нас сопроводят твои люди, — сказал я Сигурду.

— Лучше для кого? — язвительно спросил он. — Для моих людей куда лучше засветло вернуться в лагерь. С наступлением ночи здесь появится уйма турок, тафуров и волков.

— Водись здесь волки, их давно бы уже съели. Что касается остальных… — Я повернулся к мальчику. — Идти далеко?

Он покачал головой:

— Нет, мой господин, совсем недалеко.

— Тогда веди нас, да побыстрее!

Мы нашли узкую тропку, ведущую на насыпь, и поспешили вслед за мальчиком, двинувшимся в направлении дальних холмов, возвышавшихся на другой стороне Антиохийской равнины. Красноватая глинистая почва раскисла от непрестанных дождей, колючая трава колола мне ноги. Мы поднялись на невысокий гребень и увидели перед собой похожую на небольшой естественный амфитеатр округлую впадину, имевшую в поперечнике не более пятидесяти шагов. Вероятно, это был заброшенный карьер, в пользу чего говорили рубцы и рытвины на отвесных стенах ямы и мягкая, рыхлая почва на ее дне. В самом ее центре лежало чье-то тело.

Я сбежал вниз и склонился над телом, в то время как варяги на всякий случай рассредоточились вокруг ямы. У меня за спиной раздавалось недовольное сопение Сигурда.

— Ты здесь его и нашел? — спросил я у мальчишки, который опустился на колени напротив меня.

По его щекам текли обильные слезы, но он показался мне скорее напуганным, чем опечаленным.

— Да, — пробормотал он. — Здесь…

— Но откуда ты знал, что он будет здесь?

Мальчик поднял на меня полные ужаса глаза.

— Он ушел из лагеря много часов назад. Господин Вильгельм, брат господина Боэмунда, велел мне найти его. Сначала я обыскал весь лагерь, а потом стал искать здесь. И нашел.

— Но с чего ты взял, что он придет сюда? — повторил я свой вопрос.

Ни один здравомыслящий человек не отважился бы предпринять столь опасную прогулку, ведь от дороги нас отделяло никак не меньше полумили.

Мальчик закрыл глаза и тесно переплел пальцы.

— Он часто бывал здесь. Я видел его в этом месте не раз и не два.

— И зачем же он сюда приходил?

Мои вопросы были вполне естественными при данных обстоятельствах, однако их бесцеремонность явно встревожила мальчика. Он молча дрожал, не в силах отвечать мне.

— Он лежал в таком же положении?

Утвердительный кивок.

Я пристально посмотрел на лежавшее передо мною тело. Судя по тому, что Дрого — а мальчик назвал его именно так — служил под началом Боэмунда, он входил в отряд сицилийских норманнов. Он лежал в траве лицом вниз, молчаливый и спокойный, как и сгущавшиеся вокруг нас сумерки, и в первый момент мне показалось, что он умер от какой-то болезни, так как я не видел никаких следов насилия. На нем не оказалось даже доспехов, его единственным одеянием была видавшая виды, давно не стираная туника.

Острый запах крови лишил меня наивных надежд. Я взял Дрого за плечо и перевернул его на спину. Тяжелое тело послушно распласталось по земле, и из моих уст вырвался непроизвольный крик. Конечно же, норманн Дрого умер не своей смертью: он умер потому, что ему перерубили горло тяжелым клинком. Под телом натекла целая лужа крови. Человек, нанесший удар, обладал недюжинной силой, поскольку едва не отрубил Дрого голову. После того как я перевернул труп на спину, из шеи вновь начала струйками бить кровь. Она залила черную бороду норманна, пропитала его шерстяную тунику, брызнула на лицо с широко раскрытыми остановившимися глазами. Несколько капель попало даже на лоб убитого.

Я отметил все это и еще сотни других проявлений этого кошмара, но мысль, внезапно пришедшая мне в голову, заставила забыть об остальном.

— Кровь продолжает идти, а значит, это произошло всего несколько минут назад. — Я вскочил на ноги. — Если это работа турок, то они могут находиться где-то поблизости.

Мальчишка, все еще стоявший на коленях, с опаской огляделся по сторонам.

— Нужно найти их, — пробормотал он, покусывая побелевшие костяшки пальцев. — Мы должны отомстить им за моего господина!

— Нет, мы должны вернуться в лагерь, — отрезал я. С той поры, как мы покинули Константинополь, я видел множество людей, умерших такой же страшной смертью, и мне совсем не хотелось пополнять их число. С востока уже наползала ночь, на каменистые стены ложбины легли зловещие тени.

— Но мы захватим его тело с собой, — добавил я.

Не стоило забывать о том, что наступал час ночных стервятников, которые могли разделаться с трупом, превратив его в нечто еще более ужасное.

Похоже, Сигурд разделял мои мысли. Во всяком случае, он не стал возражать против того, чтобы варяги образовали из рукоятей своих топоров некое подобие носилок и положили на них мертвое тело. К тому времени, когда мы достигли наших рубежей, на мир опустилась тьма. На каждом шагу нас окликали тревожными голосами дозорные. Византийский лагерь, располагавшийся возле северо-восточных стен рядом со станом сицилийских норманнов, находился примерно в миле от нас. Мы шли мимо нескончаемых палаток, шатров, импровизированных загонов, кузниц и оружейных мастерских, залитых неверным светом бесчисленных лагерных костров. Воины с осунувшимися лицами и распухшими от голода телами жаждали пищи, денег или сострадания; изможденные женщины бродили в поисках старых или новых любовников; дети устраивали жестокие потасовки. Божье воинство готовилось ко сну.

Из соображений безопасности я избрал путь, шедший по периметру норманнского лагеря. Многие норманны в прошлом участвовали в войнах против Византии, и появление греков, несущих тело убитого норманна, могло быть воспринято ими как провокация.

Мальчишка, шедший позади нас, дернул меня за рукав.

— А мне куда теперь идти?

Я заглянул в его несчастные глаза.

— Отправляйся в палатку своего господина. Его сопровождали какие-нибудь родственники?

Мальчишка покачал головой и, шмыгнув носом, ответил:

— Был брат, но он умер еще в марте.

— А друзья или другие уроженцы Мельфи?

— Три рыцаря, которые делят с нами палатку.

— Передай им, что тело твоего господина находится у нас. Они могут забрать его и похоронить.

Если, конечно, на этой земле найдется место еще для одной могилы.

После скудного ужина я направился по лабиринту полотнищ и веревок к центральной площади нашего стана. Посреди нее в гордом одиночестве стоял большой шатер. Его размеры и превосходное качество полотна, из которого он был сшит, говорили о высоком положении его владельца, но еще красноречивее об этом свидетельствовало пустое пространство вокруг, создававшее иллюзию уединенности. У освещенного светом факелов входа стояли два угрюмых фракийских печенега. Они без лишних слов пропустили меня в шатер.

Внутреннее убранство шатра поражало роскошью. Свисавшие сверху красные и золотистые шелковые занавеси были украшены изображениями орлов и святых; земляной пол был устлан толстыми коврами; большие светильники, установленные на серебряных треногах, заливали помещение ровным светом. В центре находилось широкое кресло из черного дерева с позолотой, а за ним, освещаемый светом трех свечей, стоял на особой подставке иконный триптих с образами святых воителей Меркурия, Георгия и Дмитрия, сидевших верхом на конях и грозивших врагу острыми пиками. Я коснулся серебряного креста, висевшего на цепочке у меня на шее, и молча помолился своему святому.

Тишину нарушил шорох шелковых занавесей.

— Ты опоздал, Деметрий Аскиат, — раздался раздраженный голос.

Я наклонил голову.

— На мосту случилась стычка, мой господин. Затем нам пришлось нести в лагерь тело убитого норманна.

Я не стал рассказывать о том, где и как мы нашли тело Дрого, поскольку мне были не до конца понятны обстоятельства его смерти.

Полководец Татикий вышел из-за занавесей и уселся в эбеновое кресло. Вряд ли император мог выбрать на роль командующего человека, который раздражал бы наших союзников сильнее, нежели Татикий, несмотря на его прекрасное знание азийских земель. Франки желали смерти всем темнокожим иноземцам, а Татикий был полукровкой, чье турецкое происхождение выдавали оливковый цвет лица и черные глаза. Франки предпочитали лобовые удары всем прочим способам ведения войны, а Татикий, будучи тонким тактиком, напротив, считал любое сражение проявлением бездарности стратегов. Хуже того, Татикий был евнухом, что, естественно, не могло понравиться норманнским мужланам. И вдобавок ко всему в одном из сражений он лишился носа и вынужден был использовать остроконечный золотой протез, делавший полководца похожим на диковинную хищную птицу. Варвары считали его чем-то вроде уродца или женоподобного шута и относились к нему соответственно. Я же, номинально являясь его слугой, питал к нему известное уважение.

— Возьми перо, — приказал полководец. — Я должен написать императору.

Я не стал возражать, что это гораздо удобнее сделать при дневном свете, поскольку Татикий, подобно всем облеченным властью людям, думал только о собственном удобстве. Не стал я напоминать и о том, что на самом деле не являюсь его писарем, ибо в сложившейся ситуации это отвечало моим интересам. Я опустился на низкую скамейку и осторожно взял в свои огрубевшие руки эбеновую дощечку для письма и тоненькое тростниковое перо, боясь сломать его неловким движением.

— «Его блаженнейшему и святейшему величеству, василевсу[154] и самодержцу, императору ромеев Алексею Комнину от его смиренного слуги Татикия».

Евнух нахмурился, заметив, что мое перо не поспевает за его речью.

— «Ситуация в Антиохии ухудшается день ото дня и стала почти невыносимой. После того как франкам удалось нанести поражение эмиру Дамаска, их наглость и высокомерие перешли все границы. Твое славное воинство и его скромный полководец стали предметом постоянных насмешек со стороны варваров. Они открыто говорят о нежелании исполнять клятву о возврате некогда принадлежавших тебе земель. Лишены достоинства не только их слова, но и их деяния, ибо антиохийские турки и поныне свободно рыщут по всем окрестным землям, нанося нам немалый урон. Теперь, когда зима закончилась, твое святейшее величество могло бы поспешить к нам на помощь, возглавить этот поход и заставить варваров подчиняться твоим велениям».

В шатре, согретом жаровней и лампадами, было тепло. Незримые связи между моими ушами и рукой как будто растаяли, и я записывал слова Татикия совершенно бездумно. Освобожденный от усилий, мой разум перенес меня на одиннадцать месяцев и на много-много миль назад — в Большой дворец в Константинополе, в ту весну после покушения на императора.

— Император туда не пойдет.

Я стоял в одном из малых дворцовых двориков, среди колонн, увитых зеленым плющом. В мелком прудике, находившемся в центре двора, отражались быстро плывущие облака, за движением которых безмолвно следил бронзовый Геракл. Мой сановитый спутник, только-только вернувшийся из дворцовой залы, еще не успел снять с себя церемониальный камисий с золотой застежкой в форме львиной головы и усыпанную драгоценными камнями мантию. Несмотря на юный возраст, он нисколько не тяготился носить роскошное облачение. Ходили слухи, что этого молодого человека по имени Михаил император посвящал во все дворцовые тайны.

— Император не отправится вместе с варварской армией в Азию, — пояснил он. — Так решили на совете. Он поможет золотом, продовольствием и людьми, сам же останется здесь, в столице.

Я медленно кивнул. Меня пригласили во дворец неожиданно, и я не рассчитывал услышать новости о намерениях императора. Вряд ли они имели ко мне отношение.

— Покидать столицу в столь сложное время было бы неблагоразумно, — заметил я, — тем более что после известных событий император лишился советника.

Михаил выразительно улыбнулся, давая мне понять, что за его словами скрыто нечто большее. Мы оба знали, что император не мог оставить царицу городов вовсе не потому, что ему надлежало заняться сбором налогов или неотложными государственными делами. Все было куда проще. Покинь он трон, его тут же заняли бы другие. Подобные вещи происходили уже не раз и не два.

— Мудрый император крепко держит руль праведности, ведя корабль по волнам беззакония и бесчестия, — процитировал я.

Михаил рассмеялся:

— Мудрый император крепко держится за свой трон, иначе его смоет волной!

— И он дозволит сотне тысяч франков прошествовать через наши земли в Азию, полагая, что они действительно исполнят данную ими клятву и вернут ему наши старые владения?

Я был свидетелем того, как франки давали эту клятву в храме Святой Софии, и прекрасно понимал, что им ничего не стоит отречься от нее.

— Он дозволит франкам прошествовать через азийские земли, занятые турками, — поправил меня Михаил. — Если варварам будет сопутствовать успех и они сдержат слово, император окажется в выигрыше. Если же они проиграют, он не потерпит особого урона и не станет новым Романом Диогеном[155], ввязавшимся в битву вдали от дома и попавшим в плен.

— А гибель ста тысяч франков и норманнов его не особенно опечалит, — подытожил я.

— Когда ты делаешь союзниками былых врагов, каждая битва становится для тебя победой.

Я поднял с земли гальку и бросил ее в пруд. Небесное отражение подернулось рябью.

— А что, если франки окажутся удачливыми, но бесчестными?

Михаил опять улыбнулся и присел на мраморный парапет, обрамляющий пруд.

— У императора зоркий и бдительный разум. Дабы укрепить союз с франками, он отправит в поход небольшое войско, которое сможет вовремя известить его, если франки позабудут про свои клятвы. Совет назначил Татикия командующим этим войском.

Я вздохнул, понимая, что это уже не слухи.

— Значит, императору не придется тащить меня через всю Каппадокию и Анатолию как своего верного защитника. Пожалуй, я закажу по этому случаю благодарственный молебен.

— Прибереги молитвы на потом, они тебе скоро очень пригодятся. — Улыбка исчезла с юного лица Михаила. — Император хочет, чтобы ты сопровождал Татикия в качестве одного из его писцов и докладывал ему обо всем увиденном и услышанном. Этих варваров можно уподобить бешеным псам, готовым в любую минуту броситься на хозяина. Ты должен будешь вовремя оповестить его о грозящей ему опасности.

— А если они набросятся на меня?

Михаил пожал плечами.

— Пока псы голодны, они повинуются тому, кто их кормит. Если же им удастся утолить голод, тебе, Деметрий, придется несладко.

— «Боюсь, мой господин, что в существующих условиях надеяться на успех не приходится. Если ты по каким-то причинам не можешь присоединиться к нам, дозволь мне немедленно вернуться в царицугородов. Пока варвары будут продолжать свои свары…»

В шатре слышались только скрип пера и монотонный голос Татикия. Внезапно полководец замолчал. Судя по громким голосам снаружи, к шатру подошли какие-то люди. Стоявший у входа печенег потребовал назвать пароль, и ему ответили на иноземном языке, очень быстро и неразборчиво. В следующее мгновение из-за отогнутого полотнища показалось лицо стража.

— Мой господин! — прохрипел он.

Мне почудилось, что золотой нос Татикия сморщился от раздражения.

— В чем дело? — осведомился полководец.

— С тобой желает говорить господин Боэмунд.

3

С той поры как мы покинули Константинополь, мне доводилось видеть Боэмунда много раз. Он участвовал в заседаниях военного совета, командовал некоторыми операциями, часто появлялся на наших линиях обороны — и каждый раз представлялся мне в совершенно новом свете. Отчасти это объяснялось его необычайно мощным телосложением. Даже Сигурд не мог сравняться с ним ни ростом, ни шириной плеч, ни силой похожих на баллисты рук. Подобно прочим франкам, Боэмунд перестал бриться, однако борода и волосы у него всегда были коротко острижены. И при этом почему-то создавалось впечатление, что различные детали его внешности плохо соответствуют друг другу: кожа его была испещрена белыми и красными пятнышками, волосы на голове были темно-русые, а борода — рыжеватая. Лишь бледно-голубые глаза вполне сочетались с твердым, неуступчивым взглядом.

Но Боэмунд привлекал всеобщее внимание не только своей внешностью. Казалось, что от него исходила необычайная энергия, связанная то ли с его физической мощью, то ли с неким адским наваждением, — энергия, так или иначе затрагивавшая любого приближавшегося к нему человека. В людном зале самые оживленные разговоры шли рядом с ним; в бою самые ожесточенные схватки происходили возле его штандарта. Хотя Боэмунд одевался как благоразумный воитель (сейчас на его тунику цвета красного вина была надета обычная кольчуга), от него веяло безрассудством и непредсказуемостью, вызывавшими восторг и у мужчин и у женщин. Он не имел ни земель, ни титула, однако это не помешало ему собрать войско, действиями которого определялся ход всей военной кампании. После каждой битвы его имя называлось первым, причем произносилось оно все громче и громче.

Татикий относился к числу тех немногих, на кого не действовали его чары.

— Вот уж не ожидал увидеть у себя господина Боэмунда! Неужели турки сдали город?

Боэмунд ответил на эти слова непринужденной улыбкой, озарившей все вокруг него (впрочем, возможно, сей эффект был вызван игрой света на его кольчуге).

— Рано или поздно это произойдет, генерал. Как только мы расставим башни напротив их ворот, в городе начнется голод.

— Ни одной армии еще не удавалось взять этих стен.

— Ни одна армия не была ведома Божьей дланью!

— Тогда нам следует смиренно принимать все, что он нам посылает. — Свет лампы отражался от носа евнуха, и поэтому было почти невозможно принимать его слова всерьез. — Пока что он ниспослал нам лишь голод и чуму.

Боэмунд пожал плечами.

— Посмотри на это иначе. Какую славу могли бы снискать сытые ратники, воюющие с армией женщин? Чем мы могли бы гордиться, ведь мы себя подобно грекам?

— Тем, что спасли бы свои жизни, а не растратили бы их попусту.

— И лишились бы при этом империи? Если бы греки обладали силой, достаточной для того, чтобы отвоевать свои владения, если бы их правитель решился возглавить свое воинство, не боясь попасть в плен, я бы не замедлил воздать им должное!

Долгие годы, проведенные Татикием во дворце, научили его невозмутимости. Мало того, мне показалось, что на губах его промелькнула улыбка.

— По твоим словам, византийцы настолько слабы, что вряд ли справились бы и с детьми. Несомненно, твой отец произнес то же самое двадцать лет назад, умирая от кровавого поноса на Кефалонии, когда мы разбили его флот и потопили войско в море![156]

Боэмунд застыл на месте, являя резкий контраст своей обычной беспокойной живости. Бело-красные пятна на его лице запылали еще ярче, подобно раскаленному металлу, а пальцы вцепились в рукоять меча.

— Евнух, на твоем месте я бы держал язык за зубами, поскольку сейчас ты находишься вдали от дома и моих воинов здесь вдесятеро больше, чем твоих. Мой отец стоил целого легиона греков! Если бы вы действительно воевали, а не подкупали и ублажали его союзников, он перешел бы Адриатику по вашим трупам!

— Ну разумеется, — ответил Татикий. — В любом случае история не должна мешать нашим союзническим отношениям. — Он ударил в ладоши, и из-за занавеси тут же появился слуга. — Может быть, господин Боэмунд желает вина?

— Нет.

— Как скажешь. Тогда ответь, что заставило тебя прийти в мой шатер без приглашения?

К Боэмунду вернулась его всегдашняя уверенность. Он уставился на Татикия прищуренными глазами.

— Ты слишком много себе позволяешь. С тобою, евнух, нам говорить не о чем, но я хотел бы побеседовать с твоим слугой.

Татикий с изумлением взглянул на слугу, который ждал приказа, стоя в углу. Заметив это, Боэмунд рассмеялся:

— Я имел в виду твоего писца, Деметрия Аскиата. И говорить с ним я буду наедине.

Снаружи было куда холоднее, чем в шатре. Впрочем, я быстро согрелся, ибо думал лишь о том, как бы не отстать от длинноногого предводителя норманнов. Судя по всему, Боэмунд не боялся никого и ничего. Франки, как правило, не отваживались появляться в нашем лагере без многочисленной охраны, ибо привыкли видеть в нас трусливых предателей, он же явился сюда один, в наброшенной на тунику с короткими рукавами кольчуге. Мое дыхание превращалось в облачка пара, пока мы шли между рядами палаток в направлении северных отрогов горы. Слева доносились навевавшие печаль звуки лиры.

Чем выше мы поднимались, тем реже стояли палатки и тем плотнее становилась почва у нас под ногами. Миновав последнюю заставу, мы взобрались на небольшую скалу. Посмотрев вниз, я увидел костры нашего лагеря, образовавшие огромную мерцающую дугу, параллельно которой шла линия факелов сторожевых башен. Из-за облаков выглянула луна и осветила лежащий между горой и огненной дугой город. Я уселся на холодный камень рядом с Боэмундом. Какое-то время мы молча созерцали открывшуюся нашим взорам картину.

— Отсюда все кажется таким благополучным, — нарушил молчание Боэмунд.

— Воистину так, мой господин.

Он посмотрел на меня.

— Деметрий, я буду с тобой откровенным. Армия на грани полного развала. Возможно, твой командующий прав в том, что нам не следовало испытывать Божьего долготерпения.

— Пути Господни неисповедимы, мой господин. Боэмунд оставил мои слова без внимания.

— Турки здесь совершенно ни при чем. Нас лишают сил постоянные раздоры. Провансальцы против норманнов, германцы против фламандцев и — признаюсь — норманны против греков, чему в немалой степени способствуют прежние взаимные обиды.

Удивившись тому, что он решил привести меня в столь отдаленное место для того, чтобы пожаловаться на союзников, я пробормотал что-то маловразумительное о нашем единстве в Церкви, то есть в Теле Христовом. Но Боэмунд опять проигнорировал меня.

— Разве мы можем воевать как единое целое, если мы разбились на мелкие союзы? Совет не способен руководить военными действиями. Отправляясь на войну, мой отец не пытался торговаться со своими вассалами — он отдавал им приказы! — Подперев подбородок рукой, он вновь посмотрел вниз. — Мне передали, что ты нашел тело моего вассала, Дрого из Мельфи.

Внутри у меня все похолодело, и Боэмунд, видимо, почувствовал это. Он успокаивающе коснулся моей руки.

— Кое-кто наверняка начнет распускать по этому поводу слухи, но я нисколько не сомневаюсь, что ты нашел его тело волею обстоятельств.

— Его слуга молил о помощи. Так уж вышло, что я был поблизости.

Боэмунд распрямил спину.

— В этом мире нет ничего случайного. Стало быть, мальчишка должен был найти не кого-то другого, но именно тебя. Скажи, что ты думаешь о смерти Дрого?

Смущенный неожиданной переменой разговора, я никак не мог подобрать нужных слов.

— Трагическая утрата, мой господин. Представляю, как будут скорбеть о нем его товарищи.

— Все это верно, но я имел в виду нечто иное. Как он был убит?

— Ему разрубили горло. Судя по глубине раны, удар был нанесен мечом.

— Да, мне так и доложили. Как ты полагаешь, это турецкий клинок?

Помедлив, я ответил:

— Не могу сказать.

— Зато другие смогут. Если воина убивают в битве, соратники воздают ему почести. Если же он, будучи безоружным, погибает вдали от врагов, его товарищи подозревают предательство — и жаждут отмщения. Уже появились слухи о том, что это сделал то ли провансалец, то ли ревнивый соперник, то ли кредитор, то ли… грек.

Я молча слушал его.

— Если подобные слухи не утихнут, кто-нибудь из моих воинов постарается найти виновных среди тех, кого обвиняют.

— Я буду молиться об их вразумлении.

— Лучше молись о спасении. — Боэмунд пересел немного ниже, закрыв собой залитый лунным светом город, и повернулся ко мне. — Настал решающий момент. Либо мы забудем все обиды и объединимся под знаменами Бога, либо падем жертвой собственной глупости. Судьба Дрого не должна стать для нас камнем преткновения. — Он с такой силой ударил кулаком о ладонь, что вспугнул сидевшую неподалеку сову. — Если у нас начнутся внутренние раздоры, мы станем легкой добычей для турецких стервятников.

— Ты мог бы сказать своим…

— Никакие мои слова не возымеют действия, их успокоит только правда. Это наше единственное спасение. Вот почему я сказал, что в мире нет ничего случайного. Я нередко видел тебя возле Татикия. Ты не столько писал, сколько присматривался и прислушивался к происходящему. Я знаю, что ты исполняешь здесь некую миссию, о важности которой никто не догадывается, даже этот глупый евнух. Мне известно также, что у себя в городе ты пользовался репутацией человека, способного узревать истины, сокрытые от других людей. — Боэмунд криво улыбнулся. — Герцог Лотарингский и его брат готовы в этом поклясться[157].

— Я лишь служу…

— Деметрий, ты хочешь, чтобы осада закончилась взятием города, изголодавшиеся воины насытились, а город вернулся под власть императора?

— Конечно!

— Тогда помоги мне. — Он постучал кулаком по груди, и его доспехи зазвенели. — Помоги мне излечить эту язву прежде, чем она отравит нас всех! Найди его убийц и положи конец слухам и вздорным обвинениям, способным расколоть наше войско.

Его глаза сверкнули в лунном свете.

— Ты сделаешь это?

4

С утра пораньше, прежде чем успела высохнуть роса, я уже был в лагере норманнов. Сапоги мои промокли насквозь, однако меня больше тревожили не мокрые ноги, а взгляды, бросаемые на нас франками. На время забыв о котлах, в которых вываривались кости, они с нескрываемой ненавистью смотрели на дерзкого грека и его гигантского спутника. Иные даже плевали нам вслед. Доспехи-то ты зря не надел, — заметил Сигурд.

— Это могло бы их насторожить.

— Все лучше, чем становиться мишенью.

— Когда-то надо начинать доверять друг другу!

— Только не здесь и не сейчас. — Сигурд достал из-за пояса тряпицу и демонстративно стер ею воображаемую влагу с лезвия топора. — Неужели ты забыл о том, что эти же самые норманны четыре года пытались нанести поражение императору, чье золото они теперь так охотно берут? Или о том, что армией их сородичей, находящейся на побережье, командует сын Вильгельма Бастарда, лишившего меня родины?[158]

С этими похитителями царств можно говорить лишь из-за крепостных стен, предварительно надев на себя три кольчуги!

К счастью, Сигурд говорил на греческом языке, которого не удосужился выучить ни один из франков, но я все равно зыркнул на него строгим взглядом.

— А теперь, — продолжал мой неугомонный друг, — ты и вовсе решил довериться Боэмунду, этому вору из воров!

— Согласись, что с обстоятельствами столь подозрительной смерти необходимо разобраться. Новые разногласия могут стоить нам слишком дорого.

— Какое нам дело до норманнов? Чем больше их убьют, тем лучше для нас!

Наконец Сигурд замолчал, и я смог заниматься поисками палатки Дрого, не рискуя никого оскорбить. Но все равно многие франки по-прежнему отвечали мне злобными взглядами. Зачастую те, кого я спрашивал, плохо понимали меня, потому что мы говорили на разных языках. За прошедшие месяцы мы привыкли к обмену словами, к их продаже и к накоплению. И как водится в торговле, своекорыстие сторон серьезно мешало заключению сделок.

Через полчаса мне удалось отыскать нужную палатку. Она ничем не отличалась от прочих и представляла собой шитый-перешитый лоскутный шатер, сплошь усеянный перекрещивающимися швами. Откидной полог у входа все еще был опущен, защищая ее обитателей от утреннего холода. Постучав по натянутой материи, я назвался и услышал в ответ знакомый мальчишеский голос, приглашающий войти.

Внутри палатки на земляном полу лежали четыре соломенных матраса. На одном из них сидел вчерашний мальчик, слуга убитого, и протирал промасленной овечьей шерстью чей-то меч. В темноте и суматохе прошедшего вечера и ночи я толком не успел разглядеть этого подростка с впалыми щеками и темными глазами, в которых надолго застыл ужас. Опускавшиеся ниже плеч каштановые волосы делали его похожим на девочку.

Несмотря на обстоятельства, при которых мы встретились, он ничем не показал, что узнал меня.

— Что вам угодно?

— Меня зовут Деметрием, а это — Сигурд. Вчера вечером ты привел нас к телу своего хозяина. Господин Боэмунд поручил нам заняться расследованием его убийства.

Мальчишка вновь перевел взгляд на клинок, словно пытался отыскать на нем незаметные дефекты.

— Я его не убивал.

Его слова прозвучали так нелепо, что я не сразу нашелся что ответить. Присев на корточки и заглянув мальчику в глаза, я спросил более мягким тоном:

— Как твое имя?

— Симеон.

— Ты откуда?

— Из Каньяно.

Если мне не изменяла память, это место находилось где-то в Персии.

— Долго ли ты служил у Дрого?

Лицо Симеона приняло страдальческое выражение, пальцы забарабанили по рукояти меча. Сигурд нетерпеливо кашлянул, однако я решил не торопить мальчика, понимая, что могу вспугнуть его любым необдуманным движением или словом. Ожидая ответа, я заметил, что возле палатки появилась чья-то тень. Тени проплывали по палатке и до этого, однако в отличие от них эта тень была неподвижной.

— После Гераклеи. Я не знаю, сколько времени прошло с той поры.

— Около шести месяцев, — прикинул я. — А кто был твоим хозяином до Гераклеи?

— Брат моего последнего хозяина. Он погиб в той битве, и Дрого взял меня к себе.

Мне вспомнилось сражение при Гераклее, которое правильнее было бы назвать рядовой стычкой. В то тусклое утро турки напали на наш головной отряд, но тут же бежали с поля боя. Мы потеряли в бою всего троих воинов, куда большее их число умерло в тот день от жажды.

— Расскажи о своем хозяине.

Мальчик засопел и вытер нос шерстью, оставившей на его щеке черную полоску.

— Он был справедливым и почти никогда не наказывал меня зря. Иногда он даже делился со мною едой.

— Были ли у него враги?

— Нет.

— Кто еще живет в этой палатке?

Мне показалось, или и в самом деле тень, стоявшая возле палатки, едва заметно шевельнулась? Мальчик, сидевший к ней спиной, нервно заерзал на матрасе и вновь забарабанил пальцами по рукояти.

— Три спутника моего хозяина.

— Его слуги?

— Нет, рыцари.

— Назови их имена.

— Куино, Одард и…

Полог с шумом распахнулся, и в открытом входном проеме остановился какой-то человек. Я видел только его силуэт, черную фигуру на фоне серого утреннего света. От незнакомца разило конским потом.

— Щенок! — рявкнул незнакомец, не глядя в нашу сторону. — Кто будет ухаживать за моей кобылой? Если она захромает или покроется язвами, тебе придется переселиться в стойло! — Он вошел в палатку и, смерив нас взглядом, спросил: — А это еще кто?

— Деметрий Аскиат, — ответил я. — Мне…

— Ха! К нам в палатку пробрался грек! Скажи мне, Деметрий Аскиат, что я должен подумать, увидев в своей палатке двух греков наедине с мальчишкой?

— Одного грека! — прорычал совершенно некстати Сигурд. — Я — варяг из Англии!

— Варяг из Англии? — насмешливо переспросил рыцарь. — Жалкий народ, известный разве что своими скотскими наклонностями! Ваша легендарная порочность роднит вас с греками! — Он вновь перевел взгляд на мальчишку. — Пойди займись моей лошадью, иначе я утоплю тебя в водах Оронта.

— Я еще не закончил разговаривать с Симеоном, — заметил я. — Ты же так и не назвал нам своего имени.

— Вы недостойны этого!

Мои глаза успели привыкнуть к царившему в палатке полумраку, и я сумел рассмотреть незнакомца получше. Хотя никто не назвал бы его рослым или плечистым, в сухощавом теле угадывалась недюжинная сила. Движения его отличались резкостью и непредсказуемостью, руки и ноги то и дело подергивались, а лицо вопреки достаточно молодому возрасту было изрезано глубокими морщинами. Похоже, он почти никогда не улыбался.

— Ты служишь господину Боэмунду? — спросил я.

— Да.

— Твой господин поручил мне выяснить обстоятельства смерти Дрого.

Внезапно он оказался прямо передо мною. Я почувствовал на своем лице его кислое дыхание.

— Даже мой господин Боэмунд может ошибаться. А возможно, он решил, что грекам, нашедшим тело моего брата Дрого, обстоятельства его гибели могут быть известны не понаслышке!

— Дрого был твоим братом? — поразился я.

— Он был мне как брат! Мы делили палатку, лишения, скудные припасы и возносили к Богу совместные молитвы. Когда его родной брат погиб, семьей Дрого стали мы. — Рыцарь отступил назад, чертя шпорами по земляному полу. ¦— Но тебя это в любом случае не касается! Ступайте прочь, ты и твой приятель-педераст, пока я не выместил на вас смерть Дрого!

До сих пор Сигурд оставался спокоен, невзирая на все нападки рыцаря, но последнего оскорбления он снести не смог. Схватив свой топор за обух, он попытался длинной рукоятью подкосить наглого норманна. Рыцарь, оказавшийся проворнее, парировал этот удар мечом, вонзившимся глубоко в древко топора. Какое-то время они так и стояли со сцепленным оружием, глядя друг другу в глаза. Через мгновение оружие было расцеплено.

— В следующий раз я снесу тебе голову! — прошипел тяжело дышащий рыцарь.

— А я расколю твой клинок надвое и воткну его тебе в глотку!

Я потянул Сигурда за рукав. Несчастный мальчишка сидел на соломенном матрасе, съежившись от ужаса. Мне страшно не хотелось оставлять его наедине с рыцарем, но я понимал, что нам нельзя больше задерживаться.

— Пора идти.

Выйдя наружу, я зажмурился, пытаясь защитить глаза от света, показавшегося ярким после полутьмы палатки. Мне хотелось как можно скорее покинуть лагерь норманнов, ибо большинство из них относились к нам ничуть не лучше, чем этот гневливый рыцарь. Однако, увидев пожилого человека, сидевшего скрестив ноги возле палатки напротив, я решил сделать еще одну, теперь уже последнюю, попытку вступить в разговор с варварами. Мы с Сигурдом подошли к старику, и я достал из поясной сумки пропитавшийся кровью узелок, содержимым которого намеревался подбодрить мальчишку.

— Тот рыцарь, что только что вошел в палатку, — как его имя? — спросил я, небрежно помахивая узелком.

Старик наклонился ближе, принюхался к узелку и ответил:

— Куино.

То же имя Мы слышали и от мальчика.

— Он был спутником Дрого?

— Увы, да.

— Так же, как и…— Я замешкался, припоминая чужеземное имя. — Одард?

— Да.

— У них был еще один компаньон, верно?

— Верно. Рено. Провансалец Рено.

Старик не скрывал ни своего презрения к этому чужеземцу, ни жадного интереса к моему узелку.

Я не стал спрашивать его о том, как провансалец мог оказаться в норманнском лагере. Доведенные до отчаяния голодом и лишениями воины готовы были служить тому, кто сулил им большее вознаграждение и надежду.

— А другие слуги, кроме Симеона, у них были?

— Ни один из них не пережил эту зиму.

Я развязал узелок и показал старику содержимое. В окровавленной тряпице лежала печень зайца, попавшего этой ночью в силок одного из варягов Сигурда. Она была размером с орех, но варвар смотрел на нее так, словно видел перед собой зажаренного хряка.

— Что еще ты знаешь о Дрого? С кем он обычно общался?

— Я почти ничего не знаю. — Старик нетерпеливо заерзал, искушаемый запахом сырой печенки. — Его всегда сопровождали соседи по палатке. С другими людьми он общался куда реже. Порою к ним приходил один из наших командиров, иногда Дрого покупал у исмаилитов какие-то продукты. Вот, пожалуй, и все.

— А враги у него были?

— Не было у него ни врагов, ни друзей.

— А женщины?

Старик сглотнул слюну и утвердительно кивнул:

— Одна женщина. Провансальская женщина. Я с ней не знаком. Всегда одета в белое: и туника белая, и платок. Ее зовут Сарой.

— Откуда ты знаешь?

— Она называла свое имя перед тем, как войти в палатку. Но что она там делала, мне неведомо, — добавил он, облизывая пересохшие от волнения губы.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Вчера днем.

Ответ заставил меня насторожиться. Благодаря многолетнему опыту я привык мыслить в определенных направлениях, и предположение о том, что к делу причастна женщина, было в их числе. Итак, за несколько часов до гибели Дрого к нему в палатку приходила некая особа…

Заячья печенка упала в руку старика.

— Они ушли вместе?

— Нет. — Его внимание было полностью поглощено куском мяса, лежащим у него на ладони. Взор его затуманился, однако, заметив мой взгляд, старик поспешно добавил: — Она ушла на полчаса раньше, чем он.

— Было ли при нем оружие?

— Нет. Ни меча, ни доспехов.

Скорее всего, Симеон начищал меч своего покойного господина.

— Его компаньоны находились в это время в палатке?

Старик пожал плечами:

— Не думаю. Куино и Одард вернулись в палатку ближе к вечеру. Насколько я мог понять, они работали возле моста. А провансальца Рено я вчера вообще не видел.

— Спасибо, — сказал я. — Если вспомнишь еще что-нибудь важное, например про людей, которые приходили к Дрого, ты всегда сможешь отыскать меня в лагере византийцев.

Старик никак не отреагировал на мои слова — наверное, он скорее согласился бы разыскивать меня во дворце багдадского халифа, чем в лагере, полном греков. Он не сводил глаз с пропитанной заячьей кровью тряпицы, которую я все еще держал в руках.

— Тебе она нужна?

Я взглянул на него с удивлением.

— Хочешь — возьми ее себе…

Не успели прозвучать эти слова, как старик вырвал тряпицу из моих рук и принялся высасывать из нее кровь, при этом лицо его приобрело блаженное выражение. Мы оставили его пировать в одиночестве.

Решив более не мешкать, мы поспешили к нашему лагерю, где и поныне находилось тело Дрого. Я хотел осмотреть труп при свете дня, прежде чем отдавать его норманнам для захоронения. Мы шли быстрым шагом, не обращая внимания на провожавшие нас взгляды, исполненные неприкрытой ненависти и злобы.

— Ты думаешь, что в деле замешана женщина, — констатировал Сигурд.

— Такая возможность не исключена, — уклончиво ответил я, не желая торопиться с выводами. — Покидая палатку, рыцарь не взял с собой даже меча, стало быть, он шел на встречу с хорошо знакомым человеком, которому привык доверять.

— И общению с которым оружие только помешало бы, — подхватил Сигурд.

— Может быть.

— Готов поклясться, что ни одна женщина не способна нанести удар, который убил норманна. Шея была перерублена почти до конца! Даже такому великану, как Боэмунд, понадобилось бы собрать все свои силы.

— Человек, охваченный страстью, способен и не на такое, — возразил я.

Сигурд запрокинул голову и громко захохотал, не обращая внимания на варваров. Они наверняка решили, что он смеется над ними.

— Вот это да! Знаменитому открывателю тайн Деметрию Аскиату достаточно переговорить с двумя мужчинами и мальчишкой, чтобы понять все! Дрого и женщина в белом состояли в любовной связи. Она зашла к нему в палатку и назначила ему свидание в той самой ложбинке. Он явился туда безоружным и был атакован соперником — вероятнее всего, с молчаливого согласия своей любовницы. Нам осталось разыскать женщину и означенного соперника, и тогда норманны, провансальцы и греки вновь станут друзьями! Ведь ты именно так думаешь?

— Предположение вполне правдоподобное, не хуже других, — запальчиво ответил я. — Но ты, конечно же, предпочитаешь более простые решения.

— Разумеется. Зачем изобретать каких-то ревнивых любовников? На самом деле его мог убить кто угодно. Посмотри на этих обезумевших от голода и нищеты людей. Скажи, ты бы отважился покинуть лагерь в одиночку, да еще и без оружия?

— Ни за что!

— Дрого не первый и даже не сотый воин, убитый из-за денег, которые он с собой носил. Франки и турки, христиане и исмаилиты — любой из них способен сейчас убить ради еды.

Я вздохнул.

— И тем не менее ради блага всего воинства Боэмунд велел мне разыскать убийцу.

Судя по выражению лица Сигурда, последнее обстоятельство представлялось ему достаточным основанием для того, чтобы вообще не заниматься поисками.

Мы прошли наш лагерь насквозь и стали подниматься на гору, высившуюся над Антиохийской равниной. Слева от нас простирались до самого горизонта гладкие, словно мрамор, поля; справа, на скалистом уступе напротив ворот Святого Павла, высилась башня Мальрегард. Норманны построили ее в самом начале осады, и за зиму, терзаемая злыми ветрами, она успела заметно обветшать, почернеть и покоситься. Башня походила на выискивающего добычу сокола, готового в любое мгновение броситься на свою жертву, и неизменно производила на меня мрачное впечатление.

К северо-западу от башни, за склоном, на котором некогда росли миртовые деревья, давно срубленные на дрова, находилась небольшая пещера. Прежде в ней любили прятаться турки. После того как нам удалось выкурить их оттуда, Сигурд решил использовать пещеру как оружейный склад. Предполагалось, что это будет временное укрытие для защиты от дождя, пока город не падет. Однако с течением времени там появились светильники и скамейки, а вход в пещеру был закрыт сколоченной наспех деревянной дверью. Подойдя к утесу, мы увидели возле этой самой двери сидевшего на валуне вооруженного варяга, задумчиво ковырявшего ножом землю.

— Свейн! Надеюсь, никто не пытался побеспокоить нашего норманна?

Услышав голос командира, варяг вскочил на ноги.

— Только какая-то женщина. Она сказала, что ее прислал ты. — Под грозным взглядом Сигурда варяг смешался и тихо добавил: — Она там, внутри.

Сигурд снял с головы шлем и, пригнувшись, вошел в пещеру. Немного пригнуться пришлось даже мне. Я прошел мимо покрасневшего стража и оказался в сыром и холодном подземелье. Пещера являла собой что-то вроде короткого — длиною всего в тридцать шагов — туннеля с низкими сводами. Мы осторожно пробирались вперед, стараясь не споткнуться о щиты и связки стрел, наваленные грудами на полу.

Средняя часть туннеля тонула во тьме. В дальнем же конце горела лампада, и в ее свете я ясно различил лежащее на скамье тело убитого норманна, оставленное нами накануне. Одеяло, в которое был завернут труп, лежало на земле. Стоявшая над телом Дрого хрупкая женщина с голыми руками прикладывала к его шее кусок ткани.

Услышав наши шаги, она обернулась.

— Деметрий! А я испугалась, что сюда пожаловали норманны, забирать тело.

Ее нисколько не смущало, что рядом лежит разлагающийся труп. Впрочем, она была врачом и наверняка видела подобные ужасы множество раз. Одета она была по своему обыкновению просто: в медово-желтое платье, стянутое на талии шелковым пояском, и охряную паллу[159], которая соскользнула на плечи, открывая длинные темные волосы. Как и у всех нас, за зиму лицо ее заметно осунулось, но от этого не стало менее прекрасным. Хотя я был знаком с ней уже год, ее живые, непосредственные манеры смущали меня так же, как и при первой нашей встрече.

— Как только норманны узнают, куда мы спрятали труп, они сразу заявятся сюда, — ответил я. — Что ты здесь делаешь, Анна?

— Выясняю, что может рассказать нам мертвец. Посмотри-ка!

Стоило мне шагнуть вперед, как я почувствовал тошнотворный запах и зажал нос. Несмотря на царившую в пещере прохладу, тело начало разлагаться. Я не ожидал застать его в таком виде. Анна сняла с убитого все одежды, оставив лишь круглый кожаный кошель, висевший у того на шее, и теперь он лежал нагим, незащищенным в смерти. Мне и одному-то трудно было бы вынести это зрелище, но смотреть на него вместе с женщиной, и не просто женщиной, а Анной, казалось кощунством. Пламя, некогда согревавшее его душу, давно погасло, и кожа посинела от холода (кстати, чувствуют ли мертвые холод?), а высохшие конечности выгнулись подобно листам бумаги, прихваченным огнем. Я не мог спокойно взирать ни на его сморщенные, в желтых пятнах мужские органы, ни на черную разверстую рану, ни на перекошенное лицо. Опершись на стену пещеры, я стал смотреть на ноги покойного.

— И что же тебе поведал мертвец? — сдавленно спросил обычно громогласный Сигурд.

— Что он был убит мощным ударом, нанесенным по шее.

Ни у одного из нас не хватило духу отпустить насмешку по поводу очевидности этого факта.

— Сигурд, как ты думаешь, что это было — меч или топор? — спросила Анна.

Сигурд пожал плечами, не решаясь приглядеться пристальней.

— Для топора эта рана слишком чиста, — ответил он после недолгого раздумья. — Скорее всего, его убили мечом. В любом случае это сделал не варяг. — Голос его обрел прежнюю уверенность. — Наши ребята срубают головы одним ударом.

— Только рыцари вооружены мечами, — заметил я.

— Меч можно и украсть, — возразил Сигурд.

— Теперь посмотрите на этот кошель.

Анна сняла кожаный кошель с изуродованной шеи убитого, развязала шнурок и достала оттуда пригоршню серебряных франкских денариев с отчеканенными на них изображениями ангелов, распростерших крылья.

Я повернулся к Сигурду:

— Что-то не похоже на твоего предполагаемого вора!

— Убийце мог помешать мальчишка.

— Человек, убивший рыцаря, вряд ли испугался бы его малолетнего слуги.

— Еще более странными показались мне эти знаки, — вмешалась в наш разговор Анна. — Посмотрите на его лоб!

Я выставил перед собой руку, дабы не видеть устремленного к сводам пещеры застывшего взгляда покойника, и посмотрел на его лоб, с которого Анна откинула назад волосы, упавшие на скамью черной лучистой короной. В самом центре лба от линии волос до переносицы протянулась полоска засохшей крови, прихотливо изогнутая в форме извивающейся змеи. На первый взгляд казалось, что череп раскроен надвое, но на самом деле кожа под кровавой полоской была не повреждена.

— Ну и что из этого? — спросил я. — Ему был нанесен удар такой силы, что кровь выплеснулась на лицо и засохла на лбу.

Анна посмотрела на меня с презрением.

— Неужели ты думаешь, что, пока этот человек лежал на земле, струйка крови сама собой завилась в такую красивую и причудливую фигуру? Посмотри, какая широкая и гладкая линия!

— Что ты хочешь этим сказать?

— А вот взгляни-ка сюда. — Она указала на пятно на левой щеке Дрого, сразу под глазом. — Что ты здесь видишь?

Я немного раздвинул пальцы и посмотрел между ними.

— Похоже на отпечаток испачканного кровью пальца…

— Совершенно верно. И я подозреваю, что это тот самый палец, который прочертил на лбу Дрого кровавую линию.

Сигурд недоверчиво покачал головой.

— Хочешь сказать, это было нарисовано, когда он уже умирал?

— Или когда уже умер. — Анну нисколько не смутили наши сомнения. — Нарисовано им самим или его убийцей. Последнее, я думаю, вернее. Человек, расстающийся с жизнью, не смог бы сделать такой аккуратный рисунок.

— Но зачем понадобилось помечать Дрого таким образом? — задумчиво произнес я. — Быть может, это некий тайный знак?

— Ха!

Мы с Анной удивленно посмотрели на Сигурда.

— Никакой это не тайный знак. Это буква «с». По-гречески вы пишете «сигму» вот так…— Он начертал пальцем в воздухе заглавную греческую I. — А в латинском алфавите она выглядит именно так.

Сигурд победно указал на лоб мертвого норманна.

— Почему… — начала было Анна, но я перебил ее, торжествующе воскликнув:

— «S» значит «Сара»! Любовница Дрого звалась Сарой! Если его действительно убил соперник, он вполне мог начертать на лбу убитого инициал женщины, которая была предметом спора.

— Имя «Симеон» начинается с той же буквы, — возразил Сигурд. — Случается, что господ убивают собственные слуги. Эту букву мог нарисовать и мальчишка.

— А потом побежал за помощью?

— Это еще не все, — заявила Анна, терпеливо выслушав наши теории. — Помогите мне его перевернуть.

Стоило нам с Сигурдом перевернуть тело на живот, как радость наших открытий испарилась без следа. На сей раз мы поняли все и без Анны, ибо этот знак, столь знакомый всем нам, невозможно было не заметить. Он был вырезан, а не нарисован, причем раны успели зарасти и превратиться в гладкие розовые шрамы. Знак состоял из двух абсолютно прямых линий, образовывавших огромный крест. Одна линия шла от затылка до поясницы, другая проходила через лопатки.

— Представляю, какую он испытывал боль, — тихо пробормотал Сигурд. — Надеюсь, его бог оценит это.

Я почувствовал, что мне не хватает воздуха. Подобные кресты я видывал и прежде. Паломники вырезали их на щеках и плечах, а какой-то аббат даже вырезал крест у себя на лбу. Но те знаки не могли сравниться с этим крестом ни глубиной, ни размерами.

— На его счастье, рана не загноилась, — сказала Анна. — Многие люди пали жертвой подобного извращенного благочестия.

Я почувствовал, что еще немного, и я потеряю сознание, ибо уже не мог совладать с нахлынувшим на меня потоком образов. Меня тошнило от трупного запаха и от вида посиневшего покойника, на теле которого были начертаны зловещие знаки. Как Анна и обещала, покойник заговорил, но разве я мог предположить, что он будет говорить на разные голоса, и вдобавок столь шумно и противоречиво? Я стал пробираться к выходу из пещеры, чтобы глотнуть немного свежего воздуха, но зацепился ногой за щит и рухнул на пол. Впереди и позади меня раздавались какие-то крики, но лишь через несколько мгновений я смог открыть глаза и взглянуть на того, кто говорил.

Надо мной склонилось искаженное ненавистью лицо, обрамленное редкими прилизанными волосами. От незнакомца разило конским потом, на сапоги его были надеты шпоры, голос был исполнен презрения.

— Ох и малодушный же народ эти греки!

— Что привело вас сюда? — спросил Сигурд.

— Мы хотим похоронить нашего брата по-христиански, иначе греки сгноят его тело в этой норе.

Возле входа в пещеру я увидел еще одного норманна, за спиной которого стояли люди с носилками, и заставил себя подняться на ноги.

— Можете его забирать.

Рыцарь — это был Куино — извлек из стоявшего возле стены колчана стрелу, разломил ее надвое и бросил обломки мне под ноги.

— Оставляю тебя с твоими игрушками, грек. Они понадобятся тебе, когда я приду требовать отмщения. — Он перевел взгляд на Анну и ухмыльнулся. — Я отомщу и тебе, и твоей потаскухе!

Норманны забрали с собой покойника и направились в свой лагерь, хохоча и отпуская непристойные шутки. Если и Дрого принадлежал к той же компании, его смерть не вызывала у меня ни малейшего сожаления.

5

Весь этот день я не мог избавиться от норманнов: вечером наш командующий приказал мне сопроводить его на военный совет. Подобная перспектива меня совсем не обрадовала: предводители франков не доверяли византийцам и относились к писцам с подозрительностью. Татикий же почему-то считал, что присутствие писца действует на франкских командиров отрезвляюще, хотя тактика эта не оправдала себя еще ни разу.

Заседание проходило в доме командующего армией провансальцев Раймунда Тулузского, графа Сен-Жиля. Его лагерь находился на некотором удалении от византийского стана, и к моменту нашего прибытия все прочие члены совета уже заняли места на скамьях, составленных в квадрат в центре помещения. Татикию пришлось довольствоваться местом на самом конце скамейки, на углу, и он вынужден был опираться на левую ногу, чтобы удержать равновесие.

Здесь сидело около двадцати военачальников, и еще несколько десятков человек — в том числе и я — наблюдали за происходящим со стороны. Однако значимых фигур было всего несколько. Все участники совета, кроме одного, носили бороды, что объяснялось походными условиями, и были одеты в стальные кольчуги, призванные свидетельствовать об их воинской доблести. С иными из них мне доводилось встречаться и прежде. К их числу относились бледнолицый Гуго Великий[160], борода которого больше походила на гусиный пух, краснощекий герцог Готфрид с вечно недовольным выражением лица и, конечно же, великан Боэмунд. Граф Раймунд чувствовал себя главой совета. Возраст, звание, богатство и огромное войско могли бы сделать его военачальником всех франков, однако ни один из франкских командиров не воспринимал его в таком качестве. Он сидел в самом центре скамьи, седые волосы обрамляли его угрюмое лицо, на котором поблескивал всего один глаз. О том, что граф занимал самое почетное место, свидетельствовал и привлекавший внимание всех входящих огромный канделябр, стоявший у него за спиной.

— Мы собрались здесь во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Человек, стоявший возле Раймунда, произнес благословение на латыни.

— Аминь! — ответил ему нестройный хор голосов. Вместо плаща этот человек носил поверх доспехов

алую, расшитую золотом ризу с изображениями евангельских событий. Его высокая митра живо напоминала своей формой воинский шлем, но была сшита из такой же ткани, что и риза. Обычно он строго взирал на присутствующих, однако в тех случаях, когда кто-нибудь из предводителей начинал нести околесицу, на его губах появлялось некое подобие улыбки. Это был Адемар, епископ Ле-Пюи, и хотя он командовал не армией, а всего лишь собственной братией, его голос всегда звучал на совете первым, а зачастую и последним, ибо он был папским легатом.

— Что происходит у западных стен, граф Раймунд? — спросил он.

Как обычно, первым епископ дал слово предводителю провансальцев, то ли памятуя о его тщеславии, то ли желая поддержать земляка.

— Башня на развалинах мечети, стоявшей возле моста, будет построена через день-другой. После этого можно больше не опасаться нападений на дорогу, по которой мы обычно подвозим припасы. Мало того, турки не смогут доставлять в город продовольствие и пасти скот.

— Постройка башен — это еще не все, — заметил епископ Адемар. — Кого мы пошлем на их охрану?

Вопрос его, что называется, повис в воздухе. Участники совета дружно потупили взоры и принялись нервно теребить свои ремни, стараясь не встречаться взглядом с Адемаром. По прошествии пяти месяцев осады никто не хотел лишний раз жертвовать ни средствами, ни людьми.

Наконец граф Раймунд гордо выпрямился.

— Идея постройки башен принадлежала мне, и совет счел ее вполне разумной. Если ни один из вас не отважится взять на себя их охрану, этим займутся мои воины.

Собрание заметно оживилось.

— Жаль, что ты не подумал об этом раньше, — заметил герцог Готфрид. — Мы сберегли бы множество жизней и, возможно, были бы уже в городе.

— А если бы мы ждали, пока об этом задумаешься ты, через пятьдесят лет наши внуки все еще продолжали бы осаду Антиохии! — Граф Гуго картинно вскинул голову, отчего ему на лицо упала непослушная прядь волос. — Я предлагаю в знак нашей благодарности возместить графу Раймунду все потребные для обороны башен расходы.

Раймунд почтительно воздел руки, при этом злобно покосившись единственным глазом на герцога Готфрида.

— Оставьте общественные фонды для больных и нищих. Денег у меня вполне достаточно.

— На том и порешим, — подытожил Адемар и повернулся к Боэмунду. — Что слышно в твоем лагере?

Хотя поднявшийся со скамьи Боэмунд не имел ни титула, ни земель, он выделялся среди прочих величественной наружностью. На складках его свободного кроваво-красного шелкового плаща играл свет канделябров. Сей плащ, поражавший изяществом отделки, Боэмунд, вне всяких сомнений, получил в подарок от самого императора, ибо на западе не нашлось бы ни единого мастера, способного выполнить столь тонкую работу.

— К сожалению, я не могу сказать тебе ничего отрадного. Да, три дня назад на дороге, ведущей к пристани Святого Симеона, мое войско разгромило тысячный турецкий отряд, но что это меняет? Людей у турок хватает, и стены города остаются все такими же высокими. А мы ютимся в палатках, потому что не способны наконец решиться и выбрать главнокомандующего!

Выйдя в центр образованного скамьями квадрата, он обвел взглядом присутствующих, однако ни один из них не выразил согласия с его словами.

— Владыка Адемар, — продолжил Боэмунд, — ты знаешь, что у церкви может быть только один глава. Нашим же воинством пытается править сразу несколько военачальников, и каждый из них тянет в свою сторону, разрывая его на части.

— Мы признаем над собой одного-единственного начальника, имя которому Иисус Христос! — заявил легат. — Все мы равны перед Богом. Тот, кто покусится нарушить Божье веление, уподобится Люциферу!

— Мы признаем одного главу Церкви — Самого Господа. Но мы признаем и его наместника, избираемого для управления земной церковью. Я говорю о Папе, этом совершенном проводнике Божественной воли.

Участники совета недовольно зашумели, особенно те, кто сидел рядом с герцогом Готфридом. Боэмунд не обратил на это внимания.

— Почему же мы не можем — хотя бы на время — избрать главнокомандующего? Пусть самый доблестный воитель, армия которого доказала свою силу в боях с турками, возьмет на себя управление всем нашим воинством и овладеет городом прежде, чем нас вырежут турки!

— Надо полагать, — перебил его граф Раймунд, — что избранный на эту роль военачальник в случае взятия города сочтет его своей добычей.

— И что же? Город будет принадлежать ему по праву!

Это заставило Татикия подняться со скамьи, однако Раймунд успел заговорить первым:

— Боэмунд, ты, кажется, забыл о клятве, данной тобою императору. Ты обещал вернуть все завоеванные азийские земли их прежнему владельцу. Неужели жадность заставит тебя нарушить слово?

— Я выполню свое обещание только после того, как увижу греческого царя рядом с нами. Однако он до сих пор сидит в своем дворце, окруженный евнухами, в то время как мы — все мы — вынуждены влачить здесь жалкое существование.

Многие из присутствующих согласно закивали головами. Раймунд и епископ Адемар к их числу не относились. Слово наконец-таки смог взять Татикий.

— Господин Боэмунд еще слишком молод и, вероятно, поэтому до сих пор считает, что только острие меча, которым проливают кровь, имеет значение. Но самые мудрые из вас, господа, знают, что никакой меч не нанесет верного удара, если его рукоять не будет сжимать сильная рука. Да, императора Алексея здесь нет, но он защищает наш тыл, обеспечивает снабжение нашего воинства и не позволяет туркам взять нас в кольцо.

— Чем еще заниматься греку, как не сидеть в глубоком тылу? — вопросил Боэмунд под хохот присутствующих.

— Чем еще заниматься норманну, как не биться головой о неприступную каменную стену, даже не замечая того, что он уже лишился последних мозгов? Если бы вы приняли мой план и согласились отвести войска подальше от стен, мы не испытывали бы подобных лишений!

— Да если бы император прислал обещанное подкрепление, у нас хватило бы сил для взятия города! Все наши беды объясняются его вероломством!

— Его щедрость спасает вас от голодной смерти!

Епископ Адемар хлопнул в ладоши.

— Достаточно. Садитесь на место. Оба, — добавил он, выразительно глядя на Боэмунда. — Союзникам следует воздерживаться от споров. Да, Боэмунд, ты прав: турки действительно радуются тому, что мы топчемся на месте. Но они обрадовались бы куда сильнее, если бы могли услышать ваши перепалки!

Выразив несогласие презрительной усмешкой, Боэмунд молча сел на место.

Подобное развитие событий нетрудно было предвидеть. В тот день, когда мы покинули Константинополь, император собрал командующих на берегу Босфора. Мне казалось, что я попал то ли на ярмарку, то ли на рынок. Отовсюду доносились звуки арф и лир, громкий смех, благоухание цветов и запах жареного мяса. Император приказал поставить в верхней части склона, прямо под отвесными утесами, палатки с вышитыми на них знаменами правителей. До сих пор помню глуповатые улыбки, с которыми означенные правители выходили из своих палаток, дивясь найденным в них сокровищам. Епископ Адемар и наш патриарх совершали евхаристию прямо на берегу, причащая принцев, а те клялись в том, что святая чаша навеки обратит их в братьев. В косы дворцовых красавиц были вплетены блестящие золотистые ленты, море искрилось и играло, отражая лучи майского солнца. После пира император созвал всех военачальников на совет.

— Знаю, вы пришли сюда издалека, — начал он. Пурпурная палатка, светившаяся подобно раскаленным углям, трепетала на свежем ветру, внутри же воздух оставался теплым и неподвижным. — Однако святая дорога в Иерусалим куда протяженнее и труднее. Если ваши сердца и души будут чисты, вы достигнете своей цели, и тогда христианская вера вновь вернется на азийские земли. Помните: вы идете вслед за Христом, и вам надлежит быть такими же сильными, как он, но и такими же милосердными.

Император сделал паузу и отпил из золотого кубка. Мне показалось, что за последние шесть месяцев в его бороде прибавилось седых волос, а мощные плечи слегка поникли под весом драгоценных камней на его мантии. Каждый вдох отзывался в его теле тупой болью. Несмотря на все усилия Анны и дворцовых докторов, император только-только оправился от ранения копьем, едва не стоившего ему жизни.

— Забота о моем народе не позволяет мне возглавить ваше славное воинство и похитить для себя хотя бы малую толику той славы, которою вы себя, несомненно, покроете. Однако я отправляю с вами столько провизии и золота, сколько вы сочли необходимым. Я отправляю с вами своего лучшего полководца.

Татикий, сидевший слева от императора, кивнул головой собравшимся.

— И кроме того, я хочу дать вам несколько советов. После того как вы окажетесь на том берегу, вас будет отделять от границ моих владений расстояние всего в двадцать миль. За ними начинаются земли исмаилитов. Однако не думайте, что люди, носящие на головах тюрбаны и молящиеся Магомету, составляют единый народ: народы и племена, обитающие меж Никеей и Иерусалимом, многочисленны, словно птицы в небе! Любой из их эмиров и атабегов смотрит на соседей с ревностью, мечтая расширить за их счет свои владения. Каждый город — это провинция, а каждая провинция — это царство. Даже родные братья могут злоумышлять друг против друга! Разведайте все их междоусобицы и союзы и используйте это в своих интересах. Если исмаилиты объединятся, они сметут вас с азииских берегов, как песок. Пока они разделены, их можно победить. При первой же возможности отправьте послов к Фатимидам Египта[161]. Вера этого народа отлична от веры турок, и потому они будут сражаться с турками даже с большей яростью, чем вы.

Император вновь сделал паузу и обвел варваров взглядом. Стоя позади него, я не мог сказать, что он увидел перед собой: ведомое Богом воинство, призванное спасти империю от неминуемой гибели, или сборище иноземных наемников, — но, кажется, увиденное опечалило его. Он стал говорить куда медленнее.

— Вас всего несколько десятков тысяч, врагов же — вдесятеро больше! Вам предстоит пройти немыслимые испытания. Кто-то погибнет, кто-то будет мечтать о смерти. Но сколь бы велики ни были ваши страдания, храните верность Богу и друг другу! Враг будет сеять между вами раздоры и ненависть. Если он преуспеет в этом, все вы сложите головы в песках Анатолии. Вы вступаете в пустыню, полную смертельных опасностей и искушений. Не поддавайтесь им.

Откуда-то из задних рядов послышался сдавленный смешок.

— На следующей неделе с Кипра прибудет еще одна флотилия с зерном, — сказал Татикий.

— Мы проследим, чтобы прежде всего оно досталось тем, кто более всего в нем нуждается, — заметил Адемар, поворачиваясь направо.

Несмотря на обилие важных гостей, человека, занимавшего почетное среднее место на одной из скамей, отделяло от соседей заметное расстояние. Даже по заниженным меркам осадной компании он был невообразимо грязен, а надетые на него жалкие лохмотья, кажется, только и держались что грязью. Его босые волосатые ноги заскорузли, давно не стриженые ногти пожелтели, уродливое вытянутое лицо смахивало на морду мула. Он сильно горбился и, прикрыв глаза, что-то бормотал себе под нос.

— Маленький Петр[162], ты сможешь разделить зерно между паломниками? — спросил Адемар.

Человек приоткрыл голубые глаза и, устремив взор в недоступную для прочих участников совета запредельную даль, возгласил:

— «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».

Глядя на него, можно было подумать, что голос его походит на ослиный рев или на карканье, однако стоило ему открыть уста, как с них слетали столь певучие и сладостные слова, будто он ждал всю жизнь, чтобы произнести их. Его голос чаровал людей, готовых слушать его вечно, пусть они и не всегда понимали смысл его речей. Паломники почитали его за святого и, ведомые им, гибли сотнями и тысячами, до последнего мгновения уверенные в том, что он отразит вражьи стрелы единственно силою духа. Франки относились к нему с почтением, даже те, кто не верил в его могущество. Я же, надо признаться, терпеть его не мог.

Маленький Петр, на которого были устремлены взоры всех присутствующих, вновь опустил веки.

— Когда народ изнемогает от притеснений, скорбей и забот, Господь наказывает его правителей, заставляя их оставить собственные пределы и отправиться в скитания. Страждущим же он дарует мирную обитель.

Слова эти были произнесены так тихо, словно он говорил с самим собой, однако их услышали все участники совета. Злоба и страх читались на их лицах. Лишь папский легат остался невозмутимым.

— День подошел к концу. — Он поднялся со своего места, и его примеру благодарно последовало все собрание. — Хватит слов. Вам нужно отдохнуть и набраться сил, ибо и завтрашний день будет для всех нас многотрудным. Спокойной ночи, господа!

Часть священства и рыцарей покинула комнату вместе с ним, а оставшиеся военачальники, разбившись на группы, занялись обсуждением неотложных проблем. Маленький Петр по-прежнему сидел на скамье, устремив внутренний взор в горние миры и бормоча нечто бессвязное.

Неожиданно я увидел перед собой широкоплечего Боэмунда. Указав рукой на мою дощечку для письма, вырезанную из слоновой кости, он поинтересовался:

— Ну как, Деметрий, нашел ли ты здесь что-нибудь достойное записи?

— Писарь должен записывать услышанное, а не оценивать сказанное.

— Но возможно, ты все-таки обнаружил кое-что важное после нашего последнего разговора? Что-нибудь такое, что разъяснило бы тайну смерти моего вассала Дрого?

Я поведал ему о том, что мне удалось узнать за день.

— Выходит, его зарубили рыцарским мечом, и не ради денег, коль скоро его кошелек остался цел. Не кажется ли тебе, что это сделал турок?

— Турок наверняка ограбил бы убитого.

Боэмунд поскреб в бороде, делая вид, что обдумывает мои слова, хотя в его бледно-голубых глазах не отразилось никаких сомнений. В ожидании его следующего вопроса я обвел взглядом помещение, и мне показалось, что граф Раймунд с подозрением уставился на нас своим единственным глазом. Впрочем, он тут же отвернулся в сторону.

— Ты полагаешь, эта провансальская женщина, Сара, могла быть причиной стычки? — наконец спросил Боэмунд.

— Вполне возможно.

— Норманнский рыцарь и провансальская женщина… Опасное сочетание. — Он взмахнул рукой вокруг нас. — Сегодня ты имел возможность убедиться в хрупкости нашего союза. Смерть Дрого не должна вбить между нами еще один клин.

Видя под крышей этого дома столько недоверия, злобы и интриганства, я подумал, что клином меньше, клином больше — никакой разницы.

6

К поискам Сары я смог приступить только на следующий день. Дорога к провансальскому лагерю шла через норманнский стан, и я рискнул вторично посетить палатку Дрого, хотя на сей раз мне пришлось отправиться туда в одиночку: Си-гурд со своими людьми был занят на строительстве башни. Мне необходимо было разузнать побольше о компаньонах убитого рыцаря. Тощий старик сидел на прежнем месте. Грязь под его скрещенными ногами стала плотной и гладкой. Похоже, он вообще не двигался со вчерашнего утра, однако, завидев меня, махнул рукой в знак приветствия.

— Куино здесь? — спросил я. Старик покачал головой.

Я попытался воскресить в памяти другие имена.

— А Рено?

Его тоже не было.

Наверное, я говорил чересчур громко, потому что у меня за спиной неожиданно раздался голос:

— Кто спрашивает Рено?

— Деметрий Аскиат, действующий от имени господина Боэмунда.

Человека, стоявшего у входа в палатку, я смутно помнил: он приходил вместе с Куино в пещеру, чтобы забрать тело Дрого. Тогда, лежа на земле в полуобморочном состоянии, я плохо разглядел его, да и сейчас его внешность показалась мне достаточно заурядной. Ноги и руки у него были тонкие, словно вороньи лапки, но худоба эта, видимо, была свойственна ему от природы, а не являлась следствием истощения. Если что-то и свидетельствовало о его телесном здравии, так это черные как смоль волосы.

— Ты — тот человек, который украл тело Дрого! — обвиняющим тоном заявил незнакомец.

— Я — тот человек, который занимается поисками его убийцы, — возразил я. — А ты кто такой?

— Одард. Я был другом Дрого.

Кажется, мой приход был не напрасен. Я решил говорить с ним прямо.

— Ты кого-нибудь подозреваешь в его убийстве?

Он слегка отпрянул и испуганно оглянулся через плечо. Движения его были такими же порывистыми и резкими, как у Куино, однако у того они выражали скрытую силу, а у Одарда являли тревогу и боязнь.

— Дрого был сильным рыцарем, и к тому же благочестивым. Только сильный враг смог бы одолеть его.

— В тот день Дрого не надел кольчугу и не взял с собою меч. У него были враги?

Одард переплел пальцы и сложил руки на животе.

— Дрого все любили. Наверняка это сделали турки.

— А вот я считаю, что он знал своего убийцу. Возможно, это был его соперник, завистник или даже друг.

Одард отчаянно замотал головой.

— Нет-нет! Такого просто не может быть! Мне показалось, что он вот-вот заплачет.

— Ты знаешь, кто его убил? — напирал я.

— Нет! В тот день мы с Куино занимались строительством башни и только вечером, вернувшись в лагерь, услышали о том, что отряд греков забрал его тело. Я не верил до тех пор, пока господин Боэмунд не подтвердил, что эти слухи верны. А наутро я увидел труп Дрого в пещере.

Я присел на корточки и начертал на земле «S» — варварскую «сигму».

— Что ты можешь сказать об этом знаке? Ничего.

— А о кресте на спине у Дрого? Не ты ли его вырезал?

— Нет! — Одард обхватил плечи руками и принялся покачиваться взад-вперед. — Это не я!

— Но ты должен был видеть его. Нельзя не заметить подобные вещи, живя в одной палатке.

— Да, я его видел.

— Зачем он себя так изуродовал?

— Дрого был очень набожным человеком и хотел полностью посвятить себя Богу, который, как сказано в Писании, «умиротворяет чрез Него, Кровию креста Его, и земное и небесное».

— Тогда, наверное, он уже обрел умиротворение. Скажи, к вам приходила женщина по имени Сара?

Мой вопрос поверг Одарда в панику. Он отшатнулся назад, словно получил тяжелый удар в челюсть, и едва не упал наземь, столкнувшись с выскочившей из палатки фигурой. Это был Симеон, который выглядел таким же жалким, как и его хозяин. Мое появление его нисколько не обрадовало.

— Вернись в палатку! — взвизгнул Одард. — Что за неуклюжий мальчишка! А ты, господин грек, больше меня не дергай! Я не знаю, кто убил моего друга, и не знаю, почему Господь призвал к Себе столь преданного слугу. Уходи отсюда!

— Прежде мне хотелось бы переговорить с твоим компаньоном Рено.

— Рено здесь нет! — воскликнул Одард, гневно топнув ногой. — Он отсутствует уже две ночи.

— Две ночи? — Меня вновь переполнили подозрения. — То есть со времени смерти Дрого?

— Должно быть, он бродит где-нибудь, обезумев от горя. Или отправился в обитель Святого Симеона за съестным. Или вернулся к своим сородичам в провансальский лагерь. На твоем месте я искал бы его там.

Граф Раймунд был одним из немногих участников совета, выступавших в защиту действий Татикия и императора, однако его провансальская армия явно не разделяла этот энтузиазм. Я бродил меж бесконечными рядами палаток, пытаясь найти хотя бы одного благожелательного собеседника. Одни провансальцы делали вид, что не понимают моих попыток говорить на их языке, поскольку даже самим франкам их диалект казался чужеземным (хотя я видел по их глазам, что они меня понимают). Другие направляли меня в ложном направлении или отсылали к слепым и глухим. Третьи просто-напросто отворачивались, стоило мне заговорить о Саре или о Рено.

Все эти бесплодные блуждания вконец испортили мне настроение. В довершение ко всему полил сильный дождь, и я проклял себя за то, что отправился в путь без провожатого и без плаща. Мне хотелось верить, что рано или поздно мои поиски увенчаются успехом, но, пробродив еще несколько часов и вымазав ноги в грязи, я так ничего и не добился.

В конце концов мне вроде бы повезло. Мой последний собеседник направил меня в дальний угол провансальского лагеря, к самой реке, поклявшись, что женщина по имени Сара живет именно там. Разумеется, он хотел просто поиздеваться надо мной. Судя по вони, палатки эти использовались провансальцами в качестве отхожего места. Размокший от непрестанных дождей берег реки был усеян следами людей и животных, приходивших сюда справить нужду или испить водицы. Я так увяз в этой вонючей жиже, что едва не потерял сапог. Единственное, что меня радовало, так это неожиданное одиночество. Остановившись, я несколько минут наблюдал за дорогой, шедшей по противоположному берегу. Люди и животные находились всего в двухстах шагах от меня, однако зеленоватые воды Оронта разделяли нас подобно безбрежному океану.

Я повернулся, собираясь идти назад, и остановился как вкопанный, увидев рассредоточившихся в линию воинов. Вооруженные мечами хмурые рыцари, шаги которых приглушала мягкая глина, смогли подойти ко мне на расстояние брошенного камня. Мне оставалось либо броситься в быструю реку, либо встретить противника лицом к лицу. Я опустил руку к поясу и нащупал рукоять данного мне Сигурдом ножа, прекрасно понимая, что любое сопротивление бесполезно.

— Деметрий Аскиат? — обратился ко мне предводитель рыцарей.

— Да, — ответил я, пытаясь заглянуть в его поблескивавшие из-под шлема глаза.

— Мой господин, граф Сен-Жиль, желает встретиться с тобою.

Граф Раймунд, как и подобало богатому человеку, зимовал отнюдь не в драной палатке. Зимней квартирой ему служило стоявшее посреди лагеря провансальцев здание заброшенной фермы, в котором накануне и проходило заседание военного совета. Каменные стены этого здания были обшиты деревом, а крыша покрыта прекрасно сохранившейся черепицей. Над трубой поднимались густые клубы едкого дыма.

Мы пересекли пространство, отделявшее амбар от дома, прокладывая себе путь между конюхами, посыльными, лошадьми и воинами. Стоявшие у двери стражи с длинными копьями никак не отреагировали на мое появление. Я не без удовольствия переступил через порог дома, радуясь тому, что спрятался от дождя, и, очутившись в просторной, плохо освещенной комнате, присел на скамью. Столы и лавки стояли по стенам, земляной пол был покрыт тростником. В углу потрескивал огонь, но в комнате было столько слуг и просителей, что они могли бы согреть ее собственным дыханием.

Через несколько минут из-за тяжелой дубовой двери появился писец. Все в комнате замерли в напряженном ожидании, пока его взгляд скользил по лицам собравшихся. Мне стало любопытно, как он их различает: на мой взгляд, все эти грязные, черноволосые, бородатые люди были похожи друг на друга как две капли воды. Но тут писец остановил взгляд на мне и ткнул в мою сторону рукой.

— Ты. Идем.

Вторая комната была примерно таких же размеров, как и первая, но казалась куда более просторной благодаря тому, что в ней было почти пусто. На деревянном ложе в углу восседал одетый в красную ризу епископ Адемар, а за столом сидел граф Раймунд, уставившийся своим единственным глазом на папского легата. Не предложив мне сесть, он буркнул:

— Мои люди нашли тебя.

— Да, мой господин.

— Ха! Если бы они с таким же усердием сражались с турками! Прошлой ночью один из вражеских лазутчиков проник в лагерь и увел с собой семь лошадей. Если так пойдет и дальше, в Иерусалим мы отправимся пешком.

— Их отпугнет охрана новой башни, — высказал предположение епископ.

В его присутствии я чувствовал себя неуютно, не зная, чего можно ожидать от прелата латинской церкви, но он вел себя на удивление сдержанно и учтиво.

— Увы, это не так. Турки чувствуют нашу слабость. — Раймунд встал из-за стола и подошел к небольшому оконцу, из которого открывался вид на поднимающиеся к облакам крутые склоны горы Сильпий. — Можно не сомневаться, что воры завтра пожалуют сюда в одеждах торговцев и продадут нам наших же лошадок, а заодно и разведают обстановку. Хочешь вина?

Я не сразу понял, что он предлагает вино мне, и потому пробормотал в ответ что-то невразумительное. Граф недовольно скривился, смутив меня еще сильнее. Только после того, как слуга принес две наполненные вином чаши, я начал успокаиваться. Вино оказалось теплым, и я осушил чашу одним глотком, как верблюд. С той поры, когда я мог позволить себе подобную роскошь, прошло немало месяцев.

— Садись! — приказал Раймунд.

Не заметив рядом ни одной скамьи, я опустился на лежащее возле двери шаткое кожаное седло.

— Ты работаешь на Боэмунда. Он хочет, чтобы ты выяснил, кто убил норманна Дрого.

Я не знал, вопрос это или обвинение, и счел за лучшее промолчать.

— Знаешь, зачем ты ему понадобился? — Граф провел пальцем по щеке. В отличие от большинства франков он продолжал бриться и во время осады, хотя время от времени оставлял на подбородке серебристую, отливающую металлическим блеском щетину. — Ты догадываешься, каковы его цели?

Он смотрел на меня с явной неприязнью.

— Я… Он опасается, что нераскрытое преступление приведет к новым распрям между союзниками, — пробормотал я, обхватив руками чашу.

— Ну конечно! Забота Боэмунда о единстве армии общеизвестна! Вспомни хотя бы его вчерашнее выступление на совете!

— Я…

— Он хочет, чтобы наши армии объединились под началом одного командующего. Как ты думаешь, кого он имеет в виду?

Я попытался найти достойный ответ. Видя мое замешательство, граф презрительно усмехнулся и продолжил:

— Самого могущественного? — Он ударил себя кулаком в грудь. — Праведника, подобного нашему епископу? Нет! Этот норманнский выскочка, которого собственный отец лишил наследства, хочет подчинить армии величайших правителей христианского мира своим амбициям. И с какой целью?

— Чтобы успешнее вести войну с турками? — робко произнес я, раздавленный таким натиском.

Граф Раймунд приподнялся в кресле и перегнулся через стол.

— Если ты веришь этому, господин грек, тогда убийца Дрого может спать спокойно. Боэмунд — такой же пират и разбойник, как и все его сомнительные предки! Он уже пытался захватить твою страну, но, потерпев неудачу, пошел против собственного брата. — Граф указал рукой на окно. — Посмотри туда! Неприступный город, плодородная долина, порт в устье реки, контроль над всеми идущими на восток дорогами. Ни один здравомыслящий человек не отказался бы от такого королевства!

— И ты тоже? — вырвалось у меня.

Это была непроизвольная реакция, и я сразу пожалел о своих словах, но, как ни странно, они заставили графа Раймунда почувствовать ко мне некоторое уважение. Вновь усевшись в кресло, он приказал слуге еще раз наполнить вином мою чашу. Когда он заговорил, его речь стала более сдержанной.

— Я — правитель тринадцати графств, герцог Нарбонский и маркиз Прованский. В своей стране я кесарь. Все, чего я хочу, это воздать должное Господу Богу. Разумеется, я с удовольствием оставил бы Антиохию для себя, но я поклялся вашему императору в том, что верну все принадлежавшие ему прежде земли. А разве может нарушить слово тот, кто несет на себе крест Господен?

— Боэмунд дал императору такую же клятву, — внезапно заговорил епископ, до тех пор молча наблюдавший за нами.

Раймунд фыркнул.

— Неужели ты ему веришь? Для Боэмунд а клятвы — всего лишь средство для осуществления его амбиций.

— За ним приглядывает Татикий, — сказал я. Этой репликой я вновь уронил себя в глазах Раймунда.

— И сколько же воинов находится под началом этого евнуха? Тысяча? Пятьсот?

— Три сотни, — признался я.

— Воинство Боэмунда вдесятеро больше! И это не единственные ваши противники. К ним готовы примкнуть уроженцы Фландрии, Нормандии и Лотарингии. Да что греха таить, мои провансальцы тоже не очень-то любят вашего императора!

Я кивнул, вспомнив о бесплодных скитаниях по лагерю провансальцев.

— Сможете ли вы остановить Боэмунда, если он объявит себя властителем города? — язвительно спросил Раймунд.

Адемар вновь вмешался в разговор:

— На ваше счастье, Деметрий, граф Сен-Жиль хранит верность императору.

Его бородатое лицо хранило серьезное выражение, однако даже в иноязычных словах я почувствовал юмористический оттенок, как будто он подтрунивал над Раймундом.

Граф нахмурился:

— Я храню верность императору, Папе Урбану и Богу, но мне ли отчитываться перед греческим наемником? Я позвал тебя, чтобы поговорить о Дрого. Ты уже выяснил — или, возможно, тебе милостиво сообщил об этом Боэмунд, — что одним из товарищей убитого был провансалец Рено Альбигоец?

— Да.

— Вероятно, тебе известно и то, что после убийства Дрого этого человека никто не видел?

Мне это было известно, но откуда, интересно знать, это стало известно графу?

— И какой же ты сделал из этого вывод, — ты, которого Боэмунд нанял благодаря твоей необыкновенной проницательности?

Я немного помолчал, чувствуя на себе тяжелый взгляд Раймунда. Даже в глазах Адемара вспыхнул огонек заинтересованности. Наконец я ответил:

— Рено кажется весьма вероятным подозреваемым.

— Если бы только удалось его найти, мы подвергли бы его пытке огнем. Ты знаешь, что прежде он служил мне?

— Я полагал, что он состоял на службе у Боэмунда.

— Лишь с недавнего времени. Рено потерял коня при Альбаре и какое-то время воевал в пешем строю. Со временем я нашел бы ему нового коня, но Боэмунд сделал это прежде меня. Тогда-то Рено и перешел в его войско. — Сен-Жиль одним глотком опорожнил свою чашу. — Знал бы ты, сколько он сманил от меня людей за зиму!

Я обдумал эту новость.

— Если бы убийцей оказался Рено, какую выгоду мог бы извлечь из этого Боэмунд?

— Ты что, совсем дурак? У меня всего один глаз, Аскиат, но, похоже, я вижу им куда лучше, чем ты! Если окажется, что норманна убил провансалец, пусть он и перешел в лагерь норманнов, Боэмунд не замедлит использовать это обстоятельство против меня. Нет, моя армия, конечно же, не взбунтуется, и священники не отлучат меня от церкви, но на совете мой голос больше не будет звучать столь же весомо, как прежде. Боэмунд заинтересован в ослаблении моих позиций — именно в этом и состоит его цель. — Раймунд ткнул в мою сторону пальцем, унизанным перстнями. — Ты же, грек, всего лишь пешка в его игре.

Я взглянул на Адемара, однако тот опустил голову и погрузился в молитву.

7

В тот вечер Татикий был в дурном настроении и целый час диктовал мне очередное послание императору. Я записывал его слова, моля Бога о том, чтобы содержание письма не стало известно франкам. В свою палатку, где меня ждала более чем скромная трапеза, я, холодный и голодный, смог вернуться только ночью. Кроме Анны и Сигурда возле свечки сидело несколько варягов. Верх палатки тонул во мраке.

— Добро пожаловать в мое полевое жилище, — грустно произнес командир варягов. — Ну как, нашел убийцу норманна?

Я опустился наземь и взял поданную мне Анной деревянную миску. Похлебка давно остыла, и по ее поверхности плавало несколько невесть откуда взявшихся островков жира.

— Один из его соседей по палатке отсутствует вот уже два дня. Даже тебе, Сигурд, это должно показаться подозрительным.

Сигурд замахнулся на меня своим кривым ножом, однако не успел он достойно ответить на мою колкость, как заговорила Анна:

— Если один норманн убил другого, то у тебя нет причин продолжать расследование. Боэмунд должен удовлетвориться таким результатом. Кстати, он тебе заплатил?

Увы, после разговора с графом Раймундом я уже и не знал, какой результат может удовлетворить Боэмунда.

— Этот воин был не норманном, а провансальцем, совсем недавно перешедшим на службу к Боэмунду.

— Ха! — выдохнул Сигурд, слизывая с блеснувшего ножа крошки хлеба.

Я поискал глазами хлеб, который он резал, но так ничего и не увидел.

— Нисколько не сомневаюсь, — продолжал Сигурд, — что Боэмунд с его хитрым норманнским умом обратит это себе на пользу. Он нанимал тебя вовсе не для того, чтобы доказать, что норманны — необузданные дикари, готовые поубивать друг друга. Это понятно. Он хочет, чтобы ты, Деметрий, нашел ответ, и, по-моему, он уже знает, к какому выводу ты придешь.

— Ну и что? — вновь вмешалась в разговор Анна. Несмотря на то что в палатке присутствовали посторонние мужчины, она сняла паллу с головы и ходила перед ними простоволосой. Ее черные волосы мерцали в свете свечи, а лицо застыло от гнева. — Какая разница, кто убил того человека: норманн, провансалец, турок или даже нубиец? Нетерпение и амбиции Боэмунда, Раймунда и прочих правителей каждый день уносят куда больше жизней!

— Это война, а на войне люди гибнут, — возразил Сигурд.

— Разумеется. Но это не должно происходить из-за того, что сначала мы обжирались, а теперь вынуждены страдать от голода. Скажи мне, где находились все эти военачальники пять месяцев назад, когда нашей главной опасностью было обжорство? Когда окрестные сады были срублены на дрова?

Анна обвела нас взглядом, однако мы и не думали с нею спорить. Мы не стали бы защищать франков, темболее что слова ее отражали истинное положение дел. В начале осады Антиохии здесь было изобилие фруктов: деревья ломились от яблок и груш, виноградные гроздья источали сладкий сок, деревенские погреба и амбары не вмещали только что собранный урожай. Однако не прошло и двух месяцев, как цветущая земля превратилась в выжженную пустыню. Весь скот, который прежде пасся на здешних полях, был забит, а запасенное на зиму сено пошло на корм нашим лошадям. В разоренных амбарах не осталось ни единого зернышка, виноградная лоза сгорела в лагерных кострах. Мы бездумно уничтожили эту землю, не заботясь о будущем, и пустая похлебка в моей миске стала платой за наше преступление.

— Дело тут даже не в стратегии, — продолжала Анна. — Планов взятия Антиохии не существовало ни тогда, ни теперь.

— Довольно! — воскликнул я, вскинув руки в шутливом жесте. — Татикий в течение целого часа плакался мне о том же.

— Видимо, они надеялись на Божью помощь, — вставил Сигурд. — Складывается впечатление, что они заранее знают Его святую волю.

Мне вспомнилось нагое тело Дрого и огромный крест, что был вырезан на его спине. Сколько подобных крестов несли на своих спинах рыцари и паломники!

— И все-таки мы не можем отказать им в благочестии, — заметил я.

Сигурд с такой силой хватил ножом по камню, что высек целый сноп искр.

— Когда норманнский бастард отправился завоевывать Англию, он взял с собой подаренное Римским Папой знамя с изображением креста и мощи двух святых. Если бы ты видел, что сделали норманны с моей страной во имя своей церкви, ты бы перестал называть их благочестивыми!

— А самый набожный из них — этот маленький отшельник, Петр Пустынник, — добавила Анна. — Человек, который ведет на верную гибель десять тысяч паломников, пообещав им, что они будут неуязвимы для вражеских стрел и мечей. Вот как эти люди понимают благочестие. Они забывают о том, что разум и воля — такие же божественные дары, как и вера. Господь стучится в дверь, но отворять ее мы должны собственными руками.

Порой мне казалось, что постоянное созерцание людских страданий отвлекает Анну от духовной жизни, однако она неизменно выходила победителем в подобных спорах.

Заметив, что по моему лицу пробежала тень, Сигурд сказал:

— Лучше вообще не вспоминать об этом маленьком священнике, из-за которого Фома стал сиротой.

Это была хорошая мысль, но она немного запоздала и не смогла отвлечь меня от мрачных воспоминаний. Фома был мой зять, юный франк. Его родители имели несчастье последовать за Петром Пустынником. Турки вырезали почти всех паломников, Фома же после целого ряда злоключений оказался в моем доме. Благодарность за мое гостеприимство и, не в последнюю очередь, любовь к моей старшей дочери Елене (о чем я тогда и не подозревал) заставили его предать своих соотечественников, после чего я не мог отказать ему ни в руке Елены, ни в обеспечении места в отряде дворцовых гвардейцев. Венчание Фомы и Елены состоялось в маленькой церквушке за три дня до того, как я переправился на азийский берег. Мне очень не хотелось выдавать ее замуж, пусть ее жених и спас мне жизнь; еще меньше мне хотелось расставаться с ними всего через несколько дней после свадьбы. Впрочем, я понимал, что Фоме лучше находиться подальше от франков и от ужасов бесконечного марша и изнурительной осады. С началом похода Божьего воинства молодых вдов становилось все больше и больше. Мне не хотелось, чтобы Елена пополнила их число. Сигурд внимательно наблюдал за мной.

— Писем-то от него давно не было? — спросил он. — Может, ты уже стал дедушкой?

Я пожал плечами, хотя сердце мое при этих словах екнуло.

— Письма не приходили из Константинополя несколько недель. Перевалы занесены снегом, а море в эту пору, скорее всего, неспокойно.

Анна озабоченно нахмурилась.

— И в самом деле… Ребенок может родиться со дня на день. Мне следовало бы находиться там, а не здесь.

— Елена в полной безопасности, — произнес Сигурд с нарочитой бесшабашностью. — Тебе не о чем волноваться, Деметрий. Можно подумать, ей во время родов никто не поможет. Там и сестра, и тетка, и целый легион других женщин.

Анна кивнула, хотя, на мой взгляд, не слишком убежденно. Я видел, что она беспокоится о ребенке моей дочери не меньше меня. Любой мужчина, соприкасаясь с тайной рождения, испытывает напряжение, которое невозможно рассеять. Я не мог забыть, как Мария, моя покойная жена, лежала совершенно белая в луже собственной крови, пытаясь родить мне третьего ребенка. В последнее время я часто видел ее во сне.

Анна погладила меня по щеке. Лицо ее излучало уверенность.

— Пока рядом с Еленой Фома, с ней ничего не случится.

— Главное, чтобы он не брал в руки топор. Неровен час, отрубит себе голову! — пошутил на свой лад Сигурд, чтобы поднять нам настроение.

Посмотрев на догорающую свечу, Анна поднялась со скамейки.

— Я должна вернуться к себе в палатку. Не сомневаюсь, что голодные и больные явятся за помощью еще до рассвета.

Наши глаза встретились: в моем взгляде читалась мольба, ее взгляд выражал сожаление. В какое-нибудь другое время мы, наверное, уже были бы женаты, но я не хотел умалять торжественности бракосочетания Елены еще одной подобной церемонией. Потом мы с Анной отправились в поход, так что мысль о женитьбе пришлось оставить до лучших времен. И теперь мы жили скорее как брат и сестра, чем как муж и жена. Впрочем, случались и исключения.

— Я увижусь с тобой завтра.

На следующий день я вновь отправился на поиски пропавшего Рено, через день еще раз навестил норманнский лагерь, но все напрасно. На третий день мне удалось кое-что разузнать, правда, вовсе не у его друзей. Я заметил возле его палатки какого-то исмаилита и поначалу опешил, поскольку тот не походил ни на вражеского лазутчика, ни на окруженного охраной торговца. Надетый на голову тюрбан сообщал всем и каждому о его вере, однако это обстоятельство, по всей видимости, ничуть не тревожило исмаилита.

— Деметрий Аскиат? — спросил он, произнеся мое имя на греческий манер.

— Кто ты?

— Я — оружейник Мушид.

— Турок?

— Араб.

Кроме белого тюрбана на нем был скромный коричневый халат, стянутый красным поясом. Гладкое смуглое лицо обрамляла черная как смоль раздвоенная борода. Во всем остальном он походил на грека.

Его ясные карие глаза смотрели на меня без злобы и страха.

— Ты смелый человек, — заметил я. — Редкий сарацин отважится явиться в этот лагерь без оружия.

Исмаилит улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— Оружейник всегда во всеоружии. — Он хлопнул себя по бедру, где под одеждой, судя по звуку, находился клинок. — Я не ищу боя, но при необходимости смогу себя защитить.

Голос исмаилита оставался спокойным, а с уст не сходила улыбка, но что-то в его словах заставило меня задуматься о том, сколько стали может быть спрятано под этим невзрачным халатом.

— Как ты узнал мое имя?

— Мне сказали, что ты приходишь сюда каждый день. Говорят, ты ищешь человека, убившего Дрого из Мельфи.

Он не уточнил, кто именно сказал ему об этом, а я не стал спрашивать. В норманнском лагере у меня хватало благожелателей.

— Что ты знаешь о Дрого?

— Когда у Дрого кончились деньги, он продал меч, чтобы не умереть с голоду. Вскоре дела у него пошли получше, и ему понадобилось новое оружие. Я выковал ему клинок. Вскоре мы подружились. И он, и я потеряли братьев — мой брат умер в прошлом году. Когда мне сказали, что Дрого умер, я… — Он остановился, подыскивая подходящее слово. — Я был опечален.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Неделю назад. В день его смерти.

— Где и когда это было?

Ко мне вернулись былые надежды. Боэмунд обещал поспрашивать, не видел ли кто Дрого в день его гибели, однако эти расспросы так ни к чему и не привели. Скорее всего, воины попросту боялись своего командира. Если оружейник не врал, он был одним из тех, кто последним видел Дрого в живых.

— Я встретил его на дороге где-то в девятом часу, то есть в три часа пополудни. Он обрадовался мне и сказал, что накануне зарубил новым мечом трех турок.

— Дрого не говорил тебе, куда идет или с кем собирается встречаться?

— В тот день он работал на строительстве башни. Он очень переживал из-за того, что вы стали осквернять могилы. — Оружейник посмотрел мне в глаза. — Даже во время войны к мертвым надлежит относиться с почтением.

— Дрого не сказал, куда он направляется?

— Я не спрашивал его. Думаю, он возвращался в лагерь. Куда же еще?

— И в самом деле. — Я замолчал, чувствуя, что о многом мог бы спросить этого сарацина, неожиданно попавшегося мне на дороге. Он мог вспомнить что-нибудь важное о том дне. Чтобы заполнить паузу, я спросил: — Как относятся к тебе другие исмаилиты, зная о том, что ты продаешь оружие их врагам?

Оружейник пожал плечами.

— Свои мысли они хранят при себе. Вслух они скажут лишь, что для торговцев врагов не существует. Разве не исмаилиты продают вам пищу, поддерживающую ваши силы, и лошадей, на которых вы выезжаете на поле боя? А я продаю вам оружие, вот и вся разница! — Мой собеседник рассмеялся. — Да, все мы носим тюрбаны и бороды, но мы не составляем единой силы. — Кивком головы он указал на треглавую вершину горы Сильпий и на окружающие ее подножие стены. — Живущие в этом городе турки — сунниты, а я — шиит, как и Фатимиды Египта. Наши веры отличаются друг от друга так же, как вера франков отличается от веры ромеев.

— Ромеи и франки едины во Христе, — возразил я, хотя знал, что это совсем не так.

Мушид нахмурился.

— Но при этом вы служите на квасном хлебе, а они — на опресноках. Ваши священники женятся, их же — дают обет безбрачия. Мало того…

Я поднял руку.

— Достаточно. Я не монах и не богослов. Не удивлюсь, если окажется, что ты лучше меня разбираешься в тонкостях моей религии.

— В наших землях можно встретить только два вида назореев: торговцев и паломников. Мне доводилось беседовать и с теми и с другими.

— Твоя вера отличается от веры турок? Ты принадлежишь к какому-то другому ее направлению?

Мне было не очень понятно, как дошло до того, что я начал обсуждать с сарацинским оружейником религиозные вопросы, но я помнил призыв императора изучать разногласия между народами и племенами исмаилитов.

— Наши различия покажутся тебе столь же незначительными, как мне ваши, и тем не менее они привели к войне. Фатимиды Египта борются с турками уже несколько десятилетий.

— И ты — один из них? Нет. Я…

Он замолк, заметив человека в кольчуге, широким шагом идущего в нашу сторону. Лицо рыцаря было скрыто под шлемом, однако его резкие размашистые движения показались мне знакомыми. За рыцарем торопился Симеон, ведя под уздцы серого коня.

— Эй, ты! — рявкнул рыцарь, подняв сжатую в кулак руку в перчатке. Голос принадлежал Куино. — Я ведь запретил тебе здесь появляться!

Мы с Мушидом растерялись, не зная, к кому из нас обращены эти слова. Понимая, что нужно что-то ответить, я произнес:

— Я искал Рено.

— Рено куда-то пропал. Не используй его как предлог, чтобы приходить сюда и шпионить за нами. Я весь день гонял по полю турецких фуражиров, а что делал сегодня ты, грек? Только выпытывал и подглядывал!

— Выпытывать — это как раз то, что мне поручил делать господин Боэмунд.

— И ты тоже! — продолжил Куино, повернувшись к Мушиду. — Не приходи сюда, слышишь?

Неловко согнувшись в доспехах, он стянул с головы шлем и бросил на араба исполненный ненависти взгляд. Потом скрылся в палатке и сразу стал громко звать Симеона, грозя ему наказанием, если тот не поторопится.

Я посмотрел на Мушида. В его глазах не было ни гнева, ни страха, только сожаление.

— Кажется, Куино любит нас с тобой одинаково нежно, — заметил я.

Мушид слабо улыбнулся.

— Он знал Дрого не один год. Думаю, Куино завидовал нашей дружбе. К тому же он терпеть не может язычников. По-моему…

Второй раз за этот день нас прервали. Выбежавший из-за палатки человек едва не врезался в Мушида. Это был незнакомый мне тощий норманн в потемневшей от пота тунике.

— Куино! Куино здесь? Или Одард? — задыхаясь, спросил он.

Кивком головы я указал ему на палатку:

— Там.

— Что случилось? — поинтересовался Мушид. Спешивший выполнить срочное поручение норманн даже не успел удивиться, что с этим вопросом посреди христианского лагеря к нему обращается араб.

— Рено! — ответил он, жадно ловя воздух. — Нашли Рено!

Я мгновенно понял, что он явился с дурной вестью. Живые возвращаются сами, находят же только мертвых.

— Где? — спросил я, хватая норманна за руку, пока он не скрылся в палатке. — Где он?

— В саду возле дороги в Александретту.

Не дожидаясь появления Куино, я помчался к указанному месту, от которого нас отделяло расстояние примерно в две мили. Мне предстояло миновать лагеря лотарингцев и фламандцев, перейти по зыбкому понтонному мосту на другой берег и подняться по склону до первого уступа. Когда я оказался возле дороги, легкие мои горели от усиленной работы, а ослабевшие после нескольких месяцев голодовки ноги еле держали меня. Пришлось остановиться, чтобы немного перевести дух.

Взглянув наверх, я тут же понял, куда направить свои стопы. По дороге, как обычно, двигалось великое множество путников и вьючных животных, но чуть дальше многие из путников, словно влекомые незримой силой, сходили с дороги и поднимались вверх по склону к тому месту, где собралась толпа.

— Похоже, нам туда, — послышался сзади спокойный голос.

Посмотрев налево, я увидел знакомый тюрбан. Оказывается, Мушид побежал вслед за мной, но в отличие от меня пробежка его нисколько не утомила.

— Кажется, я вижу сад.

Он бросился вперед, и я заставил себя двинуться за ним. Кости мои страшно ныли, связки были натянуты как тетива лука, однако я почти не отставал от легконогого араба, который уже несся по поросшему кустарником крутому склону. Этот подъем был небезопасен, тем более что у меня не было времени смотреть под ноги. В конце концов мы оказались на террасе, где некогда был разбит яблоневый сад, а теперь торчали лишь пни да росла высокая трава. На дальнем краю террасы возле невысокой, сложенной из битого камня стены стояло несколько десятков человек.

Я стал проталкиваться сквозь толпу досужих зевак. Подобно нашим языческим предкам, собиравшимся в амфитеатрах, они пришли сюда, чтобы насладиться зрелищем смерти. Картина должна была их впечатлить.

Когда мы нашли тело Дрого, при первом взгляде на него я не заметил следов насилия. Здесь же все — и жухлая трава, и выветрившиеся камни стены — дышало насилием. Я шагнул вперед, оставив позади безликую безопасность людского кольца, и оказался на образованной этим кольцом арене. Передо мной стоял на коленях человек, руки которого были по локоть перепачканы кровью. Судя по рваной тунике, это был не рыцарь, а паломник. Безумец сжимал в руке нож и грозил им собравшимся вокруг него.

— Я его убил! — крикнул он вызывающе. — Он мой!

Я остановился, ошеломленный его признанием. Голова у меня закружилась, в глазах потемнело.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

— Чтобы не умереть с голоду! — выкрикнул он в ответ. — Я не ел девять дней! Я долго за ним охотился!

— О чем это ты? — изумился я.

Не отрывая глаз от стоявших вокруг зевак, паломник со зловещим смешком запустил руку в траву и вытащил оттуда окровавленный труп, увидев который я вздохнул едва ли не с облегчением. С его руки свисало залитое кровью безжизненное тело шелудивого дикого пса.

— Он мой! Я зарезал его этим самым ножом! — отчаянно завопил паломник, вонзив нож в собачье брюхо, откуда стала сочиться темная жидкость. — Видите! Он мой!

Толпа оголодавших зрителей зашевелилась, постепенно смыкая кольцо. Только теперь я понял, чего опасался паломник. Эти люди хотели лишить его добычи.

Я не собирался участвовать в сражении за дохлую собаку, тем более что пришел сюда вовсе не за этим. Мне нужно было разыскать Рено.

— Где норманн? — спросил я, держась на расстоянии, чтобы не раздражать паломника. — Ты ведь и его нашел?

— Он там!

Я огляделся по сторонам. Немного поодаль возле каменной стены стоял незамеченный голодной толпой Мушид. Я выбрался из толпы, окружившей несчастного паломника и убитую собаку, и пошел проверить, что он там нашел. Внизу стены имелось выложенное кирпичом арочное отверстие для отвода воды, совершенно заросшее сорняками. Араб присел на корточки и раздвинул кусты чертополоха, чтобы пропустить туда больше света. Подойдя к нему и взглянув на то, что там лежало, я подумал, что лучше бы он оставил это в темноте.

Крови на трупе не было, однако это не делало его менее безобразным, поскольку он лежал под этим осыпающимся сводом уже не день и не два. Дикие звери содрали с него одежду и выгрызли большие куски. Сохранившаяся плоть потемнела и распухла, а руки и ноги были раскинуты под немыслимыми углами. Труп источал невыносимое зловоние. Я не смог бы сосчитать всех увиденных мною за последние несколько месяцев мертвецов, однако ничто не могло сравниться с подобным кошмаром. Пошатываясь, я отошел в сторону и изблевал на цветущие маки ту малость, которая находилась в моем желудке.

Когда я вернулся назад, возле каменной арки успела собраться небольшая толпа. Я увидел плотную фигуру Куино и еще с полдюжины вооруженных норманнов. Двое держали злополучного паломника, убившего собаку, остальные наблюдали за тем, как трое воинов извлекают останки Рено из-под арки. Мушид благоразумно скрылся.

Стоявший ко мне спиной Куино ударил паломника по щеке и прошипел:

— Что ты сделал? Зачем ты его убил?

Паломник застонал и сплюнул кровь.

— Не надо! — пробормотал он. — Пощади меня! Меня привела к нему собака. Я его не трогал. Мой господин, пощади меня! Я не ел целых девять дней и не…

Я шагнул вперед.

— Куино! Он его действительно не трогал. Посмотри на тело: оно лежит здесь уже несколько дней или даже недель.

Когда Куино повернулся ко мне, лицо его было искажено гневом, и я непроизвольно отшатнулся назад. Но голос его звучал обманчиво мягко:

— Грек, на твоем месте я держался бы подальше от этого места. Я потерял двух своих друзей, двух братьев, и оба раза их тела почему-то находил именно ты. В следующий раз добычей ворон и стервятников станешь ты сам! Я, Куино из Мельфи, клянусь в этом!

— Деметрий занимается поисками убийц твоего товарища по моему приказу. Ты не будешь препятствовать ему.

Я поднял глаза на человека, произнесшего эти слова. Он сидел верхом на боевом коне, таком белом, что появление его в этом страшном месте казалось едва ли не богохульством, и таком высоком, что седло находилось выше уровня моих глаз. Это был Боэмунд. Ехавший за ним слуга держал в руках красное знамя с вышитым на нем серебряным змеем, далее следовал отряд конных рыцарей, разгонявший праздных зевак.

— Ответь мне, — обратился Боэмунд к насмерть перепуганному паломнику, которого все еще держали люди Куино. — Это ты нашел тело?

— Да, мой господин. — По лицу бедняги ручьем потекли слезы, вызванные то ли благодарностью, то ли страхом, то ли ужасом. — Я как раз охотился на собаку. Я не ел уже девять дней, господин!

— Сегодня ты сможешь наесться вволю, — усмехнулся Боэмунд.

Он потянулся к висевшему у него на поясе вельветовому кошелю и бросил к ногам злополучного паломника что-то блестящее. Стражи отпустили пленника, и тот бросился поднимать монетку.

— Это тело Рене Альбигойца? — спросил Боэмунд. Куино, все еще кипевший от гнева, кивнул:

— Нет ни малейших сомнений.

— Переверните его.

Один из рыцарей Боэмунда выехал вперед, поддел разлагающееся тело острием пики и перевернул на спину. Прищурившись, словно это помогло бы мне не увидеть лишнего, я посмотрел на труп. К счастью, долго искать причину смерти Рено не пришлось. Я увидел на груди убитого пятно запекшейся крови, в центре которого виднелась обтянутая кожей рукоять ножа.

Ее заметил и Боэмунд.

— Что скажешь, Деметрий? Мог он сделать это сам?

Мучимый угрызениями совести убийца сводит счеты с жизнью?

— Не могу сказать, — честно ответил я.

Какое-то время Боэмунд молчал. Лицо его приняло сосредоточенное выражение, он перестал обращать внимание на своего нервно переступавшего с ноги на ногу коня. Наконец он приказал:

— Похороните его. Я подумаю об этом сегодня ночью и буду молить Господа, чтобы Он вразумил меня. Деметрий, я жду тебя завтра утром.

Он ускакал, и я тоже вернулся на дорогу, стараясь держаться ближе к мужчинам и женщинам, возвращавшимся в лагерь. Если бы я столкнулся с Куино один на один, мне не помогло бы и заступничество Боэмунда.

Я шел по дороге, пытаясь причесать свои мысли и придать им более или менее привычную форму. Никто не видел Рено со дня убийства Дрого, и, хотя с той поры прошло уже шесть дней, у меня не было сомнений, что его смерть связана со смертью Дрого. Кто из них погиб первым и от чьей руки — своей или чужой — пал Рено, оставалось только гадать. Рено мог пролежать в канаве и два дня, и неделю, хотя степень разложения его останков говорила в пользу первого. Мне хотелось как можно скорее забыть ужасное зрелище, но среди всего этого гноя, изъеденной плоти и тряпья я успел увидеть нечто очень важное. Когда норманн стал переворачивать своей пикой изуродованный труп провансальца, я заметил на спине у мертвеца крестообразный шрам.

8

Всю ночь меня мучили кошмары. Я просыпался снова и снова, сожалея о том, что рядом со мною нет Анны, в объятиях которой я забыл бы о терзающих меня страхах. Ни свет ни заря я поднялся и, ежась от холода, поспешил к Боэмунду. От этого визита не приходилось ждать ничего хорошего: меня мучили опасения, что норманнский военачальник задаст слишком много вопросов и не на все из них у меня найдутся ответы. К тому же я не был уверен, какие ответы он хотел бы услышать, потому что его, кажется, действительно потрясла находка трупа Рено. Что, если Сигурд и граф Раймунд были правы и моя роль сводилась к тому, чтобы назвать Рено убийцей Дрого? Что, если Боэмунд захочет, чтобы я публично объявил о том, что Рено убил своего друга и в припадке отчаяния бросился на нож? Поступить так я не мог, но в то же время нельзя было до бесконечности длить разрушительную для нашего войска неопределенность.

Мои тревоги, как это зачастую и бывает, оказались напрасны. Знамя Боэмунда не развевалось над его шатром, и одинокий страж бесцеремонно отослал меня прочь:

— Стало известно, что в горах появились турецкие разбойники. Господин Боэмунд отправился на их поиски и вернется только к ночи.

Облегчение смешивалось в моем сердце с разочарованием. Действуя самостоятельно, я мог невзначай перейти дорогу Боэмунду, преследующего какие-то свои, неведомые мне цели. Встреча с Куино могла стоить мне жизни, а поиски Одарда делали подобную встречу более чем вероятной. Видимо, мне оставалось одно — вместе с Татикием инспектировать палатки на предмет прорех в крышах. Поглощенный невеселыми раздумьями, я незаметно для себя пересек лагерь норманнов и вышел к реке.

В этот ранний час берега Оронта были почти безлюдны. Выше по течению на прибрежных камнях сидело несколько женщин, торопившихся выполоскать белье прежде, чем воды замутятся потоками лагерных нечистот. Над водой виднелось несколько черных вешек там, где были расставлены рыбачьи сети, а на противоположном берегу стояли двое мальчишек, пытавших удачу в ловле рыбы на лесу. Наверное, они насаживали на свои крючки листья, потому что снеди у нас оставалось не так уж много. Река неумолимо несла свои воды, такие же черные, как и затянувшие небо тучи. Я любовался ее течением, сидя на камне спиной к огромной горе, в тени которой утопала вся равнина.

Время шло. Сырость начала проникать мне под плащ. Мальчишки на другом берегу вновь и вновь неутомимо забрасывали удочки, хотя и без всякого успеха. В вышине кружила стая птиц, ветка оливы плыла по реке, лениво ворочаясь на быстрине. Внезапно я услышал доносившиеся снизу странные скребущие звуки. Над крутым берегом появилась пара грязных детских рук и ухватилась за оголенный речным разливом корень. Затем моему взору предстали копна черных волос, чумазое лицо и наконец совершенно мокрое тело. Мальчик был совершенно нагим, срам его был скрыт под налипшей на тело грязью. Не так ли выглядел Адам, когда Бог вдохнул в него жизнь? Не замечая моего присутствия, мальчик потянулся к корням, под которыми лежала сложенная туника, потом повернулся в мою сторону, взвизгнул и едва не свалился в реку. Мое изумление было ничуть не меньшим.

— Симеон?! — воскликнул я, неожиданно узнав скрытое под слоем грязи лицо.

— Что?

Он согнулся, словно его ударили ниже пояса, и, прикрыв рукой наготу, попятился назад, пытаясь спрятаться за валуном. Для слуги, к тому же живущего в таком огромном лагере, подобная щепетильность казалась странной. Видимо, он поверил бесконечным норманнским байкам о порочных наклонностях греков.

— Оденься! — приказал я ему.

Пока Симеон натягивал тунику, я устроил целое представление: пускал по поверхности воды плоские камешки и наблюдал за тем, как образуются «блинчики». Наконец я спросил:

— Скажи-ка, что ты здесь делал? Смотри, какое сильное течение — стоит зазеваться, и окажешься возле причалов Святого Симеона! Плавать-то ты умеешь?

Мальчишка отрицательно замотал головой, обдав меня брызгами, словно отряхивающаяся собака. Только теперь я заметил, что он держит в руке пучок каких-то растений.

— А это у тебя что?

— Это мое! — Он испуганно отпрянул. — Эти травы растут возле самой воды, в укромных местах.

— Меня не интересует твоя добыча, — твердо сказал я, хотя мне трудно было подавить голод. Я чувствовал запах черемши и дикого шалфея, и ароматы эти вызывали бурю в моем желудке. — Я хочу с тобой поговорить, вот и все.

Мальчишка бросил взгляд в сторону норманнского лагеря.

— Если я стану разговаривать с тобой, Куино изобьет меня до полусмерти. Он поклялся в этом.

— Вот как? — Если Куино пытался скрыть какие-то секреты, то мне тем более хотелось услышать про них. — А что он сделает, когда узнает, что ты втайне от него промышляешь травами и не рассказываешь ему о своих похождениях?

— Он…

— Повелитель твоего хозяина, господин Боэмунд, поручил мне выяснить обстоятельства смерти Дрого. Уже двое людей из вашей палатки убиты. Чем дольше мы будем пребывать в неведении, тем хуже для всех нас. Расскажи, что тебе известно, и господин Боэмунд позаботится о твоей безопасности.

— Я ничего не знаю. — По грязным щекам мальчика покатились слезы. — Знал бы, кто это сделал, давно бы рассказал!

— Иногда человек невольно узнает больше, чем хотел бы. Слуги о многом слышат от своих хозяев. Скажи мне правду.

Симеон шмыгнул носом и отер лицо рукавом.

— Ты прямо как Дрого. Он тоже часто говорил о правде.

— Да? Он был набожным человеком? Нет ничего постыдного в том, чтобы рассказать о добродетелях своего господина, — заметил я, стараясь его подбодрить.

— Он часто молился, особенно после того, как умер его брат. После этого он вообще стал каким-то другим.

— В каком смысле?

— Его что-то мучило. И во время марша, и здесь, в Антиохии, тяжело приходилось всем, но он, казалось, страдал больше других.

— Наверное, услужить ему было непросто, — предположил я.

— Зато он был справедливым! — Симеон опустил голову, так что волосы скрыли от меня его лицо. — Мне кажется… Мне кажется, его душой завладел демон.

— Демон? — изумленно переспросил я. — Ты его видел?

Симеон перешел на шепот, словно хотел поведать мне страшную тайну.

— Я слышал, как он борется с ним по ночам. Он молил Господа Бога о том, чтобы тот открыл ему очи, но Дьявол вновь и вновь помрачал ему зрение!

— Крест! — неожиданно осенило меня. — Крест, вырезанный на спине у твоего господина. Это была часть его наказания? Его борьбы с Дьяволом?

Симеон поднял на меня глаза. Подражая старшим, он хотел отпустить бороду, однако несколько длинных волосин на подбородке делали его еще моложе.

— Откуда ты знаешь о кресте?

— Я видел труп Дрого. Такой же крест был вырезан и на спине у Рено. Может быть, и Куино с Одардом носят на себе такие же знаки?

Мальчишка испуганно сжался.

— Я и сам не знаю, что все это значит. Это произошло в декабре, за несколько дней до праздника святителя Николая. Они вернулись в палатку поздно ночью, и у них на спинах были повязки. На следующее утро, когда мой господин стал одеваться, я заметил у него на спине проступивший сквозь повязку кровавый крест и решил, что Господь чудесным образом отметил своих избранников.

— Ты так и не узнал, что произошло?

— Они никогда не говорили друг с другом на эту тему. Однажды я спросил хозяина. Я думал, что ему захочется отпраздновать этот знак Божьей милости, но он огрел меня стременем. Больше я не спрашивал.

Я вновь посмотрел на реку. Ловившие рыбу мальчишки оставили это бессмысленное занятие и принялись швырять камни в проплывавший по реке мусор. На одну из рыбацких вешек села ворона.

— Скажи, а не ругались ли они в последнее время друг с другом? Не выступал ли кто-нибудь из них против остальных? Не ссорились ли они из-за еды, добычи или, скажем, из-за женщины?

Симеон вновь понурил голову.

— Нет. Они вообще никогда не ругались.

— И никогда не спорили друг с другом?

Он тщательно обдумал ответ, боясь сказать что-нибудь лишнее.

— Нет.

— Какие-то разногласия между людьми всегда бывают.

— Они… Они стали какими-то злыми.

Боясь встретиться со мной взглядом, Симеон отвернулся в сторону и снял с кожи кусок засохшей грязи, сошедший с нее легко, словно струп.

— Почему?

— Я не знаю!

Я так привык к бессвязному бормотанию и бесконечным всхлипываниям Симеона», что меня ошеломил этот неожиданный крик. Ворона испуганно вспорхнула с шеста и, громко каркая, полетела к противоположному берегу.

— Пять недель назад они отправились в Дафну и пробыли там весь день. Вернулись оттуда совсем другими. Они старались не разговаривать друг с другом и то и дело кляли меня на все лады за каждую соломинку, которая вылезала из их матрасов. Я никогда не видел Куино таким злобным! — Мальчишку словно прорвало. — После этого они стали возвращаться в палатку порознь, есть отдельно друг от друга и ходить в караул в разные стражи. Куино и Одард по большей части отсутствовали, чему я был очень рад. А у Дрого появились новые друзья.

— Оружейник? — рискнул спросить я. Симеон посмотрел на меня с любопытством.

— Верно. Сарацинский оружейник. Исмаилит. Можешь представить, как злился из-за этого Куино!

— Они никогда не говорили о том, что произошло в Дафне?

— Никогда. Правда, Рено пару раз упоминал про какой-то дом солнца. Скорее всего, именно там они и побывали, потому что при этих словах остальные замолкали.

— Дом солнца? Что же это может значить?

— Понятия не имею. — Немного помолчав, он посмотрел на зажатые в руке привядшие растения и добавил: — Мне пора. С Куино особенно не разгуляешься.

— Пойдем со мной! — неожиданно для себя предложил я. Мне нечем было платить этому мальчишке, но я не мог спокойно взирать на его искаженное болью лицо. Я взял Симеона за руку. — Ты станешь моим слугой, и я постараюсь оградить тебя от гнева Куино.

Он высвободил руку.

— Нет! Теперь я служу Куино. Если я брошу его, он сочтет меня предателем. Куино таких вещей не прощает. Я должен идти.

Мне захотелось взять Симеона за плечо и навсегда увести его от норманнов. Но я подавил этот порыв. Сколь бы жалкой ни была его дальнейшая судьба, я не мог его принуждать.

— Последний вопрос. Ты когда-нибудь видел женщину по имени Сара, которая иногда приходила к Дрого?

Симеон по-кроличьи дернул головой, уставился мне в лицо и сразу опустил глаза.

— Никогда!

Я понимал, что он лжет, но чувствовал себя не вправе задерживать его дольше. Мальчишка припустил к лагерю. Проводив его взглядом, я стал размышлять о той злой силе, которая завладела душами обитателей этой проклятой палатки.

Тем же вечером я отправился к Татикию. Раззолоченные полотняные стены шатра были залиты ярким светом, однако полководец находился в крайне мрачном настроении. Бормоча что-то себе под нос, он расхаживал взад-вперед перед креслом черного дерева и то и дело поглядывал на вход. В каждом углу шатра стояло по вооруженному копьем печенегу.

— Деметрий! — буркнул евнух. — Ты видел кого-нибудь перед входом?

— Никого, достойного внимания. А что?

— Сюда направляется Боэмунд. Он предупредил нас о том, что настроение в войсках изменилось не в нашу пользу.

Совершенно некстати у меня промелькнула мысль, что Татикию следовало бы заказать у златокузнеца более солидный нос. Теперешний его носик казался мне вздорным.

— Франки всегда ревниво относились к нашей цивилизации, — ответил я. — Дела идут плохо, вот они и пытаются переложить ответственность на нас.

— Я попал в безвыходное положение! — продолжал Татикий, не слушая меня. — Варвары обвиняют меня в том, что император отказался участвовать в осаде, но ведь я ничего не могу с этим поделать! В моем распоряжении нет и половины легиона, и потому мне приходится следовать навязываемой мне стратегии. Император же глух к моим мольбам о помощи.

Мне вновь вспомнился разговор в дворцовом дворике: «Когда ты делаешь союзниками былых врагов, каждая битва становится для тебя победой». Интересно, кому на самом деле император желает поражения при этой осаде?

— Я нахожусь между Сциллой и Харибдой, — продолжал евнух. — И вот теперь Боэмунд предупреждает меня о том, что варвары могут на нас напасть!

— Он назвал имена заговорщиков?

— Нет.

— Стало быть, это не более чем слухи. Я каждый день бываю в лагере норманнов и вижу, какую ненависть они к нам питают. Но они вряд ли станут резать нам глотки прямо в постели.

Татикий плюхнулся в кресло.

— Что делаю здесь я, главный византийский полководец? Я должен либо находиться в царице городов, либо командовать армиями на одной из наших границ. Когда Велисарий[163] завоевывал Африку, его армия состояла не из жалких трех сотен наемников и шайки-варваров! Ты думаешь, мои деяния когда-нибудь будут запечатлены на дворцовых вратах или на триумфальной колонне? Увы, этого не произойдет.

Татикий впал в молчание. Немного выждав, чтобы быть уверенным, что он перестал жалеть себя, я сказал:

— Ты позволишь мне завтра взять отряд варягов в Дафну? Возможно, нам удастся раздобыть там продовольствие.

Татикий махнул рукой.

— Поступай как хочешь, Деметрий. Варяги нам здесь не понадобятся. Если командование не изменит своей тактики, мы не сможем взять город ни завтра, ни в любой другой день. Можешь отправляться в свою Дафну. Но я сомневаюсь, что ты там что-нибудь найдешь.

9

В Дафну нам — мне, Сигурду и дюжине варягов — пришлось отправиться пешком, поскольку лошадей оставалось немного, да и те были слишком слабы. Мы миновали появившуюся напротив моста насыпь, над которой успели вырасти две деревянные башни, воздвигнутые на могильных камнях, и направились на юго-запад по дороге, ведущей к Святому Симеону. Город остался далеко позади. Возле платана мы свернули на боковую дорогу, спустились к реке и начали переходить ее вброд по пояс в воде. Река была холодной и быстрой, и каждый шаг по скользким, поросшим зелеными водорослями камням давался нам с трудом, однако в беспокойном бурлении воды было нечто отрадное. Хотя пить мне не хотелось, я остановился на середине реки, возле большого камня, и, зачерпнув в ладони воды, попробовал ее на вкус. Студеная вода мгновенно взбодрила меня, хотя и отозвалась в желудке новым приступом голода.

Когда мы стали взбираться на противоположный берег, настроение у меня переменилось. Земли, лежавшие к югу от Антиохии, считались небезопасными, и в первую очередь это относилось к охранявшемуся турками восточному берегу Оронта. Я взял с собой совсем небольшой отряд, поскольку не вполне был уверен в своей затее, и пожалел об этом, стоило нам оказаться на пустынной дороге. Восходящее солнце светило нам прямо в глаза, так что приходилось смотреть вниз, на каменистую землю под ногами, и играло на начищенных до блеска топорах варягов, сверкавших маяками — или целями — для укрывшихся на окрестных холмах разведчиков.

Мы достигли излучины, за которой река поворачивала к морю. Сигурд, ни на минуту не выпускавший из рук боевого топора, указал на речную долину и проворчал:

— Могло быть и хуже. Вспомни дорогу из Дорилея!

Тут он был прав. В середине лета мы шесть недель бродили по пустынным горам Анатолии, преследуя остатки разбитой турецкой армии, уничтожавшей на своем пути все живое. Без пищи и воды люди и животные гибли тысячами. Их останки лежали вдоль дорог, ибо мы слишком обессилели, чтобы копать могилы. Мы не могли передвигаться по ночам, боясь засады, и потому палящее июльское солнце высушивало наши тела, выжимая из нас пот, пока мы не теряли способности потеть. Все колодцы и водоемы были разрушены турками, и мы, силясь утолить жажду, раздирали себе щеки, разжевывая стебли каких-то колючих растений. Через несколько недель мой язык стал походить на жалкую щепку и иссох настолько, что я боялся перекусить его надвое. По вечерам мы не разбивали лагерь, а падали наземь там же, где останавливались. До утра доживали далеко не все. Быки заменяли нашим военачальникам коней, нашими вьючными животными стали собаки. Земля же вокруг нас оставалась такой же бесплодной и пустынной, как и прежде: песок, колючки и далекие горы на горизонте, которые никогда не становились ближе. Никто из тех, кому удалось выжить во время этого похода, не смог полностью смыть въевшуюся в их души дорожную пыль.

— Эгей!

Оклик Сигурда отвлек меня от этих горьких воспоминаний. Прикрыв глаза от солнца, он указывал вперед, где на вершине горы виднелась группа домов. Мы перешли по деревянному мостку на другой берег небольшой речушки и стали подниматься между террасированными полями, заросшими сорной травой. Скромная деревушка состояла из дюжины каменных домов, стоявших парами, и двух десятков деревянных сараев. Солнце поднялось уже достаточно высоко, однако в деревушке было неестественно тихо: женщины не черпали воду из колодца, козы не блеяли в загонах, а никому не нужные плуги гнили в сараях. Сигурд повесил щит на плечо и настороженно поднял топор.

— Нам нужно найти дом солнца, — сказал я. Мой голос звучал непривычно громко.

— Что это значит?

Я пожал плечами.

— Возможно, речь идет о доме, стоящем на восточной окраине поселка, или о доме без крыши.

Тишину нарушило истошное кудахтанье. Из-за угла ближайшего дома выбежала взъерошенная рыжая курица, внезапно остановилась и принялась выискивать в грязи червяков.

— Лови ее! — заорал Сигурд.

Один из его людей бросился вперед, готовясь отрубить птице голову, однако в тот же миг раздался еще один пронзительный голос. Дверь дома отворилась, и на пороге появилась иссохшая женщина, размахивая кулаками и выкрикивая проклятия. Она бесстрашно выбежала прямо под варяжский топор, спрятала курицу в складках юбки и с вызовом посмотрела на нас.

— Что это вы себе позволяете? — закричала она. — Хотите уморить нас голодом? Сначала разорили наши поля, потом убили всех животных и наконец решили забрать у меня последнюю курицу! Во имя Господа нашего Иисуса Христа и Его Пречистой Матери ответьте мне, не стыдно ли вам?

Язык, на котором она говорила, был несомненно греческий, хотя и искаженный.

— Мы не собираемся обкрадывать тебя, — твердо сказал я, стараясь не смотреть на лица четырнадцати моих голодных спутников. Мне пришлось произнести эту фразу трижды, прежде чем женщина поняла меня. — Мы ищем дом солнца, дом Гелиоса, — уточнил я, указывая на небесное светило.

— Он находится в долине. — Женщина махнула рукой в направлении дороги. Кожа ее была морщинистой и почти черной, однако, судя по голосу, она была не старше меня. — Вы найдете его в долине грешников, возле воды. Идите по дороге.

Я хотел узнать у нее, как выглядит нужный мне дом, но она уже развернулась и, подобрав подол, исчезла за дверью вместе с курицей.

— Ты оставил нас без завтрака, — пожаловался Сигурд.

— Грабить этих людей нельзя! — оборвал его я. — Это же христиане, греки. Те самые люди, которых мы пришли защищать.

Сигурд обвел взглядом безлюдную деревушку и рассмеялся.

Мы перевалили через гребень горы и стали спускаться в глубокую лощину. Казалось, что земля расступилась перед нами, желая явить нам совершенно иной, неземной мир. На склонах росли сосны, лавры и усыпанные цветами фиговые деревья. По замшелым камням шедшего вдоль дороги овражка сбегало великое множество звонких ручейков, сливавшихся внизу в один полноводный поток. В воздухе, напоенном пьянящим ароматом цветущего лавра, слышалось пение лесных птиц. Ничего более похожего на райский сад я еще никогда не видел.

— Совсем не похоже на долину греха, — сказал Сигурд.

Сломав ветвь лавра, он вставил ее в свою непокорную шевелюру и стал похож на венценосного победителя скачек, шествующего по ристалищу.

— Тебя это расстраивает? — осведомился я. Сигурд поддал ногой лежащий на дороге камень и проследил взглядом, как он запрыгал вниз и упал в ручеек.

— Нет, просто мне хотелось бы знать, в чем я себе отказываю.

Мы достигли дна долины. Растительность здесь была особенно пышной. Над рекой высились огромные дубы, с которых свисали до самой воды ползучие растения. Через каждые сто-двести шагов между деревьями виднелись просветы — там некогда стояли виллы наших предков. Руины постепенно зарастали буйной зеленью, некоторые из них успели превратиться в поросшие папоротником и плющом груды камня, у других сохранились отдельные стены и колонны, возвышавшиеся над кустарником. Я насчитал их около десяти, и все они за прошедшие столетия были обращены в ничто войнами, временем и подземными толчками.

Мне вспомнились слова деревенской женщины.

— Одно из этих зданий должно быть домом солнца, — сказал я.

— Крыш у них действительно нет, — заметил Сигурд.

Мы принялись осматривать развалины, надеясь найти изображение солнца. Настоящее небесное светило тем временем постепенно поднималось все выше и выше, заставляя отступать тень, отбрасываемую крутым склоном лощины. Наше внимание привлекали разные детали: желтый цветок с похожими на солнечные лучи лепестками, звезда, вырезанная на полусгнившей дверной перекладине, фрагмент мозаики из золотистой плитки, — и мы начали разбредаться в разные стороны. В этом сладостном уголке земли совсем не ощущалось опасности.

Заметив за молодыми сосенками странный камень, я вновь спустился к тропинке и неожиданно увидел ее. На другом берегу ручья, прислонившись к стволу дерева, стояла с непокрытой головой темноволосая женщина в платье, перепачканном грязью и соком ягод. В давно нечесаных волосах виднелись листья. Если бы я не видел ее лица, то принял бы ее за нимфу или дриаду.

— Что вам здесь нужно? — спросила она на франкском наречии. Голос ее средь этой мирной долины звучал неожиданно резко. — Ищете удовольствий вдали от дома? Могу помочь вам на время забыть о страданиях.

Я прикрыл глаза. Мне тут же стало понятно, почему деревенские жители называли это место долиной греха. За три месяца до этого епископ Адемар, связывавший военные неудачи Божьего воинства с недостатком благочестия, изгнал из лагеря всех женщин. Если он пытался таким образом уничтожить грех, то жестоко просчитался: это только породило куда более тяжкие прегрешения. Через какое-то время женщины начали потихоньку возвращаться в лагерь при явном попустительстве епископа Адемара, однако, по слухам, часть их избрала новым обиталищем поляны этой укромной долины, где рыцари могли удовлетворить свою похоть более скрытно.

— Я ищу дом солнца, — сказал я в ответ. — Не знаешь ли, где он находится?

Она покачала головой. Ее распущенные длинные волосы заколыхались.

— Для моих занятий дома не нужны.

— Тогда ответь мне, не приходили ли сюда около месяца назад четверо норманнских рыцарей?

— Кого здесь только не было: и норманны, и провансальцы, и франки, и лотарингцы! Даже греки.

— Эти люди не искали здесь развлечений. Их было четверо, — повторил я.

Женщина запустила руку в складки юбки и, бесстыдно почесываясь, сказала:

— Я их видела.

Ко мне вернулась надежда.

— Куда они пошли?

— Они привели с собой вола. Он жутко ревел. — Намеренно не обращая на меня внимания, она села на камень и опустила босые ноги в воду. — Мы к ним даже подойти боялись.

— Подойти куда?

Женщина посмотрела на меня, задумчиво наматывая прядь волос на палец.

— Сколько ты мне за это заплатишь?

— Полвизантина.

Кроме этой монеты, у меня не было ни гроша, и мне совсем не хотелось дарить ее грязной шлюхе. Но я никогда не жалел денег, если речь шла о секретах, пусть и ерундовых.

Женщина улыбнулась, хотя особой радости в ее улыбке не было.

— За полвизантина я могла бы дать тебе не только сведения.

Налетевший ветерок принес с собой пьянящий запах хвои и лавра, от которого у меня закружилась голова. На мгновение даже лицо шлюхи показалось менее отвратным.

Я покачал головой, ответив сразу и ей и себе, и показал монету.

— Куда они пошли?

— Туда. — Шлюха указала на дальний край прогалины, где крутые склоны распадка сменялись утесами. — Они пошли туда.

Я бросил монету через речку. Шлюха легко поймала ее одной рукой, при этом рукав платья соскользнул к плечу.

— Они тоже не захотели меня.

Я кликнул Сигурда и варягов, и мы медленно направились к руинам древней усадьбы. Вокруг нее росли высокие деревья, затеняя пышными кронами развалины, поросшие кустарником и цветами. От здания сохранились всего две стены, все остальное — атрий, бассейн, колоннады и фонтаны — валялось грудами обломков. Колонна с каннелюрами лежала между косяками давно сгнившей двери. Перешагнув через нее, я стал искать взглядом доказательства того, что шлюха сказала правду.

— Вот это да!

Сигурд, двигавшийся куда проворнее, чем я, успел добраться до дальнего края развалин. Задняя стена здания, к этому времени почти обрушившаяся, была построена прямо возле утеса, на котором виднелись прямоугольные следы от некогда прилегавших к нему камней. Там, где стоял Сигурд, осталось несколько глыб, уложенных древними строителями вокруг давно заброшенного очага. Подойдя поближе, я увидел то же, что и он: по обеим сторонам очага на стене были вырезаны изображения солнца с лучами, похожими на шипы.

— То, что надо, — обрадовался я. — Еще что-нибудь заметил?

К моему удивлению, Сигурд покатился со смеху. Его гогот отразился от высоких утесов, вспугнув стайку птиц.

— Воистину, Деметрий Аскиат замечает то, чего не видят другие! Кто еще смог бы разглядеть эти царапины и не заметить того, что находится у него под ногами?

Я посмотрел вниз. Пока я шел к стене, это чудо было скрыто от меня высокой травой и к тому же мой взгляд был прикован к вырезанным на стене солнцам. Но теперь я ясно увидел то, о чем говорил Сигурд. На площадке перед очагом, почему-то свободной от растительности и мусора, было выложено обращенное к небу мозаичное изображение светила. Его желто-оранжевые, поблескивающие золотом лучи извивались змеями. В центре был изображен неукротимый лик лучезарного Аполлона, длинные пряди его волос переплетались с солнечными лучами. Пухлый нос и выпученные глаза делали его похожим скорее не на бога, а на сатира.

— Она сохранилась чудесным образом!

Я непроизвольно глянул на небо, боясь, что Бог немедленно покарает меня за то, что я столь лестно отозвался о языческом образе.

— Это не просто чудо.

Сигурд описал рукой широкую дугу. Судя по кучкам жухлой травы и земли по краям мозаики, кто-то совсем недавно очищал ее от мусора. Присмотревшись лучше, я заметил на плитках белые царапины и трещины, видимо оставленные мотыгой или лопатой. А еще — узкую щель, идущую подобно нимбу вокруг головы Аполлона.

Я упал на колени и попробовал просунуть в щель пальцы. Эти усилия плачевно отразились на состоянии моих ногтей, однако плотно посаженный мозаичный круг так и не сдвинулся с места. Я попытался поддеть мозаичный круг ножом, но его лезвие также оказалось слишком толстым.

— Посмотри на его глаз, — услышал я над собой голос Сигурда. — Вернее, на зрачок.

Я повернулся и взглянул богу в глаза. Глаз, на который указывал варяг, был сложен примерно из дюжины белых и синих плиток, но черный кружок в центре был просто-напросто отверстием, в которое легко проходил человеческий палец. Недолго думая, я опустил в него свой указательный палец и, вытянув наверх око вместе с глазницей, увидел под ним вделанное в камень ржавое кольцо.

— Помоги же мне! — призвал я варяга, потянув кольцо на себя.

Плита с изображением бога, потерявшего за миг до этого свой глаз, оказалась для меня слишком тяжелой. Сигурд присел на корточки рядом со мной, и совместными усилиями мы оторвали плиту от земли и сдвинули ее в сторону. Под нею зиял черный провал.

— Без факела туда лучше не соваться!

Сигурд отыскал в кустах сухую ветку и оплел ее конец сухой травой и листьями. После этого он достал из висевшего у него на поясе мешочка кремень и огниво и принялся высекать из кремня искры. Через минуту его импровизированный факел полыхал ярким пламенем.

— Мне уже доводилось вытаскивать тебя из подземелья, — буркнул варяг. — И потому на сей раз я пойду первым.

Несмотря на тяжелые доспехи, он легко проскользнул через люк. Яма оказалась неглубокой: ноги его достали до дна, а голова еще оставалась над поверхностью земли. Чтобы войти в отходивший от ямы туннель, ему пришлось пригнуться. Почти сразу он вернулся за топором и факелом. Еще через несколько мгновений я услышал его приглушенный голос, приглашавший меня последовать за ним, и тоже спустился вниз.

С той поры как был прорыт этот туннель, прошло не меньше тысячи лет, однако выложенные кирпичом своды спокойно выдерживали тяжесть прошедших столетий. Я почти ничего не видел, поскольку Сигурд успел уйти далеко вперед. Судя по уклону и направлению, этот тайный ход уходил куда-то под утес. Я осторожно продвигался вперед, касаясь рукою поросших мхом стен и с ужасом думая о том, какая чертовщина может ждать нас в этом мраке. Мне вспомнилось та далекая пора, когда я, тогда совсем еще мальчишка, жил в Исаврийском монастыре. Один из братьев отправился вместе с послушниками в горы, к развалинам древнего капища, в котором наши языческие предки поклонялись своим ложным богам и идолам. Это было весьма жалкое строение с провалившейся крышей и ободранными стенами (их мрамор пошел на украшение церквей), однако мне казалось, что извечное зло и поныне обитает среди этих крошащихся камней. Когда вышла луна и монах, красочно живописуя устрашающие деяния врага спасения, принялся рассказывать нам о кровавых жертвах, приносившихся нашими предками богам злобы и мщения, мне стало казаться, что сам Сатана тянет ко мне черные костлявые пальцы. Хотя с той поры мне множество раз доводилось видеть жертвенники Люцифера, но это неприятное ощущение вспомнилось мне не где-нибудь, а именно здесь, в этом узком туннеле.

— Посмотри-ка сюда!

Я нагнал Сигурда примерно в тридцати шагах от входа, там, где стены туннеля внезапно раздавались вширь и ввысь, образуя квадратную комнату. Кирпич, которым были выложены стены туннеля, уступил место горной породе, — впрочем, видневшаяся впереди перегородка с проемом, ведущим во второе помещение, тоже была сложена из кирпича. От дыма у меня слезились глаза и першило в горле, однако я разглядел, на что указывал Сигурд. В центре подземной залы лежала груда золы и обгоревших веток.

— Костер жгли совсем недавно, — задумчиво пробормотал я. — А что там?

— Сейчас увидим.

Мы миновали проем и оказались во второй комнате. Она была заметно длиннее первой и составляла в длину не меньше пятидесяти шагов. Своды ее были покрыты затейливой резьбой, а пол выложен мозаикой. По боковым стенам тянулись резные каменные скамьи, отполированные до блеска сидевшими на них людьми, а над скамьями виднелись выцветшие от времени росписи. В дальнем конце на возвышении стоял каменный алтарь.

Если бы факел был у меня, я давно выронил бы его от ужаса. Дрогнула даже крепкая рука Сигурда. Изображения на стенах были гротескными, фантастическими: процессии людей с головами зверей и птиц, чудовищные насекомые, выползающие из-под земли, и рука, тянущаяся из могилы. Эти дьявольские росписи доходили до самого пола и переходили в мозаичные изображения еще более нелепых и жутких созданий и неведомых мне странных символов, частично залитых какой-то давно засохшей темной жидкостью!

— Хорошо, что нас сейчас не видит наш епископ, — прошептал Сигурд. Его голос дрожал от волнения, однако подобно обреченному на смерть каторжанину он продолжал продвигаться вперед. — Куда нас занесло?

Черная пленка у нас под ногами затрещала и раскрошилась. Я увидел следы сапог человека, ходившего по ней еще до того, как она засохла. Меня стало подташнивать, ибо я внезапно понял, что это была за жидкость; о ее происхождении лучше было вообще не думать. Положив руку на доспехи, под которыми висел мой серебряный крест, я стал молить Бога о том, чтобы Он оградил нас от всякого зла.

— Зря мы сюда забрались…

Сигурд поднес факел к каменному алтарю, осветив ближайший фриз. Там был изображен человек в остроконечном колпаке, одной рукой он держал за шею огромного быка, другою вонзал ему в бок клинок. Из раны несчастного животного рекой текла кровь, на которую жадно взирали мерзкие стервятники.

— Похоже, это какое-то древнее капище.

Я не смог узнать здесь древних богов, воспетых в поэмах и древних преданиях, но мне было известно, сколь они мерзки и многообразны.

— Но что здесь делали рыцари Божьего воинства?

Сигурд ничего не ответил. Приставив топор к языческому алтарю, он направился в угол пещеры, наклонился и поднял какой-то предмет. Когда варяг повернулся ко мне, я едва не завопил, ибо он держал в руке раздвоенное копыто.

— Похоже, лукавый охромел, — почти весело произнес он. — Хотя я никогда не слыхал, что у него копыта как у быка.

Дрожа всем телом, я взял у него поблескивавшее в свете факела копыто. Как и сказал Сигурд, скорее всего, оно принадлежало корове или быку, хотя в этом сатанинском капище наверняка можно было найти любую мерзость. Я отдал его Сигурду, вспомнив сказанные шлюхой слова: «Они привели с собой вола. Он жутко ревел. Мы даже подойти к ним боялись».

— Как ты думаешь, что они здесь…

Я не мог заставить себя сформулировать вопрос до конца. Куда менее впечатлительный Сигурд спокойно отбросил копыто в сторону и, вновь обведя взглядом стенную роспись, произнес:

— Ты спрашиваешь меня о том, что они здесь делали? Что еще можно делать с волом в укромной пещере? Я думаю, они здесь ели.

10

Мы оставили позади цветущую и исполненную греха долину и поспешили назад. Увиденное в пещере так потрясло меня, что на какое-то время я напрочь забыл о турках, однако теперь то и дело озирался по сторонам и вздрагивал при каждом шорохе или треске ломающейся ветки в придорожном подлеске. Я никак не мог избавиться от мучительного ощущения, что ненароком увидел то, за что мог поплатиться не только жизнью, но и душой.

— Помнишь алтарный образ? — спросил я у Сигурда. — Человек совершает ритуальное заклание быка. Не сомневаюсь, что Дрого и его спутники совершали в пещере тот же самый обряд.

Сигурд замотал головой, не отрывая глаз от дороги:

— По меньшей мере двое из них любили Господа так, что изрезали свое тело крестами. Люди, приносящие жертвы давно забытым языческим богам, не стали бы украшать себя подобными знаками.

— Выходит, они проделали столь долгий и опасный путь и спустились в это тайное древнее святилище лишь для того, чтобы отобедать?

— Направляясь в долину, населенную страстными женщинами, они могли преследовать и иные цели.

— А как же их кресты?

— Ну тебя! — фыркнул Сигурд и внезапно насторожился. — Что это?

Я остановился и схватился за рукоять меча.

— Ты о чем?

Не успел я договорить, как услышал отдаленный грохот, походивший на рокот грома или камнепада. С каждым мгновением звук становился все громче и зловещей. Так могли грохотать только конские копыта. Я обвел взглядом неглубокую, поросшую кустарником ложбинку: растительность была слишком чахлой для укрытия. О том же, чтобы добраться до ее края, уже не могло идти и речи.

— Занять оборону!

Сигурд развернулся в сторону Дафны, опустился на одно колено и выставил перед собой огромный щит. Его люди рассыпались веером, сомкнув щиты в сплошную стену, которая, впрочем, вряд ли смогла бы остановить неприятеля. Я втиснулся рядом с Сигурдом, извлек свой меч и стал лихорадочно думать об Анне, о своих дочерях Зое и Елене и о гибельном проклятии, настигшем меня в пещере.

— Жаль, копий нет, — пробормотал сидевший слева от меня варяг. — С копьями оно было бы вернее.

— Но не против их стрел, — возразил Сигурд, с силой ударив в землю рукоятью топора.

Он хотел сказать что-то еще, однако в этот миг из-за пригорка показался конный отряд. Выглянув из-за щита Сигурда, я увидел изогнутые шеи рвущихся вперед скакунов, взметающие грязь копыта и лес копий над головами всадников. Я сидел достаточно низко и видел только первых всадников, а также море конских ног и лес копий. Надеяться нам было не на что.

— Танкред! — Сигурд выкрикнул это, когда конница замедлила продвижение и мы увидели развернувшийся на ветру боевой штандарт. Все мы тут же узнали сине-красное поле с изображением стоящего на задних лапах медведя. Конечно же, это было знамя Танкреда — заместителя Боэмунда, а также его племянника. Однако варяги и не думали опускать своих щитов.

Норманны, мрачные конники в конических шлемах и кольчугах, остановились в нескольких шагах от нас. После недолгой, крайне неприятной паузы их предводитель направил коня в нашу сторону.

Поговаривали, что Танкред был полукровкой, в жилах которого текла сарацинская кровь, и его внешность вполне подтверждала эти слухи. В отличие от большинства своих соотечественников этот юноша смотрел на мир темными глазами, а из-под его шлема лихо выбивались черные кудрявые волосы. Несмотря на связанные с осадой лишения, он не отличался особенной худобой, хотя, конечно же, заметно уступал мощью своему дяде Боэмунду или Сигурду. Ему было всего двадцать, однако лицо его успело принять властное выражение, пусть на нем все еще виднелись шрамы и прыщи, характерные для юношей его возраста. Насколько я знал, на поле брани Танкред вел себя так безрассудно, что его страшились собственные подчиненные.

— Греки! — изумился он, глядя на нас сверху вниз. Хотя на штандарте Танкреда был изображен медведь, он скорее чирикал, чем ревел. — Далеко же вас занесло!

— Не дальше, чем вас, — ответил я.

— Что привело вас сюда? Что заставило греков, рискуя собственной шкурой, отправиться в столь опасное путешествие?

— Мы — фуражиры.

Пятнистый скакун Танкреда нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

— И что вам удалось найти?

— Только это.

Сигурд поднял с земли раздвоенное копыто и швырнул его Танкреду. Молодой норманн вгляделся в предмет, упавший к ногам коня, и расхохотался:

— Это все? Выходит, нам повезло куда больше!

Танкред взмахнул копьем. Один из его воинов, смеясь, отвязал от седла и бросил в нашу сторону округлый предмет, в котором я, к собственному ужасу, узнал человеческую голову. Я прикрыл глаза, пытаясь забыть взгляд мертвых глаз, взиравших на меня из грязи.

— У нас их еще два десятка, — самодовольно заявил Танкред. — Мы везем их в дар моему дяде.

— Вне всяких сомнений, он достоин подобного дара.

— В отличие от евнуха с его армией содомитов и предателей! — Танкред пришпорил своего коня и остановил его прямо перед нами. — Что делает маленький и плохо вооруженный отряд греков так далеко от города?

— Если ты слезешь с коня, я продемонстрирую тебе, насколько плохо мы вооружены! — бросил ему вызов Сигурд.

— А может быть, вы ведете тайные переговоры с турками? Может быть, они не трогают вас, потому что видят в вас своих союзников? — Произнесенные по-юношески писклявым голосом, насмешки Танкреда казались особенно зловещими. — Что может связывать греческого императора и султана? Вы хотите заключить с ним союз, чтобы затем поделить между собой наши земли?

— Мы занимались поисками продовольствия, только и всего, — повторил я.

Самым неприятным в этой ситуации было то, что заметно оживившиеся норманны направили копья в нашу сторону.

— Вашу судьбу решит мой дядя. Если, конечно, я не решу порадовать его лишней дюжиной трофеев.

— Он предпочел бы видеть меня живым. — Мне пришлось налечь всей тяжестью на щит Сигурда, иначе кровожадный норманн, которого я пытался урезонить, заметил бы, что у меня сильно дрожат ноги. — На самом деле я исполняю поручение твоего дяди Боэмунда.

— Мой дядя не потратил бы на презренных греков ни единого византина! — Юный Танкред смотрел на меня с явным недоверием. — Как тебя зовут?

— Деметрий Аскиат.

— Никогда не слышал от него этого имени.

— Он просил меня найти убийцу Дрого из Мельфи.

— Дрого?

Имя это наверняка было известно Танкреду, однако я так и не смог понять, какие чувства вызывал у него убитый, ибо в этот самый момент мы вновь услышали стук копыт, на сей раз со стороны города. Лейтенанты Танкреда приказали своим воинам рассредоточиться по ложбинке. Сигурд, я и варяги расступились, чтобы не мешать им, и повернулись лицом к новой опасности.

— Христиан здесь быть не должно. — Танкред смотрел на дорогу. — Это, конечно, турки.

— Если нам повезет, это будет торговый караван, — сказал один из норманнов.

Танкред смерил его презрительным взглядом.

— Ты полагаешь, такой звук издают навьюченные мулы?

Конечно же, это были не мулы. Не успели эти слова слететь с его уст, как из-за поворота в нижней части долины выехал турецкий отряд примерно из двадцати всадников в тюрбанах, надетых прямо на инкрустированные медью шлемы, верхушки которых поблескивали на солнце. Часть из них была вооружена копьями, у остальных на плечах висели луки. Турки ехали свободным строем, видимо не ожидая встречи с неприятелем.

— В атаку! — скомандовал Танкред и, взяв копье наизготовку, пришпорил коня.

Норманны — их было не меньше пятидесяти — понеслись на врага, пытаясь воспользоваться его минутным замешательством, мы же остались на прежнем месте.

Турецкие лошадки были заметно меньше норманнских, однако превосходили их резвостью и к тому же привыкли скакать по горам. Едва завидев норманнов, турки развернули своих лошадей и обратились в бегство. Они находились уже у подножия отвесных утесов, за которыми исчезала ведущая в город дорога, однако расстояние между ними и преследователями заметно сократилось.

— Лучше бы Танкред туда не совался, — заметил Сигурд. — Боюсь, как бы ему не пришлось туго.

В следующее мгновение трое турок развернулись в седлах и осыпали передовых норманнов градом стрел. Лошади заржали и взвились на дыбы, едва не сбросив седоков, после чего расстояние между турками и норманнами вновь увеличилось. Впрочем, за утесом дорога становилась почти прямой, и там норманны могли вновь нагнать турок.

Проводив турецких конников взглядом, я стал осматривать округу. Там, где дорога уходила за утес, виднелась зеленая долина, полого спускавшаяся к реке; справа от меня находился идущий параллельно дороге гребень, заканчивающийся мощными утесами.

Я перевел взгляд на вершину утеса. Основная часть норманнов находилась сейчас возле его подножия. И тут я внезапно заметил, как на вершине что-то блеснуло. Турецкие всадники туда забраться не могли, для этого у их лошадей должны были вырасти крылья. Скорее всего, это был родник или лужа.

— Вот дерьмо! — произнес Сигурд таким тоном, словно уронил себе на ногу тяжелый щит или напоролся на колючий куст.

Я проследил за направлением его взгляда и непроизвольно ахнул. Двое норманнов упали наземь, словно поверженные незримой рукой. На колени рухнула и одна из лошадей. Только теперь я понял, что это был за блеск. На краю утеса стояли турецкие лучники и обстреливали угодивших в засаду норманнов.

— За мной!

Повесив щит на плечо, Сигурд дернул меня за руку и понесся к утесу. Варяги последовали за ним, карабкаясь по камням и продираясь сквозь заросли можжевельника. У меня в ушах стоял лязг доспехов. Мышцы мои горели от напряжения. Я боялся оступиться и потому старался смотреть себе под ноги, лишь изредка взглядывая вперед и моля Бога о том, чтобы увлекшиеся расстрелом норманнов турки не заметили нашего приближения.

Следуя за Сигурдом, мы обогнули долину и оказались на северном гребне. С того места, где мы теперь находились, можно было спуститься к утесам, с которых турецкие лучники вели обстрел оставшихся далеко внизу норманнов. Мы затаились за валуном, и Сигурд принялся считать неприятелей.

— Двадцать три, — объявил он.

— Вдвое больше, чем нас, — заметил я.

— Один варяг стоит троих турок. Мы пойдем на них цепью. Если что, сомкнем ряды и спрячемся за щитами. На этом выступе они одни, лошадей с ними нет. Если нам удастся подойти достаточно близко, они не смогут прибегнуть к своей излюбленной тактике.

— И что это за тактика?

Сигурд ухмыльнулся:

— Бегство!

Я с удовольствием и сам применил бы ту же тактику, однако у меня не было такой возможности. Мы оставили свое убежище и медленно двинулись вперед по каменистой осыпи. Подражая варягам, я шел, припав к земле и выставив перед собой щит. Пот струйками стекал из-под шлема, щекотал нос под защитной полоской; я не переставая клял себя за то, что в свое время выкрасил щит в красный цвет. Тем временем расстояние между нами и турками постепенно сокращалось. Мы ясно слышали пение луков и доносившиеся с дороги крики норманнов и лошадиный храп.

— Пора, — тихо шепнул справа от меня Сигурд. — Мы сбросим их вниз. Главное — не оказаться между ними и краем утеса. Мы…

То ли турки услышали его шепот, то ли кто-то из них обернулся, но в то же мгновение мы услышали громкий крик засевших на утесе язычников. Луки некоторых из них уже были снаряжены стрелами, и турки поспешили выпустить их в нас. С обеих сторон от меня слышался стук железных наконечников, ударявших в обтянутые кожей щиты.

— Вперед! — взревел Сигурд.

Он поднялся во весь свой огромный рост, как медведь, напавший на охотника. Топор заплясал в его руках. Не обращая внимания на летевшие в его сторону стрелы, он преодолел оставшееся расстояние и своим страшным щитом, из которого торчали турецкие стрелы, ударил в лицо первого попавшегося ему противника. Стрелы разлетелись в щепы, превратив лицо рухнувшего замертво турка в кровавую маску.

Все прочие варяги тоже сошлись с неприятелем в рукопашной. Я видел со всех сторон окровавленные топоры и слышал варварские крики, однако оставался на прежнем месте, не решаясь вступать в сражение. Мне доводилось биться с врагами императора в горах Лидии и бороться с наемниками и ворами на улицах Константинополя, и каждый раз в сердце моем боролись гнев и страх, и каждый раз мне приходилось ждать, когда же ярость возьмет верх над боязнью. С возрастом эта борьба становилась все упорнее, но все равно я не мог предать Бога и своих друзей. Устыдившись собственного малодушия, я вступил в бой.

Турки побросали луки и стрелы и взялись за копья и клинки. Противники нещадно кололи и рубили друг друга. Один из турок нанес мне удар копьем, однако я успел подставить щит, и копье, уйдя в сторону, прошло рядом с моим плечом. Турок по инерции сделал пару шагов вперед, и я, вспомнив давно забытые навыки, ударил его мечом в челюсть. Изо рта его хлынула кровь, он осел наземь, и наши взгляды встретились, одинаково исполненные недоверия. Потом его голова упала на грудь, а я стал искать нового противника.

Но мое участие в битве этим и ограничилось. В конном бою и в стрельбе из лука турки не знали себе равных, однако в рукопашной они, конечно же, не могли тягаться с северянами. Утес был усыпан множеством трупов. Оставшиеся в живых турки отступили к самому краю уступа. Сигурд с силой ударил одного из неприятелей в грудь, тот потерял равновесие, закачался и сорвался вниз. Дальнейшее сопротивление было бессмысленным. Понявшие это турки побросали оружие и рухнули на колени, моля о пощаде.

Я подошел к Сигурду, стоявшему над обрывом. Оба мы тяжело дышали, оба были с ног до головы вымазаны кровью и неизбежной в таких случаях грязью, оба слишком возбуждены для того, чтобы говорить. Внизу, среди росших у дороги сосен сбились в кучу норманны Танкреда. Здесь же лежали пронзенные стрелами воины и кони. Немного поодаль на дороге стоял отряд выстроившихся в линию турецких конников, с сомнением поглядывавших в нашу сторону.

— Возьмите луки, — приказал Сигурд. — Иначе турки не поверят в то, что они проиграли!

Варяги, уже начавшие снимать доспехи с убитых турецких воинов, быстро выполнили приказ. Опустившись на колени на краю утеса, они, не целясь, выпустили в сторону турецких конников с десяток стрел, одна из которых упала шагах в двадцати от цели. Этого оказалось достаточно для того, чтобы вразумить турок. Последняя стрела была еще в воздухе, когда они поворотили своих коней и пустили их легким галопом в направлении Антиохии.

У меня внезапно подкосились ноги. Я присел на камень и обвел взглядом залитое кровью поле боя. Один из варягов был тяжело ранен в плечо турецким копьем, и товарищи поили его водой из фляги. Он должен был дожить по крайней мере до того момента, когда станет ясно, не воспалилась ли его рана. Другие воины получили менее серьезные ранения. Что касается турок, то я насчитал одиннадцать убитых и умиравших от ран, еще сколько-то упало с утеса. Нескольким туркам удалось просочиться сквозь наш строй и бежать. Никто их не преследовал.

Я поймал на себе взгляд Сигурда. Похоже, что и его рука лишилась былой твердости.

— Когда же кончится эта кровавая бойня? — буркнул он и поддал ногой вражеский шлем. Тот запрыгал вниз, звеня подобно кимвалу, и выкатился на дорогу. — Был бы в этом хоть какой-то смысл…

— Мы спасли Танкреда и его людей, — напомнил я ему. — Быть может, однажды они отблагодарят нас за это.

— О чем ты говоришь? Они почувствуют не благодарность, а стыд, вызванный тем, что их спасла горстка женоподобных греков. — Сигурд отвернулся. — А когда мы вернемся назад, Деметрий, то обнаружим, что пролитая сегодня кровь не выбила и камешка из стен Антиохии.

11

Мрачное пророчество Сигурда оказалось точным. Когда мы спустились к дороге, оставив на утесе тела поверженных врагов, норманны, обязанные нам своим неожиданным спасением, встретили нас издевками и насмешками. Их настроение несколько улучшилось после того, как в соседней долине были обнаружены привязанные лошади, несомненно оставленные там прятавшимися наверху турецкими лучниками. Однако спор о том, кому они должны достаться, едва не привел к новой стычке. Танкред требовал отдать лошадей ему, делая упор на свое благородное происхождение, Сигурд же упрямо напоминал ему о том, чего удалось добиться варягам, пока норманны прятались под деревьями. В конце концов, когда они перешли на крик и выхватили из ножен мечи, я вмешался в их спор и договорился с обеими сторонами о том, что наш отряд вернется в лагерь верхом, а окончательный дележ добычи мы доверим Боэмунду.

Хотя я никогда не был завзятым наездником, на этот раз поездка верхом стала для меня настоящим благом. Долгое пешее путешествие по вражьим землям, пребывание в кошмарном подземном капище и кровавая схватка лишили меня последних сил, и потому я был рад отдохнуть в седле, пока лошадка будет нести меня к дому. Взятые нами в плен пятеро турок плелись позади под пристальным наблюдением варягов.

На переправе мы встретили еще один отряд конников. Танкред радостно поскакал к ним навстречу, оставив за собой пенную дорожку, и приветствовал их как лучших друзей. Набрав полные сапоги воды, я подъехал ближе и услышал, как они обменялись приветствиями на языке норманнов.

— Слава богу, ты вернулся целым и невредимым! — воскликнул один из них. — Часа три назад из ворот Святого Георгия выехал конный отряд. Мы знали, что ты повел своих людей к южным холмам, и боялись, что вы столкнетесь с ними. Примерно час назад турки вернулись, причем их стало меньше.

— Мы действительно встретились, — подтвердил Танкред. — И по милости Божьей доказали им, что здесь не осталось ни пяди земли, на которой они могли бы чувствовать себя вольготно. Но откуда они знали, где нас искать? Мы покинули лагерь еще до рассвета.

— У врага полно шпионов, — мрачно сказал норманн.

Я подумал о том, что утром враги, скорее всего, заметили нас, а не норманнов, но почел за лучшее не делиться своими предположениями.

— Шпионов у врага действительно немало, — согласился Танкред. — Возможно, они следят за нами и сейчас. — Он выразительно посмотрел в мою сторону. — Нам нужно как можно скорее вернуться в лагерь. Дядя, конечно же, будет рад узнать о моей победе.

Еще какое-то время мы ехали верхом, потом спешились, перевели лошадей через понтонный мост и затем продолжили движение по наезженной дороге, шедшей вокруг стен. Возле лагеря людей стало больше, и Сигурд приказал своим людям взять пленников в кольцо, чтобы защитить их от насмешек, плевков и камней франков. Несколько раз я чувствовал, как мой щит сотрясается от ударов, и успокаивал свою пугливую лошадь, поглаживая ее по холке. Хохот норманнов, ехавших впереди, лишь накалял обстановку.

Мы остановились на заброшенном грязном поле, которое служило норманнам площадкой для занятий. Здесь нас поджидал Боэмунд на огромном белом жеребце, окруженный несколькими рыцарями.

— Я смотрю, ты успел повоевать, — холодно заметил он, глядя на поредевший отряд своего племянника.

— Мы наткнулись на отряд турок, — ответил Танкред. В его голосе звучали вкрадчивые капризные нотки, отчего этот рослый молодой человек на статном боевом коне казался ребенком. — Мы стали преследовать их, но они заманили нас в засаду, и выбраться оттуда удалось ценой невероятных усилий. Мы захватили две дюжины турецких лошадей, — добавил он, чувствуя, что его история не вызывает у дяди особого восторга.

— Каковы твои потери?

— Восемь…— признался Танкред.

— Лошадей?

— Воинов. — Танкред покраснел. — Восемь воинов и одиннадцать лошадей. Но не я повинен в этом, дядя! Наш лагерь просто кишит предателями и шпионами! Мы попали в ловушку не случайно — нас поджидали!

— Глупец! — Боэмунд подъехал к своему племяннику и хлопнул его по щеке. — Охотник может расставить капкан, но он не может силой загнать туда зверя. Умный зверь обходит силки стороной. В капканы попадают только самые глупые звери. — Отъехав немного в сторону, он посмотрел на варягов. — Если вы так доблестно сражались, то почему добыча и пленные оказались в руках у греков?

Танкред сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Мы торчим в этом проклятом месте вот уже пять месяцев, а турки, как и прежде, свободно разгуливают по окрестным землям и шпионят за нами!

Боэмунд презрительно глянул на своего племянника.

— Для начала научись побеждать в подобных стычках и предоставь руководить войной более мудрым полководцам. Что до шпионов, то мы побеседуем о них с твоими пленниками.

— С моими пленниками, — уточнил я. — Мы захватили их в бою.

— Племянник же твой в это время прятался за сосной, — совершенно некстати добавил Сигурд.

Танкред плюнул в сторону варяга.

— Все потому, что вы слишком трусливы и не присоединились к нашей погоне!

Сигурд постучал кулаком по своему шлему, зазвеневшему как колокол.

— Не трусливы, а мудры. Ты слишком молод, чтобы это понять.

— Довольно! — воскликнул Боэмунд, подняв руку и гневно сверкнув глазами. — Зачем тебе эти пленники, Деметрий? Посмотри, на кого они похожи! Турки не дадут за них ни гроша. Тебе придется делить с ними и без того скудную пищу. Лучше оставь их мне, и я позабочусь о том, чтобы с ними обошлись по-христиански.

Что касается ценности пленников, он был прав, но мне не хотелось препоручать этих людей, пусть даже исмаилитов, заботам норманнов. Сигурд недовольно ворчал что-то себе под нос, а пятеро пленных турок беспомощно смотрели на нас, не зная, что решается их дальнейшая судьба. Я поймал взгляд одного из них. Его черные глаза расширились от страха, и я вновь ощутил приступ дурноты.

Отказов Боэмунд не принимал. Не успел я ответить ему, как он уже приказал своим людям окружить и увести пленников. Вокруг площадки толпились воины и паломники, слетевшиеся на наш спор, словно мухи на рану, и я не решился продолжать борьбу. Турок увели куда-то за палатки. Единственное, что я мог сделать, так это коснуться рукой креста на груди — наверное, в десятый раз за этот день! — и помолиться, чтобы с пленниками обошлись милосердно. Проводив их взглядом, Сигурд угрюмо сказал:

— Когда у воина отнимают пленных, это для него бесчестье.

— Но еще худшее бесчестье для него — неповиновение тому, кто выше его, — отрезал Боэмунд.

— Когда я встречу такого человека, я буду рад повиноваться ему.

Спорить с норманнами не имело смысла. Как обычно, они производили впечатление людей, балансирующих на лезвии ножа и готовых по малейшему поводу броситься в драку. Сигурд отослал свой отряд и захваченных лошадей в лагерь, и мы с ним отправились на поиски Куино и Одарда. Казалось, что с той поры, как мы покинули подземное языческое капище с залитым кровью полом и ужасным алтарем, прошла целая вечность, хотя на деле минуло всего несколько часов. Из четверых побывавших там норманнов в живых оставались только двое, и я хотел порасспросить их, прежде чем их тоже настигнет какое-нибудь несчастье.

Слуга Симеон сидел на пороге палатки, держа на коленях щит, и втирал масло в кожаную обтяжку. Быстро глянув на нас, он поспешил вернуться к работе.

— Хозяин на месте? — спросил я.

Без единого слова он положил щит на траву и нырнул в палатку. Через несколько мгновений из-за полотнища показался Одард. Большинству участников похода их одежда за последние месяцы стала великоватой, ему же она была явно коротка: костлявые колени и локти торчали наружу.

— Грек? — произнес он своим высоким голосом. — Тебя здесь никто не ждет.

— Пророков в Израиле тоже не ждали, хотя они и возвещали истину.

Уже не год и не два я отвечал такими словами тем, кого не радовало мое появление. Пока что это срабатывало.

Одард дважды дернул головой влево, словно что-то привлекло его внимание, хотя там не было ровным счетом никого и ничего.

— Древние пророки говорили о спасении. Я слышал их слова. У тебя же на устах только злоба и ложь!

— Пророки говорили: «Вы забыли Господа Бога и стали поклоняться кумирам», — сказал я. — Тебе это не кажется знаменательным?

Голова Одарда стала дергаться сильнее, его пальцы изогнулись как когти.

— Я не забыл Господа Бога! — Он указал себе на грудь, желая привлечь наше внимание к черному кресту, нашитому на тунику. — Все, что я делаю, я делаю во имя Господне!

— Так ты поэтому отправился в долину Дафны и забрался в бесовское капище?

— Я никогда не…

— К чему лукавить, Одард? Тебя там видели. Ты отправился в долину греха, и грех тебя выдал. Вас успели приметить тамошние шлюхи. Они видели, как вы забрались в подземелье и затащили туда вола. Ответь мне, что происходило потом? Вы совершили жертвоприношение языческим богам? Вы принесли жертву всесожжения Ваалу или Амону?

Хотя я и старался не вспоминать о детстве, проведенном в монастыре, оно не прошло для меня даром, ибо я успел познакомиться с Писанием.

Одард отшатнулся назад и принялся мять рукой вышитый на тунике крест. Не глядя в мою сторону, он опустил голову и забормотал какой-то вздор. Наконец он все-таки взял себя в руки и, не поднимая глаз, произнес:

— Они могли видеть, как мы спускались в эту нору вместе с волом, но все дальнейшее осталось для них тайной. — Казалось, он обращал свои слова не ко мне, а к некому незримому собеседнику. — Ты поймал меня, грек. Ты разоблачил мой грех, и я признаю его и раскаиваюсь. Да, мы спустились в это подземелье вместе с волом и согрешили пред Господом. Мы зарезали это несчастное животное, изжарили его на огне и съели, но вовсе не для того, чтобы принести его в жертву Ваалу или Амону. Нами двигало чревоугодие.

— Вы раскопали заброшенную пещеру, просто чтобы спокойно поесть? — недоверчиво спросил я.

— Это Рено обнаружил вход в подземелье. Плиты были уже очищены от мусора и травы. Кто это сделал — тамошние шлюхи или разбойники, — я не знаю. Рено увидел вход и спустился вниз. Вообще-то мы занимались поисками продовольствия. — Норманн часто заморгал. Его глубоко запавшие глаза больше походили на пустые глазницы черепа. — Нам удалось раздобыть вола. Алчность и слабость подтолкнули нас к греху. Мы решили не вести его в лагерь, чтобы лишний раз не искушать своих товарищей, а съесть на месте. Дым костра мог привлечь турок, вот мы и спустились в подземелье. Мы согрешили, мы не устояли и поддались велениям плоти. А ты поступил бы иначе?

— Я же говорил, — произнес привыкший гордиться своими победами Сигурд. — Они там пировали!

Мы шли мимо бесконечных рядов норманнских палаток в направлении нашего лагеря. Начинало смеркаться. Я чувствовал невероятную усталость, но наступающая ночь страшила меня, ибо я боялся увидеть во сне то же непотребство, которое мне привелось увидеть наяву.

— Ты думаешь, он говорил правду?

— Вполне возможно. Им удалось разжиться волом. Они не хотели делиться мясом с другими и решили съесть его тайком и от турок и от франков. Мы видели в подземелье кровь и кострище. Не понимаю, что тебя смущает?

— А тебе не кажется странным, что место, избранное ими для убийства животного, тайное подземелье, которое нам удалось найти далеко не сразу, оказалось языческим капищем и на алтаре было изображено именно заклание быка?

Сигурд пожал плечами.

— Некогда я знавал одного человека, прозванного Медведем за необычайную силу. Так вот. Человек этот погиб во время охоты. Его загрыз медведь. Что это — обычное совпадение или нечто большее? Если ты помнишь, на стенах капища были изображены также скорпионы и вороны. Что бы ты сказал, если бы мы увидели сегодня скорпиона? Что нас известили об этом боги? — Он похлопал меня по плечу. — Я тоже верю в Бога и почитаю Его святых, однако в отличие от тебя могу обратиться за помощью и к древним богам. Помимо прочего, я не сомневаюсь в том, что люди едят, когда они голодны, крадут, когда им не на что жить, и умирают, когда им в сердце вонзается клинок. Для объяснения происходящего мне не нужны ни древние демоны, ни языческие силы! Кстати говоря, — добавил он, — стоило нам заговорить о еде, как я почувствовал запах жареного мяса.

Я принюхался и кивнул. Мы приблизились к той самой норманнской площадке для занятий, и хотя я намеревался держаться от нее подальше, аромат жареного мяса был так силен, что мой голодный желудок не мог не отреагировать на него. Возможно, Сигурд был прав насчет вола.

Свет быстро мерк, однако, когда мы подошли к этому грязному полю, я понял, что чутье не обмануло Сигурда. На дальнем краю поля десятки норманнов кружили возле яркого костра, над которым жарилась нанизанная на вертел туша. Пребывавшие в праздничном настроении норманны оглашали своим криком и смехом всю округу, и в этом не было ничего удивительного, ведь они не ели мяса уже не один месяц.

Согбенный паломник с изрезанным глубокими морщинами лицом торопился к костру с ножом и миской в руках. Я схватил старика за руку, поразившись тому, какую ярость вызвала у него эта непредвиденная задержка.

— Неужели фуражиры вернулись с добычей? — спросил я. — Или к нам наконец-таки пригнали овечек?

— Как бы не так! — злобно прошепелявил паломник. — Это вовсе не овечки, а волки в овечьих шкурах! Больше они сюда не сунутся!

Он высвободил руку и поспешил к костру. Теперь я ясно видел, как языки пламени лижут черные ноги животного, надетого на вертел. К вертелу, поигрывая ножом, подошел какой-то человек, лицо которого в свете пламени казалось красным. Это был не кто иной, как сам Танкред, успевший сменить ратные доспехи на расшитый золотом плащ. Склонившись над раскаленными угольями, он отрезал от туши большой кусок мяса и насадил его на кончик ножа. Запах мяса показался мне каким-то странным, в нем ощущалась горечь, словно мясо было неправильно подвешено.

Должно быть, Танкред следил за нами, потому что он сразу повернулся ко мне. Губы его лоснились от горячего жира, капавшего на дорогую ткань плаща.

— Деметрий Аскиат! — приветствовал он меня, весело размахивая ножом. — Присоединяйся к нашему пиру, ведь это, в конце концов, твоя добыча. Мяса пока хватит на всех, но, боюсь, оно закончится, как только эти животные узнают о том, какая судьба ожидает их в нашем лагере!

Он откусил еще один кусок мяса и вытер губы рукавом. В тени за спиной Танкреда я заметил хохочущего Куино, несколько поодаль стоял человек, удивительно похожий на Боэмунда. Впрочем, я больше не смотрел в их сторону, ибо вниманием моим завладело нанизанное на вертел тело. Я отказывался поверить увиденному. Мой желудок взбунтовался. Если бы Сигурд не подхватил меня под руку, я с рыданиями рухнул бы в грязь.

Это было не животное. Они жарили на костре человека. Сигурд тащил меня прочь, а я сквозь слезы смотрел на Танкреда и толпу пирующих норманнов.

12

С того кошмарного дня минуло три недели. Я забросил расследование обстоятельств смерти Дрого и Рено и стал обходить норманнский лагерь стороной, не желая более встречаться ни с Куино, ни с Одардом, ни с Боэмундом. Впрочем, они тоже не искали встречи со мною. Они вызывали у меня лишь омерзение, поскольку память о пленниках, которых я отдал в их руки, не давала мне покоя. Анна и Сигурд пытались убедить меня, что я невиновен, но я не слышал их увещеваний. Я стал мрачным, меня постоянно мучили угрызения совести, и потому я избегал их компании. Своим раздражением я, вероятно, превзошел даже Татикия, смертельно уставшего от каждодневных угроз и издевательств со стороны франков. Нас не мог утешить и ход военной кампании: охранявшиеся турецким гарнизоном стены Антиохии оставались такими же неприступными, как и гора над ними. Мы просыпались и отходили ко сну под пение муэдзинов, призывавших исмаилитов на молитву. Как-то раз, встретив на берегу Оронта сирийского оружейника Мушида, я спросил, о чем они поют.

— Наш Бог Аллах велик, и нет иного бога, кроме Аллаха! — ответил Мушид, легко переведя молитву на греческий язык. — Это — второй столп нашей веры.

С той поры эти звуки стали вызывать у меня еще большее уныние, ибо казались мне постоянным упреком, возвещающим триумф наших неприятелей.

Через неделю после Пасхи Татикий приказал мне отправиться в провансальский лагерь с посланием к епископу Адемару. Тяготы лагерной жизни дурно сказались на здоровье нашего командующего: его волосы заметно поредели, кожа побледнела, а золотой нос потускнел. Татикий не отваживался покидать пределы византийского лагеря и мог целыми днями сидеть в шатре. Однажды мне довелось увидеть в доме одного знатного сановника настоящий зверинец с множеством диковинных животных. Более всего меня поразило то, что мелкие и робкие твари сохраняли при этом известное достоинство, хищники же являли собой по-настоящему жалкое зрелище. К разряду последних относился и Татикий: если под его началом не было армии, если он не слышал лести правителей, не руководил военными кампаниями и не добивался преимущества над противником с помощью искусных маневров, он терял интерес к жизни.

— Поклонись от меня епископу и спроси у него, почему до нас так и не дошли восемьдесят бушелей зерна, посланных мне по приказу императора с Кипра. — Татикий нервно расхаживал из стороны в сторону перед вышитыми золотом святыми и орлами. — Передай ему… Вернее, потребуй от него навести порядок! Если он и граф Раймунд будут и впредь злоупотреблять тем, что дорога в Святой Симеон находится под их контролем, я позабочусь о том, чтобы щедрости императора пришел конец.

— Да, мой господин, — кивнул я.

Чем дольше Татикий сидел в своем шатре, тем педантичнее он становился, как будто его могли защитить рамки протокола. При этом евнух продолжал пребывать в самом мрачном расположении духа.

Хотя епископ Адемар являлся легатом римского первосвященника, он жил в лагере провансальцев, которыми командовал граф Раймунд. Адемар был самым высокопоставленным человеком во всей армии, его статус признавался всеми правителями, однако он предпочел удобствам жилого дома обычную палатку. Из общего ряда грязных и истрепанных палаток она выделялась своим белоснежным полотном, блиставшим подобно алебастру, и шестом, который был примерно на голову выше прочих. Стоявшие у входа знамена свидетельствовали о вере Адемара: на одном из них был изображен красный крест на белом поле, на другом — Пресвятая Дева с Младенцем. Второе знамя являлось штандартом папского легата. Перед входом в палатку стояли на коленях с чашами наготове попрошайки и нищие (впрочем, кто в этой армии не был нищим?). Сам вход охранялся одним-единственным стражем в синем плаще. Узнав о моей миссии, он без лишних слов пропустил меня внутрь.

— Здравствуй, Деметрий Аскиат, — произнес епископ, вставая из-за стола. Он поднял руку в приветственном жесте и произнес непонятное латинское благословение, а затем предложил мне сесть. — Ты хочешь поговорить со мной о Дрого?

Даже имя Дрого заставляло меня вспомнить о смерти.

— Нет, владыка. У меня послание от Татикия.

— Он хочет узнать, что я сделал с зерном? — предположил епископ.

Он слегка наклонился вперед, наблюдая за моей реакцией. Я встретился с ним взглядом. Хотя глаза у него были добрыми и теплыми, словно полированный дуб, их острый взор проник в самую глубь моей души. Несмотря на белую сутану и красную скуфью плечистый и рослый Адемар не был похож на епископа: лицо его было напряженным, как натянутая на щит кожа, а плечи больше подходили для меча, чем для посоха. Он был старше меня примерно на двадцать лет. Прожитые годы оставили неизгладимый отпечаток, однако в нем и поныне чувствовалась такая сила, что мне не хотелось бы встретиться с ним на поле боя.

— Татикий хотел знать, почему до него не дошли посланные императором восемьдесят бушелей зерна.

— Он обращается не к тому человеку, — усмехнулся епископ. — Попади зерно ко мне, я бы сразу отправил его Татикию. Могу только предположить, что кто-то из людей графа Раймунда неправильно пересчитал груз и забрал зерно по ошибке.

— Но ведь из-за этой ошибки мы будем голодать! — воскликнул я, отказываясь принимать это фальшивое объяснение.

— Голодаете не одни вы, голодает весь лагерь. Если Татикий сможет умерить свой аппетит и простит эту несправедливость, я постараюсь возместить ему убыток после получения следующей партии продовольствия.

Я кивнул. Мы оба понимали, что франки только рады лишить византийцев провианта, мы же в лучшем случае можем разве что заявить им протест. Когда франки проходили через Константинополь, император использовал контроль над продовольствием, чтобы сделать их более послушными; теперь ситуация обернулась против нас.

— Есть какие-нибудь новости насчет Дрого? — спросил епископ.

Он произнес это как бы невзначай, однако не пытался скрыть своего интереса.

— Никаких, — отрезал я. — То же самое относится и к Рено. Похоже, Боэмунд потерял интерес к этому делу. Но даже если это и не так, я не желаю больше служить ему.

— Страшное злодеяние его племянника мне известно. Если бы я мог ему помешать!

Адемар горестно развел руками, как будто выпуская птицу.

— В этой армии творится много злодеяний, которым ты не можешь помешать! — Воспоминание о Танкреде заставило меня забыть и об осторожности, и о почтении к сану собеседника. — Одни убивают пленников, другие крадут зерно, а ты бессилен против этого, хотя и выступаешь от имени Бога! Почему же папский легат обладает в Божьем воинстве столь малым влиянием?

Адемар не повел и бровью.

— Чем ярче свет, тем глубже тени. Порою зло, страшное зло, порождается благой причиной.

— Что ты называешь благой причиной? Осаду, за время которой мы потеряли не одну тысячу воинов?

— Я говорю единственно о спасении души и о мире. — Адемар вновь наклонился вперед и нахмурил брови. — Да, да, ты не ослышался, именно о мире. В течение всей моей — да и твоей — жизни дарованный нам Богом мир, который должно хранить всем христианам, был для них не более чем мечтой. Норманны против греков, франки против германцев, отец против сына и император против короля — честолюбие и алчность превратили соседей в непримиримых врагов. Герцоги становятся королями, а графы — князьями, но какой ценой? Правитель может присоединить к своим владениям новую землю, но это будет пустыня, ибо народ и плоды ее будут уничтожены войной. И потому голод и мор, ненависть и отчаяние и прочие порождения Дьявола умножаются день ото дня, а вера и благочестие слабеют. — Он горестно прикрыл глаза и погрузился в созерцание внутренних образов. — Ты ведь и сам видел наших преисполненных гордыни и зависти военачальников, Деметрий. Умиротворить их может только одна сила — сила, переданная Господом Папе. Я служил этой силе всю свою жизнь. Ныне мы являемся свидетелями ее упадка.

Слова епископа были прочувствованными, гибкими и твердыми, словно сталь, однако даже его талант проповедника не мог скрыть их внутренней противоречивости.

— Вы хотите установить мир при помощи военной силы? — спросил я. — Воистину сказано: «Не мир пришел Я принести, но меч».

Адемар покачал головой.

— Тебе неведомы наши цели. Со времен Папы Григория церковь боролась словом и делом, стараясь подчинить правителей земли своей власти, дабы, покорившись ей, они прекратили бы раздоры. Моему господину Папе Урбану наконец удалось собрать под знаменем креста все христианские народы. Они прокладывают дорогу в Иерусалим, душам же их предстоит пройти еще более тернистый путь к миру и братству во Христе. Впервые в истории земные правители согласились подчиниться велениям церкви.

— Последовали бы они за тобой, если бы не стремились к войнам и завоеваниям?

Позже я удивлялся тому, что дерзнул так резко и открыто говорить с человеком столь высокого положения, но в тот момент его прозелитизм вызвал с моей стороны равный отпор.

— Церковь существует в мире, сотворенном Богом. Человеческая плоть немощна. Однако если нам удастся овладеть стремлениями и волей этих людей, мы со временем сможем направить их на истинный путь. Это великое предприятие — горнило, в котором выковывается сила церкви и единство христианских народов. Потому-то нас так и обжигает это пламя!

— Если ты действительно хочешь управлять волей этих людей, то почему же позволил им завладеть нашим зерном? Почему ты не остановил Танкреда, совершившего столь омерзительное злодеяние? Я не вижу здесь никакой силы. Все это — пустые слова!

— Кроме видимого мира существует и мир невидимый, — терпеливо сказал епископ. — Разве Господь пришел на землю вместе с ангельским воинством, способным в одно мгновение смести всех Его недругов?

Нет! Он обладал иной силой, позволявшей Ему наставлять людей, претерпевать страдания и побеждать гнев состраданием. Если бы под моим началом находилось десять тысяч рыцарей, наши военачальники видели бы во мне опасного соперника и относились бы к моим словам с недоверием и подозрением. Я могу обрести духовную власть над их душами лишь в том случае, если откажусь от использования подобной силы. Моральная сила сопряжена с видимой слабостью, однако она недолговечна и легко растрачивается, и потому для достижения великой цели мы должны пожертвовать очень многим.

Утомленный проповедью, епископ опустился на скамью, и на сей раз я проявил к нему должное уважение. Хотя мне и казалось, что он говорит парадоксами и теологическими загадками, чтобы скрыть собственную слабость, я не стал упрекать его в этом. Между тем его последние слова навели меня на неожиданную мысль.

— Что касается Дрого, владыка, то есть одно обстоятельство, которое превосходит мое понимание.

Адемар жестом велел мне продолжать.

— Примерно за месяц до смерти Дрого и его товарищи отправились в долину Дафны. Я проследовал тем же путем и разыскал место, в котором они побывали. Они нашли под развалинами древней виллы тайную пещеру. — Я постарался как можно подробнее описать форму и росписи подземного капища. — Никогда в жизни я не видел ничего подобного.

Кстати, я ничего не выяснил и у наших священников. Они отказывались слушать мои рассказы о языческой пагубе и предлагали мне исповедать свои грехи и забыть увиденное раз и навсегда.

— Не доводилось ли тебе слышать о подобных языческих культах? — наконец спросил я.

Адемар задумчиво поскреб в седой бороде, устремив взгляд на какой-то сучок, видневшийся на поверхности стола.

— Бык, говоришь? — переспросил он. — Если мне не изменяет память, древние действительно почитали быков. Стефан!

Из-за полога, разделявшего палатку на две части, появился молодой темноволосый священнослужитель. От моей самоуверенности не осталось и следа, когда я понял, что мои безрассудные слова слышал кроме епископа кто-то еще. Даже не посмотрев в мою сторону, священник молча склонил голову перед владыкой.

— Принеси из моей библиотеки писания отцов, — распорядился Адемар.

Священник исчез за занавеской, и легат вновь повернулся ко мне.

— Сейчас мы посмотрим, что говорят о древнем язычестве святые отцы.

Через несколько минут священник вернулся с двумя огромными фолиантами. Они были искусно выполнены, с расшитым алыми нитями переплетом, стянутым железными застежками, и потемневшими от времени пергаментными страницами. Открыв замки одной из них извлеченным из мантии небольшим ключом, Адемар принялся неспешно перелистывать страницы, шептавшие и потрескивавшие, словно горящие поленья. Я не мог не залюбоваться этими неведомыми мне письменами, которые располагались на странице строгими рядами, то и дело прерываясь затейливыми большими буквицами. Казалось, что эти аккуратные письмена отлиты в изложнице, как монеты на монетном дворе.

— Его святейшество, мой господин, предвидел, что мы будем искать отеческого совета и в этой глуши. — Адемар послюнявил палец и перевернул еще одну страницу. — Эти книги прежде хранились в его римской библиотеке. Так-так… Взяв принесенную священником свечу, он поднес ее к книге. — Вот что пишет об обычаях язычников Евбул: «Слышал я, что персы и иные народы, живущие на их землях, будучи духовно слепыми, почитают героя, будто бы принесшего в жертву Небесного Быка, благодаря чему, как они полагают, был создан этот мир и зародилась жизнь. Они величают этого героя Митрой и чествуют его в тайных подземельях, куда не проникает свет истины Христовой. Они полагают…»

Внезапно прервав чтение, он отвел свечу в сторону, и страница вновь погрузилась в тень.

— Зачем мы будем повторять их измышления, которыми отец лжи старается смутить сердца нестойких христиан?

Мне никогда не нравилось, что меня считают недостойным тайного знания, однако епископ и так успел поведать об очень многом. Но что же могли делать в древнем персидском капище Дрого и его спутники?

— Главное — не погрешить против истины, — добавил Адемар, вновь начав перелистывать страницы старинной книги. — Когда израильтяне были на Синае, Бог повелел Моисею: «И заколи тельца пред лицем Господним при входе в скинию собрания, возьми крови тельца и возложи перстом твоим на роги жертвенника, а всю кровь вылей у основания жертвенника».

— Сказано также: «…и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу».

Адемар поднял глаза от книги и смерил меня взглядом.

— Можешь не напоминать мне о том, что сказано в Писании. Легковерные и нечестивые люди нередко извращают написанное сообразно целям злой силы. Об этом нас предупреждают и святые отцы. — Он вновь принялся водить пальцем по строкам. — Вот что пишет Тертуллиан: «Используя разного рода ухищрения, Дьявол извращает истину и пытается подменить подлинные таинства поклонением идолам. Он…»

Адемар на миг замолк, удивленно поднял брови и неожиданно перешел на непонятную для меня латынь. Когда он поднял голову от книги, его глаза выражали легкое замешательство.

— Это просто замечательно! — заметил он подчеркнуто спокойным голосом.

— Что замечательно?

— Далее Тертуллиан пишет: «Дьявол также прибегает к обрядам и определенным образом посвящает своих приверженцев, обещая простить им все грехи». — Руки епископа напряглись так, что костяшки пальцев побелели. Казалось, еще немного — и он разорвет книгу. — «В царстве Сатаны Митра метит своих рабов особым знаком, который ставит им на чело».

Раздражение и чувство обиды тут же оставили меня. Мне вспомнился покрытый шрамами труп, лежавший в гроте.

— «Митра метит своих рабов особым знаком, который ставит им на чело»? — переспросил я. — Когда мы нашли труп Дрого, у него на лбу была кровавая метка, похожая на латинскую «сигму».

— Я слышал об этом.

Адемар закрыл книгу и принялся запирать ее металлические застежки.

— А я-то думал, что это инициал его убийцы или соперника! Что, если эта буква обозначает самого Сатану?

— Неужели греки считают, что Дьявол пишет на латыни? — Несмотря на испытанное потрясение, епископ едва заметно улыбнулся. — Да, этот знак похож на латинскую букву «S», но он живо напоминает совсем иную форму, связываемую обычно с Сатаной и его деяниями.

Адемар посмотрел мне в глаза.

— Разве ты сам не видишь? Это же змея!

13

После ужина я покинул наш лагерь и поднялся к небольшой ложбине, находившейся под защитой башни Мальрегард. Мы давно выбили турок с этого склона, а каннибализм Танкреда отпугнул большую часть вражеских шпионов, и все-таки мне было немного не по себе, потому что далеко не все здешние тропки и тайные ходы охранялись. Выйти за пределы шумного лагеря, этого скопища людей, животных и оружия, меня заставила потребность немного побыть одному и спокойно подумать. Наверное, это была не очень удачная идея, поскольку боязнь турецких мародеров сковывала мои мысли куда сильнее лагерного шума, но я протиснулся в темную расселину между двумя скалами, скрытую от глаз, и постепенно моя пытливость вытеснила все страхи.

Занимавшие меня вопросы тоже не позволяли настроиться на спокойный лад, ибо я пришел в это уединенное место, чтобы вступить в противоборство с самим Сатаной.

Попыткам собраться с мыслями мешали сменявшие друг друга навязчивые образы: пещера, кровавая метка на лице Дрого, мухи, кружащие над разлагающимся трупом Рено. Рено и Дрого входили в капище персидского беса, Куино и Одард — тоже. Тогда их смерть может быть некой формой божественного наказания за нечестивость — или это рука Дьявола, заявившего права на свою собственность? Мне представилось, как из зловонного облака выплывает огромная когтистая лапа и чертит знак на челе бездыханного Дрого… Я вздрогнул и сжал в руке свой серебряный крестик. Подобные фантазии ничем не могли помочь мне.

Ниже по склону послышался шум, и мои мысли тревожно заметались. Я подался вперед и наклонил голову, чтобы уловить малейший шорох, однако этого можно было и не делать, поскольку звук неумолимо приближавшихся шагов с каждым мгновением становился все громче. Я сжался в комок, закрыл глаза и молча взмолился: «Господи, спаси меня от всякого зла!»

Неизвестный — судя по шагам, он был один — остановился где-то рядом. При мне был нож, но, зажатый в стенах расселины, я вряд ли сумел бы застать этого человека врасплох. К тому же он мог оказаться франкским караульным, покинувшим башню, чтобы справить нужду. Зарежь я его в темноте, это могло бы спровоцировать настоящую бойню.

— Деметрий, неужели ты пытаешься превзойти святого Антония?

Я открыл глаза. Передо мной стояла Анна. Шелковый поясок поблескивал под складками ее паллы. Во мраке я не видел ее лица, однако по голосу понял, что она улыбается. Смущенный, я выбрался из расселины и стал бранить свою подругу:

— Ты с ума сошла! Неужели ты не понимаешь, чем могут закончиться для тебя ночные прогулки по горам? Твоя участь будет горше участи Антония Великого. Святая Екатерина из Александрии, к примеру, была колесована.

— А твой тезка святой Димитрий был пронзен языческим копьем. Зачем ты сюда пришел?

Оставив легкомысленный тон, она задала последний вопрос с тревогой в голосе. Вот уже несколько недель ее волновало мое плохое настроение. Порой она начинала меня увещевать, но чаще лишь озабоченно смотрела на меня. От этого мне становилось только хуже, потому что к моим мучениям прибавлялся еще и стыд из-за того, что я заставляю ее беспокоиться.

— Мне хотелось обрести покой, чтобы подумать. Ты-то почему здесь?

— Я пошла за тобой. Я боялась, что в такой темноте ты можешь обрести на этой горе слишком долгий покой.

— Зато от тебя мне нет никакого покоя…

Я шагнул вперед и заключил Анну в объятия, желая показать, что не сержусь на нее. Она прижалась ко мне прохладной щекой, и какое-то время мы стояли молча.

— О чем ты хотел подумать? — спросила она, увлекая меня на каменный уступ, где мы могли бы посидеть, никем не замеченные.

— Лучше не спрашивай…

Во время ужина я отказывался вспоминать о своем разговоре с епископом, но теперь решил рассказать Анне обо всем. Вначале я старался не встречаться с нею взглядом, однако по ходу рассказа стал постепенно поворачиваться в ее сторону. Различив в темноте лицо Анны, я взял ее за руку, и наши пальцы переплелись.

— Ты ведь не думаешь, что Дрого убил сам Сатана? — спросила она после того, как я закончил говорить.

— Разумеется, нет.

Я действительно так не думал, хотя кое-какие сомнения у меня оставались.

— Даже если это работа Дьявола, самому ему ничего не нужно было делать. У него есть множество приспешников, готовых выполнить любое его веление. — Немного помолчав, Анна спросила: — Что сказал на это Боэмунд?

— Он ничего не знает о нашем разговоре. Я не видел его с того дня, как мы нашли древнее капище.

— Выходит, поиски убийцы Дрого его больше не интересуют?

— Да, так оно и есть. — Мне вспомнился грубый цинизм графа Сен-Жиля. — Они интересовали его, лишь пока он считал, что убийцей Дрого был провансалец. Когда Рено оказался вне подозрения, интерес Боэмунда к этому делу сильно уменьшился.

— Его интерес вообще сошел бы на нет, узнай он о том, что его люди поклонялись в подземном капище персидскому демону. Подобное обстоятельство вряд ли поможет ему занять более высокое положение в Божьем воинстве.

— Пока армия стоит без дела у стен города, его положение ничего не значит. — Мною вновь овладел гнев. — После того, что сделали Боэмунд и его племянник, я был бы рад увидеть их головы нанизанными на турецкие пики! Если его люди вступают в общение с Дьяволом, то мне все равно, покарает ли их Бог или заберет Сатана. Меня совершенно не интересует ни их дальнейшая судьба, ни то, устоит или падет Антиохия. Да, мне хотелось бы побывать в Иерусалиме, но я не хочу входить в него вместе с воинством, состоящим из воров и убийц! Разве можно назвать этот поход паломничеством? — Я понизил голос, боясь, что мои слова могут далеко разноситься в тишине ночи. — Чем скорее они поубивают друг друга, тем раньше я вернусь к своей семье.

Мое лицо запылало от гнева. И тут моих губ коснулись прохладные губы Анны, спасая меня от этого жара. Я вздрогнул от неожиданности и подался вперед, торопясь ответить на поцелуй. Какое-то время мы ничего не говорили.

— Чтобы ни произошло с норманнами, ты не перестанешь искать убийцу Дрого и Рено, — сказала Анна, вновь натягивая на голову капюшон.

— Потому что меня купил Боэмунд? — вспыхнул я.

— Вовсе нет. — Чтобы успокоить меня, Анна прижала к моим губам палец, потом провела им по щеке и запуталась в бороде. — Хотя бы потому, что Боэмунд может найти истину неприятной. Но главная причина заключается в том, что ты не уймешься до тех пор, пока не откроешь эту тайну и не поведаешь ее миру.

Конечно же, она была права, и я вновь заключил ее в объятия. Где-то в ночи охотилась сова, стрекотали цикады, и капала с поросшего мхом уступа вода. Далеко внизу Божье воинство гасило костры и укладывалось на грязные соломенные и камышовые матрасы. Мы же с Анной провели эту ночь на склоне горы, на каменном ложе под беззвездным небом.

14

В объятиях Анны я нашел утешение, но весь следующий день меня снедало сильное чувство вины. Воспоминания о пещере лежали на моем сердце тяжким грузом, и любой другой грех казался уже невыносимым. Я пребывал в самом мрачном настроении, когда мы с Сигурдом шли по дороге, идущей вдоль западного берега Оронта, и проверяли всех, кто проходил или проезжал, на предмет спрятанной провизии или предательских намерений. Самое голодное время закончилось, поскольку весна открыла горные перевалы и морские пути для императорских караванов с продовольствием. Но оказалось, что иметь недостаточно еды почти так же плохо, как не иметь никакой еды. Наше зерно стало причиной тысячи ссор, из него произросли зависть и жадность, и потому для сохранения мира в воинстве нам приходилось то и дело выставлять дозоры. — Лучше бы мы тратили силы на борьбу с неприятелем, — сказал Сигурд.

Он был прав. С приходом тепла и с появлением провианта войско стало постепенно приходить в себя, однако проталин в турецких укреплениях так и не появилось. На другом берегу сверкающей на солнце реки за рядами лагерных палаток высились такие же неприступные, как и прежде, стены Антиохии. С высот, на которых мы находились, я видел крытые красной черепицей городские крыши и карабкающиеся по склону террасы с разбитыми на них садами. Несколько севернее на обширных полях двигались крошечные фигурки — это крестьяне распахивали на волах землю к новому посеву. Видимо, они были уверены, что успеют собрать урожай, прежде чем мы возьмем город.

— Будь я одним из наших военачальников, я бы с каждым днем волновался все больше, — не унимался Сигурд. — Если их армии не растратят вновь обретенную силу в сражениях, они займутся еще большим непотребством.

— Это им вряд ли удастся, — ответил я, приостановившись, чтобы вытрясти из сапога камушек. — Прошло уже два месяца с тех пор, как Боэмунд разбил последнюю турецкую армию, пришедшую освобождать город. Турок в Азии хватает, а известия о нашей осаде распространились далеко. Если они вновь соберут большое войско, одолеть их будет очень непросто.

— И тогда они дозволят нам вернуться домой.

Сигурд, конечно, шутил, но мы оба прекрасно осознавали опасность. Слухи о приближении несметного турецкого воинства ходили и раньше, однако в последнее время они звучали все настойчивее. Не далее как этим самым утром императорский гонец доставил Татикию очередное тревожное послание. Мой господин не стал делиться со мной его содержанием, но заметно побледнел при чтении. До той поры, пока нам противостояли только защитники города, священство могло убедить нас в том, что служение Богу не ограничено во времени. В несостоятельности этих заведомо ложных уверений нас рано или поздно должны были убедить копья приближающейся армии.

— Деметрий!

По дороге к нам бежал молодой варяг с длинными светлыми волосами, развевающимися на ветру.

— Меня послала доктор. Ты должен немедленно прийти к ней. Она что-то узнала о мертвом норманне.

— О Дрого? Что именно?

— Она ничего не сказала.

— Где она?

— В своей палатке, лечит франкского паломника.

Я оставил Сигурда и сломя голову понесся к нашему лагерю. Палатка Анны стояла на южной его границе, перед открытым пространством, отделявшим нас от лагеря норманнов. Узкая речушка, бегущая с ближней горы, несла с собой свежую воду и предоставляла неограниченные запасы камыша, которым устилались лежанки пациентов. Как обычно в солнечную погоду, Анна подвернула полы палатки. Я увидел под навесом четыре устланные камышом грубые лежанки, сделанные из положенных на камни досок. Три из них пустовали, на четвертой лежал лицом вниз полуодетый человек и, по-видимому, спал. Из завернутой в ткань припарки на его спину вытекала зеленоватая жидкость. Рядом с ним на скамейке сидела Анна, надевшая на платье старый, покрытый множеством пятен фартук.

— Зачем ты меня звала? — спросил я, еле переводя дух.

Анна подняла на меня глаза.

— Вон как на тебя действует имя Дрого!

— Я всегда прибываю по первому твоему зову.

Анна сморщила нос, выражая шутливое недоверие, и указала рукой на лежавшего перед нею пациента.

— Взгляни сюда.

Я посмотрел на паломника и тут же все понял. Из-под наложенной на шею припарки выглядывал то ли порез, то ли нарыв, однако мое внимание привлек вовсе не он. На покрытой множеством бородавок, веснушек и прыщей спине виднелся огромный шрам в форме креста, верхний конец которого исчезал под всклокоченными волосами паломника, а поперечина проходила на уровне лопаток. Кожа на шраме сморщилась, давно утратив розоватый цвет и блеск свежего рубца, однако две эти линии оставались такими же прямыми и ровными, как в тот день, когда их вырезала чья-то неведомая мне твердая рука.

— Вот почему ты вспомнила о Дрого!

— Он хотел, чтобы я вскрыла нарыв, но отказывался снять тунику до той поры, пока боль не стала нестерпимой.

— Судя по состоянию шрамов, крест вырезан достаточно давно. Он…

Видимо, мои слова каким-то образом проникли в сознание спящего паломника, потому что он вздрогнул и, резко повернув голову в нашу сторону, спросил:

— Ты кто?

— А ты кто?

— Петр Варфоломей. — Он поморщился от приступа боли, вызванного резким движением. — Божий странник.

О том, что он не рыцарь, можно было судить не только по его лохмотьям, но и по весьма далекому от благородства лицу. Нос у него был кривым, словно его перебили в драке, зубы росли вкривь-вкось, а кожа была покрыта множеством язв.

— Ты воистину следуешь за Христом?

— Насколько у меня хватает сил.

— В самом деле? — спросила Анна, указывая на низ его спины.

Варфоломей заморгал крысиными глазками.

— Даже тело праведного Иова было с головы до пят одето червями и пыльными струпами. Каждый из нас должен нести свой крест!

— Господь воздаст тебе за труды. Скажи мне, паломник, не Он ли отметил твою плоть знаком креста?

Варфоломей взвизгнул и попытался соскочить с лежанки. Припарка упала с его спины, осыпав мясистыми листьями пол палатки. Я ожидал подобной реакции и успел схватить паломника за плечо, дабы уложить его на прежнее место. Варфоломей извивался словно угорь, однако Берик, молодой варяг, окликнувший меня на дороге, пришел мне на помощь и скрутил ему руки.

— Кто вырезал на твоей спине крест?

— Я сделал это сам в знак своей преданности Богу.

— Интересно, как же ты смог это сделать? Тебе кто-нибудь помогал?

— Да. Один мой приятель.

— Как его зовут?

— Его уже нет в живых.

— Да неужели? — Стараясь не обращать внимания на исходившую от паломника ужасающую вонь, я склонился над лежанкой и прошептал ему на ухо: — Варфоломей, подобный крест украшает не только твою спину. Я видел его на спинах двух рыцарей, которым не помогла и их набожность. Они мертвы.

— Мертвы?

Из его полуоткрытого рта начала сочиться слюна.

— Ты когда-нибудь слышал о Дрого из Мельфи и о Рено Альбигойце?

— Я знаком с рыцарем Рено. Мы оба — провансальцы.

— Значит, ты знаешь о том, что с ним случилось: его тело, изъеденное червями, было найдено в канаве. — Я достал нож и плашмя приложил его лезвие к шее паломника. Почувствовав прикосновение холодного металла, Варфоломей замер. — Смотри, как бы и тебя не постигла такая же участь.

Безобразное лицо паломника скривилось в плаксивой гримасе.

— Смилуйся надо мной! — захныкал он. — Я пришел сюда за исцелением, а не за смертью! Господи, помилуй своего преданного слугу! Огради меня от врагов и беззаконников, пытающихся поймать мою душу в ловушку! Боже милостивый, лишь Ты один — мое прибежище и защита! Помилуй…

— Замолчи! — оборвал его я. — Не призывай Его святое имя, иначе Господь посетит тебя новыми скорбями. Зачем ты вырезал этот крест?

— Я хотел выказать свою преданность.

— Кому?

— Господу Богу.

Я ударил плоскостью ножа по только что вскрытому Анной нарыву, и паломник взвыл от боли.

— Если одни и те же знаки появляются на спинах сразу у нескольких человек, людьми этими движет отнюдь не благочестие. Ты являешься членом тайного ордена или братства и это ваш знак?

— Да! — взвыл Варфоломей. — Это верно, братство существует. Но тебе этого не понять, ибо оно основывалось на чистоте и праведности!

— Братство праведников? — переспросил я. — Но тогда почему вы делаете из этого секрет?

— Потому что мы со всех сторон окружены слугами Дьявола! Потому что Божье воинство прогнило насквозь! Потому что наши военачальники забыли и думать о Боге и пали жертвой собственной алчности, а наши воины погрязли в грехах и богохульстве! Зачем бы еще Бог оставил нас у стен этого города? Мы вопием к ним, дабы они исправили свои пути, однако они нас не слышат. Потому-то мы встречаемся тайно и скрываем знаки своей веры — в противном случае нас растерзают эти хищные волки, служащие самому Сатане!

— Стало быть, Дрого и Рено тоже входили в ваше братство?

Я не знал, можно ли верить всем его словам, однако не сомневался, что хотя бы часть из них правдива.

— Не скажу.

— Нет, скажешь!

Я вновь ударил его, правда, на сей раз рядом с раной.

— Нет. Я не могу сделать этого. Мы поклялись хранить тайну. И даже если бы я нарушил клятву, то не смог бы выдать своих товарищей, потому что не знаю их имен.

— Неужели ты не встретил там ни одного знакомого лица?

— Мой взор был обращен единственно к Богу!

Поняв, что Бог не собирается карать его за клятвопреступление, Варфоломей явно приободрился.

— Если ты никого не знал, то как же ты стал членом этого братства?

— Мой друг, которого уже нет в живых, привел ко мне одно духовное лицо. Она говорила со мною много часов и открыла мне истину и смысл покаяния. После этой беседы…

До меня вдруг дошел смысл сказанного.

— Ты сказал «она»? — воскликнул я, перевернув его на спину. — Этим духовным лицом была женщина? Это еще что за ересь?

— Не ересь, но сама истина Христова! Разве не женщиной была пресвятая Дева Мария? Почему же Сара…

— Сара? Эта женщина звалась Сарой? — Мне казалось, что я вишу над пропастью, держась за тонкие, готовые оборваться веточки. — Она из Прованса?

Варфоломей покачал головой, поразившись моей горячности.

— Конечно же нет! Мне кажется, она гречанка, хотя она и не говорила об этом. Я знаю только ее имя.

— Деметрий!

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. У входа в палатку стоял Сигурд, за спиной которого маячил какой-то печенег. Мой друг был мрачен как туча.

— В чем дело? — спросил я.

— Нас вызывает Татикий.

— Он может и подождать, — отмахнулся я. — У меня тут срочное дело.

— Тебе придется отправиться с нами. Татикий решил покинуть Антиохию.

Пока мы бежали к шатру Татикия, Сигурд не проронил ни слова. Мои опасения усилились, когда я увидел перед шатром группу норманнских рыцарей. Впрочем, они не стали чинить нам препятствий. Охранников Татикия нигде не было видно.

Я всегда считал его шатер достаточно просторным, однако сейчас он был переполнен людьми. Внутри, возле входа, стояли еще четверо норманнов: трое из них — в доспехах, а четвертый — закованный в цепи. Они образовали неподвижную массу из стали, вокруг которой торопливо сновали слуги Татикия с узлами одежды и связками оружия. Делившая палатку надвое роскошная занавеска была снята с петель, икона с изображениями трех святых воинов исчезла. В центре, возле посеребренного кресла, стоял необыкновенно возбужденный Татикий.

— Деметрий! Ну наконец-то!

Он сплел руки и хотел было шагнуть вперед, однако вместо этого плюхнулся в кресло.

— Ты собираешься вернуться домой, мой господин? — спросил я.

— Да.

— Почему?

— Чтобы поскорее прекратить эту бессмысленную осаду. И из соображений собственной безопасности.

— Пока тебе служат варяги, ты находишься в безопасности. — Сигурд шагнул вперед, взяв в руки свой огромный топор. — Грубые норманны тебя не потревожат!

— Все наоборот! — взвизгнул Татикий. — Именно они…

— Именно мы спасли его.

Стоило лидеру норманнов заговорить, как он и его властный голос завладели всеобщим вниманием. Он стоял ко мне спиной, а голова его была скрыта под шлемом, и потому я не узнал его сразу, хотя меня и должны были насторожить его внушительные размеры. Он повернулся ко мне лицом, и я увидел под шлемом его пятнистую красно-белую кожу, рыжую бороду, темные волосы и светлые, как зимнее небо, глаза.

— Я обязан господину Боэмунду жизнью, — заявил Татикий, нервно почесывая свой золотой нос, как будто он и впрямь чесался.

— Но каким образом?

— Мы раскрыли заговор, — спокойно ответил Боэмунд. — Подлый заговор врагов императора.

— Они хотели убить меня, представляешь? — пискнул Татикий. — Меня, великого примикирия[164], полномочного представителя самого императора!

— Какое коварство! — вкрадчиво заметил Сигурд.

— Но зачем? — спросил я. — Чего они хотели этим добиться?

Боэмунд повернулся к человеку, закованному в цепи.

— Ну, червь? Чего вы хотели достичь этим злодеянием?

— Помилуй меня, мой господин! — Пленник, лицо которого было скрыто длинными волосами, застонал, когда Боэмунд ударил его по колену. — Смилуйся надо мной!

— Отвечай немедля!

— Я собирался пробраться в палатку евнуха поздно ночью и вонзить нож в его сердце. Я презираю греков! Их присутствие в нашей армии навлекло на нас гнев Божий. Они обещали кормить нас, но мы голодны! Они обещали нам золото, но в наших карманах ни гроша! Они обещали помогать нам, но так и не покинули своих дворцов! Теперь по приказу императора они подкупили турок, чтобы те вырезали нас всех до единого! — Его голос, до этого казавшийся на удивление бесстрастным, звучал все громче. — Только после того, как мы очистим свой лагерь от этой грязи, Господь дарует нам победу! Только…

— Достаточно.

Боэмунд отвесил пленнику звонкую пощечину. Тот мгновенно умолк.

— Ты видишь, Татикий, сколь невежественными бывают иные наши воины? Мне остается надеяться на ваше снисхождение, но, увы, греки не пользуются у наших воинов особой любовью. Сколько бы я ни спорил с ними, они по-прежнему считают вас подлым и трусливым народом.

— И как же вам удалось раскрыть заговор? — поинтересовался я.

Боэмунд даже не взглянул в мою сторону.

— Его предал один из сообщников.

— Мы должны благодарить за это Бога, — с жаром воскликнул Татикий. — Деметрий! Кто, как не ты, должен был обеспечивать мою безопасность и предупреждать о возможных заговорах и изменах? Ты оплошал и подвел меня. Своим спасением я обязан лишь любезности Боэмунда!

Я опустил голову и промолчал, хотя мне на ум пришло довольно любопытное объяснение моей оплошности.

— Но если заговор раскрыт, а преступник схвачен, то зачем тебе покидать лагерь? — вмешался в разговор Сигурд. — Отказаться от осады было бы сейчас…

Татикий вскочил с кресла и высокомерно посмотрел на Сигурда.

— Я не отказываюсь от осады, командир! Если ты намекаешь, что я собираюсь это сделать, мне придется протащить тебя в цепях по всей Анатолии, чтобы поучить смирению!

Топор в руках Сигурда слегка дрогнул, однако варяг сумел сдержаться и промолчал.

— Боюсь, что примеру этого негодяя могут последовать и другие, — произнес Боэмунд, указывая на пленника. — В моем лагере и вообще среди франков назревает буря, и я не могу обещать, что мне удастся сорвать все планы заговорщиков.

— Если бы речь шла лишь о моей безопасности, это не имело бы никакого значения, — сухо заметил Татикий. — Но существуют и куда более серьезные соображения. Чтобы довести осаду до ее логического завершения, нам необходимо подкрепление. Император проводит военную кампанию в Анатолии. Я же хочу взять на себя роль посла и убедить его в необходимости прибыть сюда вместе со всем своим войском.

Боэмунд кивнул:

— Мудрый план. Хотя…

— Что тебе в нем не нравится?

— Если ты покинешь нас сейчас, когда наши перспективы представляются незавидными, многие истолкуют твое поведение превратно. Одни решат, что ты был движим страхом, другие обвинят тебя в малодушии. Увидев, что греки отказались от участия в походе, наши предводители сочтут себя свободными от клятвы, некогда данной императору, и откажут ему в возврате земель.

— Встретившись с императором на поле боя, они тут же осознают свою ошибку.

— Будет лучше, если ты как-то продемонстрируешь нам свое доверие и этим убедишь моих соратников остаться верными императору. Скажем, если ты временно пожалуешь кому-то из военачальников часть захваченных нами территорий, никто не усомнится в честности греков. — Заметив недоумение Татикия, Боэмунд добавил: — Отдав под наше временное правление земли, которые мы со временем завоюем и которые, конечно же, будут принадлежать императору, ты обретешь благоволение франков, не заплатив за это практически ничего.

Боэмунд не смог скрыть алчности ни в голосе, ни в глазах, устремленных на евнуха. Татикий, к его чести, ответил ему тем бесстрастным взглядом, с каким обычно появлялся во дворце. Я очень надеялся, что он заметит сомнение, отчетливо написанное на моем лице.

— Твои слова исполнены мудрости, господин Боэмунд, — произнес он наконец. — Мне не хотелось бы, чтобы кто-либо использовал мой отъезд как повод нарушить клятву. Тот, кто сделает это, рано или поздно ответит не только перед Господом, но и перед моим императором. В знак особого моего благоволения к вашему народу я последую твоему совету.

Мне показалось, что Боэмунд по-гадючьи высунул язык и жадно облизнул губы.

— Твой племянник Танкред претендует на земли Мамистры, Тарса и киликийской Аданы. Я передаю их в его владение, как вассалу императора.

По спине Боэмунда прошла судорога, словно его пронзили копьем.

— Но ведь земли Киликии были отвоеваны у армян! — оскорбленно запротестовал он. — Император не вправе ими распоряжаться!

— В свое время армяне захватили их у императора. Теперь они принадлежат Танкреду. Я сейчас же прикажу своему писцу составить соответствующую хартию. Мало того, — продолжил Татикий, не давая Боэмунду опомниться, — в знак того, что я вернусь сюда в ближайшее время, я оставлю здесь, у стен Антиохии, свой шатер и своих людей.

— Мы будем дорожить ими, мой господин. — Голос Боэмунда вновь звучал спокойно, хотя лицо налилось кровью. — Но ты не должен забывать о собственной безопасности. Дорога, ведущая в Филомелий, опасна. Кто будет охранять тебя в этом рискованном путешествии?

— Я отправлюсь морем из Святого Симеона и возьму с собой отряд печенегов. Командование варяжским отрядом остается за Сигурдом. Ты же, Деметрий, будешь заботиться о благополучии наших обозников.

— Что станет с норманнским заговорщиком? — спросил я.

— Мы будем судить его по нашим законам, — резко ответил Боэмунд.

— Вот и прекрасно! — Татикий хлопнул в ладоши и поднялся из кресла. Таким собранным и уверенным в себе я не видел его уже несколько месяцев. — Я должен заняться последними приготовлениями и отправиться в путь. Дело не терпит отлагательств, а дорога длинна. — Он вновь повернулся к Боэмунду. — Я доложу императору обо всем, что видел, и буду просить его прийти на помощь своим благородным союзникам.

Боэмунд поклонился.

— Я же буду молиться, чтобы он поспел вовремя.

Татикий, ехавший верхом на сером жеребце, отбыл через два часа. Сопровождавшие его две сотни печенегов, чьи длинные копья походили на прутья огромной клетки, шли пешком, за ними следовало две дюжины лошадей с поклажей. Мы не хотели терять животных и отправили с ними небольшой отряд варягов, которые и должны были пригнать их из гавани. С тяжелым сердцем я наблюдал за тем, как эта колонна двигалась навстречу бледному солнцу, медленно опускающемуся за горами в море.

— Вряд ли мы его снова увидим, — заметил Сигурд. Я грустно усмехнулся.

— Потому что он не вернется? Или потому что нас здесь не будет, когда он вернется?

На лезвие топора Сигурда легло принесенное ветром перышко, должно быть потерянное недавно вылупившимся птенчиком. Он смахнул его рукой и не ответил мне.

15

Я не поверил ни единому слову Боэмунда о якобы раскрытом им заговоре и в скором времени имел возможность убедиться в своей правоте. Мало того, что признавший свою вину норманн так и не был наказан; когда через несколько дней я встретил его вновь, он ехал на прекрасном жеребце, щеголяя дорогой одеждой. Вне всяких сомнений, он получил все это в подарок от своего господина.

Через две ночи после отъезда Татикия мне открылись и кое-какие планы Боэмунда. Поздним пасмурным вечером возле моей палатки появился темноволосый франкский священник, в котором я узнал Стефана, присутствовавшего при моем разговоре с Адемаром.

— Его милость епископ Пюи шлет вам поклон, — обратился он ко мне и Сигурду. — Наши военачальники сегодня собираются на совет, и ваше присутствие было бы полезно.

— Полезно для кого? — спросил я, не доверяя никаким приглашениям франков.

— Придете — увидите.

Как командир Сигурд обязан был присутствовать на совете, но он настоял на том, чтобы я отправился вместе с ним.

— Должен же кто-то сдерживать мой пыл. Я не доверяю Боэмунду. Когда имеешь с ним дело, нужно держать топор наготове!

Заседание совета проходило в палатке Адемара. Оттуда было вынесено все убранство, и появились четыре скамьи, составленные в привычный квадрат. Графу Раймунду вновь удалось усесться лицом к входу, так что его видели все входящие. Сам епископ сидел справа от него. На стоявшей слева от них скамье расположился Боэмунд в великолепной мантии цвета красного вина, подпоясанной золоченым ремнем. Дабы не встречаться с ним взглядом, я устроился на краю скамейки, стоявшей напротив Адемара. Почти сразу разгорелась очередная ссора.

— Мои господа, ответьте мне, что делают здесь эти деревенщины, эти презренные иноземцы, пришедшие сюда выведывать наши секреты? Епископ, пригласи своих рыцарей и прикажи им вышвырнуть их вон, в дерьмо, из которого они выползли!

Эти слова были произнесены герцогом Нормандским, по-коровьи раздувавшим свои пухлые щеки. Герцог слегка покачивался, сшитая из дорогого шелка туника едва не лопалась на его жирном животе. Он был известен прежде всего тем, что почти все время осады находился на побережье вдали от Антиохии. Можно было только гадать, что означает его внезапное возвращение. Я знал, что Сигурд ненавидел его более всех прочих норманнов, ибо герцог был родным сыном того самого ублюдка, который захватил и залил кровью родину Сигурда[165].

— Успокойся, герцог Роберт, — подал голос Адемар. — Эти люди представляют здесь византийского императора, которому все вы давали клятву на верность. По этой причине я и пригласил их на совет.

— Собака может лаять, когда рядом нет хозяина, но ты же не усаживаешь ее за свой стол! Это не благородные рыцари, а грязные бродяги. Они нам не ровня!

Адемар нахмурился.

— Все мы равны пред Господом, пока храним Его мир. В скором времени, для того чтобы выжить, нам понадобится собрать воедино все свои силы.

Прозвучавшая в его словах угроза заставила рыцарей замолчать. Они вернулись на свои места, пылая от возбуждения. Адемар прочел молитву и повернулся к герцогу Готфриду.

— Герцог Лотарингский принес нам новости.

— От моего брата Балдуина, — объяснил Готфрид, вставая. Украшенный драгоценными камнями крест качнулся у него на груди. — Он прислал гонца из Эдессы.

Во время нашего похода по Анатолии безземельный брат герцога Балдуин вместе со своей армией отделился от нас и направился на восток, надеясь захватить для себя армянские земли. Череда насилия, вероломства и убийств, согласно слухам, позволила ему стать сначала наследником местного правителя, а после кровавого свержения последнего — тираном Эдессы и всех прилегающих к ней земель. Я имел несчастье познакомиться с Балдуином еще в Константинополе и потому нисколько не сомневался в правдивости этих слухов.

— Балдуин извещает нас о том, что Кербога Ужасный, атабег Мосула, ведет к Антиохии огромное войско.

По палатке пополз испуганный шепот.

— Войско, собранное им в разных провинциях Турецкой империи, на землях Месопотамии, Персии и далекого Хорасана, для того чтобы навсегда изгнать нас из Азии. Когда Балдуин писал это послание, турецкое воинство находилось близ Эдессы. Уже через месяц, а может быть, и через две-три недели оно подойдет к стенам Антиохии.

В комнате поднялся такой гвалт, что Адемару пришлось ударить оземь своим епископским посохом. В следующее мгновение со скамьи поднялся мертвенно-бледный граф Гуго.

— Мы должны немедленно отступить! — заявил он дрожащим от волнения голосом. — Поражение не красит воинов. Нам ничего не остается, кроме как отойти в Гераклею или в Иконий и там соединиться с императорскими войсками. Не забывайте о том, что мы не более чем авангард христианства, готового в любую минуту прийти к нам на помощь. Совместными усилиями мы сможем справиться с любым врагом.

— Отступить?! — Раймунд смерил злополучного Гуго презрительным взглядом. — Неужели ты забыл о том, чего нам стоил этот переход? Неужели ты забыл о перевалах, столь высоких, что до них не долетали пирующие на трупах вороны, или о соляных пустошах? Если мы отправимся на север, камни и тернии обратят нашу армию в ничто еще до прихода турок. Помимо прочего, Иерусалим находится на юге, и я не сверну с этого пути до той поры, пока не сдержу своей клятвы пройти путем Господа!

Порыв графа был встречен одобрительными кивками и возгласами, хотя в них было не слишком много уверенности. Адемар что-то шепнул на ухо Гуго, однако не успел епископ вымолвить и слова, как со своего места поднялся Боэмунд. В самом его облике было нечто такое, что привлекало всеобщее внимание. Члены совета замолчали.

— Граф Раймунд сказал чистую правду. Вернуться назад мы не сможем — эта дорога нас погубит.

Он сделал небольшую паузу, дав присутствующим возможность выразить свое одобрение. Я заметил, что граф Сен-Жиль наполовину прикрыл единственный глаз и склонил голову набок, словно заснул. Боэмунд засунул большой палец под ремень и продолжил:

Но по-своему прав и граф Вермандуа. Поражение не красит воинов.

— И что ты нам посоветуешь? — полюбопытствовал Готфрид. — Коль скоро мы не сможем ни победить, ни отступить, нам остается ждать того часа, когда Кербога сожжет нас вместе с палатками?

Боэмунд и бровью не повел.

— Граф Лотарингский спрашивает, что мы должны делать в этой ситуации? Я могу ответить. Кербога Ужасный набросится на нас, как разъяренный бык. Если мы вступим в сражение, он насадит нас на один рог, если попытаемся бежать — на другой. Если мы будем пребывать в бездействии, он растопчет нас своими копытами. Что же нам остается?

— Говори!

— Мы можем поразить его между глаз! — В руке его невесть откуда появился нож. Боэмунд обхватил ладонью выточенную из кости рукоять. — В оставшееся время нам необходимо взять город и вновь превратить его в неприступную крепость, способную противостоять любым силам турок. Вот уже полгода мы подобно женщинам торчим у этих стен, надеясь на то, что Господь вот-вот явит нам чудо и распахнет перед нами городские ворота. Появление Кербоги это знак свыше! Если мы не сможем овладеть городом, значит, мы зря отправились в этот поход! Известие о приближении воинства Кербоги меня нисколько не испугало. — Он покосился на Гуго и продолжил: — Я рад тому, что теперь, когда пламя разгорелось по-настоящему, мы можем испытать свою веру. В любом другом случае нас ждет погибель. Что скажет на это совет?

— Что мир Христов для нас превыше всего, — осторожно заметил Адемар. — Здесь не место оружию.

— Боэмунд сошел с ума от голода! — воскликнул Гуго. — Что значит «взять город»? Мы что, должны постучаться в его ворота? Шесть месяцев подряд мы пытаемся взять город…

— Нет! — Боэмунд с силой ударил кулаком по раскрытой ладони. — Шесть месяцев подряд мы страдаем от безделья! Пора взяться за ум, иначе будет поздно! Все наши планы провалились. Греческий правитель оказался ненадежным союзником, а его оскопленный фаворит в самую трудную минуту покинул нас. Мы сможем выбраться из этой ловушки, лишь справившись с отчаянием. Смирение хорошо в мирное время, во время войны главной добродетелью становится слава. И потому совет должен принять решение о том, что военачальник, которому удастся завладеть городом, станет его единовластным правителем. Если победителя будет ждать достойная награда, городские стены тут же обратятся в прах!

— Нет! — Несмотря на преклонные годы, Адемар смог перекричать внезапно расшумевшееся собрание. — Этот город не может принадлежать никому!

— Кроме самого Папы? — Не вставая с места, Роберт Норманнский указал толстым пальцем на епископа. — Всем нам известно, что Рим предпочитает правителям собственных вассалов, претендуя не только на духовное, но и на светское единовластие. Твой господин не успокоится до той поры, пока не подчинит себе все земли от Рима до Иерусалима!

— Ты зря завел этот разговор, — предупредил Раймунд. — Или ты хочешь, чтобы прежние междоусобицы вспыхнули с новой силой?

— Мой владыка никогда не домогался власти над Антиохией! — заявил Адемар, гордо подняв голову. — Вы знаете, что его сердцем владеет один-единственный город, который находится совсем в другом месте. Что касается Антиохии, то она остается в руках неприятеля и потому любые разговоры о ней лишены всяческого смысла. Мы должны сражаться во имя Божье, и только в этом случае мы можем надеяться на победу. Мы — Божье воинство, и вознаграждать нас будет сам Бог! Если только Кербога не уничтожит нас прежде.

— К тому же вы поклялись вернуть эти земли императору, — пробормотал Сигурд, но его никто не услышал.

— Я не согласен с епископом Адемаром, — стоял на своем Боэмунд. — Да, мы сражаемся во имя Бога и надеемся на Его помощь, но при этом мы сражаемся как норманны, лотарингцы, фризы и даже провансальцы. Я требую, чтобы совет принял решение о передаче города тем, кто будет достоин этого.

Адемар трижды ударил своим посохом оземь.

— Совет созывался для решения совершенно иного вопроса! Либо мы начнем готовиться к встрече Кербоги, либо отступим назад. Мы хотим знать мнение совета. Кто из вас считает, что мы должны отступить?

Установилось молчание. Члены совета переглядывались, пытаясь понять, к какому мнению склоняются их соседи, однако никто так и не осмелился поднять руку и поддержать это предложение.

— Кто за сражение?

Раймунд и Боэмунд подняли руки одновременно, после чего их примеру — пусть и без особого энтузиазма — последовали и остальные члены совета.

Адемар кивнул головой:

— Решено. Мы встретим Кербогу здесь, у стен города.

— Ничего не решено, пока вы не посмотрите правде в глаза. Взять этот город сможет лишь тот, кому он будет обещан в награду!

Боэмунд толчком раздвинул скамейки и вихрем вылетел из палатки. За ним последовали его командиры.

— Боэмунду опять не повезло, — сказал кто-то сзади меня.

Я обернулся и увидел графа Раймунда.

— Он отослал вашего командующего, но Адемар по-прежнему сдерживает его амбиции. Как ты полагаешь, долго ли это будет продолжаться?

— До тех пор, пока франки будут хранить верность своему Богу и данной ими клятве.

Раймунд усмехнулся.

— Их Бог велит им пуще всего на свете беречь свои жизни. Что до клятвы, то кто здесь может теперь заставить их сдержать слово? Кучка саксов и писец? Ты чувствуешь себя в безопасности, Деметрий?

— Я уповаю на Бога, — ответил я, не задумываясь.

— А я — на крепкие латы и на острый клинок. Ваш лагерь находится на отшибе и граничит только с норманнами. Кербога придет с севера. Вы готовы держать первую линию обороны?

— Ты хочешь, чтобы я бежал, как Татикий?

— Я предпочел бы увидеть рядом с тобой императора с десятитысячным войском. Но коль скоро это невозможно, я предлагаю тебе покровительство. Вы можете перенести палатки в мой лагерь, и я обеспечу вашу безопасность.

— Татикий старался не присоединяться ни к одной из франкских группировок, опасаясь испортить отношения императора с прочими союзниками.

— Худшими эти отношения быть уже не могут: все они попросту ждут, кто из них предаст его первым. Что до Татикия, то его это больше не касается.

— Если мы примем твое предложение, норманны в очередной раз назовут византийцев трусами. Они скажут, что мы делаем это, чтобы оказаться подальше от наступающего с севера неприятеля.

— Пока что ваш главный враг находится на юге. — Раймунд пригнулся, чтобы выйти из палатки, и я поспешил вслед за ним. — Когда сюда явятся турки, мы окажемся зажаты между рекой и городскими стенами, и тогда будет не важно, где вы находитесь — у себя, у меня или даже у герцога Готфрида. — Он посмотрел на объятый тьмой север. — Бежать будет некуда.

16

Мы перенесли свой лагерь на следующий же день, втиснувшись на освободившиеся после гибели или бегства части провансальцев места. С каждым днем воздух становился все теплее, а небо — все ярче; деревья покрылись цветами, земля затвердела, однако ничто не могло развеять нависшей над нашим воинством зловещей тучи, предвещавшей скорую бурю. По ночам возле лагерных костров все только и делали, что шептались о Кербоге, а наутро в лагере недосчитывались еще нескольких палаток. Тем не менее наши военачальники так и не смогли, — а похоже, и не пытались — найти способ взятия города. Они занимались охраной своих башен и время от времени обстреливали защитников стен, однако не продвигались вперед ни на шаг.

Как-то раз в середине мая я отправился на реку и, сев на берегу, стал размышлять о том, как спасти Анну от турок. Несмотря на все мои уговоры, она категорически отказалась плыть на Кипр, заявив, что будет куда нужнее у стен Антиохии. Мне же казалось, что здесь будут нужны разве что гробокопатели. Я поднял с земли полную горсть гальки и принялся швырять ее в зеленоватую воду. Если бы я мог с такой же легкостью отбросить от себя все печали и заботы…

Неподалеку раздался лязг оружия. Я огляделся и увидел выше по течению группу людей, столпившихся возле самого берега. Они яростно размахивали в воздухе орудиями из деревенского арсенала: топорами, молотами и секачами. Среди них я заметил блеск одинокого клинка.

Я вскочил на ноги и побежал к ним. Это были франкские крестьяне, одетые в такое тряпье, которым хороший хозяин не стал бы даже чистить лошадь. Противостоявший им человек в тюрбане, судя по всему, был турком, случайно забредшим на наши позиции. Они травили его, словно собаку, и вот-вот должны были либо выпустить ему внутренности, либо загнать его в реку.

— Что вы делаете? — крикнул я, подбежав поближе.

— Мы поймали шпиона! — Один из франков отскочил назад, увернувшись из-под удара турецкого клинка. — Господин Боэмунд даст за его труп хорошие денежки!

— Деметрий Аскиат? — Исмаилит с трудом отразил удар секача и посмотрел в мою сторону. Я неожиданно понял, что вижу перед собой не турка, а сарацинского оружейника Мушида. — Во имя твоего и моего Бога, отгони от меня этих псов!

— Оставьте его!

Я извлек из ножен меч, который в эти дни постоянно висел у меня на боку, и направил его на стоявшего возле меня франка.

Франк, костлявый и лысый крестьянин, плюнул мне под ноги.

— Он наш! Смотри, грек, как бы и тебе не досталось!

— Я не позволю франкским вилланам обижать человека, находящегося под моей защитой!

Я быстро размял запястья и, взмахнув мечом, выбил из рук франка занесенный для удара секач. Стоило другому крестьянину повернуться в мою сторону, как Мушид плашмя ударил клинком по костяшкам его рук, в которых тот держал тяжелый молот. Франк разжал пальцы и выронил свое орудие. Не успело оно упасть наземь, как третий крестьянин получил удар в живот и отлетел назад, я же тем временем взял свой меч за клинок и ударил еще одного противника набалдашником рукояти, разбив ему губу.

— Мы еще вернемся сюда, предатель! — предупредил меня сухопарый франк. Он бросил взгляд на лежавший у его ног секач, однако вид наших мечей предостерег его от опрометчивого поступка. — Я вернусь сюда со своими братьями и выпущу тебе все кишки, так что, когда я брошу тебя в реку, ты доплывешь до самого Святого Симеона!

Он заковылял прочь, уводя за собою побитых товарищей.

— А ты неплохо дерешься, хотя меч у тебя не из лучших.

Мушид отер свой клинок краем белого шерстяного халата, проверил, нет ли на нем трещин, и вернул его в ножны. При этом раздался еле слышный шипящий звук.

— Фехтованию меня учили варяги. Боюсь, что в скором времени мне придется сражаться уже не с крестьянами, вооруженными секачами.

Мушид поднял брови.

— Ты имеешь в виду Кербогу? — Заметив мое изумление, он рассмеялся. — Деметрий, ты забываешь, что мне приходится много путешествовать. Последние несколько недель повсюду говорят только о нем.

— И где он находится сейчас?

«Интересно, — подумал я, — какие еще слухи известны этому улыбчивому странствующему мастеру и кому он их рассказывает?»

— У Эдессы, — ответил Мушид. — Он рассчитывал сразу покорить этот город, но его защитники оказались крепче, чем он думал. Подозреваю, что скоро он уйдет оттуда и поспешит сюда, где его ждут более значительные битвы.

— И более легкие противники.

— Брось, Деметрий! Ты совсем неплохо управляешься с мечом. — Он посмотрел на небо. — Мне нужно торопиться. В этом мире без мечей воевать невозможно. Может быть, ты меня проводишь? Мне не хотелось бы пачкать клинок кровью простолюдинов.

Пока мы шли мимо норманнских линий обороны, мне в голову пришла неожиданная мысль.

— Ты сказал, что тебе приходится много путешествовать. А в Персии ты когда-нибудь бывал?

— И не раз. Говорят, что один из моих мечей находится у самого исфаханского султана!

— Тогда ответь мне, доводилось ли тебе что-нибудь слышать о почитании персидского божества, именуемого Митрой?

Мой вопрос озадачил Мушида.

— Вот уже четыре столетия — с тех самых пор, как Пророк, хвала ему, открыл им глаза на истину, — персы не знают иного Бога, кроме Аллаха.

— Значит, ты никогда не слышал о Митре?

— Никогда. Но почему ты спрашиваешь?

Вместо ответа я задал очередной вопрос:

— Ты дружил с Дрого. Вы с ним когда-нибудь говорили о религии?

— Совсем немного. Подобные разговоры могли бы омрачить наши отношения. По-моему, он был очень набожным человеком. — Мушид наморщил лоб. — Сначала ты спросил меня о древних богах, затем о смерти Дрого. О чем ты хочешь узнать на самом деле?

— Я хватаюсь за любую ниточку. Убийца Дрого не найден и поныне.

— Это плохо. Чем меньше мы знаем о делах Сатаны, тем он сильнее.

— Стало быть, он силен сейчас как никогда.

Какое-то время мы шли молча, держа руки на рукоятях мечей, дабы обескуражить норманнов, бросавших на нас неприязненные взгляды. Первым молчание нарушил Мушид.

— Если бы жертвой убийц стал человек из нашей деревни, я бы искал преступников среди его друзей, любовниц, слуг или господ.

— Друзья Дрого в тот день находились возле моста и занимались строительством башни. К месту преступления нас привел его слуга. О его любовницах мне ничего не известно. — Я невольно вспомнил о Саре, которую видели многие, но никто не мог разыскать. — Что же касается его господина Боэмунда…

Только теперь я понял, где мы оказались. Не успел я произнести имя Боэмунда, как мы вышли на широкую площадь, посреди которой стоял его огромный шатер в красную полоску. Наверху висел стяг с вышитым на нем серебристым змеем.

— Здесь я должен тебя покинуть, — сказал Мушид.

— Так ты шел к Боэмунду? — Мне вновь вспомнился омерзительный грех Танкреда. — А известно ли тебе, как поступают норманны с такими же исмаилитами, как ты?

Мушид улыбнулся.

— Если речь идет о возможной выгоде, норманны готовы забыть о ненависти. Боэмунд ищет средство проникновения в город. Возможно, я смогу обеспечить его необходимым оружием. Спасибо, что проводил.

Он кивнул мне и нырнул в палатку. Никто не остановил его.

Двумя неделями позже, в конце мая, Сигурд, Анна и я сидели у костра и лакомились тушеной рыбой. После того как мы перебрались в лагерь Раймунда, проблемы с провиантом у нас практически исчезли, ибо дорога к морю находилась под контролем провансальцев. Впрочем, нас это не радовало. В те дни каждая трапеза могла быть последней перед приходом турок, и потому хлеб казался нам пеплом. Наступление лета также не улучшило нам настроения, поскольку в жару доспехи казались особенно тяжелыми, а мухи, роившиеся над прибрежными болотами, не оставляли нас в покое ни на минуту. Мы больше не голодали, однако теперь в тело нашего воинства вцепилась страшная костлявая рука болезней и мора. И все-таки более всего мы страшились появления Кербоги. Его воинство, по слухам, могло появиться у стен города всего через несколько дней.

— Подумать только, прошел целый год с тех пор, как мы покинули Константинополь, — сказал Сигурд.

Он выловил в котелке кусок рыбы и принялся есть ее прямо с ножа. — К тому времени, когда ты сможешь увидеть своего внука, у него самого уже будут дети.

— Если я доживу до этого, то готов подождать.

Если все шло хорошо, Елена уже должна была разрешиться от бремени. Каждую ночь я молил Бога о даровании здоровья ей и ребенку и просил свою покойную жену Марию молиться о них в загробном мире. Мы так и не получили от них ни единой весточки.

Мне казалось, что мрачная тень смерти нависла над всеми близкими моему сердцу людьми.

— Я буду счастлива, если нам удастся дожить до начала следующего месяца, — заявила Анна. — Кербога совсем рядом, а франки никак не выяснят отношений.

— Не говори так! — одернул ее я. — Мойры слишком часто прислушиваются к нашим глупым надеждам и позволяют им сбыться. Стоит пожелать прожить месяц — и они выполнят твое желание с убийственной точностью.

— Все это пустые предрассудки, — усмехнулась Анна. — Ты меня поразил… Что это?

Она указала за костер, заметив в темноте какое-то движение. Через несколько мгновений возле костра появился мальчишка ростом мне примерно по пояс. Волосы и одежда его торчали клочьями, лицо покрывала грязь, однако глаза ярко горели в свете костра, а голос был чист, как родник.

— Кто из вас Деметрий Аскиат?

Я изумленно протер глаза. Дым образовывал за головой мальчишки некое подобие нимба, а лицо его горело огнем, словно это был какой-то кудесник, от которого исходило чудесное сияние, казавшееся особенно ярким в ночной темноте.

— Деметрий — это я. — Я дотронулся до лежащего рядом камня, надеясь, что его грубое естество позволит мне сохранить связь с этим миром. — Зачем я тебе?

Видение наморщило чело, силясь вспомнить нужные слова.

— Ты желал говорить с моей госпожой.

— В самом деле? — Грубый голос Сигурда тут же обратил мои иллюзии в ничто, и я увидел стоявшего возле костра маленького оборванца. — Деметрий, ты мне ничего не говорил об этом!

Я не обратил внимания ни на него, ни на сердитый взгляд Анны.

— Кто твоя госпожа?

— Ее зовут Сарой. Ты должен пойти к ней один, — добавил он, заметив, что Анна и Сигурд поднимаются на ноги.

Мальчишка быстро вел меня через лагерь к реке. Многие из тех, кто сопровождал армию, уже разбежались, и расстояния между кострами стали заметно больше. Время от времени мой провожатый совершенно исчезал из виду, растворяясь в ночи, словно дымка, однако каждый раз я вновь находил его взглядом и устремлялся вслед за ним. Заметив у реки светлое пятно, я решил, что он остановился, и решил его нагнать.

— Деметрий Аскиат! Ты ответил на мой зов. Или, может, это я вняла твоему зову.

Я остановился как вкопанный. Куда подевался мальчишка, я так и не понял, но светлое пятно оказалось женщиной со спокойным и благозвучным низким голосом. Сколько я ни вглядывался во тьму, я мог разглядеть только ее белое платье.

— Ты — Сара?

Она тихо рассмеялась — или это волна плеснула о берег?

— У меня много имен. Тебе я известна под именем Сара.

— Кем ты была для Дрого?

Я вытянул руку, надеясь найти рядом с собою дерево или камень. Увы, опереться мне было не на что.

— Наставницей.

— Так это ты научила его вырезать кресты на спинах?

— Этому я его не учила. — В голосе Сары прозвучало такое сожаление, что мне тут же захотелось приласкать и утешить ее. — Всегда будут находиться люди, извращающие учение.

— Ты имеешь в виду Дрого и Рено?

— Они неповинны в этом. Сердце Дрого обратилось в тернии, ранившие своими шипами тех, кто отваживался к нему приближаться. Что касается Рено, то он всего-навсего слишком истово следовал за Дрого.

— И чему ты их учила?

— Вере в Господа. Чистому пути.

— Разве в этой армии недостаточно священников и епископов, которые учат тому же?

Я вновь услышал ее мелодичный смех.

— Священники и епископы? Они служат своим господам, князьям этого мира. Они учат повиновению, твердят, что оно позволит воинам получить достойную награду в этой войне. Священники нисколько не заботятся о состоянии душ своих пасомых. Посмотри на этот лагерь, Деметрий, — разве ты не видишь, что Господь нас покинул?

— Он всегда рядом, но мы в слепоте своей не видим Его!

— Если бы души наши были чисты, мы исполнились бы блаженства. Этот лагерь превратился в грязное и зловещее место, где правят вороны и рыщут волки. Освободить нас сможет только молитва и истина! «С нами Бог», — говорят ваши князья и священники, не ведая близости своего часа. Их души поражены пороком. Спастись смогут только праведники. Все остальные обратятся в прах.

Меня внезапно пробрал озноб.

— Возводя хулу на священство, ты совершаешь измену!

— Ты и сам в это не веришь. В глубине сердца ты знаешь, что я говорю правду.

— Я знаю, что твои адепты бывают в языческих капищах и погибают от рук убийц. И этой-то чистоте ты их учишь?

— Нет! Они отказались следовать за мною! Я полагала, что Дрого ищет спасения, он же мечтал лишь об отмщении!

Хотя я и не видел лица Сары, чувствовалось, что слова мои задели ее за живое. У меня возникло странное ощущение, как будто я ненароком разбил какую-то драгоценность.

— Об отмщении? Что могло вызвать у него мстительные чувства?

— Потеря брата. Нескончаемые страдания, которые он испытывал на равнинах Анатолии и здесь, у стен Антиохии.

Затрепетав, словно затерявшийся в ночи мотылек, белое платье стало удаляться.

— Но кому он хотел мстить? Его брат был убит турками во время марша. Он мстит им?

Голос Сары стал звучать глуше.

— Мне казалось, что в своей скорби он мог принять истину. Его сердце было открыто для Бога. Однако в отверстое болью сердце могут входить и иные силы. Они-то и захватили душу Дрого.

Я уже не видел ее. Стоило ей замолчать, как сердце мое захлестнула волна одиночества.

— Постой! — взмолился я. — Ты побывала в палатке Дрого за час до его кончины. О чем вы с ним говорили?

— Я призывала его вернуться к свету, но он нашел себе нового учителя и отказывался внимать моему гласу.

— Кого он мог найти в этой глуши? — спросил я. — Мне важно знать, что привело его к такому концу.

Сара вновь рассмеялась, однако на сей раз в ее смехе звучала грусть.

— Продолжай искать, и, быть может, ты найдешь то же, что искал и нашел он.

— Ты о чем?

— Об истине.

— О какой истине?

— Этого я тебе сказать не могу. Прежде тебе придется отказаться от той лжи, которой учат ваши священники. Я открою ее тебе только после того, как ты по своей воле отвергнешь эту ложь и разоблачишь их тайны.

— Открой мне ее!

Я побежал на ее голос. Каковы бы ни были ее секреты, я отчаянно желал узнать их.

Увы, она исчезла, беззвучно ступая по луговым травам, и мне ответило лишь журчание речных вод.

17

Наутро я проснулся от сильной головной боли. Был первый день июня, и воздух с самого раннего утра дышал нестерпимым зноем. Впадавшие в Оронт ручьи и речушки давно пересохли, и для того чтобы смыть с лица пот и грязь, оставшиеся на нем после бессонной ночи, мне пришлось отправиться к реке. Холодная вода не облегчила моей душевной боли и не избавила мою душу от смятения.

Ближе к полудню граф Раймунд вызвал Сигурда к себе и попросил его взять на себя охрану стоявшей возле моста башни. Каждый час с востока прибывали все новые и новые разведчики, приносившие с собою свежие новости о продвижении армии Кербоги. Армия эта заполняла собою всю долину и составляла, по их прикидкам, до ста тысяч отборных воинов. Хотя столь большая численность войска замедляла его продвижение, Кербога мог достичь Железного моста, где северная дорога пересекала Оронт, уже к концу недели.

— Варягам следовало бы стоять в первых линиях обороны, а не охранять это место, — пожаловался Сигурд.

Мы стояли на вершине башни. Город простирался перед нами примерно на расстоянии полета стрелы. Расстояние полета стрелы, река, стены высотой в четыре человеческих роста — и по-прежнему все такие же неприступные.

— Когда начнется сражение, сотня варягов покажется чем-то вроде жалкого камешка под ногами тысяч турок.

— Камешек этот может сильно изранить им ноги!

— Ну и что из того? — Мои слова звучали резче, чем я хотел, однако я не пытался смягчить тон. — Тебя не волнует то, что мы погибнем в этом Богом забытом месте, населенном язычниками и варварами, вдали от наших домов и семей?

— Я нахожусь вдали от своего дома и семьи вот уже тридцать лет. Мне все равно где умереть: здесь, во Фракии или, скажем, где-нибудь в море.

— В Константинополе тебя ждет жена!

Варяг редко говорил со мной о своей супруге, но я знал, что та родила ему двух сыновей и кучу дочерей.

— Жена воина знает, что может овдоветь в любое мгновение.

Сигурд отвернулся в сторону, сочтя разговор со мной чересчур утомительным. Я облокотился на грубо обтесанный деревянный парапет. Плиты с оскверненных нами могил были весьма ненадежным основанием для сторожевой башни, и мне казалось, что это шаткое сооружение вот-вот рухнет, обратившись в груду щепок. При каждом движении Сигурда башня, в центре которой зиял провал, начинала угрожающе покачиваться.

Нервно вздохнув, я стал изучать округу. Солнце, стоявшее высоко над горизонтом, раскалило мои доспехи до такой степени, что мне казалось, будто я нахожусь в кузнице. Хотя до полудня было еще далеко, долина погрузилась в дневную дремоту. Я взял обеими руками стоявшее возле парапета ведерко с водой и, сделав несколько глотков, дал пролившейся воде стечь по бороде и шее. У подножия башни норманны прибивали шкуры животных к грубому каркасу, изготавливая щит, под которым можно было бы подобраться к стенам. Подобные меры представлялись мне запоздалыми. Впрочем, возможно, норманны собирались использовать это укрытие, чтобы разрушить мост и не позволить засевшим в городе туркам обойти нас с фланга.

— Ты хочешь, чтобы стрела угодила тебе в глаз? Натягивай сильнее, иначе в эту дыру будут целить все турки Антиохии!

Этот язвительный голос показался мне знакомым. Я высунулся из амбразуры и присмотрелся. Вокруг каркаса копошились человек десять под присмотром сержанта. Несмотря на то что он снял с головы шлем, его волосы слиплись от пота, а движения были некрасивыми и порывистыми. Сверху мне не было видно его лица, однако я был уверен, что знаю его имя.

Я сбежал вниз по шедшей внутри башни лестнице и выглянул наружу. Он стоял возле изгороди у основания насыпи.

— Куино! — окликнул я его.

Сержант резко повернулся. В то же мгновение меч оказался у него в руке. Хотя сейчас была не ночь и рядом с ним находилось множество воинов, он вел себя словно затравленный зверь.

— Лучше бы ты обходил меня подальше!

— Мне нечего бояться. А тебе?

— Я боюсь только развратных греков, на устах у которых ложь и яд!

— Ложь и яд?!

Не знаю, что послужило тому причиной: безобразный характер франка, мешавшая мне так долго завеса тайны и неведения или страх, вызванный приближением турок, но я вопреки своему обыкновению забыл и думать об осторожности.

— Разве это ложь, что ты, Дрого и ваши товарищи были учениками некой Сары, которая выдавала себя за пророчицу и призывала к неповиновению вашей законной церкви? Разве это ложь, что вы побывали в языческом капище в Дафне и зарезали вола на алтаре персидского демона? Разве это ложь, что двое из твоих друзей, твоих так называемых братьев, мертвы, а ты жив и видишь, как они упокоились в могилах?

Куино отреагировал на мои слова неожиданно резко. Он взревел, как дикий вепрь, схватил меня за ворот кольчужной рубашки и швырнул наземь. Удар о твердую землю выбил весь воздух из моих легких, и я лежал ошеломленный, беспомощно глядя, как Куино потрясает мечом над моей головой.

— Червь! Гадюка! Я отрежу твой ядовитый язык, дабы ты не мог больше лгать и захлебнулся собственной вонючей кровью! Кто сказал тебе об этом? Кто?

— Тот, кто видел все собственными глазами, — пробормотал я в ответ, пытаясь отползти назад.

— Я убью его! Убью! А потом я сделаю то же самое с тобой, грек! Ты не доживешь до прихода турок! Твоя наглость и ложь…

Он стоял прямо передо мною, нас разделяло всего два шага. Совершенно неожиданно к его ногам упал какой-то тяжелый предмет, поднявший целое облако пыли. Куино отскочил назад. Приподнявшись на локте, я увидел небольшой — размером с молоток — топорик, оставивший в земле глубокую выбоину.

Мы посмотрели наверх. Оттуда на нас взирал Сигурд, с трудом втиснувший в амбразуру широкие плечи.

— Прошу прощения за неосторожность, — проревел он. — Но учти: в следующий раз я могу поступить еще неосторожнее!

Воспользовавшись минутным замешательством Куино, я встал на ноги и поднял с земли свой меч.

— Я не знаю, ты ли убил Дрого, — обратился я к норманну. — Но мне известно, что на его лбу был начертан кровью знак Митры и что ты был вместе с ним в языческом капище. Если мы переживем приход Кербоги, я позабочусь о том, чтобы ты был изгнан из армии как еретик и предатель.

Странно дернув головой, Куино вернул свой меч в ножны.

— Тогда мне нечего бояться, ибо ты вряд ли уцелеешь в грядущей битве. Но я обещаю тебе последнюю милость: когда ты будешь бежать от турок, визжа словно женщина, удар, который убьет тебя, будет нанесен в грудь!

— Как это было с Рено?

— Не говори о том, чего не знаешь! — Он поддал ногой камень, отлетевший далеко в сторону. — А сейчас я займусь ловлей ворон, кормивших тебя этой ложью.

Куино решительно зашагал в направлении лагеря. Мне же оставалось только гадать, что означала его последняя угроза и какое я пробудил зло.

Этим вечером военачальники вновь собрались в палатке Адемара. На сей раз встреча их была мрачной и достаточно краткой, а учитывая ее последствия, я бы даже сказал — слишком краткой.

— Армия Кербоги подойдет к Железному мосту через два дня. Я усилил оборону моста, перебросив на него отряд, охранявший башню, однако против такой силы он, конечно, не выстоит, — угрюмо сообщил Раймунд. — И потому надо решить, где мы будем встречать противника.

— Если Кербога подойдет к Антиохии, наш поход можно считать законченным. — Герцог Готфрид хлопнул по коричневому кресту, вышитому на рыцарском плаще (как и большинство остальных правителей, он явился на собрание в доспехах). — Мы опозорим себя навеки!

— Какими силами мы располагаем? — спросил Адемар. — Граф Раймунд?

— Шестьсот сорок рыцарей, около пятисот лошадей и примерно три тысячи тяжелых пехотинцев.

— Герцог Готфрид?

— Двести двадцать всадников и не больше тысячи пехотинцев, которых с каждым днем становится все меньше и меньше.

— Господин Боэмунд?

Боэмунд, единственный из военачальников, явившийся на совет без оружия, удивленно поднял глаза.

— Триста конников и девятьсот пехотинцев.

После того как Адемар закончил опрашивать присутствующих, к нему подошел темноволосый отец Стефан и что-то прошептал на ухо.

— Всего примерно три тысячи рыцарей и пятнадцать тысяч пехотинцев. Какова численность воинства Кербоги?

— Кто ж их считал? — проворчал Сигурд. Раймунд смерил его взглядом.

— Их видел мой маршал. Он полагает, что турок в три-четыре раза больше.

— Помоги нам Господи, — еле слышно прошептал Гуго.

Если бы он побледнел еще больше, то сквозь кожу на лице можно было бы увидеть кости.

— Нам не остается ничего иного, как надеяться на Божью милость. — Адемар обвел взглядом квадрат сидящих, лицо его посуровело. — Что же касается места проведения битвы, то я предлагаю вынудить врага перейти через Железный мост и встретить его на этом берегу. Слева от нас будет река, а справа горный кряж, и тогда враг не сможет воспользоваться численным преимуществом и окружить нас. Что скажешь, граф Раймунд?

Раймунд кивнул:

— Это может сработать. А как отнесется к этому плану господин Боэмунд?

Он повернулся к Боэмунду, вырядившемуся в пышную шелковую мантию, больше уместную на пиршестве, чем на военном совете. Возможно, по этой причине тот до сих пор не проронил ни слова.

— Я считаю его мудрым, — ответил норманн. — Мне нечего добавить к сказанному.

— В самом деле?

На лице Раймунда застыло выражение недоверия. Все прочие участники совета тоже не сводили глаз с Боэмунда.

— Да, ты не ослышался. Придерживаясь точно такой же тактики, я выиграл битву при Алеппо.

— Войско, с которым ты сражался при Алеппо, было вчетверо меньше армии Кербоги. Ты был бы разбит, если бы я не остался в городе и не прикрыл тебя с тыла. На этот раз рассредоточить свои силы нам не удастся.

— Ты хочешь настроить меня против твоего собственного плана? — удивленно подняв бровь, спросил Боэмунд.

— Мне кажется странным, что ты не сказал ни слова о его недостатках.

— Ты только что сделал это сам. Основная наша проблема, которая мешает исполнению всех наших планов, — город. — На губах Боэмунда появилась самодовольная ухмылка. — Он представляется мне эдаким жерновом, висящим на наших шеях. Если мы не разобьем его прежде, чем сюда придет армия Кербоги, жернов сотрет нас в порошок!

— Ты уже говорил об этом, — холодно заметил Раймунд. — Это не важно.

Боэмунд рассмеялся.

— Не важно? Мой дорогой граф, смею тебя уверить, это куда важнее всего сказанного сегодня тобой. На самом деле важно только это! Сначала мы возьмем город, а уж после займемся выработкой наилучшей стратегии.

— Об этом не может идти и речи, — возразил Адемар. — Через три дня Кербога будет здесь.

— Неужто твоя вера столь слаба? Три дня — более чем достаточно для того, чтобы сотворить чудо. Я выступаю с этим предложением не первый месяц. В этой пустыне к разуму взывал лишь мой одинокий голос. Вы отказывались меня слушать и провалили осаду. Неужели вы не образумитесь и сейчас, в минуту смертельной опасности?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Адемар, знавший ответ наперед.

— Совет должен принять решение относительно будущего статуса Антиохии. Тот, кто возьмет его, тот и станет его властителем. Триумф одного спасет от гибели многих.

Прежде чем Адемар открыл рот, Сигурд вскочил на ноги.

— Совет не вправе решать подобные вопросы! Все вы — все мы — поклялись вернуть императору Алексею земли, некогда входившие в состав его империи. Никто не может ими распоряжаться, кроме него самого!

Это справедливое замечание еще недавно могло бы подействовать на правителей отрезвляюще, но сейчас оно прозвучало неуместно. На лице Боэмунда заиграла волчья улыбка.

— Когда твой господин соблаговолит сюда явиться, я первым встану перед ним на колени и исполню данную ему клятву! Пока же я утверждаю, что спасти нас от надвигающейся опасности может только эта награда. Я прошу членов совета выразить свое отношение к моему предложению.

Он опустился на скамью, спокойный и безмятежный, и обвел взглядом растерянное собрание. Графы и герцоги погрузились в мучительные раздумья, взвешивая его слова и гадая о его планах.

— Если город со временем будет передан императору, я не стану возражать против того, чтобы один из нас взял на себя роль его временного управляющего, — сказал Готфрид, вызвав своими словами всеобщее одобрение. — Военачальник, особо отличившийся при его взятии, может стать его законным временным управляющим.

— А что, если этот временный управляющий откажется возвращать Антиохию императору? — раздраженно поинтересовался Раймунд.

— Тогда совет признает его лжецом и вором и присудит ему соответствующее наказание. — Боэмунд произнес эти слова подчеркнуто уверенным тоном, хотя пальцы его при этом выбивали на скамейке нервную дробь. — И потом, кто из нас мог бы ограничиться Антиохией, зная о том, что впереди нас ждет святой город? Осталось понять, примет ли совет такое решение или мы будем ждать прихода Кербоги, не надеясь на победу?

Все голоса разом смолкли. Адемар вяло ударил своим посохом оземь и обратился к рыцарям:

— Я хочу услышать мнение совета. Согласны ли вы с тем, что в случае взятия города у него появится временный правитель?

— Я отвечу на это предложение согласием, — ответил герцог Нормандский. — Главное — взять город.

— Тем более что в этом случае мы не нарушим клятвы, данной императору, — поддержал его Готфрид.

Раймунд устало вздохнул.

— Боэмунд и так отнял у нас слишком много времени. Если он сумеет захватить город, почему бы ему не стать временным правителем? Что касается меня, то я начну готовиться к встрече Кербоги.

Адемар вновь обвел взглядом собрание:

— Кто против?

Ответом ему было молчание.

— Решение принято.

18

Всю эту ночь меня мучили кошмары. В одном из снов я снова стоял на высокой башне константинопольского дворца, глядя на залитое кровью поле, над которым кружила огромная стая орлов. В другом сне я спустился в канаву возле сада, где лежало тело Рено, и, коснувшись его руки, внезапно понял, что он все еще жив. Я не запомнил сказанных им слов, но понял, что он хочет предупредить меня о какой-то страшной опасности. Подняв глаза, я увидел неподалеку огромного черного быка и пустился наутек. Он преследовал меня по полям и по холмам, я преодолевал ручьи и реки, и каждый раз, когда я оборачивался назад, мне казалось, что еще совсем немного, и он насадит меня на рога. Выбиваясь из сил, я взбежал на какую-то высокую гору и внезапно понял, что приближаюсь к краю обрыва. Я замедлил шаг и тут же услышал сзади гром копыт. Я вновь побежал быстрее, чувствуя, что мое сердце вот-вот разорвется, и с беззвучным криком спрыгнул с утеса. Меня разбудил мой собственный крик. В палатке было еще темно, и я с ужасом понял, что утро настанет еще не скоро. Я потянулся к Анне, чтобы она утешила меня, но, видимо, долг призвал ее вгоспитальную палатку, и моя рука нащупала лишь холодную землю.

На следующее утро нам с Сигурдом приказали приступить к разбору понтонного моста. Было объявлено, что Кербога может воспользоваться им для удара с фланга, но на самом деле военачальники боялись, что их подчиненные, поддавшись панике, сбегут по нему с поля боя. После разбора моста восточный берег Оронта, на котором находился наш лагерь, должен был превратиться в своеобразный мешок, ограниченный с одной стороны рекой, с другой — городскими стенами. Никто не знал, укрепит ли это наши сердца или, напротив, обречет нас на гибель.

— Если варяги владеют топорами, это еще не значит, что они должны работать дровосеками!

Сигурд, который скорее умер бы от холода, чем стал бы использовать свой боевой топор для рубки дров, вонзил плотницкий топор в ветхую веревку. Волокна лопнули, и я схватился за борт лодки, в которой мы стояли, потому что ее стало разворачивать течением. Сырая древесина под моей рукой была пористой, словно губка.

— Не стоило и трудиться, — проворчал я, перебравшись на нетронутую пока часть моста. Он прогибался под моим весом, а из-под дощатого настила слышался грохот сталкивавшихся друг с другом лодок. — Этот мост настолько прогнил, что армия Кербоги потонула бы, не дойдя до его середины.

Сигурд вновь взмахнул топориком и перерубил веревку, которая удерживала корму на месте. Какое-то мгновение лодка стояла возле моста, потом поплыла к морю, подхваченная властным течением. За ней тянулись длинные пряди водорослей.

К нам подошел беззубый крестьянин, один из тех, что подрядились таскать доски, содранные с моста.

Солнце уже вовсю припекало, и потому он не особенно спешил.

— Ломайте его скорее, — произнес он с сильным иностранным акцентом. — А то турки уже рыщут на том берегу.

— Откуда им там быть? — отозвался я, не глядя в его сторону, поскольку занялся разборкой следующего участка настила. — Все их ворота охраняются нашими башнями. Они заперты в крепости, как вино в бутылке.

— Они враги Бога! — сказал крестьянин серьезным тоном. — Сатана благоволит к исмаилитам и ведет их тайными путями. Он может послать своих демонов, чтобы те перенесли турок через реку.

Я взглянул на Сигурда, но тот был слишком занят, пытаясь сокрушить вбитый в речное дно швартовочный столб.

— Если у них есть такие демоны, зачем же мы ломаем мост?

Крестьянин либо не понял моих слов, либо решил пропустить их мимо ушей.

— Прошлой ночью они убили из лука мальчишку, который слишком близко подошел к реке. Его труп, утыканный их мерзкими стрелами, нашли утром.

При мысли об этом у него изо рта потекла слюна на подбородок.

— Воистину сказано: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет», — процитировал я Писание.

Крестьянин пропустил скучную сентенцию мимо ушей. К моему недовольству, он уселся на краю моста, опустив ноги в зеленоватую воду. Именно этот участок я собирался разбирать.

— Палатка, в которой он жил, была проклята, — заявил он, грызя грязные ногти. — У этого несчастного мальчишки было двое господ, и оба погибли. Священники правы: служить двум господам невозможно. Мальчишка собирал на берегу съедобные травы, когда туда заявились — будь они прокляты — эти самые турки. Говорят, его нашлис пучком тимьяна в руках, залитым кровью.

Хотя я сидел к нему спиной и был занят тем, что вытаскивал гвоздь из бревна, меня не могли не заинтересовать последние слова крестьянина. Я решил расспросить его о ночном происшествии. Однако мне не удалось задать ни единого вопроса, ибо, повернувшись к городу и лагерю, я увидел большую колонну рыцарей, двигавшуюся от скопища палаток. Во главе ее ехал на огромном белом жеребце Боэмунд в красном плаще, высоко подняв ослепительно сверкающее на солнце копье. За его спиной виднелся алый стяг с изображением извивающейся змеи.

Я опустил молоток, сообразив, что Боэмунд направляется к мосту. Его жеребец становился все больше и больше, пока не вырос до таких размеров, что город и гора стали казаться игрушечными. Чтобы смотреть на него, я вынужден был задрать голову вверх и едва не ослеп от солнца.

— Деметрий Аскиат, — произнес человек, заслонивший собою солнце. В его голосе слышалась неожиданная теплота. — Я надеялся найти тебя здесь.

— Граф Сен-Жиль приказал мне разобрать мост, чтобы Кербога не мог обойти нас с фланга.

Я чувствовал на себе взгляды двухсот всадников и следовавших за ними пехотинцев, явно не понимавших того, почему их предводитель вступил в разговор с каким-то плотником.

— Граф Раймунд не знает, что я должен пересечь реку еще раз. — Боэмунд слегка ослабил хватку, и копье скользнуло вниз в его руке, гулко ударив древком в дощатый настил. Он посмотрел на мою тунику, промокшую от пота. — Где твои доспехи?

— На берегу, — ответил я, указав на ближнюю отмель, где лежали кольчуга, меч и щит. — А в чем дело, мой господин?

— Полагаю, ты говоришь по-гречески?

— Я ведь грек.

— В таком случае ты мне понадобишься. Надевай доспехи и следуй за мной.

Спорить с этим человеком не отваживались даже его подчиненные, но все же я пребывал в нерешительности. Понимая, что глупо ждать от него объяснений, я повторил:

— Мне приказано разобрать мост.

— Можешь сжечь его после того, как я проеду, но в этом случае тебе придется преодолевать реку вплавь. — Древко копья Боэмунда раскачивалось передо мной, как маятник. — Идем!

— Куда? Спасаться бегством от Кербоги?

Эти слова произнес Сигурд. Он стоял, сложив руки на могучей груди, и смело глядел на предводителя варягов.

— А ты поступил бы именно так? — презрительно бросил Боэмунд. — Ты бежал бы в ужасе, как бежали твои отцы от герцога Нормандского? Можешь считать, что мы в последний раз отправились за продовольствием. Я не скажу тебе, какие фрукты мы привезем с собой, но обещаю, что они будут сладкими. Что же ты медлишь, Деметрий? Смотри, в конце концов мое терпение лопнет!

— Но как же Сигурд?

Боэмунд ухмыльнулся:

— Мне нужен человек, умеющий говорить по-гречески. В услугах греческих воинов я не нуждаюсь!

Будь на его месте любой другой человек, я бы ответил ему отказом. Но в характере и поведении предводителя норманнов было что-то необычное, что заставляло людей идти за ним, что сулило славу, приключения и успех. Не смог устоять перед его обаянием и я. К тому же я вспомнил о том, что мне надлежало наблюдать за всеми действиями вероломных варваров и вовремя докладывать о них императору. Не далее как прошлым вечером Боэмунд сумел склонить на свою сторону всех членов военного совета, теперь же он отправлялся неведомо куда вместе со своим ударным отрядом и почему-то нуждался в переводчике. Судя по всему, речь шла о чем-то очень серьезном.

— Если я не вернусь до того, как появится Кербога, позаботься об Анне, — сказал я Сигурду.

— Пока я держу в руках топор, ее никто не обидит.

— Ты вернешься назад еще до прихода Кербоги. — Боэмунд пришпорил коня, заставив его выехать на мост. — Мы будем двигаться всю ночь и возвратимся к рассвету. Тогда и ищи здесь мое знамя.

Коль скоро Боэмунд собирался продолжать движение ночью, следовательно, мы должны были находиться на марше и днем. Поскольку лошади для меня не было, я занял место в самом хвосте колонны, стараясь не обращать внимания на косые взгляды норманнских пехотинцев. Жаркое солнце и тяжелые доспехи вновь сыграли со мной злую шутку: тонкая туника, поддетая под кольчугу, не защищала тело от раскаленного железа. Один раз я слишком низко опустил голову и обжег себе подбородок, потому что у меня не было плаща. Шедшие рядом франки отпускали в адрес греков непристойные шутки, грозили мне копьями, а порою норовили подставить ногу. Пот ел глаза, а доспехи натирали тело. Иными словами, положение мое было весьма незавидным.

Когда город исчез из виду, мы перешли вброд какую-то реку и направились к холмам по дороге, ведущей в сторону Дафны. Разумеется, я с самого начала не поверил Боэмунду, когда он заявил, что его отряд отправляется за продовольствием. Вскоре мои подозрения оправдались. Мы обходили деревни и фермы стороной и не трогали полей и садов, поскольку Боэмунд не разрешал нам останавливаться ни на минуту. Его рыскавшие взад-вперед конники подгоняли нас, словно баранов, чувствительно шлепая отстававших своими клинками. На мое счастье, Куино среди них не оказалось.

Через два-три часа, когда солнце начало клониться к горизонту, Боэмунд наконец объявил привал. Мы находились вдали от поселений, в достаточно широкой, окруженной со всех сторон холмами естественной котловине, по которой протекал ручеек, питавший заболоченное озерцо. Его солоноватая вода показалась нам сладкой, как молоко. В кустах стрекотали какие-то насекомые. Мы сняли с себя обувь и разлеглись на сухой прошлогодней траве, даже не пытаясь гадать о том, зачем нас привел сюда Боэмунд. На краю ложбинки остались лишь верховые дозорные, патрулировавшие высоты.

— Друзья мои!

Эти слова эхом разнеслись по всем концам котловины. Боэмунд спешился и забрался на находившуюся немного выше по склону скалу, уподобившись статуе на Августеоне[166]. Полуденный ветерок развевал полы его красного плаща.

— Вы проделали трудный и неблизкий путь. Но до цели нам еще далеко.

Котловина огласилась дружными стонами.

— Соберитесь с силами. В конце этой ночи самых упорных и сильных будет ждать заслуженная долгожданная награда. Мы стояли у стен этого проклятого города несколько месяцев, держась только верой в то, что Господь Бог спасет нас. И вот в сей грозный час, когда к нам вплотную приблизились полчища Кербоги Ужасного, Господь явил нам свою милость!

Боэмунд обернулся на гребень, по которому были расставлены его часовые, и, понизив голос, продолжил:

— Слушайте, что я вам скажу. Дальше мы будем идти тайными тропами в холмы над Антиохией. Нам поможет страж, охраняющий одну из башен: я обещал ему за труды щедрое вознаграждение. Когда мы окажемся внутри стен, часть отряда направится к крепости, остальные же должны будут открыть городские ворота нашим братьям, находящимся в долине.

Торжествующая улыбка не сходила с его лица. Только сейчас я заметил, что Боэмунд сбрил бороду.

— Ну, кто со мной?

— А что, если это ловушка? Подобные вещи случались и прежде!

Человеку, задавшему этот вопрос, нельзя было отказать в мужестве. Но предводитель норманнов не выказал ни малейших признаков гнева.

— Если это ловушка, мы будем сражаться до последнего и умрем мученической смертью во славу Господа. Но я сам говорил с тем стражем и верю его обещанию. Если нам удастся взять город, я не успокоюсь до той поры, пока не обращу все его башни в руины. — Рукой в латной перчатке он извлек меч из ножен и, взявшись за клинок, поднял его вверх рукоятью, знаменующей собою крест. — Внемлите же мне! Вы слышите этот шелест? Это писцы наших внуков точат перья, чтобы описать наши подвиги! Кому-то этот город кажется неприступной твердыней, но мне он представляется лишь новой, еще ненаписанной страницей книги о величии Божьем! Кто пойдет со мной на этот окруженный стенами город? — Сделав резкое движение кистью, он подбросил меч и поймал его за рукоять. — С Божьей помощью мы свершим великие подвиги и сокрушим наших врагов. Спрашиваю в последний раз: кто со мной?

Многие из его воинов к этому времени успели подняться на ноги: кто-то — испытывая трепет, кто-то — терзаясь сомнениями. Теперь же все они до единого принялись размахивать оружием и издавать воинственные крики. Одни стучали копьями по скалам, другие ударяли рукоятями мечей по щитам. Котловина огласилась ревом пятисот впавших в неистовство воинов. Они орали так громко, что я испугался, не вызовет ли это камнепад. Чаще и громче всего они выкрикивали одну и ту же фразу:

— Deus vult! Так угодно Богу!

Боэмунд воздел к небу руки, лицо его светилось восторгом.

— Довольно! Нельзя, чтобы турки услышали наши крики. Мы подкрадемся к ним беззвучно, словно змеи, и уничтожим их прежде, чем они успеют опомниться. Клянусь вам, этим утром город будет взят!

19

Хотя одуряющая жара к вечеру спала, ночной марш оказался куда утомительнее и мучительнее дневного, тем более что ночь выдалась на редкость темной. Мы не видели дороги и то и дело налетали друг на друга. Воины часто падали, спотыкались о камни и срывались с крутых склонов, по которым проходили наши тропы. Кто-то отделывался проклятиями и синяками, кто-то вывихивал ноги и руки и хромал в хвосте колонны. Копья, ударявшиеся друг о друга у нас над головами, постукивали словно кости. Когда один из шедших передо мной воинов споткнулся в очередной раз, он едва не заехал копьем мне в глаз. Из кустов слышалось кваканье лягушек, где-то вверху попискивали летучие мыши. В одном месте я замер, услышав справа от себя звон колокольчика, висевший, скорее всего, на шее у пасущейся козочки. Сквозь кольчугу и тунику я нащупал рукой свой нагрудный серебряный крест и стал молить Господа о том, чтобы Он оградил меня от зла. Наша бряцающая, лязгающая, тяжело дышащая колонна медленно ползла по крутым склонам. На перевале был объявлен краткий привал. По рядам стали передавать полупустые мехи для воды, и я наконец смог утолить жажду. Я уже понимал, куда мы направляемся. Впереди высилась темная на фоне серебристого неба громада горы, с левой стороны далеко внизу виднелись сторожевые костры и извилистое русло Оронта, похожего в лунном свете на белую шелковую ленту. Мы находились на южном склоне горы Сильпий, а желтоватые огоньки, мерцавшие на соседнем склоне, горели, вероятно, на высоких городских башнях.

Для того чтобы выйти на этот склон, нам предстояло преодолеть глубокое ущелье. Ведущих вниз тропок здесь не было, даже горные козлы не отваживались ходить по крутым склонам. Нам пришлось рассредоточиться и на свой страх и риск спускаться порознь. Мы шли по коварной осыпи, где трудно было найти надежную опору. Стоило мне замедлить шаг, как камни, находившиеся у меня под ногами, пришли в движение, и я, рухнув на спину, поехал вниз. Мой щит с громким стуком понесся вслед за мной. Поднявшаяся пыль забила мне нос и рот. Я попытался остановить скольжение, но только исцарапал руку о колючий куст. Отовсюду слышались скрежет доспехов и проклятия. Более всего я боялся того, что турки расстреляют нас со стен, однако опасения мои оказались напрасными. Нас никто не заметил.

Поток, прорывший этот овраг, полностью пересох. Немного передохнув, мы продолжили свой путь и стали взбираться на противоположный склон. Мы вновь карабкались по каменистой осыпи, не обращая внимания на стук ножен о землю и на срывающиеся вниз камни. Объятый тьмой и окруженный чужеземными голосами, я чувствовал, что всех нас помимо нашей воли ведет вперед некая незримая сила, которой я вверил свою душу. Мне очень не хватало несгибаемого, никогда не терявшего веры в свои силы Сигурда, всегда готового поддержать меня в трудную минуту.

Достигнув верхней точки склона, мы снова остановились. Ромеи, строившие стены Антиохии, умело использовали особенности местности и сделали едва ли не всю южную стену естественным продолжением крутого склона ущелья. Прямо перед нами, там, где стена делала поворот и уходила параллельно хребту, находилась небольшая открытая площадка. Какое-то время мы таились у края лощины, моля Бога о том, чтобы нас не заприметили стражи на городских башнях. Все команды передавались теперь только шепотом. Я лежал, уткнувшись в траву лицом и вдыхая слабый запах шалфея.

— Грек!

Кто-то хлопнул меня по плечу и еще раз прошипел мне в ухо:

— Грек!

Я поднял голову и увидел сидящего на корточках незнакомого норманна.

— В чем дело?

— Тебя зовет господин Боэмунд. Иди туда!

Он указал рукой в восточном направлении. Слишком ошеломленный, чтобы задавать вопросы, я поднял с земли щит и, стараясь держать голову пониже, перебрался на противоположную сторону распадка. Примерно через сто шагов я нашел Боэмунда, затаившегося в небольшой ложбинке с тремя младшими командирами. Даже в темноте лицо его излучало решимость.

— Видишь эту башню? — Он указал наверх, где виднелось серое каменное строение, узкое оконце которого светилось желтоватым светом. — В кустах у ее подножия должна быть спрятана лестница.

Я продолжал молчать.

— Эту башню охраняет человек по имени Фируз. Он турок, но владеет и греческим языком. Ты заберешься наверх вместе с передовым отрядом и скажешь ему, что я пришел.

Я не стал спрашивать его ни о том, откуда это ему известно, ни о том, не встретит ли нас возле башни град копий и стрел.

— Прямо сейчас?

— Немного позже. Мы должны дождаться смены караула. — Боэмунд взглянул на небо. — Действовать нужно быстро: совсем скоро начнет светать.

Какое-то время мы молча смотрели на стены. Камни виднелись теперь куда отчетливее, а свет в окне башни померк. Какая-то птица затянула унылую песню, ей стала вторить другая. Боэмунд нетерпеливо заерзал, у меня же от неподвижного сидения затекли все члены.

— Смотри!

Я взглянул наверх. Высоко над нами вдоль стены двигался свет, то и дело мигая, когда он скрывался за зубцами укреплений. Наконец он исчез в башне. Костяшки руки, которой Боэмунд опирался на торчащий из земли корень, побелели.

— У тебя есть крест?

Я молча достал из-под кольчуги свой серебряный крест.

— Носи его открыто. В темноте мы будем узнавать друг друга по крестам.

Факел находился уже по другую сторону башни, так близко, что я видел тень несшего его человека. Сверху послышался довольный смех. Вне всяких сомнений, стражи радовались известиям о скором подходе армии Кербоги. Я стал молиться о том, чтобы они хотя бы на время забыли об опасности.

Сменившиеся караульные дошли до поворота и вскоре исчезли из виду.

— Пора!

К стене тут же устремилось около дюжины таившихся до этого в тени рыцарей. Вслед за ними толчком в спину был послан и я. Щит и доспехи казались мне тяжелыми, как камни, каждый шаг давался с трудом. От напряжения в ногах стала пульсировать кровь, голова пошла кругом, и я, что называется, перестал отличать своих от чужих. Подстрелить меня со стены не составляло никакого труда.

Я добежал до стены и рухнул на колени. Справа слышалось тяжелое дыхание воинов, разыскивавших лестницу; потом я услышал вздох облегчения. Рыцари собрались вокруг скрипучей лестницы и стали поднимать ее, чтобы приставить к стене. Лестница ударилась о камни, отскочила и наконец заняла свое место.

— Эй, ты! — окликнул меня один из рыцарей. — Лезь наверх и объясни, что господин Боэмунд уже здесь.

Спорить у меня не было сил, и я стал послушно взбираться по лестнице. Несколько месяцев смотрел я на эти стены, силясь представить, что будет, когда они откроются перед нами. Теперь же, поднимаясь на них ступенька за ступенькой, я не мог думать ни о чем ином, кроме ненадежности лестницы. Похоже, она была сколочена еще ромейскими строителями, поскольку дерево было ломким и скрипучим. Я поднимался все выше, и руки мои тряслись так, что я боялся сорваться вниз. Падение с такой высоты обернулось бы для меня неминуемой смертью.

Вскоре я ясно различил над собой край парапета. Мне оставалось преодолеть всего три ступеньки. Две ступеньки. Ступеньку. Я вытянул руки, схватился за зубцы, чувствуя, как заходила лестница у меня под ногами, и протиснулся между ними. Пока я лез на животе через амбразуру, доспехи мои издавали громкий скрежет. В следующее мгновение я стоял на стене.

Я попал в город.

Времени на размышления у меня не было. Ко мне устремился человек в чешуйчатой кольчуге и тюрбане, на его смуглом лице застыла гримаса ужаса. Он боялся меня так же, как я боялся его, и страх его подействовал на меня успокаивающе. У его ног в луже крови лежали два трупа.

— Где Боэмунд? — спросил он, бешено размахивая руками.

Только после того, как он повторил это еще два раза, я понял, что он говорит со мной по-гречески.

— Боэмунд здесь, — поспешил ответить я.

За моей спиной на стене появился один из норманнов.

— Что он говорит? — прошипел он.

— Он спросил, где Боэмунд.

— Скажи, что Боэмунд ждет его знака.

Я перевел его слова турку.

— Слишком мало франка, слишком мало! Если я отдаю свой башня, это только Боэмунду. А его армия? Он обещал привести свой армия.

Я стал переводить его слова на норманнский диалект, наблюдая за тем, как на стену поднимаются все новые и новые рыцари. Но сколько их могло взобраться сюда по одной-единственной лестнице? Турок волновался не напрасно.

— Мушид говорит, Боэмунд приходить с армия. Где Мушид?

Меньше всего на свете я ожидал услышать это имя здесь, где в луже крови лежали трупы турок, а мимо них проносились к башне норманны. Не успел я вымолвить ни слова, как снизу послышался крик:

— Фируз!

Турок просунул голову в бойницу и посмотрел вниз. Последовав его примеру, я увидел возле лестницы самого Боэмунда, лицо которого в предрассветном свете казалось серым.

— Что там у вас? — спросил тот. — Все тихо?

— Пока да, — подтвердил я, высунувшись из бойницы. — Здесь нет ловушки. Но турок нервничает. Он говорит, что ты привел с собой слишком мало воинов.

— Передай ему, что в ущелье прячется большой отряд. Если он даст нам еще одну лестницу, мы проникнем в город куда быстрее.

Я перевел его слова.

— Под башней есть ворота, — сообщил мне взмокший от волнения турок. — Небольшой ворота лучше, чем большой лестница!

Я хотел было передать сказанное Боэмунду, но в этот момент снизу послышался оглушительный треск. Лестница исчезла, вместо нее я увидел лежащие на земле обломки и три или четыре неподвижных тела.

Из уст Боэмунда вырвался звериный рев, такой громкий, что его, наверное, слышали и в нашем лагере. Мне казалось, что, поддавшись приступу ярости, он разобьет свой меч о камни. Но тут со стороны соседней башни послышался нарастающий шум, раздались тревожные крики, и оттуда выбежали вооруженные пиками турецкие воины с факелами в руках.

Я схватил Фируза за ворот и, повернув его лицом к бегущим, спросил:

— Это твои люди?

Фируз отрицательно покачал головой:

— Они услышали нас! Мы попали в ловушка! Твои люди будут смотреть оттуда, как нас будут резать на части! Нам конец!

Словно в подтверждение его слов в ближайший к нам зубец стены ударилась стрела. Я нырнул вниз, потащив за собой и турка. Успевшие забраться наверх норманны выстроились поперек стены, опустились на колени и выставили перед собой высокие щиты.

Заметив, что Фируз ползет к башне, я схватил его за кольчугу и, подтянув к себе по кровавой луже, прокричал ему в ухо:

— Ты что-то говорил о воротах! Внизу стоит пятьсот воинов во главе с Боэмундом, ты слышишь? Они еще могут спасти нас!

Турок смотрел на меня ничего не выражающим взглядом. Борода и кольчуга его стали красными от крови, и я было подумал, что в него попала турецкая стрела. Наконец он кивнул:

— Надо ходить башня.

Став на четвереньки, мы проскользнули в караульню. На деревянной скамье валялся мертвый турок с выколотым глазом. Трое норманнов пытались забаррикадировать дальнюю дверь. В углу караулки виднелся люк, через который можно было попасть на лестницу.

Я продемонстрировал схватившимся за мечи норманнам свой серебряный крест.

— Идите за мной! — крикнул я им. — Внизу есть ворота!

Я стал спускаться вниз по прогибающимся ступеням, держа щит перед собой и прижимая руку с мечом к стене. На лестнице не оказалось ни души. Дверь внизу выходила на склон горы, то есть на ту его часть, которая находилась внутри городских стен. Именно сюда мы мечтали попасть уже не один месяц, но сейчас даже не заметили этого.

— Куда теперь?

Фируз указал вниз. Невдалеке, между двумя сторожевыми башнями, я действительно заметил в стене небольшие, в рост человека ворота. Они были перекрыты толстыми брусьями, но зато не охранялись.

— Быстрее! — прохрипел один из норманнов. — Скоро они будут здесь!

Мы с Фирузом подбежали к воротам и стали снимать тяжелые брусья. Видимо, ворота не открывались уже не один год, потому что дерево заросло грязью. Пытавшиеся защитить нас от неприятельских стрел рыцари сомкнули свои щиты. Мне никак не удавалось выбить брус из проржавевших скоб.

— Поторопись!

Я оглянулся: нас атаковал отряд турок с копьями наперевес. В нашу сторону вновь полетели стрелы, несколько из них угодили в норманнские щиты. Одна стрела вонзилась в ворота.

Я опустился на колени и, бормоча слова молитвы, принялся бить по неподатливому брусу рукоятью меча. Рука моя онемела, но я продолжал наносить удар за ударом. Со стен слышались звуки боя, турки стремительно приближались.

— Ну наконец-то!

Перекладина сдвинулась с места. Второй удар поднял ее повыше, а третий выбил из паза, после чего она рухнула на землю. Осталось открыть последний железный засов. Я неистово колотил по нему. Один из стоявших у меня за спиной рыцарей метнулся вперед, пытаясь задержать врагов хотя бы на миг. Раздался леденящий кровь лязг металла, и его поглотила толпа турок.

Проржавевший засов с мерзким скрежетом вышел из своего гнезда. Мы с Фирузом нажали плечами на створки ворот и распахнули их настежь. Начинало светать. Склон перед нами уже был залит сероватым светом. Овраг, в котором прятались норманны, находился всего в двадцати шагах от ворот.

Не помню, что именно я кричал, помню только, что повторял это снова и снова, казалось, целую вечность, прежде чем люди Боэмунда устремились к воротам, прикрывая себя от неприятельских стрел щитами. Первый из них рухнул наземь, сраженный вражеской стрелой, угодившей ему в горло, второй тоже упал на землю, однако сразу поднялся на ноги, принял боевую стойку и выставил перед собой щит. Вместе с Фирузом и другими подоспевшими рыцарями мы образовали перед воротами линию обороны. Одно из турецких копий оцарапало мне щеку, другое скользнуло по плечу. Нас могли уничтожить в любое мгновение.

Но наши ряды не поредели, а, наоборот, начали пополняться новыми бойцами. Длинные норманнские копья, просунутые сзади между нашими головами, не давали атакующим приблизиться. Напиравшие сзади рыцари толкали меня все дальше и дальше, наша линия выгибалась все сильнее. Я поскользнулся на мокрой от крови земле и упал, однако турки не успели проникнуть в эту брешь: мое место тут же занял норманн. Я оказался позади. Тем временем в бой вступали все новые и новые воины. Часть норманнов взобрались через башню на стену и стали сбрасывать защищавших ее турок вниз, где их добивали другие рыцари.

В ворота вбежал предводитель норманнов, алый плащ которого походил на пламя. Еще не запятнанный кровью меч Боэмунда отсвечивал серебром.

— Ворота города открыты, но победа еще далека! — прокричал он под одобрительный рев своих воинов. — Вильгельм! Мы с тобой поведем свои отряды к западным воротам, чтобы открыть их и положить конец осаде. Ты же, Раинульф, установишь мое знамя на самой высокой точке, дабы все видели, что город взят!

Все вокруг пришло в движение, и обо мне совершенно забыли. Большинство охочих до крови и грабежа норманнов устремились вслед за своим командиром, прочие рыцари решили добить турок и взять под свой контроль соседние стены и башни. Никто не обращал на меня внимания. Какое-то время я сидел на камне, однако запах крови и жестокость происходящего заставили меня подняться на поросший редким кустарником склон. Из-за горы появились первые лучи солнца, над Антиохией разгорался новый день. Он не сулил мне ничего хорошего.

Я забрался на небольшой выступ и взглянул вниз. Над городом поднимались клубы черного дыма. Время от времени порывы ветра доносили до моих ушей лязг стали и слабые отзвуки криков. Я видел, как открылись главные ворота, через которые в город ворвались новые полчища норманнов. Отсюда они напоминали мне муравьев, спешивших обглодать костяк поверженного великана. Впрочем, мне было уже не до них. Если я что-то и чувствовал, так это чудовищную усталость. На сердце же у меня было пусто.

Антиохия перешла в наши руки.

II

За стенами

(3 июня — 1 августа 1098 года)

20

Франки ворвались в город подобно сосуду с горящим маслом, сея повсюду пожары и смерть. На стенах, улицах и площадях, в домах и на полях убивали мужчин и насиловали женщин. Бесценное имущество сначала вытаскивалось из домов, если его можно было оттуда вытащить, затем вследствие своей громоздкости бросалось на улицах и наконец благодаря своим горючим свойствам попросту сжигалось. Закон и порядок уступили место беззаконию и хаосу. Резня прекратилась лишь к полудню.

Семь месяцев я ждал того момента, когда мы все-таки войдем в Антиохию; и вот теперь, уже через несколько часов, мне хотелось как можно скорее покинуть ее пределы. Я просидел в тени утеса все утро, наблюдая сверху за разорением города. Время от времени я порывался спуститься вниз и попытаться спасти невинных, но каждый раз прогонял эту мысль, понимая, что результатом моих усилий может стать разве что моя смерть. Это не мешало мне проклинать себя за трусость.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, а крики почти смолкли, я стал спускаться по сыпучему склону. Идти в центр города, где наверняка все еще бесчинствовала озверевшая толпа, я не рискнул. Решив держаться окраин, я направился к маленьким воротам на юго-западе города, возле моста. Даже здесь все было превращено в руины. За каких-то полдня Божье воинство произвело такие разрушения, на которые могли уйти столетия. Повсюду валялись сорванные с петель двери; обугленные дома зияли провалами окон; битая посуда, тряпье, инструменты и резные игрушки устилали землю, словно наносы, оставленные схлынувшим потоком. Страшнее всего выглядели тела. Многие из них несли на себе свидетельства страшной смерти. Местами пыль городских улиц обратилась в кровавую грязь. Я вытащил из-под кольчуги подол туники и зажал тканью нос, держа в другой руке свой серебряный крест. Полчища жаждущих крови франков все еще рыскали по улицам в поисках поживы. На одной из улиц рыцарь, заверявшийся в оранжевую ткань, бежал за ползущей на четвереньках полуголой женщиной. Ткань вздымалась у него за плечами подобно крыльям. Он настолько опьянел от вида крови, что петлял между колоннами аркады как заяц. Недолго думая, я подставил ему ногу, надеясь, что он поднимется не сразу. Он рухнул рядом с наваленными кучей трупами турок и больше не двигался. Бежавшая от него женщина с плоской иссохшей грудью и выдранными прядями волос обернулась. Не испытывая ни малейшей благодарности, она швырнула в меня увесистый камень, который я отбил щитом, и исчезла в проулке.

В конце концов я добрался до городской стены. Распахнутые настежь ворота никем не охранялись, и я беспрепятственно прошел под аркой. Пройдя несколько шагов, я обернулся, поразившись тому, с какой легкостью мне удалось пройти сквозь ворота, запертые для нас в течение столь долгого времени. Находясь в городе, я даже не обратил внимания на его стены. Впрочем, изнутри они наверняка выглядели так же, каки снаружи.

Не знаю, что изменилось, я или мир, но все теперь представлялось мне иным. Лагерь, где не было ни людских толп, ни дыма, ни криков, тоже стал другим. Залатанные драные палатки казались еще более унылыми, их кривые ряды — еще более жалкими, чем прежде. Я посмотрел на стоящую несколько поодаль на холме башню, сооруженную нами для охраны моста. За ее постройку люди платили своими жизнями, и всего день назад она являлась нашим передовым укреплением, призванным пресекать вражеские вылазки. Теперь же она опустела и потеряла всяческий смысл.

Какие-то люди в лагере все-таки остались. На берегу реки я увидел Анну, Сигурда и его варяжский отряд. Возле них лежали груды ящиков и мешков, снятые с кольев палатки валялись на земле, как ненужная одежда. Завидев меня, Анна радостно вскрикнула и бросилась ко мне. За этот день я так окоченел, что обхватившие мою талию руки показались мне двумя горячими утюгами, и я с трудом удержался от того, чтобы не отстранить ее от себя. Я был совершенно подавлен увиденным злом, которое вершилось не без моего участия. Мне казалось, что пройдет немало дней, прежде чем доброта принесет мне утешение.

— Ты остался жив…

Анна редко теряла самообладание, но сейчас она была готова заплакать.

Сигурд опустил на землю мешок и строго посмотрел мне в глаза.

— Я говорил ей, что ты обязательно вернешься. Я надеялся, что у тебя хватит здравого смысла не лезть на рожон и пропустить вперед себя норманнов, когда вокруг летают турецкие копья и стрелы.

— Да, я остался жив. — Я высвободился из объятий Анны. — Сигурд, вы вообще не участвовали в битве?

— Подобные победы не прибавляют чести. К тому же на сей раз франки, которые заняты сейчас грабежом, решили обойтись без нашей помощи. Граф Раймунд даже не позвал нас.

— Он ожидал этих событий?

Сигурд кивнул:

— Провансальцев подняли по тревоге незадолго до рассвета. К открытию ворот они уже были готовы к атаке. Это сделал Боэмунд?

— Да. Он нашел предателя среди охраны одной из башен со стороны горы.

Я кратко описал наши ночные приключения.

— А что сейчас творится в городе?

— Лучше назови его склепом. Хорошо, что вас там не было.

— В скором времени нам все равно придется туда войти, — заметил Сигурд и указал на север. — Или ты забыл о том, что Кербога находится на расстоянии двух дневных маршей отсюда? Все это время он не стоял на месте. Когда до него дойдут слухи о захвате города, он удвоит скорость.

В суматохе последних суток я напрочь забыл о существовании Кербоги. Его имя прозвучало для меня как гром с ясного неба. Втайне я надеялся отдохнуть хотя бы неделю-другую. Однако, похоже, у меня было всего несколько дней или даже часов до следующего нападения. Я усомнился, что смогу выдержать это.

— Нам нечего делать в этом городе! — воскликнул я. — Франки совершенно обезумели. Если мы появимся в Антиохии, они растерзают нас на месте. — Меня тошнило от одного вида этих отвратительных варваров. — С меня хватит! Нужно возвращаться в Константинополь.

Только там я надеялся очиститься от скверны и обрести душевное спокойствие.

Сигурд внимательно взглянул на меня, видимо оценивая мое болезненное состояние.

— Вернуться в Константинополь сейчас мы не сможем, — произнес он подчеркнуто спокойным тоном. — И ты это прекрасно знаешь.

— Но почему? — взорвался я. — Потому что это было бы трусостью? Потому что твоя воинская честь не позволяет этого?

— Потому что Кербога изловит нас в два счета и убьет. Или еще того хуже. Неужели ты хочешь, чтобы Анна стала наложницей в гареме эмира?

Будь у меня хоть какие-то силы, я бы его ударил.

— Не испытывай нашу дружбу, пытаясь играть на моем страхе за Анну! Я и сам понимаю, насколько рискованно подобное путешествие, но в Антиохии тоже небезопасно. Не сегодня-завтра Кербога возьмет город в осаду и запрет всех, кто окажется внутри, как овец в загоне перед отправкой на бойню. Если мы будем передвигаться по ночам и не возьмем с собой ничего, кроме самого необходимого, нам удастся незаметно проскользнуть мимо его армии.

— А что потом? Сначала горы, крутые настолько, что по их склонам не отваживаются ходить даже горные козлы, а затем пустыня. Бесконечная пустошь, где нет ни воды, ни еды, где живут одни лишь турки и разбойники. Посмотри на нас, Деметрий: далеко ли мы сможем уйти?

— Мы могли бы добраться до гавани Святого Симеона и отправиться домой морем.

— Если франки, которые держат в руках гавань, позволят сделать это. Не забывай о том, что едва ли не половина воинства пытается спастись бегством. В лучшем случае они согласились бы отпустить тебя с Анной, но уж никак не сотню варяжских воинов!

Вывод напрашивался сам собой: оставить свой отряд командир варягов, конечно же, не мог.

— Разумеется, Кербога может взять Антиохию в кольцо, — продолжил Сигурд, — однако так просто, как ты думаешь, взять город ему не удастся. Мы простояли у этих стен целых семь месяцев, почему же ты полагаешь, что он возьмет город быстрее? Стены города, позволь тебе заметить, остались целыми. Враг превосходит нас численностью, но нас ничуть не меньше, чем турок, так долго оказывавших нам сопротивление. Если же император действительно находится в Анатолии, как утверждал Татикий, то он сможет прибыть сюда уже через несколько недель.

— Нет!

Аргументы варяга звучали достаточно убедительно, однако я не мог согласиться с ними. Пусть кто-то другой разрабатывал план захвата города и участвовал в битве, но именно моя рука отодвинула засовы и распахнула городские ворота. И потому я не мог спокойно взирать на разоренный город.

Снисходя к моей усталости, Сигурд долго держал себя в руках, но наконец у него лопнуло терпение.

— Все! С меня хватит! Поступай, как хочешь: клянчи кораблик у франков, которые его тебе все равно не дадут, стань мишенью для лучников Кербоги, спрыгни вниз головой с отвесного утеса! Я не поведу свой отряд на верную смерть. Уж лучше мы с ребятами отсидимся за этими стенами. За стенами как-то надежнее. — Он повернулся к Анне. — А ты что скажешь?

Анна нахмурилась и принялась теребить свой поясок. Она старалась не встречаться со мной глазами.

— Я не солдат, и мне кажется, Деметрий имеет основания бояться, что мы не переживем осады.

— Стало быть, ты согласна отправиться со мной? — обрадовался я.

— Но еще мне кажется, что его мысли слишком сумбурны. Он не может мыслить ясно. Ты ведь тоже не солдат, Деметрий. Возможно, сейчас ты предпочел бы уйти отсюда и встретить смерть, лишь бы не видеть ужасной участи города. Но мы должны сделать все возможное для того, чтобы остаться в живых. Что ты говорил всего два дня назад? Что готов подождать, лишь бы снова увидеть своих родных, даже если к этому времени станешь прадедушкой!

Я покачал головой и, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы, отвернулся в сторону. Тысячи мыслей кружили в моей голове, но все они не стоили и гроша. Анна в очередной раз приперла меня к стенке.

— Мы остаемся в Антиохии.

Мы разбили лагерь на западном бастионе неподалеку от Герцогских ворот. Некоторые франкские командиры пробудились наконец от оргии грабежей и выставили возле городских ворот караульных, однако нам удалось найти никем не занятый участок стены между двумя башнями. Конечно, линия укреплений, разделяющая две противоборствующие армии, была совсем не тем местом, где я хотел бы оказаться, но зато мы оставались за пределами превращенного в руины города. Кто бы и с какой стороны нас ни атаковал, мы собирались держаться до последнего.

Понимая всю уязвимость своего положения, мы тут же приступили к укреплению позиций. Каждая башня имела по две двери: одна выходила на стену, другая, у основания башни, — в город. Мы заполнили нижнюю часть одного из лестничных колодцев бревнами и всевозможным мусором, сделав башню практически неприступной, и на всякий случай затащили в караульное помещение множество бревен, чтобы при необходимости забаррикадировать и верхние двери. Я с удовольствием занимался этой тяжелой и однообразной работой, которая позволяла мне хотя бы на время избавиться от мучительных воспоминаний. Взмокнув от напряжения и усталости, я в первый раз за целую вечность снял с себя кольчугу и приспустил тунику до талии. Меня неприятно поразила собственная худоба.

— Нам нужно как можно быстрее запастись провиантом. — Я прислонился к стене караулки, приятно холодившей мне спину. — С приходом Кербоги пути снабжения будут перекрыты.

— Ты прав. — Сигурд вышел на залитую солнцем стену. — Берик, Свейн! Возьмите с собой дюжину воинов и отправляйтесь в город за провиантом. Овцы, козы, корм для лошадей — то же, что и обычно.

Он замолчал. Через дверной проем я видел, что он смотрит на вершину башни.

— Хорошо бы повесить там наше знамя, чтобы и франки знали, кто удерживает эти стены.

— Они могут понять тебя неправильно.

Я тоже вышел на широкую дорожку, соединяющую наши башни. Окинув взглядом город, я вновь увидел парящие над ним три пика горы Сильиий. Самое подходящее место для красного стяга было на вершине центрального пика, между двумя засохшими соснами.

— Вряд ли Боэмунд допустит, чтобы над Антиохией развевались какие-то другие флаги, кроме его собственного, — сказал я.

— Плевать на Боэмунда! Когда сюда придет император Алексей, над городом будет реять византийский орел, а не мерзкая норманнская змея!

— Он не поблагодарит тебя за напоминание об этом.

— В таком случае мне придется поучить его манерам при помощи топора.

— Хотелось бы мне посмотреть на это! Но вешать над башней наш стяг по меньшей мере глупо. Зачем лишний раз дразнить франков?

— Почему бы вам не повесить знамя с крестом? Я обернулся и увидел вышедшую из башни Анну.

Она занималась тем, что переносила в караульное помещение свои снадобья. Рукава ее туники были закатаны, а непокрытые волосы подвязаны ленточкой. Оставалось надеяться, что ее не успел заприметить ни один франк.

— Не стоит.

От одной этой мысли меня бросило в дрожь. Если честно, насилие, творившееся в Антиохии, мало чем отличалось от той жестокости, какую обычно позволяют себе победители, будь они франками, турками, сарацинами или даже византийцами. Когда император, которому я и поныне служил верой и правдой, захватил Константинополь, я трое суток охранял свой дом и семью от его воинов. Но франки отстаивали здесь не интересы короля или господина. Они претендовали на то, что воюют во имя Бога, и это меняло дело.

— Почему не стоит? Это ведь символ Христа, а не армии, и он не имеет никакого отношения к их беззакониям. — Она указала на крест, висевший на цепочке у меня на шее. — Ты же не снимаешь с себя креста, верно?

Я не ответил.

— Судить франков за то, что они творили во имя Господа, будет сам Бог. Не тебе судить о Его промысле.

— Скрывая свое знамя, мы все равно что предаем его, — настаивал на своем Сигурд.

Я поднял руки в примирительном жесте.

— Мы поднимем над башней знамя с крестом.

— Таких знамен у нас нет, — возразил Сигурд.

— Его сошьет Анна.

Анна сверкнула на меня глазами.

— Я привыкла зашивать раны, а не шить флаги.

— Представь, как будет выглядеть знамя, сшитое Сигурдом!

Напряжение спало, однако между нами осталась какая-то неловкость. В последнее время мы спорили по малейшему поводу, и это меня расстраивало. Анна все-таки согласилась сшить знамя и отправилась на поиски ткани, Сигурд вернулся к своей работе. За узкой улочкой, отделявшей стену от городских кварталов, виднелись красные черепичные крыши домов, стоявших по периметру просторного квадратного двора. В центре двора рос большой платан, его раскидистые ветви скрывали от нашего взора следы недавних бесчинств.

— С этой крыши враги легко переберутся на стену. Перекинул лестницу — и готово! — заметил Сигурд.

— Если враги дойдут до этой крыши, нам в любом случае не поздоровится, — откликнулся я, притворившись, что пошутил, однако ни один из нас не улыбнулся. — Кстати, в том дворике можно устроить хорошее стойло.

— Даже слишком хорошее.

Болезни и сражения сократили число наших лошадок до тринадцати, и я опасался, что это несчастливое число скоро станет еще более несчастливым.

— Будем надеяться, что Берик и Свейн вернутся с фуражом и с провизией для людей.

Свет стал помягче. Солнце уже клонилось к горизонту, заливая стену золотистыми лучами. Наверное, мне следовало бы счесть это благолепие знаком Божьего благоволения или венцом, коим Господь желал увенчать победителя, но оно вызывало у меня совсем другие чувства. Явление подобной красы в такой страшный день представлялось мне святотатством. Я нисколько не радовался солнечному сиянию, мне хотелось, чтобы светило поскорее скрылось за горизонтом и на землю опустилась ночь.

Одна осада вот-вот должна была смениться другой. Хотелось бы мне знать, предвещает ли это золотое светило нашу победу или прощается с нами перед тем, как мы рухнем в кромешную тьму?

21

Варяги вернулись поздно — в синяках и с пустыми руками. Осада, которая с внешней стороны стен представлялась столь бесплодной, была куда более тяжелой, чем мы полагали: город стоял на пороге голодной смерти. Берик сообщил, что им пришлось до самой ночи драться с франками за то немногое, что еще можно было обнаружить среди городских развалин. Подобное начало не сулило ничего хорошего.

Коль скоро нам суждено было оказаться запертыми в Антиохии, следовало найти хоть какое-то взаимопонимание. На следующее утро мы с Сигурдом спустились со стены и отправились на поиски военачальников, чтобы прийти к соглашению относительно общей обороны и снабжения провиантом. Я не видел ни одного из правителей с того самого времени, как Боэмунду удалось войти в город. Хотя перспектива встречи с виновниками разорения меня особенно не прельщала, я понимал, что мы не можем игнорировать друг друга. Подобно галерным рабам, мы были скованы вместе судьбой, и гибель одного тут же обернулась бы гибелью других.

Встречаться с Боэмундом мне, конечно же, не хотелось. Я решил разыскать Адемара.

Я входил в Антиохию не без опаски, однако новый день принес в город новую жизнь. Мир изменился, и, хотя погром оставил свои следы на каждой улице и каждом доме, появилось ощущение, что покой и порядок начали возвращаться. С заходом солнца улеглась и ярость франков, наутро они вновь стали смиренными. Городские улицы охранялись вооруженными рыцарями. Паломники и крестьяне собирали по улицам мертвых и грузили на ручные тележки. Они спешили похоронить их на полях прежде, чем трупы начнут разлагаться. Царившее накануне безумие улеглось, напряжение, копившееся в течение семи месяцев, разрядилось, и на лицах франков появилось мрачное или даже горестное выражение, словно они и сами не могли поверить в реальность овладевшей ими накануне ярости. На безлюдных улицах установилась скорбная тишина.

Краткие вопросы и имя Адемара в конце концов привели нас к огромному собору апостола Петра, который в течение какого-то времени был епископом Антиохийским. Это потрясающее сооружение поражало мощными колоннами и огромным серебряным куполом над центральной частью. Нечестивые турки осквернили его, воздвигнув рядом с куполом минарет и сбив со стен всю христианскую символику, которая не соответствовала их учению. Впрочем, внутри храма уже работали каменщики и подмастерья, пытаясь восстановить христианскую святыню.

Оставив Сигурда на площади перед собором, я перекрестился, открыл бронзовую дверь и вошел под высокие своды. Стараясь не обращать внимания на стук молотков и скрежет зубил, я помолился апостолу Петру. Повсюду виднелась пыль, она приглушала звук шагов и кружила в столбах проникавшего через окна солнечного света. Турки уничтожили все, что так или иначе было связано с христианством: они сняли иконы, разбили статуи и закрасили стенную роспись любимой исмаилитами хитроумной вязью. От иконостаса не осталось и следа, и поэтому я видел алтарную часть храма, где мастера, стоя на лестницах, сбивали штукатурку с украшенных резьбой стен святилища. Следя за тем, чтобы мне на голову не рухнул отбитый кусок, я направился к ним.

— Епископ Адемар здесь? — крикнул я работникам и тут же ощутил во рту вкус пыли.

— Недавно ушел.

Человек, стоявший на лесенке, даже не посмотрел в мою сторону. Он продолжал сбивать зубилом штукатурку, освобождая от каменного плена священный лик.

— Куда ушел епископ?

Сверху продолжали лететь куски штукатурки. Я увидел щеку рабочего.

— Этого я не знаю.

Повернувшись спиной к алтарю, я увидел еще одного работника, который направлялся к центру храма с кипой досок под мышкой. Судя по всему, он собирался сколотить из них помост. Едва он бросил доски на пол, я обратился к нему с тем же вопросом:

— Ты не знаешь, куда пошел епископ Адемар?

Работник поднял на меня глаза. Он был одет в жалкие лохмотья и сильно горбился. Нос его был сломан, лицо, сплошь в нарывах и язвах, поражало своим уродством.

— Епископ отправился во дворец. Он сказал… — Присмотревшись получше, норманн вскричал: — Это ты, грек?

Я узнал его за миг до этого и попытался скрыть свое изумление.

— Петр Варфоломей? Остался ли на твоих плечах крест? Или он исчез под гнойными язвами?

— Не смей говорить о таких вещах в храме! — гневно прошипел норманн. Челюсть его дрожала.

— Это здание вновь станет храмом только после того, как его переосвятит епископ. Думаю, после этого ты не осмелишься переступить его порога. Давно ли ты видел свою наставницу Сару?

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

Петр Варфоломей повернулся ко мне горбатой спиной и исчез за боковой дверью, словно жук семеня ногами.

Я не пошел за ним. Со времени моего ночного разговора с призрачной жрицей на берегу Оронта прошло всего четыре дня, но я успел забыть о ней. Дрого, Куино, капище в Дафне и таинственная секта, казалось, существовали в каком-то ином времени. Я никогда не узнаю того, как и почему был убит Дрого, но это меня уже не волновало. Мне хотелось только одного: побыстрее вернуться домой.

Я вспомнил про стычку с Куино, произошедшую в башне у моста накануне нашего ночного рейда. «Ты не доживешь до прихода турок!» — грозился он. Интересно, где сейчас находился Куино и что стало с его компаньоном Одардом?

Выйдя из собора, я нашел Сигурда, и мы направились по широкой и прямой, как стрела, дороге ко дворцу. В пору былого могущества Антиохии с обеих сторон дороги по всей ее длине стояла роскошная мраморная колоннада. Сейчас она уцелела только местами. Мрамор был испещрен трещинами с глубоко въевшейся грязью. Несколько раз нам преграждали путь рухнувшие поперечины, погребенные под грудами разбитой плитки. В основном же древние строения были вытеснены приземистыми кирпичными зданиями с деревянными балконами, нависавшими над мостовой. Несколько раз я замечал за зарешеченными окнами какое-то движение: за нами украдкой наблюдали. Я с горечью подумал, что пройдет немало времени, прежде чем чудом выжившие во время вчерашней бойни люди смогут доверять нам.

На южной окраине города, откуда брала начало еще одна широкая дорога, ведущая к хорошо укрепленному мосту, мы обнаружили дворец. Он не заслуживал этого имени, поскольку больше походил на большую виллу с обилием пристроек и внутренних двориков, однако это не спасло его от разграбления. Повсюду валялись осколки посуды, тряпки, обломки мебели и всевозможные безделушки. Какой-то амбициозный грабитель прихватил с собой даже искусно выточенную из камня голову льва, но бросил ее посреди мостовой в сотне шагов от дворца.

— Как ты думаешь, что они сделали с хозяином дома? — пробормотал Сигурд.

Я молча пожал плечами, не желая развивать эту тему, тем более что некоторые из валявшихся на земле предметов походили на части человеческих тел, не замеченных или забытых похоронными командами. В город пришел мир, но смотреть на него было решительно невозможно.

Возле дворца стояло несколько лошадей, привязанных к закрепленным на стенах железным кольцам. Их седоки праздно слонялись по пыльной площади. С запада ко дворцу двигалась бесконечная процессия людей и мулов, перетаскивавших имущество из прежнего лагеря, с восточных же склонов горы тянулись смертельно уставшие рыцари. Очевидно, далеко не все турки были выдворены из города.

Никем не замеченные, мы миновали широкий двор, прошли под аркой и оказались во втором дворике дворца, по периметру которого шла крытая галерея, а в центре стоял давно высохший фонтан, окруженный вишневыми деревьями. Ягод на деревьях я не заметил. В тени вишен стояли и сидели спорившие о чем-то франки. Один из рыцарей поспешил выйти из галереи, чтобы преградить нам путь, однако нас успел заметить стоявший возле фонтана епископ. Подняв руку то ли в приветственном, то ли в предостерегающем жесте, он направился к нам навстречу. Из-под белой бороды епископа виднелись доспехи, он был подпоясан толстой перевязью для меча, однако на голову его вместо шлема была надета алая скуфья.

— А я уже начал волноваться! — сказал он. — Мне докладывали, что ты сопровождал Боэмунда во время его ночного похода.

— Так оно и было, — подтвердил я. — Теперь мы перебрались на одну из стен и занялись строительством укреплений. А чем занят ты, владыка?

Мой вопрос содержал в себе множество значений, и по глазам епископа я понял, что он услышал их все. Ответ его был весьма прост.

— До прихода Кербоги нужно сделать очень многое. Вы не участвовали в боях за город. Бои эти были достаточно тяжелыми. Армия истощена, и у нас осталось очень мало времени на восстановление сил.

— Почему же? — удивился я. — За прошедшие семь месяцев мы имели возможность убедиться в том, что взять стены Антиохии не так-то просто. Они защитят нас до прихода императора.

На лице Адемара появилась недовольная гримаса.

— Если бы это было так! Мы можем запереть двери города, но у нас, увы, нет надежного замка.

— Что это значит?

Кивком головы он указал на самую дальнюю из трех вершин Сильпия. Она возвышалась над Антиохией подобно контрфорсу, и на самом верху ее виднелись впечатляющие стены и башни. Эта крепость была выстроена высоко над городом, чтобы руководить его обороной.

— Людям Боэмунда не удалось взять крепость. Она неприступна: из города к ней ведет одна-единственная дорога, с других же сторон крепость окружают крутые горные склоны. Пока она остается в руках неприятеля, в самом сердце нашей обороны остается прореха. Кербога может подняться в долину, находящуюся за горой, войти в крепость через ее внешние ворота и напасть на нас не снизу, а сверху!

— С одной стороны, это преимущество, с другой — слабость, — вмешался в разговор Сигурд. — Если туда можно подняться только по узкой и крутой тропке, значит, и спуститься оттуда можно только по ней. Нужно перегородить этот единственный путь и отрезать крепость от города.

— Возможно. — Голос Адемара дышал безысходностью. — Но ты забываешь о численности армии Кербоги. Он может послать туда любое количество людей, и они сметут нас, словно горный поток.

— Где находится сейчас Боэмунд? — спросил я.

— Возле крепости. Он надеется взять ее до прихода Кербоги.

Наш разговор прервал громкий стук копыт. Пригнув голову под аркой, во внутренний двор въехал всадник. За ним следовали еще четверо вооруженных копьями рыцарей, один из них держал знамя Танкреда. Первый всадник, в котором я узнал самого Танкреда, остановил своего коня, выскочил из седла и бросил поводья и шлем подбежавшему стражу. Так же как и Боэмунд, он успел сбрить бороду, придававшую его лицу более или менее мужественное выражение, и стал походить на избалованного дитятю.

Он быстрым шагом направился к нам, держа одну руку зажатой в кулак. Выйдя на дорожку вокруг фонтана, он раскрыл ладонь и высыпал ее содержимое наземь. Сотня маленьких черных горошин поскакала по каменным плитам.

— Один только перец! — воскликнул он, гневно растоптав в порошок несколько горошин черного перца. — Я обыскал все дома и амбары этого проклятого города, но не нашел ничего, кроме перца и гвоздики! Этим сыт не будешь!

Он сплюнул в фонтан. Адемар нахмурился.

— Должно быть…

Ему вновь не дали договорить. Во двор вбежал еще один, куда более скромный рыцарь, у которого не было даже своего коня. Пот ручьями стекал с его раскрасневшегося лица. Рухнув на колени перед фонтаном, он застонал, поняв, что не сможет утолить мучившей его жажды.

С галереи тут же спустилось множество людей, среди них я заметил графа Раймунда и герцога Готфрида. Они отвели вестника в тень и приступили к нему с расспросами. С трудом переведя дух, рыцарь пробормотал:

— Там на мосту! Кербога!

Несмотря на полуденный зной, мы бежали всю дорогу до самого моста. Подходившие к воротам стены были заполнены франками, пришедшими сюда, чтобы воочию увидеть новую угрозу. Сигурду удалось протолкаться через толпу и добраться до одного из укреплений. Происходящее живо напомнило мне ипподром во время раздачи хлеба или мяса императором: воины, стоявшие возле амбразур, отказывались потесниться, а все остальные энергично пихали и толкали друг друга, надеясь занять место соседей. Как ни странно, никто еще не был растоптан.

Сигурд, который был на целую голову выше прочих, заметил впереди какой-то просвет и, уверенно расталкивая франков, направился к цели, развернув свои могучие плечи так, что я мог следовать за ним. Сначала мне наступили на ногу, затем толкнули в спину, однако я тут же отразил эти дерзкие атаки и пробрался вслед за варягом. Мне хотелось понять, действительно ли настал наш последний час.

Так уж устроена наша упрямая душа, что реальные вещи обычно вызывают у нее разочарование. Я ожидал увидеть несметное стотысячное войско в начищенных до блеска доспехах, ощетинившееся лесом копий, а посреди него — страшного великана Кербогу со знаменами четырнадцати эмиров за спиной. Мы же увидели не более трех десятков конников. Они ехали по берегу, время от времени пуская в нашу сторону стрелы. Я знал по опыту, что стрелы их вряд ли долетят до городских стен. Со сторожевой башни за мостом турок стали так же беспорядочно обстреливать воины защищавшего мост гарнизона.

— Кербога! — презрительно усмехнулся Сигурд. — Никакой это не Кербога! Это передовой отряд его разведчиков. Если франки так перепугались тридцати турецких всадников, то что же с ними станется, когда они увидят перед собою все вражье войско? Думаю, они будут бежать, не оборачиваясь, до самой Никеи! Я согласился и решил уступить кому-нибудь другому свою наблюдательную позицию. Однако далеко не все франки готовы были отпустить турок восвояси. Стоило мне двинуться, как снизу, со стороны ворот, послышался шум: крики, звон оружия и стук копыт. Зажатый толпой, я не видел ничего, но вскоре в просвете между зубцами показалась колонна франкских конников, возглавлял которую восседавший на белом скакуне рыцарь с красными перьями на шлеме.

— Рожер Барневилль, — сказал Сигурд.

Я тоже знал этого командира, служившего под началом герцога Роберта. Он не относился к числу военачальников, однако порой присутствовал на заседаниях военного совета в качестве советника. Барневилль слыл многоопытным и грозным воином.

— Что он делает?!

Пятнадцать выехавших из ворот города рыцарей выстроились в линию и направились навстречу туркам. Приветствуемые одобрительными криками воинов гарнизона, они оставили позади башню и поскакали вверх по склону по отходившей от реки дороге, что вела в Александретту. Хотя турки обладали двукратным преимуществом в численности и были вооружены не копьями, а луками, они не стали оказывать норманнам сопротивления. Развернув лошадей, они поскакали назад, подымая клубы пыли.

— Неужели Рожер полагает, что Кербога испугается пятнадцати рыцарей и отступит в Хорасан? — изумился Сигурд.

Я промолчал. Турки исчезли, но пыль и не думала оседать, наоборот, пылевое облако постепенно расширялось, расползаясь вдоль гребня горы. На таком расстоянии невозможно было различить какие-то детали, однако мне показалось, что под взвихренным облаком пыли движутся какие-то тени. Облако продолжало расти, будто его вздымал ввысь ураганный ветер.

— Что там…

Вихрящиеся тени внезапно превратились в развернутый строй турецких конников, появившийся из пылевого облака. Преодолев гребень горы, они устремились вниз, к реке, а чуть позже я услышал и гром копыт. Заметив их, норманны стали спешно разворачивать своих лошадей. Их заманили слишком далеко. О сражении не могло идти и речи, поскольку турок было в десять раз больше и лошади их были полны сил. Пока я наблюдал за происходящим, они стали обходить фланг норманнов, оттесняя их от охранявшегося гарнизоном башни моста и направляя к реке.

Снизу послышался громкий крик:

— Где подкрепление? Неужели мы позволим туркам на виду у всего города гоняться за нашими товарищами?

Это был голос графа Раймунда. Жизнь, проведенная на ратном поле, отточила его до остроты ножа. Однако, несмотря на шум и крики, никто так и не откликнулся на его призыв.

Норманны уже подъехали к реке. Летняя засуха превратила ее в узкую протоку между растрескавшимися илистыми берегами; она обмелела настолько, что даже в центре из нее выглядывали камни. Первый норманн направил своего коня вниз, к недавнему водопою и броду. За ним последовали и остальные, намеренно посылая своих коней из стороны в сторону, а вода в реке вспенилась от множества посланных турками стрел. На ближнем берегу я насчитал четырнадцать всадников. Лишь один норманн, шлем которого был украшен яркими красными перьями, все еще оставался на той стороне реки: Рожер Барневилль, первым шедший в атаку, отступал последним. Осыпавшие его градом стрел турки были совсем близко, однако, переправься он через реку, его могли бы прикрыть со стен наши лучники.

Его конь спустился с грязной дамбы и ступал по дну пересохшей реки. Вязкий ил замедлял его шаг, однако это пока не мешало ему уходить от вражеских стрел.

Барневилль находился уже возле самой кромки воды, когда его конь неожиданно увяз в иле и остановился как вкопанный. Барневилль с трудом удержался в седле. Он пришпорил коня, но тот так и не смог сдвинуться с места. Неужели его пронзила стрела? Я не видел на нем ни единой раны. Конь силился вытащить увязнувшие в иле копыта, но у него не хватало сил.

Рожер взглянул вниз и обернулся на преследователей. Успевшие подъехать к берегу турки смотрели на него сверху. Запаниковав, он попытался выскочить из стремян, но было слишком поздно. В спину ему вонзилась стрела, и он дернулся, как марионетка. Стрела, посланная с такого близкого расстояния, пробила его доспехи насквозь.

С ужасом взиравшие на происходящее норманны разом затихли.

— Кто поможет ему? — вскричал граф Раймунд, успевший подняться на стену.

Ответа так и не последовало.

Рожер Барневилль был еще жив — я видел, что он все еще сжимал в руках поводья, пытаясь выбраться из седла. Однако это видели и турки. Один из них поскакал вперед и, подъехав к Барневиллю, насадил его на копье, как на вертел. Я увидел блеснувший на солнце наконечник, вышедший из его груди. Должно быть, Барневилль закричал, но мы не слышали его крика. Нам оставалось только смотреть, как падает в реку его тело. К нему подъехал еще один турок. Блеснул клинок, и в воду хлынула кровь. Пока турок вытирал свой клинок, еще один всадник ударил копьем в воду, словно рыбак, орудующий острогой. Когда он вытащил копье из воды, на его конец был нанизан бесформенный ком, с которого свисали слипшиеся красные перья.

Франкам впору было бы разъяриться, однако они оцепенели от ужаса и стыда. Кто-то посетовал на нехватку коней, кто-то заметил, что здесь не помогли бы и кони, прочие же вообще молчали. Дерзкие турки тем временем переправились через реку и поехали вдоль городских стен, размахивая своим кровавым трофеем. В их сторону было пущено несколько стрел. Увязший в иле конь Рожера запрокинул голову и пронзительно заржал, то ли оплакивая хозяина, то ли скорбя о собственной участи. Турок, нанесший Барневиллю последний удар, остановил своего скакуна возле моста и выкрикнул что-то яростное. Мы не знали его языка, однако смысл его слов был понятен.

Толпа отхлынула от стен. Мы с Сигурдом тоже ушли оттуда.

— Болван, — прошипел он, когда мы оказались за пределами слышимости. — Бестолковый, никудышный идиот! Сколько раз мы видели, как десять турок в один миг превращаются в сотню? Неужели франки настолько тупы, что никак не могут усвоить простого урока?

Его вопросы не требовали ответа.

— Сегодня мы видели, как тридцать всадников обернулись тремястами. Что же мы будем делать завтра, когда три сотни станут сначала тремя, а потом и тридцатью тысячами? Неужели мы будем вести себя так же глупо каждый раз, когда Кербога будет выманивать нас своими разведчиками?

Я посмотрел на гору. Над крепостью, что находилась на дальнем пике, поднимался дым, однако знамени Боэмунда над нею я так и не увидел.

— Начало, прямо скажем, скверное.

22

Вечером мы разожгли костер на верхней площадке занятой нами башни. Варяг Берик отправился в этот день в порт Святого Симеона и вернулся оттуда с рыбой и зерном, купленными за безумные деньги. В самом скором времени турки могли захватить или уничтожить башню, охранявшую дорогу, после чего путь этот должен был для нас закрыться. Весь день турки обстреливали башню обычными и огненными стрелами. Пока что франкам удавалось отражать их атаки, но с приходом основного войска Кербоги удержать ее было бы уже невозможно.

— В любом случае рассчитывать на Святой Симеон особенно не приходится, — заметил Берик. Он снял с огня сковороду и начал раскладывать жареную рыбу по нашим мискам. — Я едва не загнал коня, стремясь вернуться до наступления темноты.

— Мы съели бы его завтра вечером, только и всего, — усмехнулся Сигурд.

— А что мы станем есть послезавтра? — Обжигая пальцы, я отщипнул кусок липкой рыбы. — На то, чтобы полностью блокировать город, у нас ушло четыре месяца. Вряд ли Кербога будет таким же медлительным.

Сигурд скривился, распробовав горьковатую рыбу.

— Надо сначала дожить до послезавтра, а там уж будем думать, чем питаться.

— Зря ты так говоришь. — Ночь выдалась теплой, а у костра было и того теплее, однако Анна накинула на себя шаль. — Мы обязаны выжить! Об иных вариантах лучше вообще не думать.

Я потянулся к ней, чтобы успокоить, но она отстранилась от меня. Я обнял колени руками и стал смотреть на огонь.

— Интересно, понравились ли Боэмунду его новые владения, добытые с таким трудом? — задумчиво произнес Сигурд. — Начало его империи нельзя признать слишком удачным.

— Будь проклят и он, и его империя! — не выдержал я. — Если бы от них не зависела наша собственная судьба, мне хотелось бы увидеть их поверженными и расклеванными воронами!

Сигурд рыгнул и заявил:

— Он теперь наша главная надежда.

— Стало быть, наше положение действительно безнадежно.

— Деметерий, Боэмунд — такая же змея, как и все прочие норманны. Когда Вильгельм Бастард высадился в Англии, его армия была сравнительно небольшой, да и с припасами у него было совсем туго, хотя уже приближалась зима. Однако всего через месяц он завладел всеми нашими землями! Боэмунд слеплен из того же теста. Это змея, которую загнали в угол. Для того чтобы выкурить его оттуда, туркам понадобится очень длинное копье!

— Или точно пущенная стрела. Можно ли полагаться на подобных союзников?

— Когда сюда придет император, в этом больше не будет необходимости.

Сигурд высосал из рыбьего скелета остатки сока и бросил его в костер.

— Если мы еще будем здесь, когда он явится.

— Стой!

Послышавшийся снизу окрик караульного тут же привел нас в чувство. Я вскочил на ноги и выглянул из бойницы. В свете горевшего внизу факела я увидел возле башни высокого стройного человека в белой тунике. Перед ним стоял варяг, сжимая в руках топор.

— Кто это? — спросил я у часового.

Гость поднял голову и посмотрел в мою сторону. Я увидел освещенное мерцающим светом факела смуглое лицо и черную бороду.

— Деметрий? Это я, оружейник Мушид.

Я тут же успокоился.

— Поднимайся наверх.

Мы немного потеснились и пропустили в свой круг арабского оружейника. Когда он усаживался возле парапета, я услышал из-под его туники приглушенный стук. То, что он имел оружие под рукой, свидетельствовало о его уме, но то, что он рискнул прийти к нам в такое время, говорило скорее о его глупости. Впрочем, он все-таки принял определенные меры предосторожности. Я понял, почему не сразу узнал его.

— Ты не надел своего тюрбана?

Он кивнул:

— Не хочу, чтобы какой-нибудь франк насадил мою голову на пику.

— Но тогда зачем ты вообще пришел в Антиохию? — спросил Сигурд.

Прежде он никогда не встречался с Мушидом и теперь смотрел на него через огонь костра прищуренными глазами.

— На то есть множество причин. Мне хотелось выяснить, правдивы ли слухи о том, что франки разрушили город.

— Так оно и есть.

— Да, я вижу. За весь день я не увидел ни одного турка, если не считать трупов, валяющихся в канавах.

— Франки хвалились тем, что ни один турок не смог пережить этой осады. Мне очень жаль.

— Это не твоя вина.

Увы, он ошибался. Я вновь вспомнил, как выбивал засовы на воротах, как кричали норманны и свистели вражеские стрелы. Я вспомнил шаткую лестницу, по которой мне пришлось взбираться на стену, долгое время казавшуюся неприступной. Я вспомнил…

— Мушид!

— Да?

Позапрошлой ночью я был на этих стенах вместе с людьми Боэмунда, переводил их слова для турка, который предал город. Этот турок очень волновался — ему казалось, что нас слишком мало и что Боэмунд так и не пришел. Он сказал… — Мне вспомнилось то утро. — Он сказал: «Мушид обещал, что Боэмунд будет здесь!»

Мушид сложил руки на коленях и уставился в костер. Пламя шипело и потрескивало, его блики плясали на окружающих нас укреплениях. Все смолкли.

— В моей стране столько же Мушидов, сколько в твоей — Деметриев.

— Но только один из них три недели назад приходил в палатку Боэмунда.

Вновь установилось молчание. Наконец оружейник произнес:

— Речь шла обо мне.

— Выходит, ты помогал Боэмунду взять город?!

— Я был всего лишь посыльным. Фируз, командовавший обороной башни, работает оружейником. Я тоже оружейник. У нас много общих знакомых по гильдии. Я бываю там, где людям нужно оружие, и порою приношу с собою не только мечи.

— Но как ты мог это сделать? — поразилась Анна. — Как ты мог предать город и собственный народ? Посмотри, во что они превратили Антиохию!

Мушид пожал плечами.

— Это не мой народ. Здесь жили турки, я же — араб или, как вы привыкли говорить, сарацин.

— Но вы поклоняетесь одному Богу!

— Мы все — иудеи, франки, византийцы, турки и арабы — говорим, что поклоняемся одному и тому же Богу. Все дело в том, что мы поклоняемся Ему по-разному. Что помогло вам выжить в этом тяжелом походе? Сила вашего оружия? Нет! Вы выжили потому, что все правители от Каира до Константинополя пытаются обратить вас в послушное своей воле оружие. Византийцы и фатимиды пытаются уничтожить турок, армяне мечтают о независимости, эмиры Дамаска, Алеппо и Антиохии надеются на то, что вы поможете им справиться с соперниками. Вы оказались втянутыми в древнюю игру, разыгрываемую на землях Азии. Вы воспринимаете происходящее слишком прямолинейно, в то время как все ее участники привыкли ходить окольными путями. И живы вы только потому, что ваши враги ненавидят своих соседей.

Он прислонился спиной к стене и замолк. Пустоты между укреплениями казались ощеренными черными зубами.

— Если все так, то кому служишь ты? — спросил Сигурд.

— Я — оружейник. Я служу самому себе и своим заказчикам. Кто-то вынашивает планы, а я передаю их послания.

Я устроился поудобнее на твердом камне.

— Что привело тебя сюда этим вечером?

— До меня дошли слухи о том, что ты поселился в этой башне, вот я и решил навестить старого друга.

— Я имел в виду нечто иное.

Мушид удивленно поднял брови.

— Я тебя не понимаю. Неужели ты полагаешь, что я вынашиваю какие-то тайные планы и хочу сдать город еще раз? Ты спрашиваешь меня об этом?

— Если человек сидит возле моего костра, я хочу знать, что привело его к нему.

— Ты мудр! — Мушид улыбнулся. — Меня нисколько не печалит то, что турки потеряли Антиохию, потому что они — сунниты. Я помог франкам и не собираюсь тут же отворачиваться от них. Если Кербога возьмет город, вновь прольется кровь. Вы убили всех мусульман, он же расправится со всеми христианами и превратит Антиохию в настоящую пустыню. От этого не выиграет никто.

— Как ты можешь с этим жить? — Анна говорила так тихо, что ее слова сливались с потрескиванием угольев. — Чем бы ни отличалась твоя вера от веры антиохийцев, они доводились тебе братьями. Именно ты повинен в том, что многие тысячи жителей города лежат сейчас в могилах. Тем не менее ты сидишь возле нашего костра и рассуждаешь об этом несчастье так, словно речь идет о ковке меча!

— Они погибли не от моей руки, но от рук тысяч франков, равно повинных в этом злодеянии. Не надо обвинять меня в том, что сотворили ваши союзники.

— Они мне не союзники. Но сколь бы ненавистны они мне ни были, они не совершили бы столько зла, не помоги ты им открыть ворота!

Мне казалось, что кто-то вливает мне в глотку расплавленный свинец. Я вновь заерзал на месте, моля Бога о том, чтобы Анна не посмотрела в мою сторону. Рассказывая о битве на стенах, я не поведал ей правды о моей роли в этих событиях, страшась того, что она обвинит меня во всем происшедшем впоследствии. Разве могло быть иначе, если я и сам себя обвинял?

— Ворота открывал оружейник Фируз, — ответил Мушид. — Не отнеси я его посланий Боэмунду, это сделал бы кто-то другой. И уж точно я не несу ответственности за то, что происходило после открытия ворот. Открываться могут многие двери. Люди сами решают, куда им следует идти и что им надлежит делать внутри.

Анна была способна переспорить кого угодно, но тут ей нечего было ответить. Во всяком случае, вслух она не произнесла ни слова, хотя лицо ее пылало гневом.

— Ты полагаешь, что мне следовало сидеть сложа руки? — продолжил Мушид. — Тебе больше хотелось бы находиться в палатке и смотреть, как Деметрий надевает свои доспехи? Тебе хотелось бы увидеть, как трехтысячное войско франков, у которых не осталось ни единой здоровой лошади, выходит на бой с самым сильным на памяти этого поколения турецким войском? Ты хотела бы находиться в лагере в тот момент, когда его захватят победоносные янычары, вырежут всех мужчин и детей и отволокут тебя за волосы в рабские бордели Мосула, где…

— Хватит! — воскликнул я. — Об этом говорить необязательно.

Удивленно глянув в мою сторону, Мушид наклонил голову.

— Как скажешь. Я не хотел тебя обидеть. Разве можно обижать хозяина, когда сидишь возле его костра? Я просто хотел сказать, что страшная резня произошла бы в любом случае. Возможно, вам не нравится мой поступок, но мне довелось побывать на полях многих сражений, из которых мы выходили и победителями, и побежденными. Уверяю вас: остаться в числе живых всегда лучше, чем попасть в число мертвых.

На лицах сидевших вокруг костра варягов было написано, что его аргументы не убедили никого. Не стало легче и мне. С несомого мною бремени греха не упало и соломинки. Разрешить мои сомнения могли бы разве что сами мертвые, но они молчали.

Я был расстроен тем, что разговор принял столь неожиданный оборот и между Анной и Мушидом возникла вражда. Тем не менее мне хотелось задать Мушиду еще несколько вопросов.

— Твоя дружба с Дрого тоже была частью заговора?

Мушид принялся сосредоточенно разглядывать костяшки пальцев.

— Нет. Помнится, я уже говорил тебе о том, что Дрого купил у меня меч. Фируз посвятил меня в детали своего плана после того, как Дрого умер. Он был моим другом, с которым я мог, к примеру, посидеть возле костра. Печально, что он жил в таком несчастливом месте.

— Действительно несчастливом, но все-таки самом обычном.

— Однако несчастья все еще продолжаются. Три дня назад возле реки был найден труп его слуги.

— Симеона?

Мне вспомнилось, как этот мальчик дрожал из страха перед жестокостью Куино; как, перемазанный в грязи, собирал травы на берегу реки; как он начищал промасленной тряпицей меч своего убитого хозяина. Неужели судьба Дрого постигла и его?

— Да, Симеона. Когда его нашли, я как раз находился в норманнском лагере.

— Как это случилось?

За последние недели, дни и месяцы я так привык к смертям, что сам удивился собственной реакции на это известие. Услышанное ошеломило меня настолько, что я вообще перестал что-либо чувствовать. Холодная рука вновь коснулась сокровенных глубин моей души, лишая меня способности испытывать какие-то чувства.

— Его тело было утыкано стрелами. Он собирал на берегу дикие травы, и его, должно быть, заметили находившиеся на другом берегу турки.

Кажется, я уже слышал об этом. Когда мы занимались разборкой понтонного моста, работавший с нами крестьянин что-то говорил о мальчишке, убитом во время сбора трав. Мною еще тогда овладели недобрые предчувствия, но тут появился Боэмунд и забрал меня с собой, а потом я вообще забыл обо всем на свете. Впрочем, это ничего бы не изменило.

— Трагическая смерть! Если бы он дожил до сегодняшнего дня, то сидел бы сейчас в городе и был бы в безопасности, — закончил свой рассказ Мушид.

Несмотря на царивший в моей душе сумбур, я подумал о том, сколь жалким было положение Симеона, если осажденный, голодающий город был его единственной надеждой на спасение. Впрочем, наше собственное положение было немногим лучше.

Позже я лежал на каменных плитах бастиона под черными, как смоль, небесами, прижавшись всем телом к Анне, которая повернулась ко мне спиной, слегка подобрав ноги. В эту минуту мы походили на две вложенные друг в друга чаши. Я сомкнул руки на ее груди, мирно вздымавшейся и опадавшей под хлопчатой туникой. Матрасом нам служили плащи, ибо вся имевшаяся в городе солома пошла на корм лошадям. Ночь была жаркой, и одеяла были не нужны.

— Не верю я этому сарацину! — прошептала Анна. — И ты ему тоже не верь.

— А я и так ему не верю.

— Однажды он уже предал свой город. Кто знает, какие еще секреты он хранит? Из-за него погибли тысячи ни в чем неповинных людей.

Мне вновь представились скрежещущие ворота, о которых я так и не смог сказать Анне.

— Он спас нас от неминуемой смерти. Не сделай он этого, ребенок Елены никогда не увидел бы своего дедушки.

— Я не призываю тебя к ненависти. Но держись от него подальше!

Я настоял на том, что Мушид останется на нашей башне до утра, поскольку по улицам города бродило слишком много франков — как рыцарей, так и паломников, — которые могли принять его за исмаилита и растерзать на месте. Вначале он не соглашался, но в конце концов с благодарностью принял мое предложение. Сейчас он спал вместе с варягами в караульном помещении.

— «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», — процитировал я на память. — Он уйдет отсюда с рассветом.

— Вот и хорошо.

Анна прижалась ко мне еще сильнее. Ее длинные волосы щекотали мне нос, и я, не выпуская ее из объятий, потряс головой, пытаясь сбросить их с лица. Тепло наших отношений сильно облегчало тяжесть моих забот.

— Скажи, что так поразило тебя, когда он стал говорить о гибели норманнского слуги? — спросила Анна. — Кажется, ты почувствовал себя виноватым.

Я попытался собраться с мыслями.

— Я видел рыцаря Куино за день до смерти Симеона. Мы встретились с ним возле башни, и я обвинил его в служении языческим богам. У меня были подозрения, что он мог убить Дрого.

— Ты так думаешь?

— Не знаю. Я не вспоминал об этом уже несколько недель — мне было не до того. Однако уже трех компаньонов Куино нет в живых. Когда Боэмунд решил разыскать их убийцу, Куино отказал мне в помощи. Когда же я приступил к нему с расспросами, он пригрозил убить меня.

— Сарацин сказал, что мальчика убили турки.

— Он сказал, что мальчика, пронзенного стрелами, нашли на берегу. Три ночи назад турки все еще находились за стенами Антиохии, и их отряд не смог бы пройти мимо сторожевой башни возле моста, караула, выставленного возле понтонов, и наших дозорных. К тому же ночью турки, находившиеся на другом берегу, вряд ли смогли бы поразить его своими стрелами.

— Но рыцарю-то это зачем?

Мне вспомнилось, как рычал на меня Куино, когда мы боролись у подножия башни, и каким безумным был его взор.

— Именно этот мальчик поведал мне о том, что рыцари побывали в Дафне. Вероятно, Куино догадался об этом и решил обезопасить себя столь страшным образом. В отличие от нашего императора западные правители не приводят еретиков в свои дворцы и не обсуждают с ними богословских вопросов. Они сжигают их на костре. Я сказал Куино, что мне известен его секрет, и тем самым навлек подозрения на несчастного Симеона, который погиб в ту же ночь!

Я повернулся спиной к Анне. Она обняла меня и тоже прижалась ко мне всем телом.

— Не мучь ты себя понапрасну, — прошептала она. — Может быть, этого мальчишку убил вовсе не Куино. Сейчас тебе нужно думать совсем о другом!

— Нет.

Я освободился из ее объятий, живо представив себе тысячи убитых турок. Что бы ни говорил Мушид и какая бы вина ни лежала на франках, врата смерти были открыты перед ними моей рукою. На фоне их погибели смерть Симеона казалась чем-то вроде капли в море, однако эту вину я еще мог искупить.

Разделявшее меня и Анну крохотное расстояние зияло бездонной пропастью. Молчание длилось долго, и я решил, что Анна заснула, как вдруг она коснулась моего плеча и притянула меня к себе. Я и не думал сопротивляться.

— Ребенку сейчас месяца три, — сказала она. — Надеюсь, Елена делает все, как надо.

О том, что этого ребенка могло и не быть, мы старались не думать.

— Отправлялась бы ты назад. Ты могла бы стать для нее и врачом и матерью. — Я говорил, тщательно подбирая слова, поскольку любой намек на слабость или малодушие привел бы Анну в ярость. — В голодном обреченном городе женщинам делать нечего.

К счастью, мои слова ее не задели, и в голосе ее звучало не раздражение, а тихая грусть.

— Поздно. Пытаться уйти от армии Кербоги равносильно самоубийству. Сигурд считает, что через день-другой мы уже не сможем покинуть этих стен.

— Ты забываешь о том, что в Святом Симеоне все еще стоят наши корабли, — напомнил я ей. — Ты могла бы доплыть до Кипра и добраться оттуда до Константинополя, тем более что летом на море спокойно.

Анна задумалась. Снизу, из города, время от времени долетали крики франкских патрулей и ржание животных. Антиохия спала. Впрочем, сон вряд ли мог принести успокоение ее нынешним обитателям.

— Нет.

— И все-таки было бы лучше…

— Нет. Конечно же, пока я нахожусь здесь, я не могу не волноваться о Фоме, Елене, Зое и твоем внуке или внучке. Я стараюсь не думать о том, что станется со мною, когда придет Кербога. Но если я уеду, я буду волноваться за тебя, а этого мне не выдержать!

Я прикрыл глаза. Ее слова растрогали меня настолько, что на глаза едва не навернулись слезы. Я поцеловал ее в шею.

— Глупенькая. — Мой голос дрожал. — Если бы ты сюда не отправилась, тебе не пришлось бы и оставаться.

— И тебе тоже. Но так уж вышло, что мы здесь.

23

Когда я проснулся, Мушида уже не было. Часовой сообщил мне, что сарацин покинул башню незадолго до рассвета. Вне всяких сомнений, он поступил мудро, ибо именно в эту пору франкских караульных начинал одолевать сон. К тому же мы ничего не смогли бы предложить ему на завтрак. Я начал готовиться к предстоящему дню, стараясь отвлечься от терзавших меня подобно стервятникам мыслей: смазал кольчугу, отполировал до зеркального блеска меч, промаслил кожу щита и проделал новое отверстие в ремне, снова ставшем чересчур свободным. После этого от нечего делать я принялся расхаживать по стене.

За ночь к дальнему берегу Оронта успели подойти новые отряды турок. Похоже, франки все-таки вняли полученному накануне уроку, во всяком случае, теперь они не спешили атаковать противника. Впрочем, избежать противостояния было невозможно, ибо с первыми же лучами солнца турки вновь напали на башню возле укрепленного моста. С нашей стены был виден окружающий ее деревянный частокол и свисавшее с древка копья знамя герцога Нормандского. Засевшим в башне норманнам пока удавалось отражать вражеские атаки, однако все понимали, что мы имеем дело всего лишь с выдвинувшимся вперед авангардом огромного неприятельского войска.

В полдень Адемар пригласил нас на очередное заседание военного совета. Нам было приятно сознавать, что о нас не забыли, хотя инициатива эта могла исходить единственно от епископа и, возможно, от графа Раймунда. На сей раз заседание совета проводилось в огромном соборе Святого Петра. Под серебристым куполом были составлены в привычный квадрат четыре скамьи. После заседаний, проводившихся в достаточно тесном шатре Адемара или в доме Раймунда, было особенно непривычно оказаться в огромном помещении под высокими сводами, где каждое слово отзывалось эхом. На время заседания рабочих вывели из собора; работа их была еще далека от завершения: из-под штукатурки на нас смотрели наполовину раскрытые иконы, на покрытом толстым слоем пыли полу лежали каменные плиты и груды булыжника.

Первым взял слово Адемар.

— Господь внял нашим молитвам и позволил нам завладеть этим городом!

«Оставив в руках врага крепость», — мрачно подумал я.

— Дай же нам Бог сил удерживать его хотя бы в течение месяца! — добавил Боэмунд.

Он сидел возле Адемара спиной к главному престолу. Граф Раймунд, занимавший это почетное место на всех предыдущих заседаниях, сидел теперь ближе к углу.

— Мы одержали славную победу и должны возблагодарить за нее Господа, — продолжал Адемар. — Но она окажется напрасной, если мы не сможем устоять пред натиском страшного противника. Мы — армия света, потому-то так ярится тьма, силящаяся раз и навсегда покончить с нами. Уберечь нас от нее может только Бог!

— А также острые клинки и быстрые стрелы!

Я не видел Боэмунда с той памятной ночи. Похоже, он пока еще не успел насладиться плодами своей победы. Его темные волосы слиплись от грязи и пота, борода, которую он так старательно сбривал перед битвой, отросла вновь, под запавшими глазами появились темные круги. Судя по всему, после взятия города он так и не спал. Видневшаяся из-под доспехов туника была покрыта бурыми и желтыми пятнами, правая рука была перевязана столь же грязным бинтом.

— Все вы имели возможность увидеть собственными глазами передовые отряды воинства Кербоги, которые пытались атаковать наши внешние форты. В самом скором времени он перебросит к стенам Антиохии большую часть своего войска. Не далее как этим утром прибывший от Железного моста гонец сообщил нам, что наш тамошний гарнизон находится в кольце осады. Сколь бы ни был милостив Господь, они не продержатся и двух дней. Времени на организацию обороны у нас почти не осталось!

Граф Раймунд поднял голову.

— Ты хотел сказать, не у нас, а у тебя! Ведь теперь Антиохия принадлежит тебе и будет сохранять этот статус до прихода императора. Неужто ты забыл об этом?

— Кербога не будет разбираться с тем, кто из нас норманн, а кто провансалец!

Адемар ударил своим тяжелым посохом оземь, подняв целое облако пыли.

— Довольно! Все мы служим в Армии Бога. Кербога сражается не с норманнами и провансальцами, а с христианами.

— Но тогда почему властителем этого города стал Боэмунд?

— Потому что в противном случае все вы находились бы там, за стенами, и разделили бы судьбу Рожера Барневилля! — взорвался Боэмунд. — Тебе больше хотелось бы этого, граф Раймунд?

— Если бы мы не поддержали твоих амбициозных притязаний, ты наверняка уготовил бы нам подобную участь!

— Теперь нас могут спасти только наши амбиции!

— Нет!

Опираясь на посох, Адемар поднялся со своего места и посмотрел сначала на Боэмунда, а затем на Рай-мунда. Я содрогнулся, увидев, как изменился он за последние дни. Его кожа стала бледной и блестящей, словно глазурь горшечника, лицо заметно осунулось. Рука, сжимающая посох, сильно дрожала. Казалось, что он постарел разом на двадцать лет.

— Спасти нас может только Божья милость! Главное сейчас — оставить все былые ссоры! Любой раздор, любое противостояние между нами открывают двери для деяний Сатаны!

Епископ тяжело опустился на скамью. В его словах прозвучала такая боль, что они возымели сильное действие. На какое-то время установилась тишина.

— Мы должны определиться с тем, кто какие стены будет охранять, — нарушил молчание Боэмунд. — Герцог Готфрид может взять на себя северную сторону, прилегающую к воротам Святого Павла. Граф Гуго займется обороной северо-западных стен, граф Раймунд — южной стены, отходящей от Герцогских ворот, а герцог Фландрский будет охранять укрепленный мост. Я возьму на себя гору, ибо первый удар Кербога наверняка нанесет по крепости. Поможет же мне герцог Нормандский.

— Как странно мне это слышать…

Все повернулись к графу Раймунду, устремившему свой взор на очищенный от штукатурки лик святого Иустина Философа.

— Я смотрю, господин Боэмунд присвоил себе не только трон правителя Антиохии, но и роль главнокомандующего Божьим воинством. Этот безродный потомок норманнского пирата отличается завидным аппетитом! Уж не метит ли он на трон Небесного Владыки? Ох и далеко же ему придется падать!

Боэмунд вскочил на ноги.

— Я готов ответить на лживые обвинения графа Сен-Жиля! Пусть он правитель тринадцати графств, но в поединке я отниму их у него одно за другим!

Адемар собрался вмешаться, но Раймунд возвысил голос:

— Ты не сможешь защитить город, если его будут оборонять несколько сотен норманнов, у которых нет даже лошадей! — Он повернулся к прочим участникам совета. — В течение нескольких месяцев Боэмунд хотел стать правителем Антиохии. Он пресмыкался перед нами так, что мы испытывали смущение. Три дня назад его желание сбылось, и что же? Он почувствовал себя предводителем всего войска и начал отдавать нам приказы!

— Хватит! Или вы намерены продолжать свой спор до второго пришествия?

Все повернулись к Маленькому Петру, низкорослому упрямому человечку, все это время молча сидевшему слева от меня. Он обладал удивительной способностью оставаться совершенно незаметным, когда же он говорил, присутствующие ловили его слова с такой жадностью, словно в них был заключен смысл их жизни. Волоча босые ноги по пыльному полу, Петр Пустынник вышел на середину образованного скамьями квадрата и обвел взглядом участников совета.

— Почему ярятся и плетут сети заговора народы? Правители Земли сошлись на совет, злоумышляя против Помазанника Божьего. Однако Сидящий одесную Отца сокрушит их, словно скудельные сосуды, своим железным жезлом. Будьте мудры, о правители Земли, предупреждает Он. Начало премудрости — Страх Господень! Служите Господу со страхом, трепещите, целуя стопы Его, ибо страшен Он во гневе и может развеять вас, как прах!

Слова его подействовали на правителей как ледяной дождь, остудив страсти и прояснив мысли. Некоторые из них принялись истово креститься. Даже епископ Адемар пришел в замешательство.

— Твои упреки справедливы, Маленький Петр, — тихо произнес он. — Человек, снедаемый гордыней, забывает о Божьей воле.

— Обратите свои взоры к горнему миру, но не забывайте и о земле, которую вы попираете ногами, иначе вы растревожите змей! Когда звери меряются друг с другом силой, их страшные тени лишают света смиренных существ, коих они топчут своими копытами! Но вы не можете обмануть тех, кто чист сердцем, ибо они смотрят сквозь вас, как сквозь воду! Разве можем мы, слабые жалкие твари, сравниться с вами силой и могуществом? Но знайте, тысяча муравьев может в одно мгновение лишить плоти коня! Совершенно бездумно, движимые своими прихотями, вы обрекаете людей на бедствия, мучения и смерть. Доколе они будут терпеть вас?

Боэмунд вскочил со своего места.

— Кто эти презренные людишки, о которых ты говоришь? — гневно вскричал он, — Вот уже два дня мои рыцари охраняют стены и осаждают крепость, в то время как твои паломники прячутся в самых темных закоулках города! Если они окажутся достаточно смелыми и выползут из своих нор, чтобы идти в бой, я, возможно, стану относиться к ним иначе.

Пустынник перестал трястись и, склонив голову набок, холодно посмотрел на Боэмунда.

— Будь осторожен, норманн! Ты сидишь на погребальном костре и бросаешься словами, исполненными огня! Смотри, придет и твой час. Господь низлагает сильных и расточает гордых. Он возвышает кротких и возносит смиренных. Близко то время, когда иной огонь — огонь небесный — низойдет на землю, дабы испытать своим очистительным пламенем верных! Вас же он обратит в пепел.

24

Сторожевая башня у моста пала уже на следующий день. Турки прикатили осадные машины и с самого утра принялись бомбардировать деревянное строение камнями и огненными снарядами. Впрочем, франки оборонялись до последнего. Со своего наблюдательного пункта я видел, как небольшая горстка воинов покинула объятую пламенем башню и, сомкнув щиты, двинулась вниз по склону. Их преследовали тысячи турок — меньше десятой части воинства Кербоги. Добраться до городских ворот удалось лишь немногим, куда большее число защитников башни было убито. Турки тут же обезглавили павших и нанизали их головы на колья выстроенной возле ворот ограды. Я видел, как зашаталась и рухнула горящая башня, погребая под собой своих последних защитников. В небо взмыла целая туча горящих щепок, а дым пожарища затянул всю юго-западную часть города, затмив собою солнце. В тот же день с севера прибыл небольшой отряд провансальцев. Железный мост, наш последний оплот на берегах Оронта, перешел в руки Кербоги; воины его гарнизона были убиты, пленены и рассеяны. Провансальцы говорили, что за ними следовало еще несколько отрядов, и просили герцога Готфрида отправить им навстречу конный отряд, чтобы помочь отступающим франкам уйти от преследования. В этом провансальцам было отказано, поскольку у нас не было лишних лошадей. После этого со стороны моста к нам не пришло ни души.

Это было очень странное время. То и дело на нас обрушивались звуки и образы войны, напоминавшие о безвыходности нашего положения, а мы тем временем неподвижно сидели на стенах, пока члены наши не затекали от бездействия. Я видел, как турки постепенно заполняют равнину перед Антиохией, размещая палатки и ставя штандарты на тех же самых полях, где всего несколько дней назад находился наш лагерь, а мы не могли пустить в их сторону ни единой стрелы. Мы не могли ни сразиться с ними, ни бежать, ни даже запастись провиантом, ибо в городе не осталось ни единой крошки хлеба. Мы играли в кости, не делая ставок, дабы не возбуждать зависти, и рассказывали друг другу давно набившие оскомину анекдоты. Наши мечи и топоры были начищены до блеска, но, пока турки держали нас в кольце осады, оружие было не более чем украшением. Враги же все прибывали и прибывали.

В понедельник, то есть на пятый день после взятия города, я отправился на поиски Одарда. Мне хотелось развеяться и хотя бы отчасти избавиться от снедавшего меня все это время чувства вины, и поиски Одарда вполне отвечали моей цели. По крайней мере это я был обязан Симеону. Нужно ему это или нет и в каком уголке загробной жизни он пребывает, было неважно.

Прежде всего я решил разыскать норманнского сержанта. Сделать это оказалось куда сложнее, чем я предполагал, поскольку большая часть армии Боэмунда по-прежнему находилась у стен удерживаемой турками крепости. В конце концов мне все-таки удалось найти раненого рыцаря, руководившего охраной западных ворот. Он смотрел на меня с подозрением, а услышав имя Одарда, не смог скрыть презрительной усмешки.

— Одард выбыл из нашего отряда, — заметил он не без злорадства. — Он лишился коня, меча, доспехов и наконец ума!

— А жизнь? Он и ее потерял?

— Какое мне дело? Толку-то от него все равно никакого не было.

— Где я могу его найти?

Норманн пожал плечами.

— Скорее всего, у крестьян или у пилигримов. Обратись-ка ты лучше к Маленькому Петру — это он у нас командует армией слабоумных!

Мне страшно не хотелось встречаться с этим похожим на мула мистиком, сделавшим Фому сиротой, но желание поговорить с Одардом пересилило. Я нашел Маленького Петра в соборе. Он стоял на ступенях в окружении огромной толпы франков, которые походили скорее на пилигримов, чем на рыцарей, хотя разница между одними и другими постепенно стиралась: одежда их была ветхой, тела худыми, вооружены же они были пращами и садовым инструментом. На лицах их я не заметил и тени дружелюбия. Один из паломников, высокий сухощавый мужчина, намотавший на голову какое-то тряпье, чтобы защитить себя от солнца, кричал, обращаясь к Пустыннику:

— Если Господь с нами, то почему мы пытаемся укрыться за стенами этого города? Это из-за правителей? Если они так трусливы, если они ослепли от алчности и забыли о своем долге, пусть их место займут верные и смиренные Божьи слуги. Мы шли в Иерусалим, а не в этот языческий город!

Маленький Петр взобрался на основание одной из колонн и посмотрел сверху на собравшую перед собором толпу. Голос его на сей раз был исполнен волнения и тревоги и начисто лишен той мистической уверенности, с какой он бранил военачальников.

— Вы глупы и слепы! — воскликнул он. — Разве вы не видите, что дорогу в Иерусалим нам преградили десятки тысяч турок?

— Маленький Петр, видно, демоны в свое время напрочь лишили тебя мужской силы, отчего ты и остался таким крошкой! — Толпа довольно захохотала. — Разве не ты говорил нам о том, что мы будем перенесены на Святую Землю на крылах ангелов?

— Я говорил вам, что путь пилигрима тернист и его может пройти до конца лишь тот, кто чист сердцем!

— Выходит, таковых среди нас нет? Почему же Бог наказывает нас? Почему турки убивают наших братьев и морят нас голодом?

— Я отвечу тебе! — раздался из толпы женский голос. — Наши предводители поражены тягчайшими грехами гордыни и сребролюбия. За это и карает нас Господь!

— Я говорил им об этом, — согласился Петр. Чтобы не соскользнуть с подножия колонны и сохранить вертикальное положение, он обхватил колонну своими маленькими руками. — Однако они не внемлют моим предостережениям!

— Мы должны внимать не земным князьям, но только Владыке Небесному! Напомни им об этом!

— Лучше умереть мучеником, чем рабом! — завопил один из паломников. — Если наши предводители страдают маловерием, пусть нас поведет на неприятеля Сам Господь!

— Нет!

Толпа удивленно ахнула, увидев появившуюся в высоких дверях собора согбенную фигуру епископа. На фоне огромной двери он казался таким же маленьким, как и Петр, а его алые одеяния потеряли прежнюю яркость. Он стоял, опираясь на посох.

— Мученическая кончина — Божий дар, он даруется лишь избранным! Подлинный христианин не страшится смерти, но и не ищет ее!

— Выходит, мы должны ослушаться Христа? — воскликнул кто-то из паломников.

— Вы должны вручить себя Господу, не дерзая размышлять о делах Его, смысл коих сокрыт от смертных. Да, вы можете распахнуть ворота Антиохии и, встретившись с противником на берегах Оронта, окрасить его воды своею кровью, но это будет не мученичество, а обыкновенное самоубийство. Посмотрите на себя! Каждый из вас носит на груди крест, и странствие это было предпринято вами единственно ради того, чтобы снасти свои души! Однако путь креста — дорога на Голгофу — долог и многотруден!

Епископ зашелся кашлем. Его слова звучали очень тихо и вряд ли были различимы даже на середине площади, однако ни один простолюдин не посмел его перебить.

— Наша цель велика, но это не значит, что на пути нашем не будет препятствий. Именно это мучительное восхождение придает ей величье. Ужасы, с которыми мы сталкиваемся на этом пути, мучения, которые мы на нем претерпеваем, — вот о чем вы вспомните, преклонив колена у Святого Гроба, ибо путь этот освящен ими! Погибнуть в сражении еще не значит стяжать мученический венец! Путь Христа уготован только кротким, милостивым и смиренным! Ступайте!

С этими словами епископ стал поднимать свой посох, словно желал разделить им надвое волновавшееся у его ног людское море, однако это оказалось ему не под силу. Силы окончательно оставили Адемара, и его жезл опустился. По толпе пробежал ропот, однако никто не посмел подняться на ступени. Разделившись по двое, по трое, паломники стали расходиться.

Протиснувшись сквозь толпу, я поспешил к епископу. Один из служителей уже успел подхватить владыку под руку и помог ему сесть на каменную скамью. Лоб под митрой был усеян бисеринками холодного пота, а руки сильно дрожали.

— Ты потерял контроль над своими паломниками, Маленький Петр, — тихо, но твердо произнес епископ.

Вытянувшийся в струнку пустынник стоял перед колонной.

— Овцы перестали бояться волков и решили покинуть своего пастыря. Что я могу с этим поделать?

— Обзавестись собакой! — вырвалось у меня. Адемар устало улыбнулся:

— Деметрий Аскиат, как всегда, практичен.

— Мне кажется, что твои овцы представляют сейчас куда большую угрозу, нежели волки, — сказал я отшельнику.

— Так и должно быть! Если тщеславные и глупые князья ввергают народ в беду, если заветы Божьи забыты повсюду, народ может и должен выступить против их злочестия! — Он ткнул грязным пальцем в сторону Адемара. — Тебе и твоим принцам не следовало бы забывать о том, что за вами следуют люди.

— Тебе тоже не следовало бы забывать об этом! — Адемар был еще достаточно силен для того, чтобы выказать свой гнев. Серебряный наконечник его посоха застыл над головой Маленького Петра, лицо епископа потемнело от ярости. — Как ты думаешь, почему мы приглашаем на заседания военного совета тебя, — тебя, простого крестьянина? Потому что ты командуешь целой армией идущих вслед за нами нищих пилигримов! Если они перестали тебе подчиняться, значит, ты лишился своей былой власти. Хороший пастырь никогда не оставляет своего стада. Если же стадо оставляет его, стало быть, он вообще не является пастырем!

— Меня благословил на это служение Сам Господь! — взвизгнул отшельник.

— А меня поставила на это служение церковь. Не подумай, что я тебе угрожаю! Я просто пытаюсь быть откровенным. За этими стенами находятся бесчисленные полчища турок. Мы окружены со всех сторон врагами, и потому нас может спасти только единство! Если ты не можешь его обеспечить, я подыщу себе других помощников.

Морщась от боли, Адемар поднялся со скамьи. К нему тут же подбежал стоявший неподалеку священник, однако епископ не обратил внимания на протянутую ему руку и, прихрамывая, направился к двери.

— Бог наказывает тех, кто дерзает ослушаться Его святой воли! — воскликнул Маленький Петр после того, как Адемар исчез в соборе.

— Маленький Петр! — окликнул его я. — Я хочу задать тебе вопрос.

— Что тебе нужно?

Взгляд его голубых глаз, чистых и разом бездонных, поразил меня настолько, что я непроизвольно сделал шаг назад.

— Я разыскиваю рыцаря по имени Одард. Одард из Бари. До недавнего времени он служил у Боэмунда. Я знаю, что теперь у него нет ни коня, ни оружия. Должно быть, он стал обычным паломником. Ты знаком с ним?

Петр зашевелил своим длинным носом.

— Паломников очень много, но я стараюсь помочь каждому из них. Все они могут почитать меня за отца, но не всех их я считаю своими сыновьями. Его зовут Одо?

— Одард.

— Он лишился всего?

— Мне так сказали.

— Он норманн?

— Да.

— Скорее всего, он присоединился к тафурам. — Заметив мой испуг, Маленький Петр не удержался от улыбки. — Ты слышал о них?

— Кто же о них не слышал!

— Отправиться во владения их повелителя дерзали немногие. Вернулись же оттуда и вовсе единицы. Туда-то я сейчас и направляюсь. Я не испытываю страха, ибо Господь со мною!

— Ты не мог бы взять меня с собой?

Отшельник залился смехом. По его подбородку потекли слюни.

— Отчего бы не взять? А вот выпустят ли тебя оттуда — это все в руках Божьих!

25

Сопровождать Маленького Петра было далеко не просто. Мы встретились возле дворца и уже через несколько минут, сойдя с одной из главных улиц, попали в лабиринт узких улочек и переулков, бегущих по склонам горы Сильпий. Кривые деревянные балконы делали грязные кирпичные стены еще безобразнее, камни и всевозможные отбросы преграждали нам путь. Совсем недавно это был турецкий квартал, теперь же турок не осталось здесь и в помине. Их дома и улицы, с бедностью которых не могли сравниться даже самые худшие трущобы Константинополя, заняли франки. Возле нас бегали голые дети, швыряя друг в друга грязью и дерьмом, их матери сидели в дверях, бесстыдно демонстрируя свои голые груди. Я покраснел и решил смотреть только себе под ноги. Пустынника, похоже, вообще не посещали греховные мысли: как ни в чем не бывало он, прихрамывая, продолжал шагать вперед. Нам то и дело приходилось останавливаться. Улицы здесь имели ровно такую ширину, чтобы по ним могла проехать телега, однако Петра встречало столько франков, что пробиться сквозь их толпу было весьма непросто. Кто-то касался края его короткого плаща, другие падали пред ним ниц, испрашивая его расположения или благословения. Прикрыв глаза и протянув им раскрытые ладони, с блаженным выражением на обращенном к солнцу лице он касался их ран и нес им слова утешения. Он явно пытался подражать Христу, и его нищая конгрегация любила его именно за это. Ничего удивительного, что паломники и поныне готовы были следовать за ним куда угодно.

На перекрестке узких улиц мы увидели знак. Он свисал с паутины натянутых над нашими головами веревок. Это была доска с начертанными на ней словами «Regnum Tafurorum». По бокам ее висели два вытянутых щита с белыми крестами, а над нею болтался на гвозде человеческий череп.

— Царство тафуров… — еле слышно пробормотал Маленький Петр.

— Неужели царь тафуров действительно существует?

Отшельник пожал своими уродливыми плечами.

— Говорят-то о нем частенько.

О его существовании был наслышан и я. В декабре, то есть в самом начале осады, в лагере стали поговаривать о том, что у бедняков появился новый предводитель, какой-то обнищавший рыцарь. Его подданные, по слухам, вскрывали животы у трупов, надеясь найти там проглоченное золото, и пожирали выкопанных из земли покойников. В том, что они действительно существовали, можно было не сомневаться. Мне доводилось видеть этих босоногих, одетых в жалкие лохмотья людей и на строительстве укреплений, и на поле брани, где их отличала необычайная жестокость. Они клялись держать свои секреты в тайне и не общались с посторонними, и тем не менее по ночам франки шепотом рассказывали истории об их короле и вздрагивали при каждом вопле и стоне.

— Так ты его видел или не видел? — спросил я.

Ходили слухи, что Маленький Петр был единственным человеком, которому разрешалось пересекать пределы их владений.

— Он сидит на троне из костей высотой в человеческий рост, корона его выкована из копий, кубок сделан из черепа турка, а шатер сшит из человеческих кож! — ответил мне Петр дрожащим голосом.

— Разве подобные россказни могут быть правдой? — изумился я.

Отшельник нахмурился.

— Почему бы и нет?

— Ты видел все это собственными глазами?

— Как тебе сказать… Я поклялся хранить тайну. Никто не выдает секретов царя тафуров.

Петр ускорил шаг, то ли не желая продолжать разговор на эту тему, то ли страшась гнева царя тафуров. Я старался не отставать от него, боясь заблудиться.

Не знаю, как долго мы шли по этим душным зловонным улочкам. Встречавшиеся на нашем пути тафуры, с которыми Петр обменивался краткими фразами, смотрели на меня с открытой неприязнью. Единственным их одеянием были белые набедренные повязки и висевшие на груди большие деревянные кресты на толстых веревках. Наконец Петр остановился возле какой-то двери. Жестом призвав меня к молчанию, он постучал по резной панели и сказал что-то по-провансальски привратнику, открывшему дверь. Нас пропустили во внутренний двор.

Мне вновь вспомнились жуткие истории о тронах из человеческих костей и кубках из черепов. На деле же все оказалось куда как проще и страшнее. Возле выбитых окон лежали груды дерева и камня, а на куче булыжника сидело человек шесть-семь полуголых тафуров. Один из них глодал коровью кость, а все остальные меланхолично наблюдали за тем, как насилует окровавленную нагую женщину еще один их сотоварищ. Тот делал это с таким безразличием, с каким мог бы выпалывать сорняки на грядке. Судя по кровоподтекам, синякам и остановившемуся взгляду, женщина находилась в бесчувственном состоянии.

Дальнейшее с трудом поддается объяснению. В моем сознании вспыхнули разом сотни разрозненных образов: моя жена Мария в платье, насквозь пропитанном кровью, лежит на постели; я держу в руках свою маленькую дочку, зная, что Константинополь отдан на разграбление захватившим его легионерам; я смотрю на серебряный крест, что висел сейчас у меня на шее. Не осознавая, что делаю, я потянулся за кинжалом. Все тафуры смотрели теперь на меня, и, прежде чем я успел выхватить свой клинок из ножен, один из них метнулся ко мне и ударил меня в челюсть так, что я рухнул наземь. Поднявшись на локте, я почувствовал во рту вкус крови.

— Деметрий! — захныкал от страха Маленький Петр, кружа вокруг меня, как оса. — Неужто в тебя вселился Дьявол?

— Наверное, он ревнует. Что, грек, тебе понравилась эта турецкая сучка! Или тебя интересуют только мальчики? — Он стал давить босой ногой на мой пах. — А может, ты у нас евнух? Если нет, могу тебя оскопить!

— Оставь ты его, — неожиданно заступился за меня Маленький Петр, от которого я не ожидал подобной отваги. — Он дружит с нашим епископом, а я поклялся жить с ним в мире.

— Но я-то с епископом не дружу!

Еще раз ударив меня ногой в пах, тафур отступил назад. Зажмурившись от боли, я услышал вопрос, заданный им Маленькому Петру:

— Зачем ты его сюда привел?

— Мы… Он ищет одного норманна по имени Одард. Я слышал, что он где-то у вас.

— Есть у нас такой, хотя толку особого от него нет. Он, похоже, спятил: то говорит загадками, то несет какую-то околесицу. Греку-то он зачем?

Я открыл глаза. Ударивший меня франк стоял надо мной и разглядывал меня с явным интересом. Турчанка тем временем отползла в угол и свернулась в калачик.

— Два товарища Одарда были убиты. — Я говорил медленно, чувствуя, как по языку течет кровь. — Я хочу найти того, кто это сделал.

— Как звали этих людей?

— Дрого из Мельфи и Рено Альбигоец.

Франк исчез в разбитом дверном проеме. Пошатываясь, я поднялся на ноги и сел на каменную глыбу, морщась от боли в паху. За мною наблюдало шесть пар пустых глаз. Отшельник отошел в угол и, возведя глаза к небу, погрузился в молитву, бормоча при этом какие-то непонятные заклинания. Хотелось верить, что он молится не о ком-нибудь, а обо мне.

Франк вернулся во двор. За ним, недовольно шаркая ногами, брел Одард. Он тоже был по пояс голым и, хотя все это время питался не лучше меня, выглядел не таким тощим, как мне казалось прежде. Возможно, я просто-напросто усох сильнее его. И тем не менее так же, как и все остальные, он казался обтянутым кожей ожившим скелетом: у него были видны все ребра, а пальцы походили на длинные когти.

— О чем ты хотел его спросить? — поинтересовался тафур.

— Я хочу узнать, почему шесть дней назад погиб его слуга Симеон.

— А с чего ты решил, грек, что я позволю тебе задать ему этот вопрос?

Я посмотрел на большой деревянный крест, висевший на груди у тафура.

— Потому что Одард совершил богомерзкие деяния. Он молился у языческого алтаря и приносил жертву древним идолам. Если Господь оставил нас, это из-за зла, совершенного Одардом.

Стоявший до этого в тени тафура Одард бросился ко мне с истошным криком:

— Он лжет! Лжет! Грек, ты — ворон, и в карканье твоем лишь ложь и смерть! Будь же ты проклят!

— Неужели вы спускались в это капище для того, чтобы отобедать? Вы поклонялись Антихристу и стали его слугами!

Сидевшие за спиной Одарда тафуры начали подниматься с груды камней. Неожиданно их лидер сделал шаг вперед и схватил Одарда за шею. Шея эта была такой тонкой, а хватка такой сильной, что казалось, он вот-вот оторвет несчастному норманну голову.

— Это правда? — прошипел тафур ему в ухо. — Выходит, это ты навлек на нас проклятие? — Он повернулся ко мне. — Или твоими устами говорит сам отец лжи и мрака?

Все мое внимание было обращено на Одарда, и потому я слишком поздно заметил подкравшихся ко мне тафуров. Один из них цепко схватил меня сзади за горло, а второй — за руки. Маленький Петр тем временем куда-то исчез.

— Я сказал правду! — В горле саднило, а руки были прижаты к животу с такой силой, что меня начало подташнивать, однако более всего я боялся того, что тафуры, не поверив мне, обрекут меня на куда более страшные мучения. Я вновь обратился к Одарду: — Это дело рук Куино? Куино поведал тебе о том, что я раскрыл вашу тайну? Вы боялись, что Симеон проговорится и вас сожгут на костре? Это ты застрелил мальчишку, когда он собирал на берегу реки травы? Говори же! Исповедуй свой грех и получи прощение от Господа!

Тафур с такой силой сжимал мне горло, что Одард, отчаянно пытавшийся вырваться из железной хватки тафура, мог не расслышать моих слов.

— Серьезное обвинение! — сказал тафур. Он ухмыльнулся, желая скрыть свои истинные чувства. — Ты клянешься в том, что говоришь правду, а он уверяет нас в обратном. Кто же из вас прав?

— Пусть он ответит на мои вопросы, тогда все станет ясно.

Одард лягнул ногой тафура и тут же получил удар в живот. Он дернул головой, словно кукла.

— Одард не сможет тебе ответить. Он сошел с ума.

— Так отпустите его со мной!

Тафур покачал головой и захихикал.

— Это невозможно. Ты сказал, что он оскорбил нашу святую веру. Если это неправда, врагом Христа станет уже не он, а ты. Пусть же судией в этом споре будет Сам Господь!

Внутри у меня все похолодело.

— В каком споре?

— Вы сразитесь в поединке. Кто победит в нем, тот и будет прав.

Не успел я вымолвить ни слова, как меня освободили. Мой нож подняли с земли и сунули мне в руку. Тафур достал из ножен примерно такой же клинок и передал его Одарду, сжав его руку так, чтобы тот не направил оружие в его сторону.

Прочие тафуры отступили к стенам в предвкушении поединка. Двое из них перекрыли ворота, через которые я входил во внутренний двор, еще один встал возле двери. Даже доведенная до звероподобного состояния турчанка приподняла голову и уставилась на нас сквозь завесу спутанных волос.

— Какой же это суд? — Теперь, когда мое горло больше не сжимала чужая рука, слова слетали с моих уст сами собой. — Это обычная потеха.

— На все воля Божья, — важно изрек тафур. — Тому, кто верен Богу, неведом страх.

Я опустил руки.

— Я не стану с ним драться!

— Тогда моли Бога о помощи.

Тафур легонько подтолкнул Одарда вперед и быстро отступил к стене. Не успел я принять боевую стойку, как Одард сделал резкий выпад в мою сторону, пытаясь раскроить мне нутро. Я успел увернуться От его клинка и в тот момент, когда он проносился мимо меня, подбил его под коленку. Он с воем рухнул на груду камней.

Я посмотрел на главного тафура.

— Достаточно?

Ответа я не услышал. Высвободившееся напряжение придало движениям Одарда стремительность хлыста: он вскочил на ноги и вновь пошел в атаку, действуя куда более осторожно. После падения на лице его появились пятна крови и грязи.

— Нам нечего делить! — произнес я громко. — Если ты расскажешь мне, как погиб Симеон, мы сможем прекратить этот бессмысленный поединок!

Одард выкрикнул что-то нечленораздельное и бросился вперед. Он сделал ложный выпад вправо и тут же метнулся влево, однако я прочел эту хитрость в его глазах и вновь увернулся от удара.

— Бейтесь честно! — крикнул тафур. — Один из вас должен будет умереть!

— Кому вы поклонялись в подземном капище? — не сдавался я. — Митре?

Одард взглянул мне в глаза.

— А тебе какое до этого дело?

Он вновь пошел в атаку, и на сей раз выпад вправо был не притворным. Его нож чиркнул по моей руке, однако я не почувствовал кровотечения. Двигаясь по инерции, он сбил меня с ног, и мы упали на землю. Мне в спину впились острые камни. Я пытался перевернуть норманна на спину или сбросить с себя, однако он оказался неожиданно тяжелым. Его правая рука очутилась под моим плечом, когда же он выдернул ее, в ней не было клинка. Впрочем, эта передышка была краткой. Одард вцепился ногтями мне в запястье, пытаясь завладеть моим ножом.

Голый торс Одарда был прижат к моему лицу. Запахи его пота и моей крови смешались воедино. Я понимал, что, если у него в руках окажется нож, мне сразу придет конец.

— Дрого! Пришел твой последний час! — Его черные глаза бешено вращались. — Это ты завел меня на стезю греха и смерти! Настало время прощаться с жизнью!

С этими словами он резко нагнулся и впился зубами мне в руку. Я закричал и непроизвольно разогнул пальцы. Выроненный мною нож тут же оказался в руках Одарда.

— Во что ты меня превратил! — прошептал он. Лицо его исказилось такой гримасой, будто бес силился покинуть его тело, однако глаза остались неподвижными. Не знаю, кого он при этом видел — меня, Дрого, Куино или кого-то еще. — Что ты наделал!

— Одард, клянусь, я не сделал тебе ничего плохого!

— Куино, он клянется в своей невинности. Что он с нами сделал!

— Ничего!

Одард глянул на свою руку, сжимающую клинок, и удивленно поднял брови.

— Это не мой нож!

Его мысли путались, и мне оставалось только гадать, что он сделает в следующее мгновение: выбросит клинок или вонзит его мне в сердце. Скорее всего, он не знал этого и сам. Я решил не дожидаться этого момента и, воспользовавшись минутным замешательством безумца, ударил его в лицо. Он отшатнулся назад, и я вновь попытался сбросить его с себя. Единственное, что мне удалось, так это лишить его равновесия, и мы стали кататься по земле, обнявшись, словно два любовника. Поднятая нами пыль лезла мне в глаза, в спину впивались щепки, руки Одарда цеплялись за мою тунику. Ножа в них не было.

Борьба наша закончилась самым неожиданным образом. Я сумел уложить его на лопатки, и первой моей мыслью было, что рана на моей руке кровоточит сильнее, чем я думал, потому что на груди Одарда расплывалось большое кровавое пятно. В следующее мгновение я увидел, что кровь идет не из руки, и подумал о том, что Одард успел нанести мне куда более серьезную рану.

И тут все стало понятно. Из груди Одарда торчал утопленный по самую рукоять нож. Не знаю, моя ли рука вонзила клинок или его направляли еще чьи-то руки, но удар был нанесен прямо в сердце. Одард все еще дышал, но глаза его закрылись. Его левая рука подобно сломанному крылу безвольно упала на землю.

— Кто убил Симеона? — прошептал я ему на ухо. Увы, Одард уже не мог мне ответить. Он отошел туда, где пребывали Дрого, Рено и Симеон, жившие до недавнего времени в той проклятой палатке. Что же он мог сказать им в том, ином мире?

Я заставил себя подняться на ноги и огляделся.

Главный тафур смотрел на меня с ухмылкой.

— Господь свершил свой суд. Воистину, этот человек был еретиком. Теперь ты вправе задать ему свои вопросы.

Тафуры захохотали. Я со всех ног бросился к воротам. Остановить меня никто не пытался.

Рука продолжала немного кровоточить, однако куда сильнее я страдал от тех ран, на которые невозможно наложить повязку. Тем не менее я пытался это сделать. Я бежал так, словно боль была не моей, словно у меня была какая-то иная душа. Я бежал по аллеям и улицам Антиохии, оставляя позади дома, особняки, мечети и пустынные рынки, бежал, пока мои ноги и легкие не начали гореть огнем. Если что-то и помогало мне избавиться от душевных мук, так это боль в теле.

Я бежал, пока у меня хватало сил, преодолевая милю за милей или, возможно, круг за кругом. Остановившись, чтобы осмотреться, я понял, что нахожусь на восточной окраине города, у самого подножия горы. В конце улицы виднелись сады и оливковые рощи, разбитые на взбиравшихся на склон террасах, над которыми виднелись отвесные утесы. Земля была залита золотистым светом, а воздух дышал покоем, однако эта красота лишь усиливала мою скорбь. Конечно же, убивать людей мне доводилось и прежде, ради победы в битве и ради денег, под влиянием гордыни и ненависти, но в этой порочной потехе от моих рук пал заведомо невинный и к тому же совершенно обезумевший человек.

Останавливаться мне было нельзя. До нашего лагеря на стенах было очень далеко, а солнце стояло уже совсем низко. Я не знал, удалось ли мне покинуть пределы владений тафуров, которые казались мне устрашающими и при дневном свете. Ночью же они должны были являть собой нечто еще более ужасное. И потому я спешил вернуться назад, стараясь не думать о том, что я скажу Анне.

Обратный путь представлялся мне несложным, тем более что стены города были освещены закатным солнцем, но стоило мне вновь оказаться в затейливом лабиринте кривых улочек, как они тут же скрылись из виду. Я попытался вспомнить направление и решил идти по прямой, однако это было невозможно: улочки в этой части города шли вкривь и вкось, так что на каждом шагу приходилось сворачивать то в одну, то в другую сторону. Через десять минут я стал сомневаться в правильности выбранного направления, через двадцать — окончательно заблудился. Смутные тени становились все глубже, дома сливались друг с другом, и я шагал все более нерешительно. Охватившая меня паника изгнала из моего сердца и боль, и недавние терзания. Тафуры мне больше не попадались, но я боялся, что мое появление может не понравиться и другим франкам.

На одном из перекрестков я заметил сидевшего у стены человека. Это был беззубый, покрытый мерзкой коростой старик в лохмотьях. Будь его кожа немного темнее, я бы принял его за груду отбросов.

— Как пройти к собору Святого Петра? — спросил я.

Немного подумав, он молча указал своей единственной рукой направо.

— Спасибо тебе.

Я поспешил в указанном направлении. То ли я заблудился вновь, то ли шел мало кому известным проулком, но дорога быстро сужалась и вскоре стала настолько узкой, что на ней с трудом разошлись бы два человека. С обеих ее сторон тянулись высокие глухие стены, а над ними виднелась узкая полоска голубого неба, свет которого не достигал этих глубин.

Дорога кончалась кирпичной стеной. Я выругался. Этот уродливый старик, указавший мне неправильную дорогу, наверное, считал свою шутку чрезвычайно удачной.

На моем пути плечом к плечу стояли двое мужчин, их лица были скрыты тенью. Звука их шагов я не слышал.

Желая убедить их в том, что у меня нет ни оружия, ни недобрых намерений, я показал им раскрытые ладони и, похоже, сделал это зря.

— Там тупик, — сказал я, обращаясь к незнакомцам. — Я заблудился.

Они не сказали в ответ ни слова. Мужчина, стоявший справа, шагнул вперед, поднял голову и двинул меня кулаком в живот. Я согнулся вдвое, и в тот же миг второй незнакомец ударил меня по затылку чем-то тяжелым. Надо мною сомкнулась тьма.

26

— Пей!

Я спал мертвецким сном и поначалу решил, что слышу этот голос во сне. Я не мог понять даже того, открыты или закрыты мои глаза, ибо вокруг стояла кромешная тьма.

— Пей, тебе говорят!

Кто-то поднес к моим губам грубую резную чашку. Невидимая сила отклонила мою голову назад и влила мне в рот холодную воду. Во рту у меня было сухо, как в пустыне, и я подержал воду на языке, чтобы она впиталась в его плоть.

— Где я?

— Среди живых.

Этот мелодичный голос мог принадлежать только женщине. Анна? Я попытался подняться и ударился зубами о чашку. Тьма не исчезла.

— Кто ты?

Мне никто не ответил.

На следующий раз я проснулся от свежего дуновения. Я сидел на берегу кристально чистого озера, окруженного высокими синими горами. Над горными пиками плыли низкие темные облака, рябивший воду ветерок доносил до меня птичьи трели. Воздух попахивал дымком, как будто где-то поблизости только что загасили свечу.

Я перевел взгляд на берег озера и увидел идущую ко мне женщину в белоснежном платье. Ее голова была скрыта под капюшоном, лицо же я видел очень неотчетливо. Она приближалась, но мне по-прежнему казалось, что я смотрю на нее сквозь грязное стекло.

— Где я?

— Ты заблудился в горах. Тебе нужно вернуться на путь, который доведет тебя до Иерусалима.

Я обвел взглядом округу в надежде отыскать хоть один перевал.

— Я не вижу никакого выхода.

В ответ раздался мелодичный слегка насмешливый смех, значение которого осталось для меня неясным.

— В этом нет ничего удивительного. Ты по-прежнему бродишь в темноте. Тебе нужен светильник.

— Но где же его взять?

Ничего не ответив, женщина исчезла, и на ее месте появились Рено и Одард. В следующее мгновение они узнали меня и направились в мою сторону. По моей спине пробежала дрожь. Мне стало так страшно, что я пустился в бегство, стараясь не оступиться и не поскользнуться на покатых камнях. А они бежали вслед за мной без видимых усилий.

Это был сон.

Я открыл глаза и опять оказался в кромешной тьме.

Кто-то вновь поднес к моим губам чашу с водой, но на сей раз вода показалась мне горькой. Я выплюнул ее, и мне на лоб властно легла чья-то мягкая рука, отклонив мою голову назад так, что рот непроизвольно открылся. Мне в глотку влили какую-то жидкость, и я задержал дыхание, чтобы не почувствовать ее вкуса.

— Пей! Это снадобье избавит тебя от боли!

— Мне не больно.

— Только потому, что ты уже пил это лекарство.

Я лежал то ли на скамье, то ли на жесткой лежанке. Я чувствовал под собой жесткие доски, на которые было положено тонкое покрывало. Я попытался подняться, однако руки отказывались мне повиноваться.

— Отпусти меня!

— При желании ты можешь уйти. Если тебя здесь что-то и держит, так это узы греха.

Мне показалось, что я вижу перед собою складки шелка, хотя это могло мне и почудиться. Сознание вновь стало слабнуть, когда же я попытался коснуться шелка рукой, то она прошла как сквозь воду.

Три свечи были зажжены в алькове в дальнем конце комнаты с низкими сводами.

Их слабое пламя после многочасовой темени казалось моим ноющим глазам ярким, как солнце. Оранжевый свет играл на грубо отесанных кривыми резцами стенах и освещал спины коленопреклоненных людей, стоявших в несколько рядов. Перед ними, обратившись лицом в мою сторону, стояла женщина в белой шерстяной мантии. Ее глаза были прикрыты, а голова слегка откинута назад в восторге, одновременно возвышенном и чувственном. Она произносила нараспев какие-то слова на неведомом мне языке.

Вперед вышли двое мужчин и опустились на колени. Один был постарше и походил на прислужника, ибо был одет в такую же белую мантию, что и жрица. Одежда второго — а он был еще совсем юн — выдавала в нем простолюдина. Я видел, как трясутся от страха его плечи. Женщина взяла в руки кувшин и полила воду на руки сначала ему, затем прислужнику и наконец самой себе. Прислужник поднялся на ноги и отвесил ей три земных поклона. Он повернулся к покрытому белой тканью каменному алтарю и положил еще три поклона, затем взял с алтаря толстую книгу и, кланяясь, передал ее своей госпоже. Та раскрыла ее над головой молодого крестьянина и вновь стала произносить нараспев непонятные заклинания. Вскоре я стал различать в ее речи повторяющиеся формулы. Голос жрицы показался мне странно знакомым. Я слышал его не только в своем странном видении, но и где-то еще. Где — я не помнил.

Отдав книгу прислужнику, женщина возложила руки на голову юноши и произнесла еще несколько непонятных фраз. Затем она взяла его за руку, помогла подняться на ноги и повернула лицом к собравшимся.

— Знай, если Бог смилостивится над тобою и даст тебе силы принять Его дар, ты сможешь достойно, исполнившись чистоты, истины и прочих даруемых Богом добродетелей, пронести принятое сейчас крещение через всю свою жизнь, как учит нас тому Церковь Чистоты!

Я вновь опустил голову на жесткое ложе. Мое сознание, всего несколько мгновений назад почти ясное, вновь помутилось. Крещение? О каком крещении могла идти речь? А где же священник? Где миропомазание? И почему эта странная женщина произносила ритуальные формулы не на греческом или на латыни, а на каком-то неведомом мне языке, который, впрочем, в последние месяцы мне доводилось слышать достаточно часто?

Чем бы ни была эта странная служба, она подошла к концу. Стоявшие на коленях адепты поднялись на ноги. Женщина отошла от свечей и направила нового посвященного к собранию молящихся. Мужчина, помогавший жрице, повернулся, чтобы последовать за ней, и свет свечей упал на его лицо. Я смотрел сквозь толпу, и свет этот был неверным, однако я ясно различил перебитый нос и покрытое волдырями лицо. Это был Петр Варфоломей.

Увиденное так поразило меня, что я вновь опустил голову на лежанку.

Несколько позже, после того как пещера опустела, я вновь услышал голос, знакомый мне по сновидениям. На этот раз я находился не на берегу горного озера, а во тьме. Почувствовав запах земли, я стал ломать голову над тем, сплю я или нет. Понять это было совершенно невозможно.

— Как твоя боль, Деметрий?

— Терпимо.

Боль в затылке мучила менее всего. Рана на руке, нанесенная Одардом, сильно пульсировала, спина от долгого лежания на досках одеревенела, но с этим тоже можно было свыкнуться. Мой желудок был пуст, как барабан. Сколько же времени прошло с той поры, как я ел?

— Давно я здесь?

— Ночь и день.

В том, что я испытывал голод, не было ничего удивительного.

— Где я нахожусь?

— В святой церкви.

— В Антиохии?

Немного подумав, моя собеседница ответила:

— Под нею.

— И как же я здесь оказался?

— Мы нашли тебя на обочине дороги. Ты был ограблен и избит. Еще немного, и ты бы умер. Мы спасли тебе жизнь.

Спасибо. С содроганием сердца я вспомнил узкую улочку с глухими стенами и двух дюжих негодяев.

— Мне нужно идти, — пробормотал я. — Мои друзья беспокоятся, жив ли я, ведь со времени моего исчезновения прошло два дня.

Я почувствовал на своей щеке ее теплое дыхание. Должно быть, она находилась где-то рядом.

— Ты стал свидетелем нашей службы, Деметрий. Тебе стали известны наши тайны. Отпусти я тебя, и ты тут же предашь нас…

Я попытался подняться, стараясь не обращать внимания на страшную головную боль. Хотя мои ноги и руки были свободными, сделать этого я не мог, ибо был привязан к лежанке за пояс. Я провел рукою по стягивавшим меня путам, но не смог нащупать узла.

— Не надо так волноваться. Тебя никто не обидит. На самом деле здесь ты куда в большей безопасности. Вчера к городу подошло воинство Кербоги. Турки пытаются атаковать город со стороны горы. Говорят, там развернулось страшное сражение.

— Тем более мне надо поскорее вернуться к своим товарищам!

Если Анна останется без защиты, когда ворвутся турки…

— Отпусти меня!

— Поверь, я желаю тебе блага! Некогда ты попросил меня о помощи. Я сказала, что не смогу сделать этого до той поры, пока ты не отбросишь всю ту ложь, которая навязывается вашим священством. Я не смогу помочь тебе, пока ты не примешь моей помощи!

Внезапно я понял, чей это голос. Конечно же, это была таинственная Сара, жрица, посещавшая палатку Дрого и его друзей. Похоже, все они прошли один и тот же обряд посвящения.

— О какой лжи ты говоришь? Я — христианин!

Она рассмеялась.

— Тебе когда-нибудь доводилось говорить о Боге с исмаилитами? Они говорят, что мы почитаем одного и того же Бога, но только они знают, как должно чтить Его!

Я опустился на спину.

— Ты исмаилитка?

Возможно ли такое, если ее последователи вырезают на своих спинах кресты?

— Конечно нет! — воскликнула она оскорбленным тоном. — Но они правы в том, что многие, и ты в том числе, неправильно почитают Бога!

— Я не понимаю тебя.

— Хочешь пить?

Я провел языком по пересохшему небу.

— Пожалуй, что да.

— Пей.

Она вновь поднесла к моим губам деревянную чашу с горьковатой жидкостью. Я сделал несколько глотков, и тут мне в голову пришла ужасная мысль:

— Что ты мне дала? Это ваша обрядовая чаша?

— Это обычная вода. Я добавила в нее немного морозника. Он облегчит боль. Тебе нечего бояться.

Она умолкла. Я услышал, как она поставила чашу на стоявший слева от меня столик. Я напряг слух, однако никакие звуки не выдавали присутствия в пещере членов религиозного братства. Похоже, мы были одни.

— Ты сказала, что я неправильно поклоняюсь Богу. Тогда ответь мне, в чем состоит правильное поклонение?

— Это тайное знание.

Мною овладело такое разочарование, что я на время забыл и о боли, и о мучивших меня сомнениях: я злился на нее, как ребенок, с которым взрослые не хотят делиться своими секретами. Я вновь попытался подняться, и вновь меня остановили все те же крепкие путы.

— Почему оно тайное? Чтобы ты могла управлять своими последователями, дразня их любопытство?

— Это знание является тайным только потому, что оно смертельно опасно. Не гордыня и не стремление к самоутверждению понуждают меня скрывать его. Открывается оно лишь тем, кто в своем искании тайн остается чист сердцем. Я могла бы поведать тебе о нем, но прежде ты должен пожелать этого. И при этом тобою должны двигать не корысть, злоба или жадность, но единственно жажда спасения.

— Разве есть такие люди, которые не стремятся к спасению?

— Их больше, чем ты думаешь. Даже среди тех, кто, как ты полагаешь, озабочен спасением собственной души, мало людей с чистыми душой и сердцем. Они стремятся к свету, но пребывают во тьме. Они не способны понять, чего ищут. Если они и обретают искомое, оно остается для них недоступным. Их вера тщетна! Мало того, она их губит! Порой даже физически.

Мне вновь стало не по себе. Та часть моей личности, которая привыкла выведывать малоприятные истины у сутенеров, воров, торговцев и вельмож Константинополя, готова была внять ее предупреждениям. Другую же, более возвышенную часть моей души это ужасное обещание разом влекло и страшило.

— Знание, которое я дарю, не содержится ни в свитках, ни в книгах, его нельзя прочесть и положить на полку. Мое знание — знание жизни, знание света. Забыть его невозможно. Оно пожирает тебя подобно плавильному горну. Уклонись твоя душа в сторону — и оно сожжет тебя дотла! Но мало знать, нужно еще и верить.

Я приподнялся на локте настолько, насколько мне позволяли это сделать путы.

— Говори. Я выслушаю тебя.

Все дальнейшее происходило как во сне. Впоследствии я не раз задавался вопросом, а не приснилась ли мне вся эта сцена, тем более что слова Сары сопровождались яркими видениями. Мне представлялись ангелы с огненными крылами, сказочные сады и поднимающие голову змеи, однако чаще всего я просто бродил по церкви, вглядываясь то в одну, то в другую икону. Казалось, что душа моя находилась уже не в сердце, а в голове, которая тяжелела все сильнее и сильнее. Одна часть моей души называла все услышанное мною неправдой и губительным обманом. Другая же часть призывала меня хранить спокойствие и жадно ловила каждое сказанное жрицей слово.

— Многое из того, что я скажу тебе, покажется тебе знакомым. Причина этого состоит в том, что лжецы и демоны, завладевшие церковью, извратили ее, изменив в ней самую малость. Повелитель тьмы знает, что самая страшная ложь почти неотличима от истины. Ты сможешь понять, насколько все извращено, только после того, как я закончу свой рассказ.

Я кивнул.

— Начну с самого начала. Много веков назад, когда Сатана пал с небес, он разделил воды ставшей для него узилищем тверди и сделал так, что из воды явилась суша. После этого он устроил себе трон и приказал прочим низвергнутым с небес ангелам произвести жизнь: зелень и древо плодовитое, животных, птиц небесных и рыб морских. Но это еще не все. После этого он вылепил из глины сначала мужчину, а затем, отделив от него часть глины, и женщину, поймал двух ангелов небесных и заточил их в глину, облекши их души в тленную форму. Будучи всецело порочным, он толкал их к греху, но они были чисты и потому безгрешны. Тогда Сатана поселил их в саду, создал из своей слюны змея и, приняв его образ, появился возле них. Он вошел в тело женщины и разжег в ней греховное вожделение, пылавшее в ней подобно раскаленной печи. После этого он вошел в мужчину и разжег то же вожделение и в нем, после чего плененных им ангелов стала снедать страсть. Тогда-то и родились дети Дьявола. Ангельская искра раздробилась и рассеялась меж народами земли, однако она не потеряна. Частичка их существа есть в каждом из нас, и потому мы должны отринуть темное телесное начало и отдать себя ангельскому пламени. Только оно освободит нас от сковывающих наши души тленных сосудов и позволит нам раз и навсегда покинуть эту греховную землю, воспарив в обители света.

В пещере было душно, и я лежал, обливаясь потом. Но куда горячее был тот порожденный ее словами огонь, который снедал меня изнутри, опаляя и обжигая душу. Как Сара и предупреждала, слова ее более всего походили на пламя. Даже если бы я не верил им и пытался изгнать их из памяти, забыть их было невозможно. Они подрывали стены моей веры сомнением и грозили полной ее утратой. Даже повторение их могло стать смертным грехом. Более же всего я страшился того, что какая-то часть меня могла принять ее слова за истину.

— Я открыла перед тобой дверь в первую из наших тайн, Деметрий Аскиат. Что ты скажешь на это? Боишься ли ты переступать сей порог?

У меня не было сил солгать.

— Боюсь.

— Вот и прекрасно. Спешат лишь ослепленные гордыней. Смиренный человек ступает осторожно, зато и идет дальше. Я вижу, что истина уже проникла в твою душу. Не тяготил ли тебя и прежде этот греховный глиняный сосуд? Не казалось ли тебе, что твоя душа заточена в нем? Я не сомневаюсь, что ты — возможно, это случалось в минуты, просветленные скорбью, — желал сбросить с себя оковы плоти и высвободить заточенную в них божественную искру.

Осторожность и здравомыслие понуждали меня возразить ей, однако я не мог отрицать истинности ее слов. Мне вспомнилось, как после убийства Одарда я носился по лабиринту грязных улочек, пытаясь освободиться от мучительного чувства греха. Мне вспомнилось, как мы с Анной лежали, обнявшись, на городской стене, однако души наши были разделены тайной содеянного мною. Уж не об этом ли говорила Сара?

Ее вкрадчивый голос действовал на меня подобно бальзаму.

— У тебя открывается ясность видения, Деметрий. Прежняя твоя жизнь была исполнена греха и слепоты, однако в сердце твоем начинает возгораться пламень. Не гаси же его! Возьми этот огонек в руки и потихоньку раздувай его. Со временем эта крохотная искорка запылает солнцем и испепелит все греховное так же, как солнце рассеивает мглу!

— Но как…

Она прижала палец к моим губам.

— Спи.

Я так и не уснул. Вопросы и ответы носились в моей голове, как бури в пустыне. Некоторые из них взметались ввысь вихрями смущения, другие клубились и расползались непроницаемыми тучами хаоса. Порой они начинали расходиться, но едва я ловил себя на этом, как они возвращались и начинали терзать меня с новою силой. Боль в затылке и голод вновь стали нестерпимыми. Мое тело ослабело даже без заклинаний жрицы. Я уже не мог понять, было ли это проклятием или благословенным освобождением.

Хотя чувства мои угасли, я мог разглядеть пещеру куда лучше, чем прежде. Свет проникал в подземелье сквозь длинные щели в потолке, и постепенно тьма обернулась палимпсестом серых теней. Меня окружали грубо вытесанные стены, в глубинах пещеры сновали какие-то темные фигуры. Моя лежанка стояла в углу, а в противоположном углу пещеры я увидел уходившую вверх лесенку, по которой то и дело поднимались и спускались какие-то люди. Люк, из которого они спускались, оставался при этом совершенно темным. Насколько же глубоким было это подземелье? Неужели над ним находилась еще одна такая же пещера?

Через какое-то время я вновь увидел перед собой Сару. Одеяния ее казались мне сотканными из лунного света, однако в голосе звучала тревога.

— Ты думал о том, что я говорила тебе, Деметрий?

— Да.

— И как у тебя это получалось?

— С трудом.

— Увы, истина обычно осеняет далеко не сразу. Путь к ней многотруден и долог.

— Плоть пытается настоять на своем. Не для того ли, чтобы ее умертвить, твои ученики вырезают на спинах кресты?

— Эти кресты — знак того, что Господь вошел в их плоть. Воители, отмеченные ими, выходили на бой с самим Сатаной!

— И Дрого, и Рено слышали твои наставления и были отмечены этим знаком. Представляю, как крепка была их вера.

— Не говори о них! воскликнула Сара. — Новообращенному не пристало смотреть по сторонам! Он должен идти, потупив взор, иначе он сойдет с пути праведности!

— Дрого и Рено мертвы. Их товарища Одарда тоже нет в живых. Не в этом ли состоит цель указанного тобою пути?

— Мы идем, не ведая своего пути, и можем уяснить его цель, лишь когда достигнем ее! Могу сказать тебе одно: постигшая их судьба никак не связана с их верой. Я уже говорила тебе о том, что они изменили моему учению. Их соблазнил лжепророк!

Я замер.

— Как его звали?

— Какое это имеет значение? — В голосе Сары зазвучали нотки подозрения и раздражения. — На твоем месте…

Закончить фразу Саре помешал истошный крик, донесшийся со стороны лестницы. Дверь или панель, прикрывавшая люк, отошла в сторону, и в подземелье хлынули лучи солнечного света. Служители в белых одеждах уставились на появившегося на лестнице человека так, словно это был посланник Небес. И действительно, его голова была окружена сияющим нимбом, над которым извивались струйки дыма.

Присмотревшись лучше, я увидел перед собой отнюдь не ангела Господня, но знакомого сухопарого мужчину с перебитым носом. Его пронзительный испуганный голос также был далек от возвышенности.

— Они подожгли город! — закричал он. — Вы слышите меня? Они подожгли город!

27

Небесные чары сразу рассеялись. Мужчины и женщины, толкая друг друга, бросились к лестнице, стремясь как можно скорее выбраться из подземелья. Сброшенный с лестницы посланник тоже участвовал в общей драке. Через люк в подземелье повалили клубы густого дыма, затмившего собою свет, а откуда-то сверху послышался рев пламени. Все забыли обо мне, привязанном к лежанке. Я напрягся, пытаясь разорвать путы, но от этого они натянулись еще сильнее. Запустив руку под лежанку, я попытался найти рукой узел или застежку и тут же загнал под ноготь занозу. Вывернув руку, я все-таки смог найти петлю и, проведя по ней, нащупал утолщение узла. Мои пальцы едва дотягивались до него, и при всем желании я не сумел бы развязать этот узел. Я потянул ткань вверх и выбирал ее до тех пор, пока узел не оказался у меня на животе.

У меня не было времени на то, чтобы оглядеться, однако я чувствовал, что, кроме меня, в быстро наполнявшемся дымом подземелье не осталось ни души. В горле уже першило, а по щекам текли обильные слезы. Я понимал, что, если в самом скором времени не выберусь отсюда, меня ждет верная смерть. Но слишком спешить тоже было нельзя, иначе я мог бы лишь еще туже затянуть узел.

Стараясь не поддаваться панике, я принялся дергать скрученную ткань то в одну, то в другую сторону. Мой и без того хрупкий запас прочности уходил главным образом на то, чтобы сохранять спокойствие, и хотя в сознании моем царило полнейшее смятение, я вполне владел руками. Дым полностью затмил собою проникавший сверху свет. Действуя исключительно на ощупь, я пытался протолкнуть свободные концы ленты через петли узла.

«Если тебя что-то и держит, так это узы греха», — услышал я слова жрицы, давным-давно покинувшей свое капище. Слова ее звучали как приговор.

Наконец мой палец прошел узел насквозь. Я нащупал рукой петлю, потянул и почувствовал, что она легко скользит. Узел тут же заметно ослаб, после чего развязать остальные петли не составило особого труда, и путы спали с моего тела сами собой.

Поднявшись с лежанки, я нетвердым шагом направился к лестнице. После того как я два дня пролежал на спине, ноги отказывались мне повиноваться, однако радость нежданного освобождения и мое отчаянное положение помогали двигаться вперед. Стараясь не спотыкаться о брошенные бежавшими паломниками предметы и не делать глубоких вдохов, я кое-как доковылял до дальнего угла. Мои руки нащупали лестницу. Я встал на нижнюю ступень, проверил ее на прочность и стал подниматься наверх. Мне казалось, что наверху воздух должен быть чище, однако и здесь все было затянуто густыми клубами дыма. Я выглянул из люка и увидел, что нахожусь в деревянном сарае. За распахнутыми настежь дверьми находился залитый солнечным светом пыльный двор. Подтянувшись на руках, я выбрался наверх и выбежал во двор. Я вновь обрел свободу.

Впрочем, радоваться пока было рано. То ли действие попавшего в мою кровь морозника еще не прекратилось, то ли я оказался в аду. Воздух здесь был таким же спертым и удушливым, как и в подземелье, а над городом, насколько хватало глаз, висело огромное дымное облако. Оно затмевало собой солнце и погружало весь город в мрачные адские сумерки.

Небольшая калитка вела на улицу, по которой бежали какие-то темные фигуры. Я направился к ней, и в то же мгновение у меня за спиной раздался оглушительный скрежет. Балки сарая успели прогореть, и крыша рухнула вниз, похоронив под собой тайный лаз и подземное капище и подняв столб пепла и пыли. Я покинул сарай вовремя.

На улице царил хаос. По улице в разных направлениях с завыванием носились совершенно ополоумевшие и насмерть перепуганные паломники. У многих, из них обгорела одежда, у кого-то почернела и сморщилась от жара кожа, кому-то рухнувшие сверху камни изуродовали ноги и теперь они ползли на руках. Обезумевшая от ужаса женщина продолжала на бегу кормить грудью младенца, не ведавшего о страшном бедствии.

Я посмотрел направо. За клубами дыма языки огня взмывали на такую высоту, словно они сходили с небес. Горячее дыхание коснулось моей щеки, и я почувствовал, как натянулась кожа и как запульсировала под ней кровь. Шум огня доносился отовсюду: потрескивание пламени, грохот падающих друг на друга зданий, вой ветра, силящегося взметнуть огонь на еще большую высоту. Расслышать стук копыт на фоне этих звуков было невозможно, и потому я не слышал его до той поры, пока конь едва не сбил меня с ног.

Из красного дыма вырвался всадник с мечом в руке. Увидев его, я решил, что пожар начался после того, как Кербога отдал город на разграбление. У меня не было при себе никакого оружия, хотя в этом аду даже самый прочный щит лишь обжигал бы руку. Впрочем, всадник этот нисколько не походил на турка. Судя по коническому шлему, вырисовывавшемуся на фоне красного дыма, это был норманн. Неужели я случайно столкнулся с одним из последних воинов разбитой армии?

То ли он не признал во мне союзника, то ли все люди теперь представлялись ему врагами, но щадить меня он явно не собирался. Увидев, что я застыл посреди дороги, он свернул в мою сторону и замахнулся на меня мечом. Его лошадь промчалась мимо на волосок от меня, обдав мое лицо ветром. У меня даже не хватило ума пригнуться. Меч ударил меня между лопаток, и я упал на землю.

Хотя к этому времени я уже потерял интерес ко всему, в том числе и к жизни, я все-таки не умер. Норманн ударил меня не острием, а плашмя, использовав меч как дубину или палку загонщика. Я почувствовал жгучую боль в спине, на которой наверняка появился страшный рубец. Впрочем, если бы эта рана оказалась самым тяжким ранением, полученным мною в тот день, я посчитал бы себя счастливейшим из смертных.

Как только я поднялся на ноги, рыцарь развернул коня и вновь направил его на меня. Огонь играл на его полированном шлеме так, словно шлем этот все еще находился в горне оружейника.

— Жалкий червяк! — прокричал всадник. — Провансальская нечисть! Как ты смеешь отсиживаться в этих трущобах, когда все твои товарищи стоят на стенах?

— Это Кербога? — пробормотал я. — Кербога взял город?

— Если такие, как ты, будут и дальше болтаться без дела, это произойдет в самом скором времени! Немедленно возвращайся в свою часть!

Норманн развернул коня еще раз и, пришпорив его, поскакал вниз по улице. Сквозь вихрящуюся дымную мглу я видел, как страдают от его тяжелого меча и языка бегущие пилигримы.

Его слова лишь усилили мое смущение, и потому я почел за лучшее не придавать им особого значения. Жар, исходивший от огненной стены, становился настолько нестерпимым, что мог в любое мгновение превратить меня в обугленный костяк. Я развернулся в ту же сторону, что и норманн, и припустил по улице.

Я практически не знал Антиохии и терялся в ней уже столько раз, что совершенно не помнил, где находилась пещера. Мне не оставалось ничего иного, как положиться на инстинкт толпы, несшейся в том же направлении, и слепо следовать за нею. Я чувствовал себя бессловесным животным, способным думать только об избавлении от опасности и о выживании. Конные и пешие норманнские рыцари подгоняли нас ударами по пяткам и ногам, появляясь из удушливого тумана словно призраки. Я даже не пытался сопротивляться. Они могли гнать нас к бездне, но я ничего не мог с этим поделать.

Вскоре я стал узнавать отдельные приметы. Вывеска постоялого двора, сильно покосившееся здание, загаженный птицами пересохший фонтан — все это было мне знакомо. Мы с Маленьким Петром проходили мимо них, направляясь к владениям тафуров. Неужели с той поры прошло всего два дня? Впрочем, это уже не имело особого значения. Судя по всему, я находился в примыкавшей к дворцу юго-восточной части города, откуда можно было без особого труда добраться до ставших нашим прибежищем стен, на которых меня ждали Анна и Сигурд.

Толпа заметно выросла, а воздух стал куда прохладнее и чище. Паломников выкуривали, словно крыс, из всех углов и щелей и гнали в безопасную нижнюю часть города. Совершенно неожиданно, куда раньше, чем я предполагал, мы покинули лабиринт узких улочек и оказались на дворцовой площади. Площадь быстро заполнялась людьми, согнанными с охваченных огнем улиц. Впервые за три дня мне было понятно, где именно я нахожусь. По краям площади стояли рыцари с копьями, пытаясь отгонять мечущихся паломников к стенам, а в центре, подобно неколебимым деревам посреди разлившейся реки, застыли два спорящих о чем-то всадника. Силуэты рыцарского шлема и епископской митры были почти неразличимы, однако я сразу узнал обоих всадников и стал проталкиваться к ним.

Незримая аура достоинства исходила от двух этих благородных мужей, и толпа простолюдинов предпочитала держаться на почтительном расстоянии от них. Несмотря на общую сумятицу, я долго собирался с духом, прежде чем решился приблизиться.

— У меня не было выбора. — От копоти лицо Боэмунда стало черным, словно у сарацина, однако речи его были полны прежней желчи. — Кербога бросил на крепость все свои силы и едва не прорвал наши линии обороны. Нам дорог сейчас каждый человек, способный держать в руках оружие, а эти трусы отсиживаются по щелям!

Конь епископа Адемара нервно переступал с ноги на ногу.

— Но разве это решение — сжечь город, чтобы Кербога не смог взять его?

— Этих паразитов нужно было выкурить из щелей! Меня нельзя обвинить в том, что ветер разнес огонь по всему городу.

— Тебя можно обвинить очень во многом. Ты принес нам погибель!

Я никогда не видел епископа в таком бешенстве. Капли пота и слезы текли по его перепачканному сажей лицу. Ссутулившись в седле, он обличал Боэмунда, подобно древнему пророку.

— Не раздражай меня, священник! Я — единственный, кто может спасти вас.

— Посмотри вокруг! — Адемар развел руки, указывая на мятущиеся толпы. — Взгляни в эти лица! Они перепуганы настолько, что готовы бежать из города! Их не удержат ни каменные стены, ни запоры! Наша армия будет разбита, и повинен в этом будешь только ты!

— Вот уже три дня я меряюсь силами с Кербогой. Я не ел, не спал и даже не справлял нужду все это время! Адемар, ты — пастырь этих жалких червей. Если вы с отшельником не заставите их принять участие в битве, я сделаю это сам! Мне нужны мужчины, вовсе не обязательно благородные, искусные или сильные. Главное, чтобы они готовы были выйти на бой с противником и спасти нас от полного уничтожения. Если ты не можешь собрать свое войско, отправляйся на гору сам и останови Кербогу собственным копьем! Вот только хватит ли у тебя смелости?

Боэмунд пришпорил коня и направил его сквозь толпу к дальнему концу площади, где к нему присоединился еще один конный рыцарь.

Адемар посмотрел вниз.

— Деметрий?

— Да, владыка. — После страшных часов, проведенных мною в подземелье, даже знакомые лица казались чужими. — Неужели это дело рук Боэмунда?

Епископ мрачно кивнул:

— По его мнению, слишком многие паломники увиливают от участия в битве. Он использовал огонь, чтобы выкурить их, но, боюсь, этим он попросту открыл город Кербоге.

Кербога уже прорвал оборону?

— Не знаю. Последнее, что я слышал, — мы все еще оказываем ему сопротивление.

В царившей вокруг суматохе я не услышал звука шагов. Неожиданно между мной и епископом появилась темная фигура, схватила коня за уздечку и уставилась на Адемара молящим взглядом. Человек покачивался из стороны в сторону и бешено размахивал свободной рукой. Я ясно увидел в отсветах огня его лицо. Кривой нос, изъеденное язвами лицо. Петр Варфоломей.

— Владыка! — вскричал Петр. — Что успел наболтать тебе этот лжец?

Не удостоив жалкого паломника ответом, Адемар молча шлепнул его мечом по спине. Петр Варфоломей взвыл и отступил назад, не выпуская уздечки из рук.

— Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать! — прохрипел он. — Владыка, Господь послал мне удивительное видение! Выслушай меня, прежде чем этот грек настроит тебя против меня!

Земля вздрогнула у нас под ногами — это обвалилась стоявшая по другую сторону площади колоннада. Рухнув наземь, мощные колонны разбились вдребезги. Поднялась туча из пепла и искр. Сквозь нее я увидел в алькове задней стены старинную статую, бесстрастно взиравшую на разрушения. Несколько смельчаков и оставшиеся на той стороне участники оцепления схватили ведра и принялись заливать пламя водой. Статуя исчезла в облаках пара.

Я посмотрел на епископа. Петр Варфоломей так и стоял возле его коня, держась рукой за уздечку и продолжая свои бессвязные речи. Вероятно, он опасался того, что я поведаю епископу о его ереси, и спешил оговорить меня первым. Но в этот час, когда весь город был охвачен пожарами и мятежами, я испытывал одно-единственное желание — как можно быстрее найти своих друзей. Не прощаясь с Адемаром и даже не посмотрев в его сторону, я вновь вернулся в толпу. Нечего было и пытаться следовать собственным путем: властному движению людского потока не смог бы противостоять ни один человек. Поэтому я уподобился утопленнику и позволил толпе понести себя с горы туда, где находились река и стены.

Мы достигли стен достаточно быстро, поскольку дорога была широкой, а толпа непреклонной. Стоявшие возле моста норманнские рыцари размахивали копьями, отгоняя от запертых ворот тех, кто пытался к ним приблизиться. Впрочем, это не имело особого смысла. Крестьяне и рыцари лезли по лестницам на верх стены. Там, где толпа была особенно плотной, виднелись приставленные к стене лестницы, прогибавшиеся под весом взбиравшихся по ним людей. Вспомнив штурмовую лестницу, по которой я поднимался на антиохийскую стену в ту памятную ночь, я предпочел обычные каменные ступени. При виде множества людей, толпившихся на стенах, казалось невероятным, что там найдется место еще для кого-нибудь, и все же мы продолжали подниматься вверх. Город остался внизу; с того места, где лестница делала поворот, я увидел крыши и купола Антиохии, уходившие к подножию горы. Даже в моем растерзанном состоянии я испытал потрясение, ибо мне открылись истинные аппетиты огня, охватившего уже полгорода. Над пламенем поднимался густой дым, возносивший к небу истошные крики людей и рев животных. Кербоге оставалось следить за нашей погибелью из крепости на вершине, после чего он мог спуститься с горы победителем и собрать прах нашего воинства в знак триумфа.

Ослепнув от пламени и оглохнув от немыслимого шума, я забрался на укрепление. Ширина антиохийских стен была такова, что по ним в спокойное время могли свободно идти плечом к плечу сразу четыре человека, и все это пространство между башнями было заполнено людьми. Толпа продолжала двигаться вперед, к зубцам укреплений, откуда на тонувшую в темноте внешнюю сторону стены были сброшены веревки. Здесь были и тросы, использовавшиеся нами при постройке осадных машин, и наспех связанные друг с другом поводья, туники и разодранные на полосы палатки. Расталкивая друг друга, паломники перебирались через укрепления и съезжали вниз, торопясь покинуть городские пределы. На стене была такая давка, что многие падали вниз, прежде чем им удавалось ухватиться за веревку.

Подобная перспектива меня нисколько не прельщала. Заметив, что справа от меня людей заметно меньше, я стал отчаянно пробиваться в этом направлении. Чем дальше я удалялся от ворот, тем легче мне было двигаться. На расстоянии нескольких сотен шагов стена почти совсем опустела: я прошел насквозь несколько сторожевых башен, не встретив ни души. Именно поэтому я насторожился, услышав из-за очередной двери чьи-то голоса.

Я больше не верил тому, что в этом городе у меня есть какие-то иные союзники, кроме варягов, от лагеря которых меня отделяло изрядное расстояние. Я замедлил шаг и тихонько подошел к двери караульного помещения.

— Отплывай сразу, как только окажешься в гавани, — послышалось изнутри. — Медлить нельзя! В самом скором времени Кербога может нанести удар по Святому Симеону, чтобы отрезать нас от моря. Ты должен поспеть туда до этого.

Ответа второго человека я не расслышал, ибо меня объял ледяной страх. Мне были прекрасно известны властность и бесцеремонность обладателя первого голоса. Он предал город огню, желая наказать малодушных и слабых, поскольку ему не хватало людей. А теперь, похоже, отсылал часть своих последователей в какое-то неведомое мне место. Что еще затеял Боэмунд?

— Прикажешь владельцу судна плыть в Таре. Денег у тебя на это хватит? — Из-за двери послышался звон монет. — Вот и прекрасно. Пройдешь Киликийскими воротами и займешься поисками греческого императора Алексея в Анатолии. Мне докладывали, что его силы находятся сейчас возле озер в окрестностях Филомелия, хотя с той поры они могли и переместиться. Впрочем, отыскать его будет несложно.

— Они сочтут меня трусом, — послышался голос второго человека, который тоже показался мне знакомым, хотя я не мог припомнить имени его владельца.

— Скажешь, что у тебя не было иного выхода. Мол, оставил Антиохию только для того, чтобы Господь сохранил тебя и твой меч, дабы разить исмаилитов. Скажешь, что в момент твоего бегства Кербога стоял у самых ворот города и что наше войско обречено. Убеди грека в том, что спешить нам на выручку не стоит. Самое лучшее для него — вернуться в свой дворец.

— Понятно, — задумчиво произнес собеседник Боэмунда. — Убедить его в этом будет несложно, поскольку судьба нашего войска действительно висит на волоске. Город объят огнем, армия спасается бегством, и при этом ты поручаешь мне остановить единственного человека, который мог бы спасти нас? Я выполню твой приказ, но он кажется мне безумным.

— Порой игрок в кости ставит на один бросок все свое состояние. Если он проиграет, его назовут безумцем. Но если он выиграет, Вильгельм, он разом добьется всего. Когда мой отец бросил вызов упадочной мощи греков и высадился с войском в Иллирии, он тут же предал огню обоз, и потопил корабли, отрезав трусам путь к отступлению. Нечто подобное происходит и сейчас. Этот город будет принадлежать только мне, и никому больше! Дважды мне отказывали в законном праве на землю, но в третий раз у них это не пройдет!

Установилось долгое молчание: они то ли шептались, то ли обнимались, то ли просто молчали. Наконец Боэмунд произнес:

— Да пребудет с тобой Господь!

— Пусть лучше Он останется с вами. Вы нуждаетесь в этом куда как больше.

До меня донеслись звон доспехов, шарканье сапог по камню и скрип туго натянутой веревки. Потом все стихло. И вдруг раздались громкие шаги. Дверь распахнулась так стремительно, что петли даже не скрипнули, и я едва успел спрятаться за нею. Я затаился, надеясь, что Боэмунд ничего не услышал.

Опасения мои оказались напрасными. Он прошел мимо моего укрытия, быстрым шагом направился к соседней башне и исчез за ее дверью.

На всякий случай я немного выждал, поскольку Боэмунда могли сопровождать другие рыцари. Таковых не оказалось. Я покинул свое убежище и вышел на укрепление. К зубцу стены была привязана толстая веревка, спускавшаяся до самой земли. В этом месте перед стеной находился высохший луг, но я не стал его осматривать. Подслушанного мною было достаточно для того, чтобы понять, что по веревке спускался Вильгельм Гранмениль, свиноподобный шурин Боэмунда. Несомненно, вскоре о его бегстве должны были узнать и другие. Я не понимал, в чем состоит коварный замысел Боэмунда, но сейчас мне было не до того. Я поспешил уйти оттуда.

Оказавшись перед запертой дверью, я понял, что добрался-таки до нужной башни. Из последних сил я забарабанил по ней кулаками и громко потребовал на греческом языке, чтобы мне открыли.

Караульные были настороже и ответили мне едва ли не сразу.

— Кто ты?

— Деметрий.

Из-за двери послышался грохот разбираемых бревен. Дверь распахнулась, и на пороге появилась огромная фигура, заполнившая собою весь проем. Позади Сигурда я увидел нескольких изумленных варягов, оружейника Мушида в неизменном тюрбане и заплаканную Анну, которая стояла, обхватив себя за плечи.

— Болван! — рявкнул Сигурд. — А мы-то тебя уже похоронили!

Собрав остаток сил, я переступил через порог и упал ему на грудь, не обращая внимания на колючую кольчугу. Он обхватил меня своими медвежьими лапами так крепко, что у меня потемнело в глазах.

27

Едва Сигурд впустил меня в башню, я, лишившись последних сил, растянулся прямо на каменном полу и заснул. Они дали мне поспать всего час, а потом принялись мучить бесконечными расспросами. Мы развели костер на верхней площадке башни, поскольку после долгого пребывания в темном подземелье я нуждался в свете и в свежем воздухе. Сигурд насадил на кончик копья и изжарил специально для меня маленький кусочек мяса.

— Конина, — объяснил он. — Один норманн убил свою лошадь и торговал ее мясом по византину за порцию.

— Когда сюда явится Кербога, твой норманн пожалеет об этом.

— Думаю, он уже сбежал из города или погиб. Ты видел, во что Боэмунд превратил город?

Сигурд махнул рукой, указывая на юго-восток. С нашей башни разорение этой части Антиохии было особенно заметным. Пламя больше не ярилось как прежде, ибо ветер поменял направление и огонь повернул к горе, где уже сгорело все, что могло гореть. Но до сих пор повсюду виднелись рдеющие, помигивающие в ночи пожарища. Казалось, что на город высыпали ведерко горящих углей.

— Да, я это видел, — сказал я со вздохом. — Я был в самом пекле.

— И я тоже.

— Ты-то что там делал?

— Искал тебя.

Сигурд достал копье из огня и протянул его ко мне. Обжигая пальцы, я снял с него истекающий соком кусочек мяса и принялся перебрасывать его с руки на руку.

— Сигурд искал тебя целых два дня, — объяснила Анна. Она сидела немного в сторонке, возле парапета, не желая ко мне приближаться.

— Я сдался только после того, как Боэмунд учинил это безумие. В такой толпе я не смог бы отыскать даже собственного брата. Надеюсь, теперь ты поведаешь нам, где тебя носило все это время.

Мясо уже остыло. Я положил в рот сразу весь кусок, надеясь сполна насладиться его вкусом после столь продолжительного вынужденного поста. Увы, мясо было проглочено в два счета. Я знал, чего стоило Си-гурду отдать мне свою порцию, но этот кусочек лишь еще больше разжег испытываемое мною чувство голода.

— Я отправился на поиски Одарда. Мне хотелось понять… — Я задумался, пытаясь припомнить, что же мне хотелось понять. — Мне хотелось узнать, не он ли убил мальчика Симеона, своего слугу.

— Это сделал он?

— Не знаю. Думаю, что да. Я почти ничего не помнил. — Он совершенно ополоумел и нес всякую чушь. Я… Я убил его.

Анна резко подалась вперед.

— Что?!

Стараясь не встречаться с ней взглядом, я рассказал, как тафуры заставили меня сразиться с Одардом, как кинжал сам собою вонзился ему в сердце, как я бежал по улицам города и как на меня напали грабители.

— Придя в себя, я обнаружил, что нахожусь в пещере. Она оказалась прибежищем еретиков.

— Каких еретиков? — удивился Сигурд.

— Еретиков, которые вырезают кресты у себя на спинах. Сара, приходившая в палатку Дрого, — их главная жрица. — Я мысленно содрогнулся, вспомнив о времени, проведенном мною в мрачном подземелье. — Я стал свидетелем их ритуалов, мне были открыты их тайны — они столь гнусны, что я не буду говорить о них вслух. Меня привязали к лежанке и снимали мне боль настойкой морозника.

— Морозник не только снимает боль. Он еще и притупляет чувства, — откликнулась Анна. — Скорее всего, тебя хотели одурманить.

Вероятно, она была права. При одной мысли о том, что говорила мне Сара, я испытывал боль. Была ли это боль ошибки или же боязнь истины?

— В начале пожара они бежали из подземелья. Как видите, удалось выбраться и мне.

Воцарилось молчание.

— Что ты будешь делать с этими еретиками? — спросил Сигурд.

— Что я могу с ними сделать? Я запомнил одно-единственное лицо. Если я сообщу о нем франкским священникам, его сожгут живьем.

— А если ты не сделаешь этого, они заразят своей скверной всю армию и Бог окончательно отвернется от нас.

Сигурд отчаянно боялся прогневить Бога и был по-солдатски прямолинеен в вопросах веры.

Но Анну божественная чувствительность заботила куда меньше.

— Отвернется? — переспросила она. — Посмотри вокруг. Он уже отвернулся от нас! Город объят пламенем, армия бежит, Кербога вот-вот нанесет решающий удар! Неужели же все из-за того, что кучка франкского сброда вздумала обсудить единосущность Святой Троицы?

— Я говорю о ереси совсем иного рода, — возразил я. — Она куда глубже и страшнее.

Анна ударила кулачком по камню.

— Это не имеет никакого значения, Деметрий! Корабль идет ко дну, а вы беспокоитесь о состоянии его парусов!

— Если нам и суждено здесь умереть, мы должны сделать это достойно, — не сдавался я.

— А нам суждено умереть?

Я вновь окинул взглядом лежащий в руинах город, откуда все еще слышались крики и грохот, сопровождавшиеся порою лязгом оружия. Кто знает, какие бедствия там происходили, какие незримые битвы шли вокруг занимаемой нами части стены? Создавалось впечатление, что кроме нас в городе не осталось ни одного христианина.

— Не знаю. Но считаю, что мы не должны покидать своих укреплений до самого конца.

— Чушь! — возмутился Сигурд. — Полная чушь! Если нам суждено умереть, мы должны умереть в битве с врагом, как подобает мужчинам. Когда я встречусь со своими предками, я не хочу, чтобы они презирали меня за трусость.

— А если они осудят тебя за то, что ты слишком торопился с ними встретиться? — спросила Анна. — Назад пути нет, ты и сам это знаешь.

— Ты боишься умереть до срока, я же страшусь единственно позорной смерти.

— Довольно!

Я поднял руку, желая положить конец их спору, и в то же мгновение услышал доносившиеся снизу крики. Поднявшись на ноги, я выглянул в амбразуру. Перед дверьми башни смирно стояли две лошади; я не мог разглядеть седоков, поскольку оба они, несмотря на жаркую ночь, были одеты в черные плащи. Один из них, наклонившись вперед, сказал что-то нашему стражу, и тот, удовлетворенный услышанным, взял лошадей под уздцы и привязал их к заделанному в стену кольцу, после чего проводил гостей в башню. Вскоре оттуда послышался звук их шагов, который становился все громче и громче, пока мы не увидели в дверях человека в монашеских одеяниях. Щурясь от света костра, он посмотрел по сторонам и остановил взгляд на мне.

— Деметрий… Как я и думал, ты здесь. Человек снял с головы капюшон сутаны. На нем не оказалось ни шляпы, ни шлема, его седые волосы были спутаны и взъерошены. Под бородой поблескивала кольчуга. После нашей встречи возле дворца он так и не сменил одежды.

— Неужели во всей Антиохии для тебя не нашлось более важного дела, владыка?

Адемар вышел из башни и, испросив взглядом дозволения, уселся между мной и Сигурдом. Его спутник, так и не снявший капюшона, сел рядом с ним. Имени его Адемар называть не стал.

— Что слышно в городе? — спросила Анна, забыв о правилах приличия. — Он пал?

Адемар медленно покачал головой. В свете костра его изрезанное глубокими морщинами лицо казалось особенно старым.

— Хвала Богу, пока мы удерживаем его. Мы испытываем Божье долготерпение.

— Искушать Бога так, как это делает Боэмунд, может только сам Дьявол, — раздраженно добавил спутник Адемара, в котором я тут же узнал графа Раймунда. — Потому-то ему и сопутствует дьявольская удача.

— Сколько людей мы потеряли сегодня? — спросил я.

— Кто знает? Сгоревших в огне уже не найти, покинувших городские пределы не исчислить, разве что Кербога обезглавит их трупы и пошлет их нам в подарок. Боэмунд потерял куда больше, чем обрел.

— Те же, кому посчастливилось выжить, утратили последнюю надежду, — мрачно добавил Раймунд. Его капюшон сполз немного назад, и я увидел блеск его единственного глаза. — Они лишились даже того немного, что имели прежде. В таких ситуациях люди уподобляются скотам. Оступаются даже самые отважные, тем более что повинен в происходящем не кто иной, как их командующий!

— Епископ Адемар, граф Раймунд, ведь вы пришли сюда в такой час, презрев все опасности, вовсе не для того, чтобы поделиться с нами своими тревогами. Скажите, что привело вас?

Моя грубоватая речь заставила их замолчать. Раймунд ссутулился, прижав колени к груди, и стал теребить ремни на сапогах. Адемар задумчиво уставился на пламя костра, поглаживая щеку пальцем. Наконец он заговорил, тщательно выбирая слова:

— Это касается паломника, провансальца по имени Петр Варфоломей.

В его голосе прозвучали характерные интонации, свидетельствовавшие о том, что мы приступили к ведению переговоров с целью обмена информацией. Я попытался скрыть свое изумление, поразившись про себя вездесущности Варфоломея, с которым судьба сводила меня и в соборе, и в пещере еретиков, и на переполненной людьми дворцовой площади, где он беседовал не с кем-нибудь, а с епископом.

— Я знаком с Петром Варфоломеем. Анна лечила ему нарывы. Сегодня вечером, перед тем как покинуть вас, я видел его на дворцовой площади.

— Это все, что ты знаешь?

— А я должен знать больше?

Адемар вздохнул.

— Ты видел, как он кинулся ко мне там, на площади. Он находился в странном возбуждении и, похоже, опасался, что ты откроешь мне какую-то связанную с ним тайну.

— Я тебе ничего не говорил, — ровным голосом ответил я.

— Знаю, — согласился епископ. — Но он-то этого не знает. И мне любопытно, нет ли тут связи с одной необычной историей, которую он заставил меня выслушать.

— Что это за история?

Адемар явно ждал от меня помощи, но пока что не получил ее. Он неохотно расстегнул плащ, слишком теплый для июньской жары, пусть даже и ночью, и начал рассказывать:

— Он сообщил мне о своем видении, а точнее, о том, что Господь послал ему видение. Видениями теперь никого не удивишь. Особенно часто они случаются у бедняков и простолюдинов. Разумеется, некоторые из них действительно имеют божественное происхождение, все прочие же порождены легковерием, склонностью принимать желаемое за действительное и, увы, корыстью и расчетом. — Адемар сделал особый акцент на последних словах. — Как епископ, как пастырь людской, я обязан оценивать истинность подобных видений.

— Господь может являть себя по-разному, — произнес я с подобающей серьезностью.

Граф Раймунд хмуро глянул на меня.

— Я не стану вдаваться в детали этого видения, — продолжил Адемар. — Достаточно сказать, что его посетил святой апостол Андрей и поведал о священной реликвии, имеющей непосредственное отношение к нашему Спасителю. Апостол сказал, что реликвия эта находится на территории Антиохии, и даже дал Петру вполне определенные указания на сей счет. Апостол являлся ему уже четыре раза.

— Для пущей убедительности, — пробормотал граф Раймунд.

— Так в чем дело? — спросил я. — Последуйте указаниям святого, и вам быстро станет понятна природа видения.

Адемар сложил пальцы рук вместе.

— Все не так-то просто. Если мы будем искать эту реликвию тайно и действительно обретем ее, никто не поверит в ее подлинность. Если мы будем искать ее открыто, но поиски наши не увенчаются успехом, над нами будут смеяться. Тебе известно, какие настроения царят в армии, Деметрий. Паника подавлена, но мужество может оставить этих людей в любую минуту. Если они утратят веру в своих лидеров или решат, что Бог оставил их, мы не сможем выбраться из этой бездонной ямы. Как видишь, я интересовался возможными мотивами Петра совсем не случайно.

Он, не мигая, смотрел мне в глаза, требуя ответа, от которого я вновь попытался уйти.

— Должно быть, это очень ценная реликвия?

— Вернее будет сказать, бесценная. Она могла бы стать свидетельством того, что Бог все еще с нами и милость Его по-прежнему безмерна. Она зажгла бы сердца воинов и позволила бы вернуть их доверие. Стань она нашим штандартом, она принесла бы нам победу.

— И огромную славу тем, кто ее нашел, — заметил я. — Провансальский паломник рассказывает о своем видении провансальскому графу и епископу… Сторонники Боэмунда будут вынуждены замолчать, а авторитет графа Раймунда станет непререкаемым.

— Ты дурак, если полагаешь, что мы преследуем собственную выгоду, — отрезал Раймунд.

— А вы держите меня за дурака, уверяя, что у вас и мысли такой не было.

— Ты прав, — вмешался Адемар. — Разумеется, это нам выгодно. Но мы руководствуемся несколько иным принципом. Что полезно нам, то полезно и армии.

— Теперь ты заговорил как Боэмунд, — усмехнулся Сигурд.

Раймунд в гневе вскочил на ноги.

— Возможно, и так. Кто лучше наемника понимает его уловки? Но мы не настолько похожи, как ты думаешь. То, что полезно для Боэмунда, вредно для императора. То же, что полезно для нас, полезно и для Алексея.

Я вспомнил об указаниях, данных Боэмундом своему шурину, о вероломной игре, которую он затеял. Звезда Боэмунда могла взойти лишь в том случае, если бы закатилась звезда императора. Он понимал это и сам и при первой же возможности расправился бы со всеми ромеями, оставшимися с его армией.

Тем не менее я не торопился с ответом. Петр Варфоломей не только не относился к числу моих друзей, он был одним из опасных еретиков, пытавшихся сделать меня своей очередной жертвой. Но мог ли я открыть епископу всю правду и тем самым приговорить еретика — сколь бы мерзким тот ни был — к сожжению? Из-за меня и без того пролилось немало крови.

Сигурд, Анна, Раймунд и Адемар не сводили с меня глаз. Мне же хотелось лишь одного: поскорее покинуть этот страшный город и вернуться домой, не проливая больше ничьей крови.

— Один Всевышний может судить об истинности видения Петра Варфоломея. — Вновь поймав на себе недовольный взгляд графа Раймунда, решившего, что я просто тяну время, я поспешил добавить: — Петр действительно боится меня, и на то есть серьезная причина. Мне не хотелось бы расстраивать тебя, владыка, но твоя паства поражена серьезной ересью. В течение двух дней эти еретики удерживали меня в своем подземном капище. Я видел их ритуалы и слышал их ложь.

Адемар смертельно побледнел.

— И в чем состояла эта ложь?

— В том, что мир был создан не Богом, а Дьяволом. В том, что плоть несет на себе неизбывную печать греха. В том, что все мы на деле являемся потомками Сатаны.

Мне стали вспоминаться и другие измышления еретиков, но каждое их слово было подобно липкой грязи, и я решил ограничиться сказанным.

— Да, более страшную ересь трудно придумать, — прошептал Адемар. — Но как же в Божьем воинстве…

Реакция графа Раймунда была более сдержанной:

— Скверно… Но какое это имеет отношение к рассказанной им истории?

— Он был одним из еретиков, — стал рассуждать Адемар, преодолев свой ужас. — Испугавшись, что ты выдашь мне его секрет, он придумал эту историю с видением. Ну? Похоже на правду?

Что я мог ответить на этот вопрос? Сигурд взял в руки копье, на котором он жарил мне мясо, и принялся ворошить раскаленные уголья. Они поскрипывали и потрескивали, рассыпая искры. Я поежился.

— Если я назову Петра еретиком, вы сожжете его на костре.

— Если он действительно верит в сказанное и учит этой ереси других, он заслуживает подобной казни, — заметил Раймунд.

— Что же мне делать? — озадаченно произнес Адемар. — Если я начну его пытать и выжгу это гнездовье еретиков, взаимная ненависть и насилие только усилятся, в то время как мы должны стремиться к единству. Если раскольников окажется много, это может привести к междоусобной войне. Мы подарим Антиохию Кербоге.

Анна посмотрела на епископа без малейшего сострадания.

— На кострах и без того погибло великое множество христиан. Возможно, видение Петра Варфоломея свидетельствует о его раскаянии.

— Или о страхе перед наказанием, — добавил Сигурд.

Адемар поднялся на ноги.

— Я обдумаю твои слова и приму окончательное решение завтра утром. — Он поднял глаза к затянутому дымом ночному небу. — Боюсь, что скоро начнет светать.

— Я не сказал ничего конкретного, — предупредил я. — Я ни в чем не обвинил Петра Варфоломея.

— Понимаю. До поры до времени можешь за него не волноваться.

Епископ стал спускаться по ступеням, согнувшись, как под непосильной ношей.

— Даже бесчестный человек может сподобиться истинного видения! — крикнул я ему вослед.

Адемар не ответил.

— Я думала, тебя уже нет в живых…

Стояла такая духота, что уснуть было решительно невозможно, хотя мы и разделись донага. Мы с Анной лежали, глядя друг другу в лицо, на плитах верхней площадки башни. По моей груди то и дело стекали капельки пота.

— Лучше бы я умер, — горько усмехнулся я, вспомнив о людях, павших от моей руки.

Прежде чем я успел что-либо понять, Анна отпустила мне звонкую пощечину.

— Никогда не произноси таких слов! Никогда, слышишь?! — Ее голос дрожал от волнения. — Мне и без того тошно. Если же…

— Ты даже не представляешь себе, что я сделал!

— Меня это не интересует.

— Я убивал людей, я общался с еретиками, я слышал то…

Анна отвесила мне еще одну пощечину, и я даже не пытался от нее увернуться.

— Замолчи сейчас же! Своему отчаянию ты можешь предаваться и в одиночку!

Она повернулась ко мне спиной. Между нами пролегло молчание.

На меня нахлынуло горячее желание признаться ей в том, какую роль я сыграл в падении города. Столь сильного ощущения собственной греховности я не испытывал с детства. Я раз за разом повторял про себя слова признания, но не решался произнести их вслух, боясь лишний раз расстроить Анну, которая никак не могла прийти в себя после недавних переживаний, вызванных моим внезапным исчезновением. Я боялся, что она простит меня очень нескоро, и осажденная Антиохия была не самым лучшим местом для того, чтобы давать волю эмоциям.

— Что нам теперь делать?

— Ждать. Мы должны смотреть своей судьбе в лицо. Я случайно подслушал разговор Боэмунда с его шурином. Тот отправится к императору и известит его о том, что войско погибло. Они надеются, что после этого император откажется от идеи восточного похода.

Анна тут же вновь повернулась ко мне лицом.

— Неужели это правда? Мы и без того вот-вот пойдем ко дну, а он навешивает на нас новые камни!

— Он скорее согласится умереть, чем отдать Антиохию. — Мне вспомнилось его обещание, данное на заседании военного совета. — Если здесь появится император, Боэмунд сразу лишится титула правителя города.

Поежившись то ли от страха, то ли от негодования, Анна тихо спросила:

— Так что же нам делать? Ждать своей судьбы, ни на что не надеясь?

— А что еще нам остается делать?

— Ты говоришь как Сигурд, одержимый идеей смерти.

— Трудно не думать об этом.

— Лучше думай о жизни, о своих детях и о маленьком внуке или внучке. Ты ведь надеешься увидеть их снова?

— Нет, — ответил я, покачав головой, хотя Анна и не смотрела на меня. — Я стараюсь о них не думать.

— А вот я думаю только о них!

28

Едва я смежил веки, как стало светать. Юго-восточная часть города все еще была объята дымом, поднимавшимся над пепелищами, и утренний воздух пах горечью. Жара стояла с самого утра, поскольку до летнего солнцестояния оставалось всего десять дней; на небе не было ни единого облака, которое могло бы прикрыть нас от палящих лучей солнца. Я тут же пожалел о том, что поддел под кольчугу плотную стеганую тунику. Смочив в воде небольшую тряпицу, я повязал ее себе на шею, чтобы раскаленная сталь не обжигала мне кожу, и повесил на пояс шлем. С какими бы врагами ни свела меня в этот день судьба, я был готов к встрече с ними.

Ждать этой встречи пришлось недолго. Стоило мне выйти из башни, как я увидел внизу Сигурда, ожесточенно спорившего о чем-то с незнакомым мне норманном. Когда я спустился вниз, рыцаря возле башни уже не было.

— С кем ты говорил?

Сигурд сплюнул на землю.

— С одним из помощников Боэмунда.

— И чего же он хотел?

— Ничего особенного. Он требовал, чтобы мой отряд отправился в горы на подмогу норманнам, охраняющим город от турок, засевших в крепости.

Мое сердце забилось чаще.

— Ты не должен этого делать!

— Именно это я ему и сказал. Но ты же знаешь, как упрямы эти отвратительные норманны. Рыцарь поклялся, что, если мы не выполним приказ, Боэмунд выкурит нас из наших башен и казнит как трусов.

— В любом случае нам конец.

Мне стало не по себе. Сначала Боэмунд послал своего шурина к императору, дабы лишить нас его помощи, теперь и вовсе решил раз и навсегда избавиться от последних византийцев, сдерживающих его амбиции. Он либо казнит нас как дезертиров, либо отправит нас на передовую, где мы падем от рук турок. Мне невольно вспомнилась библейская история об Урии и Давиде.

Можно было не сомневаться, что в случае невыполнения приказа Боэмунд исполнит свою угрозу, ведь накануне он, не моргнув глазом, сжег полгорода, принеся в жертву добрую половину своих соотечественников. Ему ничего не стоило добавить к их числу горстку варягов.

Сигурд, за пояс которого были заложены два метательных топорика, пребывал в глубокой задумчивости. Его боевой топор и щит стояли возле стены.

— Меня утешает лишь одно. В горах мы сможем умереть достойно. Я возьму с собой дюжину бойцов и отправлюсь в горы. Все же остальные останутся здесь. Они займутся охраной нашего лагеря и тебя с Анной.

— Меня охранять не надо! — Превозмогая охвативший меня страх, я заявил: — Я отправлюсь в горы вместе с тобой.

Сигурд презрительно усмехнулся.

— Деметрий Аскиат, сколько лет прошло с той поры, как ты служил в действующей армии?

— Девятнадцать.

— И ты отправишься на эту гору защищать интересы норманнского ублюдка? Тебя убьют в первую же минуту.

— Я пойду вместе с тобой, — настаивал я.

— Звали туда меня, а не тебя, понял? Подумал бы лучше об Анне!

Я нахмурил брови.

— А если Анна попросила бы остаться тебя, ты бы ее послушал?

— Это совсем другое, — нахмурился Сигурд. Увы, ни он, ни я не могли сказать всего, что было у нас в душе.

Варяг пнул носком сапога землю и взял в руки свой огромный топор.

— Пора отправляться, иначе Боэмунд прикончит нас на месте. Хочешь пойти на верную смерть — твое дело.

Откровенно говоря, мне было уже все равно. Скорая смерть ждала бы нас в любом случае. Умирать же с Сигурдом мне было бы спокойней. Анне подобная мысль показалась бы предосудительной, но меня она обнадеживала.

Дорога в горы отходила от юго-восточной окраины города. Главная улица с ее протяженными колоннадами и широкой мостовой стала преградой для огня. Когда мы пересекли ее, то оказались на выжженной, усыпанной пеплом и углями земле. Кривые домишки перекосились и съежились, словно скомканная бумага. Повсюду виднелись дымящиеся развалины. Казалось, что мы идем между курящимися смоляными ямами.

— Вот оно, царство, которое создает для себя Боэмунд, — пробормотал потрясенный Сигурд. — Вот истинная цена его амбиций.

Сколько еще душ могла загубить сатанинская гордыня этого человека? Я не сказал этого вслух, ибо не хотел рассказывать Сигурду о новом коварном замысле Боэмунда и лишать варяга последних крупиц надежды. Я промычал в ответ что-то нечленораздельное, стараясь не вдыхать вредоносных испарений.

На то, чтобы пройти город насквозь, у нас ушло совсем немного времени. Лабиринт улочек, по которым я петлял всего за два дня до этого, сровнялся с землей, обратившись в пустынное пепелище. Теперь мы могли идти любой дорогой, обходя дымящиеся развалины и массивные железные предметы, все еще хранившие в себе жар.

Мы в два счета достигли начала дороги, там, где полого поднимавшаяся речная долина сходилась с крутым склоном горы Сильпий. Вначале идти было совсем несложно: широкая дорога шла мимо засаженных оливковыми деревьями террас и примостившихся на скалах загородных усадеб. Сосны, росшие вдоль дороги, все еще защищали нас от солнца, что было весьма кстати, ибо меня ужасно тяготили тяжелые доспехи, а висевший за спиной щит тянул меня назад. Сигурд не ошибся: последние девятнадцать лет не прошли для меня даром.

Даже в столь ранний час мы были не единственным отрядом, шедшим в гору. Впереди нас маршировали в свободном строю несколько групп рыцарей, пытавшихся рассеять свои страхи разговорами и смехом. Их присутствие не стало для меня неожиданностью. Можно было только радоваться тому, что нас разделяло приличное расстояние, в противном случае наша встреча наверняка закончилась бы стычкой. Кого я не ожидал здесь увидеть, так это десятки и сотни женщин — от босоногих девчонок в изорванных рубахах до седовласых бабушек в темных платках. Они несли с собой наполненные водой сосуды: ведра, кувшины, вазы и бочонки. Самые малые дети сосредоточенно несли в руках наполненные до краев чаши, а взрослые женщины тащили на плечах сразу по два бочонка. Эта бесконечная людская река в отличие от обычных рек чудесным образом текла не с горы, но на гору.

Сигурд указал на вершину горы.

— Не самое лучшее место для тяжелой работы!

— Зато и Кербоге там придется несладко.

Не знаю, что было тому причиной — усиливающаяся жара или вид наполненных водою сосудов, но мною неожиданно овладела страшная жажда. Заметив неподалеку хрупкую девчушку семи-восьми лет, я опустился на колени и, протянув к ней руки, взмолился:

— Дай мне водицы!

Она даже не остановилась.

— Пожалуйста! Я хочу пить!

Она отрицательно покачала головой. На ее перепачканном сажей лобике я заметил нарисованный пальцем крестик.

— Вода для воинов! — сказала она, не сводя глаз с чашки. — Не для греков.

После этого мне стало еще жарче. Через какое-то время дорога сделала резкий поворот и пошла на юго-восток, прямо на солнце. Доспехи обжигали мне тело, а солнце слепило глаза. Дорога стала заметно уже. Здесь не было ни вилл, ни деревьев. Мы замедлили шаг, заметив, что расстояние между нами и нашими попутчиками сократилось. Мне вспомнился наш переход через Черные горы с их едва ли не отвесными склонами и крутыми перевалами. Воины сбрасывали с себя доспехи и швыряли их вниз, они пытались продать своих коней, поскольку на тамошних тропах трудно было удержаться даже пехотинцам. Мулы срывались в пропасть целыми караванами. Мы тешили себя тогда одной-единственной мыслью: «Трудный поход и отдохновение в конце пути».

Вскоре появились и трупы. Раненные в боях у горной крепости воины пытались вернуться в город, но умирали по пути. Их становилось все больше и больше, они лежали там же, где упали. Иные из них выглядели так мирно, что казалось, они прилегли отдохнуть, утомившись подъемом. Тела других были изуродованы такими страшными ранами, что оставалось лишь удивляться, как они смогли проделать такое расстояние. Все они были ограблены и раздеты и успели превратиться в обиталище мух.

— Может, отправишься вниз? — спросил Сигурд. Истомленный жаром и жаждой, я уже не мог ворочать языком и молча махнул рукой вперед.

За следующим поворотом подъем стал более пологим. Это представлялось мне слабым утешением, поскольку мы находились немногим ниже уровня средней вершины. До нас доносились лязг оружия и крики, но это были еще не звуки битвы. Возле дороги возвышались два столба. К одному из них была прибита поперечина, придавшая ему форму креста. На другой столб, сужавшийся кверху, была насажена голова турка. Проходя мимо них, я поежился.

Дорога проходила через горловину и исчезала в распадке между средней и северной вершинами. На уходившем в западном направлении скалистом гребне высились могучие стены крепости. Над башней реял пурпурный стяг Кербоги.

— Еще идти и идти, — сказал Сигурд, указывая направо, за среднюю вершину. — Лагерь Боэмунда за этой горой.

Теперь мы шли по позициям франкской армии, которые нисколько не походили на привычное поле боя — с победителями и побежденными, нападающими и защищающимися. В кустарниках прятались воины, молча точившие свои мечи. За валунами таились лучники, готовые в любой момент отразить турецкую вылазку. Конников я не заметил. То тут, то там валялись трупы, десятки трупов. Но больше всего их было в ложбинке между двумя вершинами — она была буквально завалена ими. Ни та, ни другая армия не могла убрать их, поскольку ложбинка эта простреливалась с обеих сторон, и потому им оставалось только гнить под открытым небом. В воздухе стоял жуткий смрад. Там безнаказанно хозяйничало воронье.

— Некоторые из них лежат здесь уже неделю, — заметил Сигурд.

Я удивленно посмотрел на него и принялся загибать пальцы. С момента взятия города прошла неделя и один день. Мне казалось, что с той поры, когда мы стояли у стен города, минуло не меньше сотни лет.

Все эти дни Боэмунд надеялся сломить оборону антиохийских турок, защищавших свой последний оплот. В том, что ни одной из сторон не удавалось одолеть противника, не было ничего удивительного, ибо ни те, ни другие не умели сражаться в столь необычных условиях. Распадок между двумя вершинами ограничивался с одной стороны шедшей вдоль хребта стеной, а с другой — грядой отвесных утесов. Единственное, что могли делать армии в этой теснине, так это меряться силами, пытаясь оттеснить противника назад, тем более что Творец покрыл голый склон красной, как кровь, глиной и усеял его острыми, словно стрелы, камнями. В самом центре распадка виднелся разверстый провал, вид которого живо напоминал врата ада. Внутри него все было черно.

— Водоем, — поспешил рассеять мое недоумение Сигурд. — Первым делом Боэмунд лишил турецкий гарнизон воды. Он сбросил вниз несколько трупов.

Мы продолжили подъем и, взобравшись на гребень горы, увидели перед собой как на ладони укрепления высокой квадратной башни и отходившие от нее стены крепости.

Именно здесь были сосредоточены основные силы Боэмунда, и я тут же понял, почему предводитель норманнов, испытывавший явный недостаток в людях, рискнул поджечь город. Его войско находилось в весьма стесненных условиях. Воины сидели прямо на земле под полуденным солнцем, молясь и гоняя мух, в ожидании того момента, когда враг вновь пойдет в атаку. Ранены были почти все.

Я обратил свой взор к подножию башни и лишний раз убедился в том, что сегодня утром мы далеко не первыми поднялись на эту гору. Расположившиеся в круг военачальники держали совет, не обращая ни малейшего внимания на умирающую армию. Я узнал высокую митру Адемара, гордую выправку графа Раймунда, а также графа Гуго, герцога Роберта и Танкреда. Из военачальников высшего уровня отсутствовал только герцог Готфрид. Над ними высился Боэмунд, дерзко и заносчиво задравший голову. Туда-то мы и направили свои стопы. Конечно, я мог бы ославить Боэмунда перед прочими военачальниками, сказав им, что он лишил нас последней надежды на спасение, но на это у меня не хватило духу, тем более что он, вельможный воевода, наверняка поднял бы меня, жалкого грека, на смех, а затем и вовсе заставил бы замолкнуть навеки.

Не успели мы приблизиться к этим знатным особам, как путь нам преградил норманнский командир. Его небритое лицо было покрыто таким слоем крови, грязи и пыли, что я не узнал бы его даже в том случае, если бы он доводился мне родным братом. Глянув на следовавших за нами варягов, он удивленно спросил:

— Это все ваши люди?

— Все, кто еще способен воевать, — буркнул в ответ Сигурд. — Куда мы должны идти?

Норманн указал рукой вниз по склону, на стену, извилистой лентой уходившую к крепости.

— К последней башне. — Он вынул из ножен меч и взмахнул им над головой, желая размять руку. С дальнего конца стены и из крепости послышались воинственные крики. — Вы должны удерживать тот край и при необходимости атаковать турок с фланга.

Я посмотрел на ближайшую лестницу, решив, что нам придется подходить к башне по верху стены. Норманн поймал мой взгляд и отрицательно покачал головой.

— Двери башни забаррикадированы, чтобы турки не могли продвигаться вперед по стене. Башня отрезана от стен.

— Но как же…

— Там есть лестница. Когда подойдете к башне, кликнете наших. Скажете Куино, что вас послал я.

Мысль о предстоящей битве и так не давала мне покоя, но имя, которое он произнес, сразило меня наповал.

— Куино?!

— Куино из Мельфи. Он командует башней. — Заметив мою растерянность, рыцарь удивленно спросил: — Ты его знаешь?

29

Вероятно, древние были правы, говоря о том, что смертные — не более чем игрушки непостоянной судьбы. Боги древних наверняка встретили бы ее последний каприз дружным смехом, ведь мы с Сигурдом должны были защищать свою жизнь в одной компании с нашим врагом. Даже я не мог не признать мрачной иронии в подобном стечении обстоятельств. Впрочем, смущение мое было недолгим. Такова уж была наша судьба, и с этим я ничего не мог поделать.

Я посмотрел вдоль стены. Расстояние до башни составляло около ста пятидесяти шагов, достаточно близко, чтобы обстрелять нас из крепости.

— Дай Бог, чтобы турки не пошли сейчас в атаку, — буркнул Сигурд.

Мы повернулись спиной к стене и стали спускаться вниз, держа щиты справа. Первым шел Сигурд. Тени не было даже возле стены, ибо солнце стояло в зените и не жалело никого. Пот тек с меня в три ручья. Мне представились проржавевшие изнутри доспехи и выскальзывающая из потной руки рукоять меча. Я поскорее отер правую руку о подол туники и коснулся ею кольчуги в том месте, под которым находился мой серебряный крест.

Мы пробирались бочком, как крабы, таясь за своими щитами, и потому продвижение наше было медленным. На этой высоте единственным надежным путем была стена, осыпь же подходила к самому ее основанию. Росшие возле стены кусты в кровь искололи мне руки, пару раз земля уходила у меня из-под ног, и мне приходилось откидываться на стену. Я крепко сжимал в руке щит, пытаясь отогнать роившиеся в моей голове мысли о предстоящей встрече с Куино.

Обогнув первую башню, мы продолжили спуск. Стена шла здесь параллельно гребню, и потому склон стал куда круче. Внизу зияло черное жерло разрушенной цистерны[167], готовое поглотить нас в любую минуту, потеряй мы опору под ногами.

Сигурд указал на незримую границу, за которой в долине начали появляться трупы. Мы находились уже почти на ее уровне.

— Тропа простреливается турками. Будьте осторожны.

Впрочем, турки — если они вообще следили за нами с круглых башен крепости — решили не тратить стрел на жалкую горстку людей, бредущих по самому краю пустоши. Возможно, они сочли нас недостойными их усилий или же рассудили, что мы и так идем навстречу собственной судьбе.

Последние двадцать шагов оказались самыми трудными, ибо мы находились на виду как у обеих армий, так и у небес, причем одна из этих армий находилась слишком далеко, а другая, увы, слишком близко. От дурманящего запаха растущих на склоне желтых цветов у меня закружилась голова, кусты, стегавшие по лицу и рукам, стали казаться мне мягкими травами. Если бы я поднял глаза к вершинам, высившимся над Оронтом, я мог бы вернуться в далекое детство, проведенное мною в стенах Исаврийского монастыря, и представить, как я в июньский день собираю вместе с другими послушниками воск и соты.

Удар по шлему был настолько неожиданным, что я едва не сорвался вниз. Неужели турки обстреляли меня в тот самый момент, когда я задремал? Я поймал на себе гневный взгляд Сигурда.

— Пригнись! — прошипел он. — Я знаю, что ты вряд ли убьешь своим мечом и жука, но они-то этого не знают!

Пристыженный, я согнулся в три погибели и, хотя мои бедра едва выдерживали такое напряжение, оставался под щитом до тех пор, пока мы не прошли последний участок пути и не оказались у подножия башни. Тени были такими же незаметными, как и прежде, однако здесь, в месте, где стена подходила к башне, мы были скрыты от турок. Я со вздохом облегчения опустил щит наземь, выпрямил спину и посмотрел вверх.

Люди Куино, вне всяких сомнений, также наблюдали за нашим приближением, поражаясь малочисленности прибывшего подкрепления. Над краем стены показалась чья-то голова в шлеме. Судя по всему, норманнский воин лежал на животе. На фоне ясного неба я не мог рассмотреть его лица.

— Нам обещали прислать больше людей, — посетовал норманн. — Кто-нибудь еще подойдет?

— Нет. Только мы.

Сверху спустили грубо сработанную веревочную лестницу. Я повесил щит на спину, натянул лестницу для Сигурда и стал взбираться вслед за ним. Лестница сильно раскачивалась подо мною, и я так изнемог под тяжестью доспехов и оружия, что меня пришлось втаскивать через край бастиона на широкую дорожку, шедшую по верху стены. За мной наверх поднялись и все остальные варяги. По знаку одного из норманнских воинов я улегся за парапетом. Я совершеннозабыл о том, что по ту сторону стены стояла армияКербоги.

— Но как же мы попадем внутрь? — спросил я, глядя на запертую дверь.

Словно в ответ на мои слова, сверху послышался какой-то шум, и я увидел еще одну лестницу, выброшенную из окна башни. Само это окно находилось гораздо выше стены, и потому его не могли защитить ее зубцы. Непонятно было, как достигнуть цели, не став при этом мишенью для турецких лучников.

— Главное — не мешкай, — сказал мне норманн, натягивая веревки лестницы.

Я вновь повесил щит на правую руку. Подниматься так было куда тяжелее, однако я надеялся хоть как-то защитить себя от вражеских стрел. С другой стороны, то, что скрывало меня от турок, скрывало и их от меня: я должен был сделать для себя уголок и, не видя ничего, кроме стены, подняться по трясущейся лестнице. Что именно находилось на другой стороне — готовые к выстрелу лучники, баллиста или устройство для метания копий, — я узнал бы только после того, как пущенные ими снаряды вонзились бы в мой щит.

Никто так и не выстрелил в мою сторону. Подоконник и темная арка окна становились все ближе. Поравнявшись с окном, я снял щит с руки и бросил его внутрь башни. Моим глазам на мгновение открылись новые дали, испещренные зелеными и коричневыми пятнами, однако я не стал всматриваться в них. Заглянув в окно, я понял, что никто не подаст мне руки, схватился пальцами за каменную полку и подтянулся. В следующее мгновение, лязгая оружием и доспехами о камень, я перевалился в башню.

Смахнув с лица пыль, я отошел в сторонку. Из-за окна доносилось пыхтение взбиравшегося по лестнице Сигурда, внутри же все оставалось неподвижным. Прямо напротив находилось еще одно окно, которое было заколочено досками; по стенам то тут, то там виднелись узкие щели. Мне показалось, что они пропускали слишком мало света.

— Кто ты? — послышался в сумраке чей-то голос.

Я изумленно отпрянул назад. Когда мои глаза привыкли к темноте, я наконец увидел обладателя голоса. Человек с бледным лицом сидел на корточках ниже уровня окон. Я заметил рядом с ним и других припавших к полу норманнов — их было здесь не меньше полудюжины, забытых и покинутых всеми.

— Меня послали к Куино. Куино из Мельфи.

Смерть окружала нас; убийство Дрого, Рено и Симеона были лишь каплями в океане пролитой крови. Если Богу было угодно свести нас с Куино, значит, в этом был какой-то неведомый для меня смысл.

— Куино несет стражу наверху.

— Мне нужно известить его о моем прибытии.

Я сомневался, что Куино обрадуется моему появлению. Поднимаясь по последней лестнице, я почти ожидал, что на меня обрушится град камней. Эта лестница оказалась не веревочной, а деревянной, хотя она была так стара и источена, что сучки выпирали из нее, подобно костям. Квадрат света над моей головой указывал мне путь. Я все еще находился в полумраке, но уже чувствовал на лице дыхание тепла.

Наконец я вышел на открытый воздух и лицом к лицу столкнулся с Куино.

В первый момент я зажмурился от непривычно яркого света и потому разглядел его не сразу. Но даже после этого мне трудно было удержать на нем взгляд, ибо смотреть здесь было не на что. Куино и прежде не отличался полнотой, теперь же он стал тощим как щепка. Я видел, как страшно изуродовал его голод, выевший ему щеки и повыдергивавший ему волосы, отчего он стал походить на одетый в доспехи скелет или на останки давным-давно погибшего воина, найденные где-нибудь в пустыне.

Он сидел с мечом в руках, опершись спиной на зубец стены, и смотрел на меня совершенно пустыми глазами. Рядом валялось оружие: луки, тетивы, стрелы в колчанах и в связках. Казалось, что это мастерская оружейника, по которой пронесся вихрь. Здесь лежало даже несколько варварских цангр — особых арбалетов, стреляющих короткими тяжелыми стрелами, способными пробивать железные доспехи. Они были памятны мне еще по Константинополю. Я взял в руки одну из них, вспомнив тот день, когда упражнялся в стрельбе из цангры, и натянул тетиву. Отходившие от основного ствола костяные ответвления изогнулись, образовав изящную дугу. Я быстро нашел на каменном полу стрелу нужной длины и вложил ее в специальный желоб, после чего направил цангру на Куино, молча наблюдавшего за моими действиями.

— Ты пришел убить меня, грек?

Остаток его силы, видно, ушел внутрь, ибо голос Куино дышал прежней злобой.

— В скором времени это сделают турки.

Слева от меня Сигурд протиснулся через люк и сел возле стены. Оставшиеся внизу варяги тем временем занялись исследованием башенных укреплений.

— Я пришел сюда, чтобы услышать твою исповедь.

Куино нахмурился, хотя это стоило ему немалых усилий.

— Ты не священник. Ты даже не истинный христианин.

— Всяко истиннее тебя.

Куино, похоже, тут же забыл о нашем разговоре. Повернувшись назад, он выглянул в амбразуру.

— Опять собираются. Ждать осталось недолго. Нам не выстоять.

— Самое время облегчить душу. Не успеешь опомниться, как окажешься в одной компании с Дрого, Рено и Одардом.

Его веки дрогнули.

— Одард? Одард тоже погиб?

— Это произошло три дня назад. Он был убит во время поединка.

— Выходит, в живых остался только я… Проклятие, которое мы накликали на свою голову, скоро сведет в могилу и меня. А ты, грек, скорпион, разящий меня жалом в душу, тоже погибнешь вместе с нами.

— О каком проклятии ты говоришь? — спросил я. — О проклятии, которое вы накликали на свою голову, связавшись с еретиками?

Куино то ли закашлялся, то ли рассмеялся. Этот сухой звук больше всего походил на стук костей.

— Вон ты какой прыткий! Значит, Чистые тоже погибли? Я видел поднимавшиеся над городом столбы дыма.

— Кое-кто из них действительно погиб. Кое-кто, но не все. Они выдадут тебя.

Вновь послышался тот же ужасный смех.

— Ну и что? Неужели епископ явится по стене на эту башню и прикажет разложить здесь костер? Тогда ему следует поспешить! — Он поманил меня к себе. — Иди сюда. Сейчас ты все увидишь.

Все это время Сигурд молча собирал разбросанные стрелы в кучки возле амбразур. Я протянул ему цангру и направился к дальней стене.

— Смотри сюда!

Оставаясь на расстоянии вытянутой руки от Куино, я поднял голову над стеной и посмотрел вниз. Эта башня была обращена не к Антиохии, а к вздымавшимся на востоке горным вершинам. Перед нами расстилалось широкое плато, ограниченное горой Сильпий и другими вершинами. Мне уже доводилось видеть его прошедшей осенью во время одной из фуражировок, когда со здешних маленьких полей еще можно было собрать урожай, а земля была сплошь покрыта зеленью. Фермы, поля, злаки и деревья давным-давно исчезли, их место заняло многотысячное турецкое войско. Оно развертывалось на холмистом плато тысячными отрядами: некоторые стояли лагерем, некоторые двигались колоннами с угрожающей целеустремленностью.

— Видишь шатер с пурпурным знаменем? Там Кербога.

Мысль о том, что сейчас я увижу нашего врага, привела меня в трепет. Я посмотрел в указанном направлении, но так и не смог найти нужный шатер среди моря людей и палаток.

Было видно, что вся армия пришла в движение; поблескивавшие доспехами легионы выдвигались в направлении крепости. Я вновь повернулся к Куино.

— Это ты убил Симеона?

— Спроси его об этом сам. Скоро вы увидитесь.

— А вот ты сойдешь в могилу вместе со своими грехами.

Куино оскалил зубы. Наверное, это была улыбка.

— Мы живем в могиле уже не один месяц, и потому я не боюсь смерти. В этой жизни я приносил жертвы многим богам. Надеюсь, хотя бы один из них вспомнит об этом.

— В крепости началось какое-то движение, — вмешался в разговор Сигурд. — Они размахивают знаменами.

— Я находился в Амальфи вместе с Боэмундом, когда до нас дошли новости. — Судя по интонациям, Куино мысленно перенесся в этот неведомый мне восточный город. — В городе вспыхнул бунт, и мы взяли его в осаду. Был разгар лета. Мимо проходила армия франков, которая, как утверждали ее командиры, двигалась на Иерусалим. Они отправили к нам послов, известивших нас о цели похода. В тот же день Боэмунд заявил, что присоединится к франкам, и разорвал свою мантию на полосы, из которых женщины нашили красных, как его знамя, крестов. Он раздал их своим командирам и поклялся, что все участники похода в Святую Землю сподобятся не только благодати, но и мирских почестей и богатств. Найдись в гавани хотя бы одно судно, он отплыл бы в Тир в тот же день. Тебе, грек, этого не понять. Обещание спасения, прощения всех грехов и начала новой жизни на Святой Земле. Второе крещение. — Он откашлялся и добавил напоследок: — Однако все вышло иначе.

Он замолчал. Сигурд с тревогой наблюдал за тем, что происходило в крепости. Теперь дорога была каждая секунда.

— Это ты убил Симеона?

— Да, — прохрипел Куино, и на мгновение мне показалось, что это доспехи проскрежетали по камню.

— Ты боялся, что он поведает мне о вашей ереси?

— Да.

В голосе его не чувствовалось ни малейшего раскаяния.

— Ты стал последователем учения, проповедуемого сатанинской жрицей по имени Сара, и принял от нее языческое посвящение?

— Да.

В его ответах мне чудился ритм молитвы. Он отвечал на мои вопросы, прикрыв глаза и опустив голову.

— Ворота открылись! — предупредил Сигурд.

— Может быть, Дрого и Рено тоже убил ты, из опасения, что они не смогут сохранить вашей страшной тайны? Что это за знак ты начертал кровью на лбу у Дрого?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — почти шепотом сказал Куино.

— Дрого не желал принимать участия в этом богохульстве?

— Ха! — На губах Куино вновь заиграла мерзкая ухмылка. — Если Дрого о чем-то и мечтал, так это о тайных истинах, и потому он выполнял все, что говорила ему жрица. Первым Сара обратила именно Дрого, и он же первым разочаровался в ее учении. — Он скорчил гримасу. — Это произошло уже после того, как на наших спинах появились кресты.

— И после того, как вы отправились в языческое капище в Дафне и обратились к языческим богам?

Куино кивнул, как осужденный, подставляющий палачу шею.

— Вы зарезали теленка вовсе не для того, чтобы съесть его. Вы принесли его в жертву Митре, исполняя древний сатанинский обряд.

— Митре? — искренне изумился Куино. — Он сказал, что мы принесли его в жертву Ариману.

— Кто это сказал? Дрого?

— Жрец. Жрец, который привел нас туда.

В словах Куино вдруг зазвучала странная, похожая на страх сдержанность. Я внутренне напрягся, ожидая продолжения рассказа, но тут мое внимание привлек громкий треск, послышавшийся с противоположной стороны башни. Укрывшийся за зубцом стены Сигурд взводил арбалет.

— Они пошли в наступление.

Я поднял с каменного пола другой арбалет и стал натягивать его тетиву, наступив ногами на поперечину и, словно галерный гребец, потянув цангру на себя. Громко щелкнув, тетива опустилась на затвор, и я вложил в паз короткую стрелу. Воины, сидевшие в башне, уже поднимались наверх.

— Посмотри на восток! — прохрипел Куино, даже не пытаясь подняться на ноги. Он ослабел настолько, что вряд ли смог бы даже натянуть тетиву. — Они попытаются завладеть стенами, и им это, скорее всего, удастся.

Я посмотрел вниз. Как и сказал норманн, к стене врассыпную бежало сразу несколько турецких отрядов. Впереди мчались воины с лестницами; за ними, пытаясь предотвратить обстрел со стен, следовали лучники, осыпавшие нас своими стрелами. Одна из них угодила прямо в бойницу, но никого не задела.

— Смотри их сколько! — воскликнул Сигурд.

Я пробрался к нему и выглянул в бойницу. Внутри стен в долине между двумя вершинами появились турки, хлынувшие из крепости. Им не было конца: они накрыли всю землю волной стали и железа. Турки не придерживались какой-либо определенной стратегии или тактики — этого не позволяла местность. Они просто стремительно продвигались вперед.

Я различал в этой живой волне отдельные течения и водовороты. Разрушенная Боэмундом цистерна в центральной части долины служила своего рода волноломом и замедляла движение турок: их поток расщеплялся, огибая ее с обеих сторон, и турки теснились в промежутке между стеной и краем провала. Многие из них находились прямо под нашей башней.

— Стреляйте! — скомандовал я, хотя вряд ли меня кто-нибудь слышал.

Из византийцев и норманнов мы превратились в горстку доведенных до отчаяния людей, тонущих в океане вражьего войска. Увы, нас уравняла не дипломатия императора и не молитвы Адемара, но суровая реальность войны. Куино обозвал меня скорпионом, и я действительно превратился в скорпиона, разящего своим жалом противника. Я никогда не отличался в стрельбе из лука, но управиться со смертоносным арбалетом смог бы и мальчишка. Натягиваешь тетиву, заводишь ее за затвор, вкладываешь в паз стрелу, опускаешься на колено возле амбразуры, направляешь арбалет в нужную сторону и стреляешь в противника, метя немного выше цели, чтобы скорректировать угол полета, — только и всего. Враг шел на нас сплошной стеной, и промахнуться было просто невозможно. Я быстро вошел в этот ритм полудюжины повторяющихся движений, в коих и состоял теперь смысл моей жизни; от бездушного механизма меня отличало разве что чувство страха, которое я испытывал, приближаясь к амбразуре, ибо в любой момент мою жизнь могла оборвать стрела, пущенная врагом. Страхи эти не были безосновательными. Вокруг меня стояли бойцы норманнского гарнизона и варяги, обстреливавшие противника из луков и арбалетов, и двое из них уже пали от стрел врага.

Впоследствии я понял, сколь жалкими казались мы военачальникам, взиравшим на нас сверху: Боэмунду, находившемуся на южной вершине, и подошедшему со стороны северной крепости Кербоге. Настоящая битва шла в долине, хотя я видел ее лишь урывками в те моменты, когда выглядывал из амбразуры, и она представлялась мне фоном, на котором находились мои цели. Вначале турок оттеснили за цистерну, однако, когда я выглянул в амбразуру в следующий раз, они атаковали норманнские укрепления, находившиеся на противоположном склоне. Натиск их был столь велик, что казалось, они вот-вот должны завладеть вершиной. Тем не менее к тому времени, когда мне удалось еще раз взглянуть на поле боя, их передовые силы неожиданно остановились в замешательстве, неся серьезные потери, поскольку засевшие сверху норманнские лучники принялись осыпать их стрелами. Видимо, Боэмунд успел выстроить в кустарнике достаточно высокую стену или баррикаду, преодолеть которую атакующим было не под силу.

Я слишком долго наблюдал за ходом сражения. Во время боя подобная роскошь позволительна разве что трупам. Едва я скрылся за зубцом и прижался к стене, как в бойницу, едва не чиркнув меня по щеке, влетела турецкая стрела и угодила в спину одному из норманнов. Он перевалился через парапет и рухнул вниз.

У меня не было времени на сожаление. Вспомнив о своем арбалете, я натянул тетиву, вложил в паз очередную стрелу и вновь выглянул в амбразуру. Турки преодолели Боэмундов вал и лицом к лицу сошлись с норманнами. Между ними не было ясной границы. Я видел сплошное море щитов, шлемов, сверкающих мечей и смерти, и над всем этим реял алый флаг с вышитой на нем белой змеей.

— Посмотрите на стены!

Стоявший справа от меня норманн в латаном плаще, выпучив глаза, указывал на стену, подходившую к крепости. Я переполз к нему и выглянул из бойницы. По стене бежало несколько десятков турок, несших с собой длинную лестницу. Я выстрелил в них из арбалета, но стрельба по подвижным мишеням не была моим коньком.

Все остальные защитники башни собрались у стены и обстреливали находившихся внизу турок, отчаянно пытаясь совладать с этой новой угрозой. Некоторые из нападавших уже пали, на бледном камне вала их тела казались черными тенями. Большая же часть прикрывавших себя щитами неприятелей подобрались к самым воротам, туда, где стена соединялась с башней. Напрасно пытались мы рассеять их, бросая сверху заранее заготовленные тяжелые камни. Один из этих камней едва не выбил щит у одного из турок, тут же сраженного насмерть посланной вдогонку стрелой, но это ничуть не смутило его соратников. Они принялись ломиться в деревянные ворота, к счастью, забаррикадированные камнем.

— Они поднимают лестницу! — закричал один из норманнов.

Запас камней иссяк, а луки были бесполезны, потому что турки находились слишком близко к башне. Я огляделся по сторонам. Куино стоял на ногах, сжимая в руке меч, словно его тело вновь обрело прежнюю силу.

— Ты, ты и ты! — сказал он, обращаясь к норманнам. — Спуститесь на нижнюю площадку. Они попытаются забраться в башню через окно. Вы… Он указал костлявой рукой на нас. — В случае чего придете к ним на подмогу.

— Я пойду с ними, — послышался рядом со мной голос Сигурда.

— Возвращайся поскорее!

При мысли, что сейчас он оставит меня одного, я почувствовал острую жалость к себе, как будто у меня срезали щит. Но я не пытался его задержать. Как солдат, Сигурд ценил лучников в качестве орудия достижения победы. Как воин, он презирал их за трусливые трюки и предпочитал честный бой один на один.

Пятеро воинов скрылись в темноте, и на башне на какое-то время установился относительный покой. Четверо сраженных турецкими стрелами воинов лежали на полу — двое умерли, двое умирали. Мне следовало бы напоить их водой, но ее у нас не было. Я разорвал на полосы туники убитых воинов и перевязал кровоточащие раны их умирающих товарищей, после чего перешел на противоположную сторону башни и посмотрел вниз. Битва продолжалась на склонах Боэмундовой горы, хотя ее шум казался на удивление далеким. Туркам все еще оказывали сопротивление, мало того, их даже немного потеснили назад, однако к ним на подмогу со стороны крепости выдвигались новые отряды, в то время как силы Боэмунда были уже на исходе.

Услышав снизу громкий треск, я заглянул в щель между плитами пола. Караулку заливал свет, проникавший через окно, еще минуту назад заколоченное досками. На подоконнике лежал мертвый турок, а у окна спиной к стене стоял Сигурд, готовый сразить топором любого появившегося неприятеля. Напротив него стоял норманн с заряженным арбалетом. Нас было немного, но отвоевать у нас эту башню было не так-то просто.

Я вновь окинул взглядом укрепления между нами и крепостью. Турок поблизости не было. Судя по всему, Кербога сосредоточил все свои силы на штандарте Боэмунда. Я взглянул на возвышавшиеся над скалами круглые контрфорсы крепости и ее квадратные башни. Некогда Татикий говорил мне, что крепость эта была построена великим Юстинианом[168] пять столетий назад, теперь же за обладание ею бились турки и франки.

Из караулки послышался треск арбалета и крик пронзенной стрелою жертвы. Норманн, стоявший напротив окна, рухнул на колени, пытаясь зажать руками рану. Мертвого турка на подоконнике уже не было. В окно караулки влетели сразу четыре или пять стрел, застучавших по стенам, вслед за ними появился турок. Сигурд тут же раскроил ему голову. Пока он высвобождал топор, с подоконника спрыгнул еще один турок и взмахнул мечом. Сигурд попытался ответить на атаку атакой, однако противник легко ушел от его поспешного удара.

На подоконнике появился еще один турок. Враги сумели отвоевать себе плацдарм и не собирались отдавать его. Я не отважился стрельнуть вниз из арбалета, опасаясь ненароком попасть в Сигурда. Турок сразу ввязался в бой. Снизу доносились громкие крики и лязг оружия.

— Отступаем наверх! — громовым голосом прокричал Сигурд.

Если уж он призвал своих товарищей к отступлению, значит, ситуация была по-настоящему серьезной. Я увидел взбирающегося по лестнице варяга, за которым следовали норманнские воины. Опустившись на колени возле люка, я пытался высмотреть врагов. Почти все наши люди к этому времени находились на верхней площадке башни. Я видел только уцепившуюся за ступеньку руку, но никак не мог разглядеть лица взбиравшегося по лестнице человека. Он поднялся на две ступеньки, но его тут же стащили вниз за ноги. Через мгновение он появился вновь, и на этот раз я успел разглядеть торчащую из-под шлема рыжую бороду. Его вновь схватили за ноги. Лягнув невидимого противника, варяг в один миг преодолел последние ступени и взлетел наверх.

— Закройте люк! — заорал он.

Я обвел взглядом площадку, усеянную стрелами и мертвыми телами. Помимо прочего здесь лежало несколько щитов, слишком громоздких для лучников. Я поволок их к люку, а Сигурд притаился возле лестницы, взяв топор наизготовку. Едва над настилом появилась голова неприятеля, он нанес ему удар такой силы, что рассек надвое и шлем, и голову турка. Тот камнем рухнул вниз.

— Скорее!

Мы попытались перекрыть люк щитами, однако в тот же миг один из щитов отъехал в сторону, и мне пришлось выстрелить в грудь появившемуся из люка исмаилиту. Короткая арбалетная стрела пробила кольчугу и вошла глубоко в тело. Лицо врага исказилось гримасой боли, и он тоже рухнул вниз.

— Надо что-то тяжелое…

Сигурд бесцеремонно схватил за ногу одного из погибших и перетащил его тело на щиты. Я хотел было сделать то же самое, но, услышав истошный крик, понял, что держу в руках ногу живого человека.

— Сколько у нас арбалетов? — спросил Сигурд. Вопрос этот показался мне неуместным, ибо он, так же как и я, видел, что кроме моего орудия в нашем распоряжении есть еще три цангры. Сигурд бросил один из арбалетов стоявшему у стены варягу, который обстреливал столпившихся у основания башни турок из обычного большого лука.

— Заряжай эту штуковину.

— Но что мы будем делать? — спросил я.

Судя по тому, что из дюжины варягов наверх поднялись только пятеро, а норманнов вернулось всего двое, битва, разыгравшаяся в караульном помещении, была ужасной. Я слышал доносившиеся снизу удары копья или топора: враг пытался сокрушить нашу последнюю баррикаду. Мы же исчерпали едва ли не весь запас стрел.

— Мы завалим башню их трупами! — Сигурд отер топор полой своей туники. Похоже, овладевшее им безумие битвы только теперь слегка отпустило его. — Либо мы спустимся вниз по их трупам, либо эта башня станет нашим погребальным костром.

И тут запели трубы. Мрачное пророчество Сигурда утонуло в реве сотен глоток. Я выглянул через парапет на юг, и в сердце моем вновь затеплилась надежда. Битвы, подобно пожарам, не могут стоять на месте. Затянувшееся противоборство сошедшихся в бое турок и норманнов рано или поздно должно было привести к победе одной из сторон. Мне казалось, что первыми не выдержат напряжения битвы норманны, однако они, похоже, торжествовали победу. Турки беспорядочно отступали к крепости, а ликующие норманны преследовали их по пятам.

— Боэмунд вновь совершает ту же ошибку, — пробормотал Сигурд. — Это ловушка. Турки выманят его людей с укрепленных позиций, а потом начнут новую атаку и перережут всех франков.

Мрачное предсказание варяга не сбылось и на сей раз — или Боэмунду очень повезло. Турецкая армия стремительно отступала, я видел, как турки дерутся друг с другом, стремясь поскорее оказаться за воротами крепости.

— Слушай!

Наша баррикада перестала сотрясаться от ударов. Я подбежал к северным укреплениям и остолбенел, увидев, что турки бегут прочь. Мы с Сигурдом быстро освободили люк от трупов и щитов, пока прочие варяги держали арбалеты наготове.

В нижнем помещении не осталось ни единой живой души.

— Лучше не медлить, — сказал я.

Голос мой звучал так, словно я наблюдал за своим телом с большого расстояния. Я вспомнил слова жрицы о божественной искре, заточенной в темнице нашего тела, и тут же отогнал от себя эту греховную мысль.

Дальнейшее я помню очень смутно. К этому времени я уже почти ничего не воспринимал. Мы снесли раненых на нижнюю площадку, стараясь действовать как можно бережнее, хотя они все равно вскрикивали от боли. Потом приставили лестницу к внешнему окну. Те, кому посчастливилось остаться целым, начали переносить раненых на стену, а мы с Сигурдом проверяли, не осталось ли в караулке выживших.

Мы нашли только одного — Куино, забившегося в угол караулки. Турецкий меч раскроил ему живот, и плащ его совсем промок от крови. Сначала я подумал, что Куино погиб, однако, заметив движение моей тени, он еле слышно застонал. Куино был таким худым, что было непонятно, откуда в нем столько крови. Совсем недавно он жаждал умереть, но теперь какая-то особо упрямая часть его души всеми силами цеплялась за жизнь. Мы перевязали Куино рану, спустили его вниз через окно и отправились в долгий и утомительный обратный путь.

30

Сигурд нес Куино на руках, как носят малых детей, — он был таким хрупким, не тяжелее щита. Остальные, разделившись на пары, тащили прочих раненых. Мы брели по крутому склону, с трудом пробираясь между трупами и стараясь щадить этих несчастных, обливавшихся слезами и кровью. Кусты шиповника разорвали повязку и разодрали бок нашему варягу, окропив и без того красную землю свежими каплями крови. К счастью, нас никто не атаковал. На недавнем поле боя кроме нас оставались лишь стервятники, трупоеды и тощие женщины, отнимавшие у мертвых ненужное им теперь добро.

Опустели даже норманнские линии обороны. После того как воинство Кербоги было вынуждено отступить в крепость, норманны также отошли на соседнюю вершину. В полной тишине мы миновали их укрепления и нехитрые каменные заграждения, которые не остановили бы даже овец, но которых хватило для того, чтобы остановить турок. Груды турецких трупов местами превосходили по высоте сами эти стены.

Я приостановился и посмотрел наверх. Возле вершины горы собралась огромная толпа норманнов, они стояли вокруг невидимой с такого расстояния фигуры. Праздновали ли они победу? Для этого норманны вели себя слишком тихо, я бы даже сказал, благочестиво.

Мы оставили раненых в тени скал, где их могли напоить водой женщины, и поспешили наверх.

Вскоре мы оказались в гуще толпы. Пот и кровь, покрывавшие раскаленные солнцем доспехи воинов, испарялись едва ли не моментально. Несмотря ни на что, нам удалось протолкаться сквозь толпу и взобраться на небольшой бугорок, с которого был виден центр собрания.

Там находились все военачальники, виденные мною прежде: Раймунд, Боэмунд, Гуго, Роберт и Танкред. Епископ Адемар сидел на камне, а рядом с ним стоял священник в белой рясе, худосочный человек с копной спутанных темных волос. Как и у всех нас, щеки у него были впалыми, а глаза тусклыми. Священник то и дело нервно передергивал плечами в ожидании предстоящего действа. Я узнал в нем отца Стефана, одного из капелланов Адемара, которого я нередко встречал в палатке епископа.

Слово держал Адемар:

— Господь даровал нам эту победу. Но подобно всем прочим деяниям рук человеческих, она мгновенно обратится в прах. Силы Кербоги столь велики, что он — в отличие от нас — может не заботиться о потерях. Мы же не можем платить жизнью за жизнь. Если мы хотим добиться окончательной победы, нам надлежит уповать только на Бога.

Епископ закашлялся. Стоявший возле него Боэмунд, несмотря на одержанную победу, был очень мрачен. Зато Раймунд загадочно ухмылялся.

— Да, мы просили прощения у Бога. Многими из нас овладело маловерие и малодушие, и они предпочли вечный позор мученической кончине. Некоторые — и таких тоже нашлось немало — оставили ратный труд ради антиохийских блудниц. Смрадное их зловоние достигло небес! Немногим удалось сохранить истинную веру, и потому Господь превратил наш лагерь в пустыню, кишащую змеями и скорпионами, и сделал нас добычей хищных волков в овечьих шкурах!

Некоторые из окружающих выглядели опечаленными — они не ожидали таких речей после победы; другие были смущены или напуганы словами владыки. Сомнение стало овладевать ими, а во взглядах появилось отчаяние.

— Но не устрашайтесь! — возвысил голос Адемар. — Наш Господь милосерд, и Он внимает мольбам наших святых заступников! Он явил нам знак Своего благоволения.

По толпе пополз недоуменный шепот.

— Прошлой ночью этот священнослужитель сподобился удивительного видения.

Отец Стефан вышел вперед. Он старался держать руки по швам, однако то и дело непроизвольно похлопывал левой рукой по бедру; в эту минуту он походил на мышь, представшую перед стаей канюков. Он говорил, глядя в землю, и так тихо, что епископ несколько раз призывал его повысить голос.

— Это случилось минувшей ночью. В самый разгар пожара и паники я вбежал в церковь Святой Марии и, убоявшись происходящего, стал молить Господа о спасении. Когда же я поднял глаза, то увидел перед собой три фигуры.

— Опиши их, — потребовал Адемар.

— Я увидел двух мужчин и женщину.

— Ты узнал их?

— Да, владыка! Они явились сюда из другого мира. — Немного помедлив, будто душа его вновь припоминала видение, он продолжил: — Их окружало золотистое мерцающее облако, рядом с которым померк бы любой свет. Они имели человеческий облик и при этом были лишены телесности. Справа стоял очень старый человек с белой бородой, в одной руке он держал посох, увенчанный крестом, а в другой — связку ключей, которая позванивала при каждом его движении. Это был сам святой Петр, первоверховный апостол и охранитель Антиохии.

Стоявший неподалеку Боэмунд, удивленно приподняв рыжую бровь, нервно теребил край туники.

— Слева стояла женщина с безмятежным и светлым, словно звезды, лицом, одетая в расшитые золотом синие одежды. Она держала в руках младенца, от коего исходил неземной свет.

— Это была сама Божья Матерь! — воскликнул епископ. — А кто был третий?

— Он стоял перед своими спутниками, прижимая к груди Священное Писание, и прекраснейшее лицо Его было исполнено торжественности. Голос Его походил на шум многих вод. Он спросил, узнаю ли я Его. Я ответил отрицательно, ибо не дерзал даже помыслить об этом. В тот же миг над головою Его появился сверкающий крест, и Он вновь спросил меня, узнаю ли я Его.

Слова Стефана звучали на удивление прозаично, словно он повторял их по памяти, однако к его речам прислушивались теперь все стоявшие на горе норманны, искренне пораженные услышанным. Граф Раймунд сиял так, словно не священник, а он сам удостоился этого видения.

— Я ответствовал так: «Я не знаю тебя, но я вижу крест, подобный тому, на котором был распят наш Спаситель». Он сказал мне: «Это — Я». И тогда я пал ниц и стал испрашивать Его милости. Пресвятая Дева и всеблаженнейший Петр тоже пали пред ним ниц и стали просить Его о том, чтобы Он помог своим заблудшим рабам.

— И что же Он сказал тебе?

Память о чуде или внимание толпы наполнили священника уверенностью. Он перекрестился и, обратив лицо к небу, прикрыл глаза.

— Он сказал: «Все то время, пока вы шли сим скорбным и опасным путем, я находился рядом с вами. Я открыл пред вами врата Никеи и помогал вам при Дорилее. Когда вы страдали у стен Антиохии, Я страдал вместе с вами, когда же вы разбрелись подобно заблудшим овцам, Я плакал над вашей греховностью. Это Я позволил вам войти в Антиохию и изгнать из Моего дома языческих духов». После этого он отворил книгу, буквы в которой горели таким пламенем, что я не мог их прочесть, и сказал: «Передай Моим людям следующее. Если они будут со Мною, то и Я буду с ними. Если они понесут епитимью и наложат на себя строгий пост, то через пять дней я явлю им чудо. Я с вами, и никто — ни на земле, ни на небе — не может противостать мне». — Отец Стефан склонил голову. — Он закрыл свою книгу, однако божественный свет не стал от этого менее ярким. Мало того, он разгорался все сильнее и сильнее, хотя я закрыл глаза и прикрыл их руками. Когда же я вновь открыл их, в церкви не было никого.

Вновь уйдя в себя, священник отступил назад, а вместе с ним отступил и водивший им дух. Казалось, что солнце укрылось за тучами, хотя на небе по-прежнему не было ни облачка.

Над горной вершиной установилась поразительная тишина.

Адемар так и сидел на камне, выпрямив спину и молитвенно сложив руки.

— Аминь! — подытожил он.

Его слово можно было уподобить камешку, нарушившему тишину старого пруда.

— Аминь… Аминь… Аминь… — понеслось над толпой.

— Можешь ли ты поклясться, что все сказанное тобою — правда? — спросил Адемар у священника.

— Клянусь перед Богом и перед всеми Его святыми!

Адемар махнул рукой, и в центре круга появилось еще двое священников. Один из них держал книгу в серебряном переплете, другой — украшенный драгоценными камнями золотой крест. Приняв книгу и крест, епископ протянул их отцу Стефану. Руки у священника тряслись от волнения.

Отец Стефан поднял книгу над головой.

— Ты держишь в руках святое Евангелие! — возгласил епископ. — Поклянись на нем в том, что ты действительно сподобился подобного видения!

— Клянусь!

— Это — крест Господень. Поклянись страданиями нашего Спасителя в том, что ты не солгал нам ни слова!

— Клянусь!

Адемар повернулся к отцу Стефану, чтобы забрать у него священные предметы. Однако тот еще не закончил своей речи.

— Я могу дать любую клятву. Если кто-то из присутствующих сомневается в истинности моих слов, я готов забраться на вершину этой башни, — он указал на укрепление, над которым реял стяг Боэмунда, — и спрыгнуть с нее вниз! Мои слова истинны, и потому меня понесут на своих крылах ангелы. Я готов выдержать и испытание огнем. Истина Божия охранит меня от его палящего жара. Хотите вы этого или нет?

Застывшее выражение его глаз не соответствовало горячности слов. Боэмунд хотел было что-то сказать, но Адемар, заметив его движение, тут же ответил:

— Достаточно и того, что ты поклялся на Евангелии.

Из толпы послышались одобрительные возгласы.

— Мы хотим…

Адемар внезапно замолк, потому что из толпы выбежал человек, рухнул на колени у ног епископа и завопил истошным голосом, который, наверное, слышал даже Кербога в крепости:

— Прости меня, владыка, но я тоже сподобился Божьего видения!

Франки оцепенели от изумления и испуга. Если Адемар и поразился словам этого человека, он мастерски скрыл свое удивление. Подав франку руку, он помог ему встать и повернул лицом к собравшимся.

Мне были прекрасно знакомы и голос, и самоуверенность, и рабская повадка, и наружность этого вездесущего человека. Хотя его причесали и нарядили в новую тунику, это был все тот же горбоносый и криворотый Петр Варфоломей.

— Я тоже сподобился лицезрения Его славы! — воскликнул он, по-петушиному выпятив грудь. — Во снах и в видениях меня посещал апостол Андрей!

Слова паломника были встречены присутствующими с явным недовольством. То ли им не понравилось его внезапное появление, то ли они потеряли интерес к происходящему. А может, просто знали этого человека не хуже меня.

Адемар хранил спокойствие.

— И сколько же раз он к тебе приходил?

— Четыре!

Толпа вновь обратилась в слух.

— Он говорил с тобою?

Петр энергично закивал и тут же, вспомнив о смирении, кротко склонил голову.

— Да! Знали бы вы, сколь удивительны были его слова!

— А что он говорил? — спросили его из толпы.

— Он сказал: «Слушай меня внимательно и исполни все, что я скажу тебе! После того как вы захватите Антиохию, тебе надлежит отправиться в собор Святого Петра. Там ты найдешь копье центуриона Лонгина, которым на голгофском кресте был пронзен наш Спаситель!»

Я почувствовал теплое дыхание Сигурда, шепнувшего мне на ухо:

— Мне доводилось видеть копье Лонгина. Оно находится в Константинополе, в дворцовой церкви, посвященной Божьей Матери.

— Я знаю.

Петр Варфоломей считал иначе.

— Мне показалось, что мы прошли через весь город и вошли в собор Святого Петра. Там святой Андрей опустил руку сквозь землю, которая расступилась перед ним подобно воде, извлек из-под земли копье и вложил его в мои руки. — Петр сжал руку в кулак и поднял ее над головой, будто действительно держал в ней священную реликвию. Все смотрели теперь только на его руку. — Апостол сказал мне: «Копье, коим было прободено тело Спасителя, спасет весь мир!» Я держал копье в руках и плакал, прося у апостола дозволения отнести его графу Сен-Жилю, ибо мы все еще находились за стенами города. «Дождись взятия города, — ответствовал мне святой. — В назначенный мною час тебе надлежит взять с собою двенадцать мужей и обрести сию реликвию в указанном мною месте!» Он указал рукой на место возле алтарных ступеней, после чего копье исчезло!

Я посмотрел по сторонам. При всех своих недостатках Петр Варфоломей обладал недюжинным талантом проповедника. В глазах толпы его видение казалось чем-то большим, нежели видение священника.

— Все это происходило еще до того, как мы овладели городом? — спросил епископ.

— Да, — скромно ответил паломник.

— Тогда почему ты открыл нам свою тайну только сейчас?

— Мне было страшно. Я беден и слаб, вы же так сильны… Я полагал, что герцоги и епископы не станут слушать меня, простого паломника. Я говорил себе: «Они подумают, что ты обманываешь их, рассчитывая заручиться их расположением или получить еду». Святой являлся ко мне еще дважды, требуя, чтобы я рассказал о своем видении другим, однако меня продолжали мучить страхи. Вчера он явился снова — глаза его блистали, а волосы горели огнем. «Почему ты не исполняешь велений своего Господа и утаиваешь спасительные слова?» — спросил он. — Петр горестно покачал головой и всплеснул руками. — После этого я и решился открыть пред вами свое видение, истинность которого я готов подтвердить любой клятвой. Адемар покачал головой.

— В этом нет нужды, — произнес он. — Вчера, в тот самый час, когда весь город был объят пожаром, — епископ выразительно посмотрел на Боэмунда, — а турки пошли в наступление, Господь даровал сразу двум своим верным рабам два удивительных видения. Мы ясно видим в них Божественный промысел. Этому пилигриму Он обещал великую реликвию, а отцу Стефану — утешение на пятый день. Мы проведем ближайшие три дня в посте и молитве, а на четвертый день, в согласии с видением Петра, отправим в собор двенадцать мужчин, которые вскроют плиты пола на указанном святым месте. Если мы будем тверды в своем уповании, Господь исполнит Свое обещание и явит нам чудо!

— Хотелось бы знать, что они станут делать, если там будут только земля и камни? — прошептал Сигурд.

— Это чудесное знамение, — продолжил Адемар, — должно воспламенить в наших сердцах Божественный огонь. Кто теперь усомнится в том, что Бог с нами? Да, мы до крайности изнурены и измотаны этим походом, да, со всех сторон нас окружают враги, но Бог — Бог нас не оставил! Мы — его люди, мы — овцы на Его пажитях, и Он не забывает этого. Пусть же каждый военачальник и каждый рыцарь, каждый паломник и каждый слуга вспомнит об этом! Поклянитесь святыми тайнами, что ни один из вас не покинет Антиохии до той поры, пока ее не оставят все остальные! Что бы нас ни ожидало, победа или поражение, мы готовы отдаться Его святой воле!

Вышедший вперед Боэмунд поднял свой меч рукоятью вверх, держа его за клинок.

— Клянусь крестом, святыми тайнами и всеми святыми, что я не покину Антиохии до тех пор, пока мы не победим врага или не погибнем!

Граф Раймунд, явно не желавший отставать от своего соперника, опустился на колени перед своим мечом и изрек:

— Мы — Божье воинство, соединенное с Господом таинством причастия, и потому ни сейчас, ни впредь мы не ослушаемся Его святой воли. — Поднявшись с колен, он обнял Петра Варфоломея за плечи. — Что же касается этого Божьего вестника, то я отведу его в свой лагерь и воздам ему должные почести.

Один за другим военачальники опускались на колени и давали подобные же клятвы, после чего их примеру последовало и все стоявшее на вершине воинство.

— Эти три дня мы посвятим посту и покаянию, — произнес епископ, обводя взглядом коленопреклоненное войско. — Исповедуйте свои грехи, очистите сердца и приготовьте души к блаженной вечности.

Один из священнослужителей произнес:

— Tradiderunt me in manus impiorum, et inter iniquos proiecerunt me.

— Congregati sunt adversum me fortes et sicut gigantes steterunt contra me, — ответило войско.

Мы с Сигурдом решили, что настало время возвращаться на башню.

31

Как и сказал Адемар, следующие три дня мы провели в посте и покаянии. Соблюдать трехдневный пост, объявленный Адемаром, было совсем несложно, ибо в Антиохии не осталось ни крошки еды. Покаянные молитвы нам приходилось совмещать с боями. Кербога снова и снова шел на приступ франкских укреплений, а Боэмунд раз за разом отражал его атаки. Ночью на вершине светились сторожевые костры, а днем над ней клубился дым сжигаемых трупов. Я больше не участвовал в боях и целыми днями мерил стену шагами, время от времени поглядывая на речную долину и понимая при этом, что помощи нам ждать неоткуда.

На третью ночь мы с Сигурдом и Мушидом забрались на верхнюю площадку башни. Оружейник, уходивший невесть куда и появлявшийся невесть откуда, стал нашим частым гостем. Это было одно из немногих мест, где он мог чувствовать себя в безопасности, мне же нравилось проводить время в его компании. Беседуя с ним, я забывал о наших бесконечных тяготах, хотя Анна по-прежнему относилась к нему с недоверием. Я высоко ценил сведения, которые ему удавалось собрать во время странствий.

— Армия Кербоги не столь уж и сильна, — сказал Мушид. — Вот уже неделю он посылает свои войска против Боэмунда. Норманны понесли тяжелые жертвы, но турок погибло еще больше, а город им взять так и не удалось.

— Рано или поздно это все равно произойдет, — заметил Сигурд, пребывавший в подавленном настроении с тех самых пор, как мы вернулись с горы. — С одной стороны нас осаждают турки, с другой — голод. Мы не можем бесконечно воевать на два фронта.

Мушид кивнул.

— Но враги есть и у Кербоги. Первый из них — жажда. Десять тысяч турок стоят лагерем на горе, где нет ни родников, ни речушек. До летнего солнцестояния осталась всего неделя, и каждый новый день у них начинается с битвы. Их силы гаснут день ото дня.

— Наши — тоже.

— Воинство Кербоги слишком хрупко. Эмир Алеппо не станет воевать вместе с эмиром Дамаска, поскольку совсем недавно они были заклятыми врагами. Эмир Дамаска то и дело посматривает назад, поскольку в его южные пределы вторглись египетские Фатимиды. Эмиров Хомса и Менбиза разделяет кровная месть. Сарацины презирают турок, не способных защитить собственные земли. Кербоге, звание которого не столь высоко, как его репутация, приходится запрягать всех этих норовистых скакунов в одну колесницу. Если они по-прежнему будут кусать друг друга и тянуть в разные стороны, колесница эта станет неуправляемой.

— В этом смысле франки ничем не отличаются от исмаилитов, — сказал я. — Бранящиеся правители, завидующие друг другу, и различные народы, разделившиеся внутри себя. Если турок начнет мучить жажда, они всегда смогут утолить ее, отступив к Оронту, мы же не сможем утолить своего голода ничем.

— Никак не могу взять в толк: ты исмаилит, но тебя нисколько не трогает судьба твоих братьев. — Сигурд не испытывал по отношению к Мушиду особой неприязни, но и не доверял ему. Он привык к четкой диспозиции, и присутствие исмаилита, который не являлся врагом, нарушало его душевное спокойствие. — На чьей же ты стороне?

— На стороне войны, — ответила появившаяся из башни Анна. Ее светлое платье было испачкано кровью. — Чем дольше будет длиться эта война, тем больше жизней унесут его мечи.

— Как там твой пациент? — поинтересовался я, поспешив сменить тему разговора. — Он по-прежнему молчит?

Анна села возле меня.

— С его уст за все это время не слетело ни слова. Похоже, он умирает.

— Если бы не ты, его бы уже не было в живых, — вздохнул Сигурд. — Зачем продлевать жизнь этому убийце и еретику, в то время как достойные люди умирают?

Ничего не ответив, Анна заглянула мне в глаза, ища оправдания.

— Господу дорога каждая жизнь, — нехотя ответил я, стараясь скрыть смущение.

Истина, как они, вероятно, понимали и сами, состояла в том, что происходящее находилось не в моей власти. Моя жизнь балансировала на лезвии меча, чья рукоять находилась в руках франков, которым не было до меня дела. Мое спасение и моя гибель стали бы одним из неизбежных следствий их судьбы. Лишь занимаясь расследованием убийства Дрого, я до какой-то степени оставался хозяином положения. Впрочем, возможно, я обманывался и в этом.

— Смотрите! — Мушид неожиданно вскочил на ноги и, как древний кудесник, указал на звезды. — Вы видите эту северную звезду?

Сначала я не видел ничего, кроме созвездий, таких же застывших и безмолвных, как всегда. Но потом, следуя за указующим перстом Мушида, нашел на небосводе новую звезду. Она превосходила своей яркостью все прочие светила и, казалось, росла на глазах.

— Она падает на лагерь Кербоги… — пробормотал Сигурд.

И действительно, эта необычная звезда становилась все ближе, ибо падала с неба на землю подобно Люциферу.

— Вот это да!

Чудесным образом звезда разделилась на три части, напоминавшие своим видом зубцы огромного трезубца, который вот-вот готов был вонзиться в землю. Каждая из этих частей продолжала сиять звездным светом, за ними тянулись небольшие бледные хвосты, похожие на развеваемые ветром плащи.

— Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, — прошептала Анна.

— Триединый Бог готов поразить воинство Кербоги, — сказал Мушид. — Похоже, у вас еще есть надежда.

— А может быть, это скатилась с небесного свода звезда Боэмунда? — возразил Сигурд. — Его погибель явилась с севера.

Мушид улыбнулся.

— Что сказал ангел, возвестивший рождение Иисуса? «Радуйтесь!» Сначала Ваш Бог говорил с вашими крестьянами и священниками, теперь же Он явил Свое новое знамение всем, кто находится сейчас в этом городе, в знак того, что Он вас не оставил. Начинается время чудес!

Я удивленно посмотрел на оружейника. На последних словах его обычно мягкий и вкрадчивый голос стал сильным и глубоким, как будто отражал какую-то глубокую истину. Мушид походил сейчас на пророка или оракула.

— Спасти нас теперь может только чудо, — откликнулся Сигурд.

Анна посмотрела на него непроницаемым взглядом.

— Молитесь о том, чтобы Бог не разгневался, ведь завтра они собираются раскапывать церковь.

Несколько позже, когда все остальные отошли ко сну, я спустился с башни и перешел на другую сторону дороги. Мы заняли один из стоявших возле нее домов — невысокое квадратное строение с небольшим внутренним двориком. Поработав топорами, варяги расширили дверь настолько, что через нее стала спокойно проходить лошадь, что позволило им превратить внутренний дворик в стойло. У нас оставалось всего три костлявые запаршивевшие лошади, но их теплый запах в ночном воздухе согрел мне душу. Когда я проходил мимо стойла, одна из лошадей громко зафыркала.

Сразу за импровизированной конюшней находилась вытянутая комната, обстановка которой давно пошла на дрова. Анна устроила здесь лазарет. Перебросившись парой фраз с охранявшим его варягом, я осторожно вошел в распахнутые двери. Я старался идти как можно осторожней, боясь наступить на раненых, лежавших прямо на полу. Глаза мои давно успели привыкнуть к темноте, и я никого не потревожил.

Куино лежал в дальнем конце комнаты, немного в стороне от остальных. Он был закутан в белое одеяло и походил на огромный кокон бабочки. Голова норманна лежала на свернутой тунике. Дыхание его было сиплым и частым. Судя по всему, Анна была права и жить ему осталось совсем недолго.

— Скажи мне что-нибудь, — прошептал я. — Кто научил тебя всему этому нечестию? Дрого?

Куино не ответил. Заставить его заговорить могло бы теперь разве что чудо. Анна говорила, что у него начался сильный жар. Наложенные на рану повязки насквозь пропитались сочившимися из раны кровью и желчью, а подкрепить его силы было нечем. Я спросил у караульного.

— Он что-нибудь говорил? Скажем, во сне?

— Нет. — Страж пнул тело Куино носком сапога. — Ему уже не до разговоров. Того и гляди умрет.

Мне вспомнились слова Мушида: «Начинается время чудес».

— Кто знает. Может быть, он еще и оживет.

Но даже в царстве чудес подобное случилось лишь однажды.

32

Никаких чудес ночью, конечно же, не произошло. Болезнь не отпускала Куино, и утром он был таким же молчаливым, как и накануне. Постояв возле него несколько минут, я оставил Анну и ее пациентов и направился к собору Святого Петра. Задолго до того, как я добрался до храма, я почувствовал, что атмосфера в Антиохии изменилась. Всего за день до этого город, зажатый в кулаке Кербоги, задыхался в тисках осады. Напряжение чувствовалось во всем — в людях, в животных и даже в стенах города, которые, казалось, вот-вот обратятся в прах. Теперь же в Антиохии царила праздничная атмосфера. Мужчины обрели былую уверенность, забыв о былом отчаянии и ужасе. Женщины вплели в волосы яркие ленты — все цветы к этому времени были съедены — и позволили детям играть на улицах. Солнце, еще вчера грозившее спалить нас своим неумолимым жаром, теперь благословляло нас теплом, а голубое небо дарило чистую надежду.

На главной улице города, между колоннадами, уже собирался предвкушавший явление чуда народ. Казалось, что выстроившиеся вдоль улицы люди готовятся праздновать память какого-то великого святого. Мне вспомнилась Меса, главная улица Константинополя, и шествующий по ней в парадном строю император в сопровождении пятисот варягов. Странно было думать, что моя дорога в Антиохию начиналась именно с такой процессии.

Ожидание оказалось недолгим. Примерно через четверть часа возле дворца запели трубы, и справа от меня послышались крики. Они приближались подобно порыву ветра, хотя теплый утренний воздух был совершенно неподвижен, и при появлении колонны сменились бурным всеобщим ликованием.

Возглавляла процессию четверка провансальских рыцарей, сгонявших с дороги зевак. Они были одеты в белые плащи с красными крестами, из-под которых виднелись заляпанные грязью и запекшейся кровью доспехи. За ними на белом жеребце ехал епископ Адемар. Несомненно, он бы хотел, чтобы это был великолепный скакун с блестящей и мягкой, как шерсть, гривой, однако ему пришлось довольствоваться запаршивевшей хромоногой лошадкой. В эти дни любая кляча, которая еще держалась на ногах, казалась чудом. Адемар сидел в седле, гордо выпрямив спину. Судя по застывшей на его лице гримасе, это стоило ему немалых сил, тем более что он надел на себя тяжелое праздничное облачение, украшенное изображениями праздников, святых и пророков. Он держал в руке крест, на поясе его висел меч, а на плечо был повешен рогатый лук.

За ним на паре тощих мулов ехали блаженные провидцы, отец Стефан и Петр Варфоломей. Они держали в руках иконы благословивших их апостолов: первый — апостола Петра, а второй — апостола Андрея. Внимание толпы явно тяготило отца Стефана: он старался не смотреть по сторонам и шевелил губами, творя непрестанную молитву. Петр Варфоломей, не отличавшийся особой скромностью, вел себя совершенно иначе. Если отец Стефан ехал, низко опустив голову, то Петр, сияя словно солнце, победно посматривал по сторонам, надев по примеру Маленького Петра короткий плащ отшельника поверх туники.

Далее двумя колоннами следовали двенадцать мужчин, выбранных для рытья ямы. Они были одеты скромно, однако скромность эта казалась искусственной, нарочитой в сравнении с одеяниями обычных паломников. Простолюдинов среди них, разумеется, не было. Одну из колонн возглавлял граф Раймунд, другую — епископ. За ними следовали несколько священников и рыцарей, а несколько поодаль — семеро священнослужителей, произносивших нараспев слова молитвы: «Господи, услыши молитву мою, внемли гласу моления моего». Молитвословия звучали в течение трех последних дней так часто, что я уже немного привык к латыни.

За направлявшимся к собору священством двигался простой народ. Я вышел из тени колоннады, чтобы присоединиться к этой многолюдной и шумной толпе, шествующей по улице под пение церковных гимнов и молитв. В потаенных глубинах своих изможденных тел паломники обрели новый источник сил и славили его с отчаянным неистовством. Они обрели надежду, хрупкость которой понуждала их снова и снова повторять молитвенные формулы.

По мере приближения к соборной площади движение процессии постепенно замедлялось, пока она вообще не остановилась. О том, чтобы войти в собор, не приходилось и мечтать, поскольку все подступы к нему были запружены народом, стоявшим между колоннами и на ступенях, однако это нисколько не образумило толпу, ждущую чуда. После того как Адемар поднялся в алтарь и начал молиться, площадь застыла в молчании, пусть голос епископа и не был здесь слышен.

После прочтения молитвы граф Раймунд должен был поднять свою кирку, чтобы приступить к вскрытию фундамента церкви. В этот момент во всей Антиохии не нашлось бы ни единого человека, который хотя бы на миг усомнился в том, что копье действительно сокрыто под плитами пола. Тем более что надеяться было больше не на что.

Над площадью разнесся звон металла, на таком расстоянии еле слышный. За ним последовали другие удары. Казалось, что дитя барабанит ложкой по пустому горшку. Эти странные приглушенные звуки повергли народ в трепет.

— Они вскрыли пол, — поползло над толпой.

Я вздохнул и решил запастись терпением, понимая, что поиски священной реликвии могут растянуться надолго.

Солнце поднималось все выше и выше. Чем короче становились тени, тем явственнее было недовольство присутствующих. Надежда слабела, молитвы уступили место сначала перешептыванию, затем недоуменному молчанию. Вскоре удары заступов и молотов сменились скрипом земли под лопатами. Жара стала невыносимой, и это не могло не сказаться на работе землекопов. Я подумал о том, что граф Раймунд и священники, наверное, не раз пожалели о своем показном благочестии.

Я простоял на площади примерно час, время от времени разминая затекшие члены и борясь с маловерием, после чего вернулся в дом, стоявший напротив охраняемой нами башни. Анна находилась в своем лазарете. Она отирала лоб Куино влажной тряпкой. Помочь ему чем-то другим было невозможно: новая повязка, которую она наложила на его рану совсем недавно, успела пропитаться кровью.

— Он что-нибудь говорил?

Сколько раз за последние три дня я задавал этот вопрос?

— О чем ты говоришь? Он даже пьет с трудом. Лучше скажи, нашли ли копье?

— Нет. Похоже, апостол Андрей ничего не сказал о том, на какой глубине оно захоронено.

Я замолчал, услышав раздавшийся у моих ног хриплый кашель. Куино дернул рукой и принялся шарить пальцами по полу; глаза его открылись, и он с ужасом посмотрел на меня. Опустившись на колени, я поднес ухо к его губам, но услышал лишь шипение и хрип. Глаза Куино закрылись, и он вновь погрузился в тревожный сон.

С наступлением полудня одурманенный жарой город погрузился в забытье. Я шел к собору, уже не чувствуя той праздничной атмосферы, которая царила на улицах утром. За прошедшие несколько часов многочисленная толпа, стоявшая на площади, успела разбрестись. Возле алтаря по-прежнему стояла полукругом группа особенно набожных пилигримов, но я смог протолкаться сквозь их ряды без особого труда. В появившейся перед алтарем глубокой яме, окруженной кучами земли и битого камня, трудилось сразу тринадцать землекопов. Я заметил возле могилы и какой-то древний скелет. Неужто они разрыли могилу мученика или святого? Это не сулило бы нам ничего хорошего.

Стоявший на противоположной стороне ямы граф Раймунд отложил лопату в сторону и стал отирать с лица пот. Его платок, перепачканный красной глиной, оставил красноватый след на небритой щеке графа. Не менее грязной была и мокрая от пота туника. Он силился сохранять прежнюю осанку, однако его поза выказывала крайнее изнеможение. Глядя на его лицо, можно было подумать, что граф постарел сразу на несколько лет.

— Я должен идти, — мрачно произнес он.

— Мой господин! — возмущенно вскричал Петр Варфоломей. — Мы заняты богоугодным делом, которое поручено нам великими святыми, и не должны уходить отсюда до той поры, пока не обретем реликвию!

Несмотря на усталость, граф смерил потерявшего последний стыд Петра таким взглядом, что тот невольно отшатнулся назад.

— Я должен защищать город и тебя самого от турок. Это дело тоже можно назвать богоугодным.

— Так оно и есть. — Адемар сидел перед алтарем в своем епископском кресле и следил за работой землекопов, как каменный святой. — Граф Раймунд должен помочь Боэмунду.

— Но святой сказал, что меня должно сопровождать двенадцать человек!

Раймунд держал в руках лопату, и на миг мне показалось, что он вот-вот запустит ею в гнусное лицо самодовольного пустынника. Впрочем, возможно я всего лишь тешил себя такой надеждой.

Граф выбрался из ямы и вытер с рук грязь. Сопровождаемый своими рыцарями и слугами, он стал протискиваться сквозь толпу зевак. Когда он проходил мимо меня, я заметил в его лице скорбь, наверняка вызванную тем, что ему так и не удалось обрести вожделенной реликвии.

Место графа Раймунда немедленно занял другой рыцарь, и работа была продолжена. Под серебряным куполом стояла нестерпимая жара. Толпа наблюдателей продолжала таять. С улицы доносился пронзительный визг — кажется, там убивали то ли осла, то ли мула. Уж не на этом ли животном ехал утром Петр Варфоломей? Военного значения осел не имел, а о снаряжении каких-либо караванов теперь можно было забыть.

Яма становилась все глубже. Ее края находились на уровне пояса, однако землекопам пока приходилось довольствоваться одними лишь черепками и галькой. Землекопы раз за разом вонзали свои лопаты в неподатливую землю, уже не надеясь увидеть искры и услышать звон заветного копья. В яме царили злоба, горечь и раздражение, которые передавались и стоявшим возле нее паломникам.

Я вышел из собора и в течение часа бесцельно бродил по окрестным улочкам. Я шел в тени стен, прислушиваясь к обрывкам разговоров, которые вели стражи наверху. Обнаружив за разграбленной пекарней небольшую церквушку, я вошел под ее своды, решив хоть немного побыть в одиночестве и помолиться. Еще через какое-то время я оказался в квартале, за два дня до этого сожженном Боэмундом, и несказанно удивился, обнаружив, что жизнь стала возвращаться и на это пепелище. Среди развалин появились первые палатки и натянутые между чудом сохранившимися стенами тенты. Матери сидели на почерневших от копоти камнях и кормили младенцев. Повсюду сновали черные, как нубийцы, дети, крича на всю округу.

Заметив, что тени стали незаметно возвращаться в город, я решил прекратить свои бесцельные скитания и вернуться к собору Святого Петра. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять: чуда в мое отсутствие так и не произошло. Ряды стоявших вокруг ямы зевак поредели настолько, что, едва войдя под своды собора, я тут же увидел за ними бесстрастную фигуру епископа Адемара. Он и Раймунд доверились шарлатану, и их последняя попытка одолеть разом и Боэмунда, и турок провалилась. Потому-то наблюдавший со своего кресла за работой землекопов епископ казался таким несчастным и одиноким.

Я возвращался к дому у стены, чувствуя на своем лице медный взгляд опускающегося солнца. Мне не нужно было прибегать к помощи знавшего приметы Сигурда, чтобы понять смысл этого знака.

Меня окликнул страж, стоявший возле двери.

— Деметрий! Тебя искала Анна.

Норманн неожиданно пришел в себя. Сонливость, вызванная полуденным зноем, мгновенно улетучилась.

— Когда это произошло?

Варяг пожал плечами.

— Недавно. Но долго он не протянет. Анна думает, что он доживает последние часы.

Я ворвался в двери, пробежал по тенистому внутреннему дворику и оказался в лазарете. В спешке я задел кое-кого из пациентов на полу, но не обратил внимания на их крики. Добравшись до дальнего угла палаты, в котором лежал Куино, я опустился на колени. Его черные глаза были широко раскрыты и блестели, как раньше. Заметив меня, он попытался приподняться на локте, но это оказалось выше его сил.

— Куино! — обратился я к нему ласково, словно к ребенку, хотя сердце мое сжалось от отчаяния.

— Я умираю…

— Да.

Порою, движимые состраданием, мы обманываем умирающих, но я чувствовал, что Куино следовало говорить только правду.

— Ты — скорпион, грек. Теперь ты довел до могилы и меня.

Я не стал с ним спорить.

— Хочешь ли ты исповедаться мне в своих грехах?

В глотке Куино что-то забулькало и захрипело, и на лице его появилось страдальческое выражение. Сожалея о том, что рядом со мной нет Анны, я подложил руку ему под плечи и помог сесть.

— Не знаю… Вряд ли я успею исповедать Господу все свои грехи.

— Сколько успеешь, столько и успеешь. Скажи мне, кто убил Дрого?

Я затряс Куино, заметив, что у него начали закатываться глаза. Всей душой я молил Господа о том, чтобы умирающий норманн успел ответить на этот вопрос.

— Кто убил Дрого?

Хотя я и поддерживал Куино руками, сидеть он уже не мог. Я осторожно опустил его на пол.

— Скажи, ты раскаиваешься? Ты раскаиваешься в своей ереси?

Я вспомнил, как он вел себя на башне, до того как ему в живот угодила турецкая стрела. Его уже и тогда снедали муки совести.

— Мне… нет прощения. — Каждое слово приближало его к смерти. — Скоро… Скоро я все узнаю…

— Кто убил Дрого?

— Он привел нас в пещеру. В долине. Он был знаком с древней магией. С древними богами.

— Кто? Дрого?

— Он обещал открыть нам истину. — Это казалось неправдоподобным, но уста Куино тронула еле заметная улыбка. — Но я открою ее первым.

— О ком ты говоришь? От руки этого человека пал и Рено?

— Он заколол быка. Он отвел нас в пещеру. Он…

Его тело вновь свело судорогой. Я посмотрел на дверь в надежде увидеть там Анну, которая могла бы продлить ему жизнь, но увидел только давешнего стража, недоуменно взиравшего на происходящее.

Похоже, что кашель снял с его души какую-то язву, потому что голос его вновь окреп.

— Он знал все наши грехи и говорил, что тот, кто предаст его, будет вечно гореть в огне. Но меня и без того объяло пламя. Теперь он не властен надо мной. — Вновь та же смутная улыбка. — Разве не смешно, а, грек? Следуя за крестом, я прошел по пустыне столько миль, перенес столько искушений и испытаний, и все для того, чтобы потерять в этом запустении душу, продать ее какому-то исмаилиту…

— Исмаилиту?!

— Оружейнику.

Впоследствии я не раз корил себя за то, что бросил умирающего Куино. Тогда же, забыв обо всем на свете, я пронесся мимо изумленного варяга, не сказав ему ни слова, выбежал из здания и стал взбираться по лестнице на стену. Отсутствующий караульный оставил возле одного из укреплений свое копье, и у меня хватило ума прихватить его с собой и только после этого войти внутрь башни.

После стольких месяцев поисков и сомнений я нашел свою жертву с обезоруживающей легкостью. Сидя в караулке, Мушид сосредоточенно доводил оселком свой клинок. Он изумленно поднял на меня глаза.

— В чем дело? Кербога вошел в город? — Его взгляд упал на копье в моих руках. — Это и есть то священное копье, которым были пронзены ребра Иисуса? Ты его украл?

Я направил копье в его сторону.

— Положи меч.

Оружейник нахмурился.

— Что с тобой, Деметрий? Тебе нехорошо?

Я кольнул его в живот, и он встревоженно отпрыгнул назад. Не сводя с меня глаз, Мушид неторопливо положил меч на пол. Когда он распрямил спину, лицо его вновь приняло невозмутимое и бесхитростное выражение.

— Ты решил присоединиться к франкам, ненавидящим мой народ и мою веру? Ты хочешь принести меня в жертву своему богу?

— Если я и убью тебя, виноват в этом будешь ты сам! Он простер ко мне руки, как священник, дающий благословение.

— Я не понимаю, что тебя так разгневало?

— Ты убил Дрого!

При этих словах руки мои задрожали.

— Я был его другом, — возразил Мушид.

— Значит, ты предал вашу дружбу.

Мушид медленно покачал головой.

— Нет, я оставался верен ей до конца. Меня очень опечалила его смерть. С чего ты взял, что его убил я?

— Я только что говорил с умирающим Куино. Он сказал, что именно ты ввел их в соблазн и сделал их идолопоклонниками.

Все замерло — Мушид, мое копье, солнечный лучик, заглядывавший в оконце. Когда оружейник заговорил вновь, в голосе его зазвучали совсем иные интонации.

— И ты поверил словам умирающего норманнского еретика? Знал бы ты, как норманны ненавидят наш народ! Мысль о том, что в Антиохии остался живой исмаилит, не давала ему покоя, вот он и решил напоследок избрать тебя слепым орудием своей ненависти. Увы, я не могу ответить на его вызов, ибо, скорее всего, его уже нет в живых.

— Он не видел тебя, Мушид, и не знал того, что ты находишься здесь! Зачем бы ему понадобилось называть твое имя?

— Он знал, что я был другом Дрого, и ненавидел меня за то, что я исповедую иную веру. Если человек хочет скрыть собственный грех, он обвиняет в нем других.

— Этот человек был при смерти и вряд ли стал бы лгать!

На напряженном лице Мушида появилась презрительная улыбка.

— Умирать и умереть — совсем не одно и то же.

— Ты плохо знаешь Куино. Я скорее поверю ему, чем тебе. Ты подружился с Дрого в ту пору, когда душу его стали терзать сомнения, и посвятил его в тайны сатанинских культов. Ты отвел его в пещеру в Дафче, где вы принесли жертву Митре.

— Митре? — В голосе Мушида прозвучало раздражение. — Я никогда даже и не слышал о Митре.

Мне вспомнились слова, сказанные Куино на горе.

— Ты называл его Ариманом.

— Ариман, Митра — какая разница? Я мусульманин. У нас нет иного бога, кроме Аллаха.

— Ты сам говорил мне о том, что во время войны вам разрешается нарушать закон. Например, под видом христианина проникать в стан врага.

— Если в этом есть хоть какой-то смысл. Но зачем бы я учил Куино, Дрого и их товарищей поклоняться ложным богам?

Мушид издевался надо мной — я слышал это в его голосе, видел в прищуренных глазах.

— Зачем? — переспросил я. — Ты понял, что они впали в ересь и усомнились в истинности нашей веры. Их друзья и братья отошли в мир иной, в лагере свирепствовали болезни и голод. Армия остановилась перед стенами Антиохии, и казалось, что так было угодно их Богу. Ты бродил среди них, словно волк среди овец, и пользовался тем, что они жаждали спасения. Они заплутали, ты же обещал показать им дорогу к дому. Однако вместо этого ты завел их в пропасть вероотступничества, откуда для них не было возврата. После того как они поклонились Митре, Ариману или еще какому-нибудь демону, надеяться им было уже не на что. Они попали в оковы греха, и ключи от этих оков находились у тебя.

Ухмылка сползла с лица Мушида. Он посмотрел мне за спину, словно увидел там что-то неожиданное, но я не стал оборачиваться. Там никого не могло быть, потому что дверь я за собой захлопнул и не слышал, чтобы она открывалась вновь. К тому же я не сомневался, что Мушид, весьма искусный в обращении с оружием, сразу воспользовался бы моей оплошностью.

— Но зачем мне все это? — спросил он.

На сей раз он говорил серьезно. Возможно, ему хотелось оценить мою проницательность и осведомленность.

— Понятия не имею. Я не знаю даже, кому ты служишь. Ты исмаилит, но тебе ничего не стоило предать своих братьев по вере, защищавших Антиохию. Ты сарацин, но постоянно находишься среди франков и ромеев. На чьей же ты стороне, Мушид? Он тихо рассмеялся.

— Ты действительно очень проницателен, Деметрий, но, к сожалению, смотришь глазами ромея. Ты смотришь на запад и видишь франков и норманнов, провансальцев, лотарингцев, болгар, сербов и англов. Достаточно выпустить из символа веры хотя бы слово или иначе испечь хлеб, чтобы оказаться в совершенно другой церкви. Важна каждая деталь. Когда же ты обращаешь свой взор к востоку, он представляется тебе состоящим сплошь из смуглых лиц и тюрбанов. Турки, арабы, египтяне, персы, берберы — тебе не важно, кто мы, когда мы становимся у тебя на пути. Ты не видишь разницы между шиитами и суннитами, между халифом Багдада и правителем Каира, потому что тебе это не интересно.

— К какой вере ты принадлежишь?

— Это неважно. Я принадлежу к меньшинству, вернее, к меньшинству в меньшинстве. Таких, как я, очень мало. Мы стараемся держаться в тени и говорить шепотом. Однако вера наша чиста.

— Ты противостоишь христианам?

Мушид округлил глаза.

— Подобно тебе, я борюсь с неверными. Некогда я говорил тебе о том, что, переправившись в Малую Азию, вы ввязались в древнюю игру. Неужели ты не понимаешь того, что и я являюсь ее участником?

— А что ты скажешь о Дрого и его товарищах? Они тоже участвовали в ней? — Я не знал еще очень и очень многого, но мне постепенно стал открываться смысл происшедшего. — Ты ввел их в соблазн, чтобы завладеть их волей! Они должны были стать твоими верными слугами, агентами исмаилитов в христианском воинстве. Ты убил Дрого и Рено, потому что они ответили на твое предложение отказом?

— Дрого был готов на все. Он всегда говорил «да».

Мы, что называется, ходили вокруг да около. Мушид искусно уходил от прямых ответов и говорил загадками, несмотря на то что я в любой момент мог лишить его жизни.

— Если Дрого не отказал тебе…

Как описать то, что произошло потом? За стеной раздались быстрые шаги, и дверь неожиданно распахнулась настежь. Это была Анна, спешившая сообщить мне о том, что Куино умер. Однако я не слушал ее, потому что дверь ударила по древку копья и я от неожиданности едва не потерял равновесие. Мушид тут же воспользовался этим. Он мгновенно схватил с пола меч и проскользнул мимо наконечника копья, гибкий как тигр под своим белым одеянием. В глазах у меня потемнело, когда сарацин с силой ударил меня в лицо рукой с зажатой в ней рукоятью меча. Падая, я увидел, как его клинок движется в сторону Анны. Я был бессилен помешать ему. Анна упала под тяжестью удара и осталась лежать неподвижно.

Я вскочил на ноги и подбежал к двери. Мушид не стал наслаждаться своей победой и даже не оглянулся посмотреть на плоды своих деяний. Он уже добежал до дальней башни и спускался по лестнице. Я крикнул охранявшему ее варягу, чтобы он остановил сарацина, но было слишком поздно: тот пронесся мимо него и побежал по улице.

Собравшись с духом и приготовившись к худшему, я посмотрел на Анну. Она лежала на спине, глаза ее были закрыты. Крови я не заметил, но это ничего не значило.

Веки ее дрогнули.

— Ты ранена? — еле выговорил я, боясь услышать ответ.

— Его клинок меня даже не коснулся. Что здесь происходило?

Я оставил ее вопрос без ответа, решив отложить объяснения на потом. Сейчас у меня была единственная цель, хотя и безнадежная. Мушид давно скрылся из виду, и к тому времени, когда я оказался у подножия стены, он наверняка преодолел уже половину склона. Тем не менее я отправился в погоню, моля Господа о том, чтобы Он помог мне разыскать оружейника и отомстить ему не только за все совершенное им зло, но и за Анну. Через какое-то время я начал осознавать всю бессмысленность подобных поисков; ноги у меня стали заплетаться, а легкие заныли. Вспомнив о чудесном спасении Анны, я — пусть и поздновато — возблагодарил Бога и поковылял к центру города.

Вновь оказавшись на площади перед собором, я остановился как вкопанный, но причиной тому была не боль в ногах, а огромная толпа, преградившая мне путь. Людей на площади собралось ничуть не меньше, чем утром, и, хотя уже стемнело, все смотрели на человека, стоявшего на ступенях перед портиком. На фоне свечей, которые держали священнослужители, вырисовывался силуэт епископской митры и воздетая вверх рука епископа. В руке был зажат какой-то короткий предмет, завернутый в пурпурную ткань. Если это было копье, то очень небольшая его часть.

Стоило Адемару заговорить, как толпа тут же умолкла.

— Копье найдено!

Все люди на площади — и мужчины и женщины — опустились на колени. Кто-то бился головой о землю, кто-то, плача, простирал руки к небесам, кто-то восторженно славил Бога. На город уже опустились сумерки, но лица людей светились радостью.

— Мы спасены!

33

Как пишет евангелист: «И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его». Признаться, я испытывал некоторую неловкость. Неужели все так просто? Живи я на тысячу лет раньше, признал бы я в Христе Мессию или же вместе с беснующейся толпой призывал бы распять его на кресте как обманщика и самозванца? До прибытия в Антиохию я мысленно представлял себя на стороне апостолов, теперь же моя былая уверенность поколебалась. Действительно ли я стал свидетелем чуда? Произошедшее вполне соответствовало тому, чему нас учили сызмальства: бедный человек, презираемый собственным народом, но любимый Христом, сподобился видения. Он исполнил веление святого, и вот обещанная реликвия обретена в указанном месте. Что может быть очевиднее?

И все-таки меня продолжали одолевать сомнения, ибо мне слишком хорошо были известны людские наклонности. Этот еретик утверждал, что сподобился видения несколькими месяцами ранее, однако он поведал о нем другим только после того, как открылись его преступления и наказание стало неотвратимым. Копье спасло его от костра. Мало того, наши военачальники были рады ухватиться за его предсказание и делали все, чтобы оно сбылось. Когда надежда стала слабеть даже у них — мне рассказывали об этом впоследствии, — не кто иной, как сам Петр Варфоломей спрыгнул в яму и, опустившись на колени, выкопал из земли драгоценную реликвию. Кое-кто говорил, что она больше похожа не на наконечник копья, а на гвоздь кровельщика; другие клялись, что видели на нем капли святой крови. Короче говоря, все видели именно то, во что хотели поверить. Я же пребывал в мучительных сомнениях.

Через неделю-другую после находки копья я поделился своими сомнениями с Адемаром. Видимо, я был не первым человеком, задавшим ему подобный вопрос, поскольку он отвечал на него со знанием дела:

— Святой Августин писал, что существует одно-единственное чудо, чудо из чудес. Это — сотворение мира. Соответственно, все в этом мире чудесно. Знаки и знамения, которые мы приписываем Божьим чудо-творениям, не просто не противоречат природе, но являются ее проявлением. Если нам и представляется, что Бог нарушает естественный порядок вещей, то происходит это лишь потому, что наше понимание этого порядка несовершенно.

Адемар явно уклонился от прямого ответа на мой вопрос, однако я не дерзнул продолжать разговор. Слишком многие из моих сомнений были связаны с ролью, которую сыграл в этой истории сам епископ.

Как ни странно, но Анна встала на защиту Адемара. Она всегда скептически относилась к разного рода мистикам и предсказателям и, казалось бы, первой должна была усомниться в подлинности находки, однако радостно приняла ее.

— Конечно, какие-то сомнения всегда остаются, — говорила Анна. — Но именно таким образом Господь и испытывает нашу веру.

— Площадные фигляры тоже хотят, чтобы я им верил. Но это не значит, что им следует угождать.

— Ты знаешь наперед, что они хотят тебя надуть. Я же говорю о простом плотнике, который объявляет себя Сыном Божиим и Спасителем мира и призывает тебя оставить все и следовать за Ним.

— Это совсем другое. Господа можно было узнать по Его чудесам.

Анна сложила руки на груди.

— Совершенно верно.

Я стал еженощно молить Господа, чтобы Он укрепил мою веру и развеял сомнения, но, увы, истина оставалась скрытой от меня.

Разумеется, тем, кто сохранял веру, чудесное обретение копья казалось чем-то очевидным. В день его обретения армия Кербоги спустилась с горы, оставив наверху лишь небольшой гарнизон для охраны крепости. Кто-то объяснял отход турок нехваткой воды и потребностью в отдыхе. Боэмунд же утверждал, что его собственное войско обессилело настолько, что вряд ли сдержало бы очередную неприятельскую атаку, и приписывал столь неожиданный оборот событий чудесному действию копья. И действительно, под его воздействием Кербога не только отвел свои войска с вершины, но и вообще прекратил любые наступательные действия, ограничившись обычной осадой Антиохии и охраной ворот и мостов. Он пытался взять нас измором.

И тут даже самые ревностные защитники копья начали терять веру. Новая стратегия Кербоги избавила нас от необходимости участвовать в битвах, но ничто не могло поправить нашего жалкого состояния. Главным нашим врагом стал голод. И без того скудные припасы продовольствия таяли на глазах. Плоть осажденных стремительно усыхала, а животы их, по странной иронии, разбухали все сильнее и сильнее, словно от обжорства. Люди копались голыми руками в засохшем дерьме, надеясь отыскать непереваренные зерна. Мы ели сорванные с плодовых деревьев листья и пытались варить из них суп. Деревья стояли голыми, как будто в город вновь пришла зима. Те, у кого еще оставались лошади, взрезали им вены и пили их кровь из чаш. Как-то раз я встретил на улице лотарингского рыцаря, предлагавшего всем желающим испить крови его коня, заплатив за чашу всего один византин. Через некоторое время толпа, движимая то ли жадностью, то ли праведным гневом, изгнала его прочь, избив рыцаря палками и забросав камнями.

Голод наш был столь велик, что время, казалось, уплотнилось. Теперь невозможно было поверить в то, что с момента взятия города до находки копья прошло всего двенадцать дней, после чего нам пришлось голодать целых две недели. Мы не участвовали в битвах, но при этом лишились всех сил и жили словно во сне. Мир казался мне окутанным странной дымкой, во рту я постоянно чувствовал сладкий вкус спелого фрукта, хотя не видел фруктов уже не один месяц. Я часами сидел в полудреме на башне, разглядывая сверху необъятный лагерь Кербоги с его богатыми палатками и проезжавшими между ними блистательными всадниками. По ночам же, когда я пытался уснуть на своем каменном ложе, до меня то и дело долетало блеяние множества овец, пригнанных турками. Мне вспомнилась языческая легенда о царе Тантале, который стоял по горло в воде, но не мог утолить мучившей его жажды. Нечто подобное происходило теперь и с нами. Копье, казалось, не только не приближало нас к небесам, но, напротив, ввергало нас в адские глубины.

Как-то вечером, когда мы с Анной лежали на полу башни, я решился рассказать ей о том, какую роль мне довелось сыграть при взятии города, которое обернулось столь ужасной резней. Этот грех лежал на моем сердце таким тяжелым камнем, что я страшился даже вспоминать о нем, но сейчас больше не мог скрывать его от Анны. Пока я изливал ей душу, она молчала. Закончив свой рассказ, я приготовился к худшему.

И вновь она поразила меня. Ее слова не были ни жестокими, ни сердитыми, мало того, они были исполнены искреннего сострадания.

— Ты здесь ни при чем. Если бы мы не вошли в город, Кербога смел бы наш лагерь в мгновение ока. А в убийстве исмаилитов виноваты норманны, это они устроили резню. Ты не можешь брать на себя их грехи. Только один человек был способен на это, и он умер тысячу лет назад.

Умом я понимал, что она права, однако одни рассудочные соображения не могли облегчить мне душу. Тем не менее ее слова подействовали на меня как бальзам: вначале их воздействие оставалось незаметным, но со временем, когда они пропитали мою душевную рану, та стала потихоньку рубцеваться, хотя шрам от нее должен был остаться в моей душе навеки.

Божье воинство умирало. День за днем, жизнь за жизнью мы сохли на голодной антиохийской лозе. Одного чуда оказалось недостаточно. И через тринадцать дней после находки копья, за два дня до праздника первоверховных апостолов Петра и Павла Адемар решил собрать на площади перед собором все войско. Перед ним находился стол, на котором стоял открытый деревянный ковчег с драгоценной реликвией. За спиной епископа стояли военачальники: Боэмунд и Танкред, Гуго, Готфрид и оба Роберта. Отсутствовал только Раймунд. Какими бы чудесными свойствами ни обладало копье, они ему не помогали. Если Раймунд хотел уязвить им чрезмерно амбициозного Боэмунда, то он не преуспел и в этом. Несмотря на свою власть и богатство, он никак не мог справиться с изнурительной болезнью, лишающей голодных людей последних сил. Он был прикован к постели вот уже неделю, а у прочих военачальников не было ни сил, ни желания соперничать с Боэмундом, который успел превратиться в бесспорного предводителя всего войска. Поговаривали, что Раймунд находится при смерти.

Адемар выглядел не лучше. Он слабел месяц от месяца и, хотя сохранял способность ходить и ездить верхом, делал это с превеликим трудом. Если что-то и давало ему силы, так это необходимость пасти свое стадо и осознание того, что он один способен примирить правителей и успокоить паломников. Глядя на него, я поймал себя на мысли о том, что в нем осталось очень мало от былого добродушия и долготерпения. Он отдал всего себя, чтобы поддержать армию, и исчерпал свои силы.

— Братья во Христе, — начал он. — Паломники, направляющиеся в Иерусалим. Истинно сказано: «Ибо Господь кого любит, того наказывает!»

Тысячи похожих на скелеты воинов безмолвно внимали своему епископу.

— Но сказано и иное: «Время войне, и время миру». Оглянитесь вокруг. Если мы не начнем войны сейчас, мы не начнем ее уже никогда. Наши силы гаснут, наша надежда тает. Еще один такой месяц, и Кербога войдет в город мертвых. Неужели мы пришли сюда лишь затем, чтобы встретить здесь свою кончину? Неужто Господь уготовил Своему воинству голодную смерть?

Адемар обвел толпу взглядом, поднял посох и, обращаясь к небесам, возгласил:

— Господи, чем так прогневили Тебя эти люди? Мы покинули свои родные земли, и вот Ты привел нас сюда Своею могучей дланью. Кербога Ужасный похваляется, говоря, что Ты привел нас сюда, к подножию этой горы, для заклания. Он грозится стереть нас с лица земли. Оставь Свой гнев и не изливай на нас пред лицом врагов пламень Своего гнева!

Странная сила овладела Адемаром, все его тело задрожало от благоговения. Он вновь обратил свой взор к народу.

— Сколь глуп тот, кто сомневается в благости Бога! Пути Господни неисповедимы. Если нам суждено здесь умереть, мы умрем во имя Божье и во славу Божию, примем прекрасную мученическую смерть. Разве может страшить нас подобный чудесный удел? Сколь велика будет наша награда на небесах, если мы погибнем у стен этого города, где некогда благовествовали апостолы Петр и Павел! Мы должны жаждать подобной смерти! Мы будем сражаться с турками во имя Божье и — вне зависимости от того, чем закончится для нас эта битва, — смоем грязь греха своею кровью! Епископ понизил голос.

— Если же нам удастся одолеть Кербогу и разметать его безбожные полчища, мы покроем себя славой на веки вечные! Подумайте об этом. Господь благословил нас этой священной реликвией, копьем, обагренным кровью нашего Спасителя. Если мы обратим его против наших недругов, сколь бы голодны и немощны мы при этом ни были, им тут же придет конец! Намерение Господа понятно. Если мы останемся здесь, если мы будем таиться за этими стенами отчаяния до той поры, пока нас не погубит голод, мы умрем смертью грешников. Если же мы возьмем свой крест и выйдем на поле битвы, мы в любом случае одержим победу. Отказ от сражения равносилен поражению. Готовность сразиться будет означать победу!

Голос тщедушного Адемара походил на рев бури. И тут силы внезапно оставили его, и он вновь устало оперся на посох. Стоявший неподалеку капеллан взял епископа под руку, чтобы увести его в собор. Однако Адемар еще не закончил своей речи.

— Мы — Божье воинство, мы — народ Божий! Нас объединяют лишения и страдания, пусть же — если так будет угодно Господу — нас объединит и смерть! Никто не принуждает вас к бою, вы должны принять то или иное решение сами. Итак, что же вы мне ответите?

На площади установилась полнейшая тишина. Но в следующее мгновение подобно шквалу, обрушившемуся на тихую заводь, над площадью зазвучало:

— Deus vult!

«Так угодно Богу». Голоса звучали все громче и громче. Люди, еще минуту назад пошатывавшиеся от усталости, дружно скандировали одну-единственную фразу: «Так угодно Богу. Так угодно Богу». Военачальники подхватили эти слова, священнослужители произносили их нараспев, пока и сам Адемар не повторил вслед за ними: «Так угодно Богу».

Мне не нравилось их скандирование, за которым я слышал только гордыню и желание убивать. Я повернулся, чтобы уйти. Участвовать в предстоящей битве я не собирался.

И тут моего локтя коснулась чья-то рука. Обернувшись, я увидел рядом с собой невысокого плешивого священника с заячьей губой. Он показался мне знакомым — наверное, входил в число епископских капелланов.

— Деметрий Аскиат? — осведомился он, с трудом произнеся чужеземное имя.

— Да.

— Мой господин, епископ Адемар, хочет, чтобы завтра к нему присоединились и вы. Бой обещает быть жестоким, и ваши топоры нам очень помогли бы.

— Передай ему…

Я остановился, не зная, что сказать. В глубине души я был сыт по горло этой бесконечной бойней и битвами франков. Что бы там ни говорил Адемар, я принадлежал совсем к другому народу и не желал разделять их судьбу. Но я прекрасно понимал, что спасти нас от неминуемой смерти может теперь только битва.

— Я знаю, какой выбор сделает Сигурд, — пробормотал я.

Сбитый с толку священнослужитель спросил:

— Так я могу сказать ему, что вы придете?

— Да.

— Хорошо. — Его уродливые губы растянулись в глуповатой улыбке. — Так угодно Богу.

— Поживем — увидим.

34

Мы собрались на рассвете, и армия призраков двинулась по серым улочкам Антиохии к назначенным целям. Граф Гуго, который, к всеобщему изумлению, вызвался возглавить авангард, собрал свое войско возле ворот, находившихся у моста; за ним следовал герцог Готфрид с куда большей армией; Адемар же пока оставался на площади перед собором. Скорее всего, этой ночью епископ вообще не смыкал глаз, однако ничем не показывал этого. Он разъезжал по площади на своем белом боевом коне, подбадривая колеблющихся и разрешая грехи кающихся, он обменивался посланиями с другими военачальниками, советовался со своими рыцарями и обсуждал с ними вопросы стратегии. Мне вспомнился последний прилив сил у умирающего Куино. Не та ли искра гаснущего пламени воодушевляла сейчас и Адемара?

— Неужто этот сброд когда-то угрожал империи? — Сигурд в десятый раз за это утро принялся полировать топор, недовольно поглядывая по сторонам. — Легион печенегов справился бы с ними за час.

— Будем надеяться, что шестидесяти тысячам турок это не удастся.

К сожалению, Сигурд не шутил. Среди сотен собравшихся на площади мужчин невозможно было найти хотя бы двух воинов, вооруженных одинаковым оружием. Больше половины норманнов были одеты в турецкие доспехи и держали в руках круглые турецкие щиты, захваченные нами в городе. Пешие рыцари были вооружены мечами, многие держали в руках копья, но еще больше было таких, для кого не нашлось ничего, кроме резаков и серпов. Казалось, они идут не на битву, а на уборку урожая.

Немногочисленные варяги обращали на себя внимание своей статью и организованностью. Всю ночь мы занимались тем, что выправляли вмятины на шлемах, подкрашивали золотистой краской византийских орлов, украшавших наши щиты, и полировали ржавые доспехи. Когда запели трубы, наш отряд, состоявший из тридцати бойцов, выстроившихся в две колонны, двинулся к воротам мерной поступью, которая сделала бы честь и дворцовым гвардейцам. Во главе колонн шли Сигурд и я, хотя мне, скорее, следовало бы идти позади этого бравого отряда. Мы несли с собой не штандарт с крестом, а знамя с изображением орла. На этом настоял Сигурд.

— Тело Христово.

Я посмотрел вниз. Вдоль армейских колонн шли священники с небольшими серебряными дарохранительницами, предлагая идущим на смерть воинам освященный хлеб. Я положил в рот лепешку и проглотил ее прежде, чем понял, что она пресная, по латинскому обычаю. Но в тот момент это не имело значения. Более всего меня занимало то, откуда они взяли пшеницу, чтобы испечь хлеб.

— Братья во Христе!

На голове Адемара, восседавшего на белом жеребце, была уже не митра, а воинский шлем, пусть он и надел поверх доспехов церковную ризу. Ехавший вслед за епископом священник с заячьей губой держал в руках реликварий с копьем.

Адемар раскрыл книгу.

— Помните о словах ангела, сказанных им кротким, и не ужасайтесь. Наша брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего. Примите же всеоружие Божие, препоясав чресла истиною и облекшись в броню праведности. Вооружитесь щитом веры, которым вы сможете угасить все раскаленные стрелы лукавого. Возьмите шлем спасения и меч духовный, который есть Слово Божие.

С находившейся за его спиной дороги, ведшей к воротам, послышались громкие крики и пение труб. Толпа взволнованно зашумела, но епископ тут же поднял руку, призывая людей к спокойствию.

— Ворота отверсты, и битва близка! Держитесь истины, не выпускайте мечей из рук, и тогда Господь дарует нам победу! Души погибших воспарят к небесам совершенною жертвой. Мы искупим свои грехи турецкой кровью. Многие месяцы изнывали мы от голода и страданий. Сегодня нас ждет освобождение!

Армия отвечала епископу без особого энтузиазма. Единственное, чего могли желать воины, так это быстрой смерти.

Сигурд указал на гору, находившуюся у нас за спиной.

— Интересно, как там Боэмунд?

Над крепостью появилось растянутое между двумя копьями черное полотнище. Гарнизон крепости наверняка во все глаза наблюдал за нашими приготовлениями и пытался подобным образом известить о них находившегося в лагере Кербогу.

Мне вспомнились годы службы в легионе. На любой войне медленнее всего время идет перед битвой. Я сказал об этом Сигурду.

— Медленнее всего время идет тогда, когда ты хоронишь своих убитых товарищей, — не раздумывая ни минуты, ответил командир варягов.

Я замолчал. Всадники — а таких среди нас было совсем немного — похлопывали лошадей по загривкам и что-то шептали им на ухо. Остальные пели псалмы, молились или молча ожидали сигнала к выступлению.

Прибывший со стороны ворот вестник прокричал:

— Граф Гуго оттеснил турецких лучников, а герцог Готфрид находится уже на поле. Настал ваш черед!

Глашатай, ехавший рядом с Адемаром, поднес трубу к губам и взмахнул синим стягом Пречистой Девы. Ряд за рядом, отряд за отрядом наши войска покидали площадь и направлялись к мосту. Женщины, стоявшие по обеим сторонам дороги, молча бросали к нашим ногам ветки олив и гирлянды, пусть первые и были лишены листьев, а вторые — цветов. Не было слышно ни пения, ни приветственных криков.

Мы подошли к стене. Огромные ворота были распахнуты настежь, по обеим сторонам проезда высились мощные дубовые колонны. Над ними на укреплениях стояли священники с крестами. Их руки были разведены в стороны, отчего силуэты их становились похожими на кресты. Я слышал, как они читали молитвы и благословляли тех, кто проходил через ворота, однако мне не стало от этого легче. Мы прошли под аркой, миновали ворота и ступили на белые камни укрепленного моста. Мы шли тесно сомкнутым строем между высокими балюстрадами, и потому я не видел реки и даже не слышал ее шума за грохотом сапог.

Мы прошли между двумя башнями, охранявшими дальний берег, и впервые за этот месяц покинули городские пределы. Я не чувствовал в этой связи особой радости, ибо земли эти дышали гибелью. Шедшие перед нами воины встретили турок именно здесь, о чем свидетельствовали валявшиеся повсюду тела. По большей части это были трупы франков.

— Принять боевой порядок!

Поле боя всегда таит в себе массу неожиданностей, причем в основном неприятных. Едва наша колонна начала разворачиваться в линию, шедшие передо мной воины исчезли невесть куда, и я оказался в самом первом ряду нашего боевого построения. Теперь я прекрасно видел и реку, и долину, и развилку дороги, ведущей к Святому Симеону, и насыпь, на которую мы когда-то таскали могильные камни для фундамента сторожевой башни. Всего в ста шагах справа от меня армии вошли в соприкосновение. Люди Готфрида вступили в бой с отрядом турок, дав нам возможность продолжить наступление.

— Вперед! — приказал Адемар.

Час был еще совсем ранний, однако лицо мое тут же стало мокрым от пота. Неужели я так устрашился смерти? Нет, нет, это был не пот, я принял за него шедшую с серого неба морось, которой не замечал до этих самых пор.

Сигурд смахнул капли с маски шлема.

— Господь нас милует, — произнес он. — С мокрой тетивы турецкие стрелы далеко не полетят.

— Рукояти мечей и топоров тоже стали скользкими.

— Смотреть направо!

Все участники нашего построения дружно повернули головы направо. Адемар пытался провести нас в тылу отряда герцога Готфрида, надеясь перейти через поле и занять место на фланге. Однако наши противники передвигались с такой скоростью, что теперь наш собственный фланг оказался под ударом вражеского подкрепления, успевшего покинуть осадный лагерь и переправиться через реку.

— Направо! Поворачивай направо!

Конные помощники Адемара скакали вдоль линии, повторяя его приказ, в чем не было особой нужды. Хотя франки оставались все теми же варварами, год, проведенный ими во вражьих землях, приучил их к дисциплине, которой позавидовали бы и сами древние преторианцы[169]. Воины, находившиеся на правом, ближайшем к туркам фланге, тут же обратились лицом к неприятелю; остальные поспешно переформировали строй и, описав бегом широкую дугу, вновь выстроились в линию. Меня стало мутить от страха: я боялся того, что стоящий слева от меня воин отстанет и оголит мой левый бок. Мы успели перестроиться едва ли не чудом: в моих ушах еще звучал стук смыкаемых щитов, когда на нас обрушилась первая волна неприятеля.

Я смотрел на стремительно приближавшийся строй турок. Исмаилиты в красных, обвивающих ноги рубахах размахивали мечами, словно серпами, и взметали ногами комья грязи. В следующее мгновение я оказался в самой гуще битвы и видел лишь то, что происходило прямо передо мной, на расстоянии, определяемом длиной моего меча. Мой клинок был моим светом, за его радиусом все было объято вихрящейся тьмой. Отовсюду слышался лязг щитов. Мечи и копья находили бреши в обороне и уносили все новые и новые жизни. Сигурд неистово размахивал своим страшным топором, раскраивая врагам шлемы и отрубая им руки. Подобно напряженной мышце мы то продвигались вперед, то отходили назад, продолжая держать строй.

Наконец минуты и часы битвы никто не мерил — пространство перед нами расширилось. Турки стали отходить назад. Скакавшие у нас за спинами конники приказали нам плотнее сомкнуть ряды. Я посмотрел на землю и увидел, что она стала красной от крови.

— Они потерпели поражение? — изумился я. Сигурд пнул ногой лежавшее перед ним бездыханное тело.

— На сей раз да. Но не забывай, что это всего лишь их передовой отряд.

Не успел он договорить, как мы увидели еще один ощерившийся копьями отряд. Вопреки всем ожиданиям он поразил меня своей малочисленностью. Почему десятитысячная армия воюет сотенными отрядами и почему Кербога не использует против нас конницу?

Тем временем расстояние между нами и туркамисократилось до минимума, и инстинкт вновь взял верхнад разумом. Началось новое сражение.

Дождь прибил к земле пыль, и в течение какого-то времени яс поразительной и беспощадной ясностью, неведомой мне прежде, видел все поле боя. Затем откуда-то сзади повалили клубы густого дыма. Обернувшись на миг, я увидел линию стоящих к нам спинами норманнов, пытавшихся сражаться с неожиданно выросшей перед ними стеной огня. Очевидно, турки, осаждавшие южные ворота, напали на нас с тыла. Среди них были метатели нафты — их огненные стрелы воспламенили прошлогоднюю траву и терновник. Божье воинство владело теперь совсем узкой полоской земли, начинавшейся от моста, и было с обеих сторон окружено врагами. Я не мог оценить численности нашего войска, но полагал, что большей части франков уже нет в живых. Пусти на нас Кербога конницу, и она бы смела нас в мгновение ока.

Тем не менее турецкие конники пока не появлялись.

Бой был таким же ожесточенным, а теперь, когда у нас за спиной заполыхало пламя, еще и жарким. По моему лицу тек настоящий пот, а воздух наполнился едким дымом и паром. Воюющие стороны с неослабным упорством продолжали теснить друг друга. Поднимаешь щит, отражая удар мечом, опускаешь его, чтобы отбить направленное в тебя копье, пытаешься поразить открывшегося противника, отскакиваешь назад за миг до нанесения им ответного удара. Мы перестали быть людьми, превратившись в машины для убийства.

Если бы мы дрогнули или отступили хоть на шаг, нам тут же пришел бы конец. Но мы выстояли. Не знаю, что придало нам сил — голод, отчаяние или вера, но мы обрели опору в камне под ногами и остановили смертельную волну из железа и стали. И тем не менее я подспудно чувствовал, что, несмотря на все наши попытки оказать сопротивление, несмотря на крайнюю усталость, мешавшую уходить от ударов врага и наносить ответные удары, испытание это было не настоящим. Мне доводилось принимать участие в битвах, исход которых — победа или поражение — становился известен лишь в самую последнюю минуту, и ей обычно предшествовал момент паники, порожденной осознанием близящейся погибели. В битве же при Антиохии подобной паники я не испытывал. Ни один из стоявших рядом со мной воинов не дрогнул, и роковой удар так и не был нанесен.

Характер боя постепенно менялся. Ряды противников таяли, а к нам подходило подкрепление за подкреплением. Мы пошли в наступление, однако расстояние между нами и противником не только не уменьшилось, но даже увеличилось. Наш строй, еще минуту назад плотный словно камень, дал трещины, однако никто не призывал нас плотнее сомкнуть ряды. Мы быстро продвигались вперед.

— Что происходит? — крикнул я в ухо Сигурду. — Конница Кербоги разметала бы нас в одно мгновение!

Варяг покачал головой. Как я ни старался держаться с ним рядом, но он стал постепенно опережать меня, и вскоре я понял, что мне его уже не догнать. Я замедлил шаг и бездумно остановился. Мимо меня неслись полчища нашего войска и подошедшее к нам норманнское подкрепление, я же был всего лишь щепкой в этом потоке. Они промчались мимо меня и исчезли в туманной пелене, оставив меня в полном одиночестве.

Неужели мы победили? Утверждать это я не мог, но в любом случае мы не потерпели и поражения. Затмевавшим солнечный свет дымом было затянуто все поле, и я не видел ни Кербоги, ни его огромного воинства. Я побрел по пустынному полю, пытаясь отыскать путь в город и избрав своим поводырем трупы. Там, где совсем недавно проходила наша линия обороны, они сплошным ковром покрывали землю. Здесь же стояло и воткнутое в землю Сигурдом императорское знамя с изображением золотого орла. Опершись о его древко, я перевел дух и смахнул навернувшиеся на глаза слезы.

Хотя армия продолжала наступление, в дымке то и дело появлялись фигуры каких-то людей: кто-то был ранен, кого-то привело сюда сострадание, кто-то обыскивал трупы, — и поэтому я не заметил его приближения, пока он не подошел вплотную ко мне. Услышав хруст стрелы, я поднял голову и увидел перед собой знакомое гладкое лицо, коротко подрезанную бороду и черные глаза. Он держал в руках круглый щит и копье, но я не знал, на чьей стороне он сражался в этой битве. На сей раз на его шлеме не было тюрбана, и потому он мог сойти за франка, который забрал оружие у убитого турка. Единственное, что выдавало в нем чужеземца, так это необычная пластинчатая кольчуга, плотно облегавшая тело и гремевшая при каждом движении. Встретились мы с ним явно не случайно.

— Что тебе нужно? — В моем голосе звучала смертельная усталость. Сама мысль о сражении обращала мои члены в свинец. — Битва закончена. Ты проиграл.

Даже видя вокруг столько смертей, Мушид не утратил способности улыбаться.

— Нет, Деметрий, я не проиграл. А вот ты уже не сможешь вкусить плодов победы.

Я отступил от императорского штандарта и поднял меч. Даже это движение отняло у меня остаток сил. А Мушид выглядел совсем свежим и к тому же был искусным фехтовальщиком. Схватка обещала быть недолгой.

— Даже если ты убьешь меня, ты не сможешь сохранить свою тайну. Она известна не одному мне.

Он снял шлем и отбросил его в сторону.

— И кто же ее раскроет? Варяжский увалень? Твоя блудливая врачиха? В скором времени я разберусь и с ними, а потом сведу дружбу с другими франками. Теперь, когда они овладели Антиохией, соглядатаи мне будут еще нужнее.

— Ты сэкономил бы массу времени, если бы не убил Дрого.

Я вряд ли смог бы парировать его удар. Единственное, на что мне оставалось уповать, так это на скорое возвращение Сигурда.

Глаза сарацина гневно блеснули.

— Я уже говорил тебе о том, что не убивал Дрого! Он был моим верным адептом!

Я сделал пару шагов назад и влево. Мушидом овладела жажда убийства, и слова не могли надолго задержать его.

— Адептом древнего языческого культа, последователи которого убивают быков в тайных пещерах?

— Ты умен, Деметрий, но тебе следовало бы быть внимательнее. Для меня нет бога, кроме Аллаха. Что касается истории с пещерой, то это была… хитрая уловка. Первый шаг долгого путешествия. — В словах его зазвучала гордость. — Что я мог знать о поклонении языческим идолам? Я сам придумал ритуал, чтобы они поверили в серьезность происходящего. Путь к знанию состоит из множества ступеней, иные из них могут вызывать удивление. В той пещере Дрого и его друзья отреклись от ложного бога христиан. Они преодолели пропасть, отделявшую их от собственного прошлого. Они сделали первый шаг.

Его слова настолько поразили меня, что я подпустил его слишком близко. Сарацинский меч просвистел в воздухе и ужалил меня в правое плечо. Он был таким острым, что я заметил это только после того, как из раны брызнула кровь, окропив и без того влажную землю.

Мушид задвигался быстрее и стал походить на танцовщика. Острие его меча плясало как стрекоза, выискивая слабые места в моей обороне. Это была скорее отработка приема, чем необходимость.

— На второй ступени нужно забыть обо всем. Душа должна обрести былую невинность и очиститься от всех прежних ошибок и заблуждений. Я готовил Дрого к этому шагу, раз за разом убеждая его в том, что Бога не существует.

Блеснул клинок. Я резко отскочил в сторону, пытаясь упредить его движение, и почувствовал, как горячая сталь рассекла мне ладонь. Мушид пока что даже не пытался убить меня и, судя по всему, руководствовался в своих действиях законами принятой им жестокой игры.

Не менее страшными были и его слова. Мне хотелось ответить на них достойно и опровергнуть эту ужасающую ложь, однако, превозмогая боль, я смог лишь пробормотать:

— Ты лжешь! Лжешь!

— Разумеется. — Мушид осторожно переступил через мертвое тело и вновь пошел в наступление. — Но эта ложь опять-таки преследует вполне определенные цели. Принять истинного Бога может только тот, кто отрекся ото лжи, то есть осознал ложность своих воззрений. Дрого поверил мне и в этом. Он доказал это на деле.

На этот раз мне удалось не обращать внимания на его слова. Когда последовал выпад, я успел подставить меч и отразил его. Раздался громкий лязг.

— И знаешь, как он это сделал, Деметрий, открыватель тайн? Как он избавился от своих заблуждений и своих прежних друзей? Он вызвал Рено в укромную лощину и всадил кинжал в сердце своего ближайшего друга! Если нет Бога, если зло остается безнаказанным, человек вправе делать все, что угодно.

Я отказывался верить собственным ушам. Одна часть моего сознания готовилась к отражению очередной атаки противника, другая размышляла над услышанным, третья скорбела о том, что ответы на мучившие ее все последнее время вопросы были найдены так поздно. Не в силах отдать предпочтение какой-либо из этих частей, я пребывал в растерянности.

— Но это ложь, — прошептал я. — Дрого был наказан за совершенное им зло.

Мушид нахмурился.

— Я забрал тело Рено и спрятал его в канаве. Когда я вернулся в ложбинку, Дрого был уже мертв. — Он вновь занес над головой меч, готовясь к последнему удару. — Очень жаль. Из него вышел бы прекрасный ученик. Я мог бы не только выведывать все тайны вашего воинства, но до известной степени и управлять его действиями.

Он попытался снести мне голову. В последний момент я подставил под его страшный удар свой меч и тут же почувствовал острую боль в плече. Клинок выпал у меня из рук, и сам я рухнул наземь. Подняв глаза, я увидел над собой окутанного дымом Мушида.

— Прощайся с жизнью, Деметрий. Ты…

Я почувствовал, как задрожала земля. Неужели землетрясение? Подобные зловещие знамения, являвшиеся из земных глубин и сотрясавшие дома и деревья, случались и прежде, но эта дрожь была совершенно иной. Ей был присущ определенный ритм, настолько стремительный, что ни один человек не смог бы выбить его на барабане.

Из дыма вырвался отряд конников с копьями наперевес. На их щитах я увидел изображение красного медведя. Во главе отряда на своем могучем жеребце скакал Танкред. Скорее всего, норманны не были знакомы с Мушидом и ничего не знали о его народе. Шел бой, и этот человек появился прямо перед ними, вот и все. Он не успел ни двинуться, ни даже повернуться в их сторону. Копье раздвинуло пластины его доспеха и пронзило грудь сарацина насквозь. Я увидел его расширившиеся глаза и искаженное от боли и ужаса лицо. В следующее мгновение он исчез, сорванный с поверхности земли неумолимым движением конницы. Рыцарь протащил его вперед не меньше чем на пятьдесят шагов, прежде чем смог стряхнуть с копья.

Я опустился на землю, превратившуюся в вязкое красное месиво, и, положив голову на чье-то бездыханное тело, закрыл глаза.

Впоследствии многие люди пытались объяснить, каким образом наша обессиленная маленькая армия смогла одолеть вдесятеро большее войско. Многие вспоминали о Спасителе и о явленном Им знаке. Другие, сражавшиеся на западном фланге нашего войска, утверждали, что с окрестных холмов спустились три белых всадника и обратили в бегство тысячи турок. Эти чудесные всадники носили имена святых воителей Георгия, Меркурия и Димитрия, который являлся моим святым. Третьи слышали от пленных исмаилитов, что вероломные союзники Кербоги, вспомнив прежние обиды, в самый неподходящий момент покинули поле битвы. Это опять-таки объяснялось божественным вмешательством. Четвертые винили во всем обратившийся в бегство авангард турок, посеявший панику в других частях, которые поспешили покинуть поле битвы. Иными словами, истины не мог доискаться никто, в том числе и сам Кербога.

Всадники Танкреда преследовали Кербогу и остатки его армии далеко за пределами Антиохийской равнины и оттеснили их к берегам Евфрата. Кербога переправился через реку и исчез навсегда.

Антиохия была освобождена.

35

Прошедши первую и вторую стражу, они пришли к железным воротам, ведущим в город, которые сами собою отворились им; они вышли и прошли одну улицу, и вдруг Ангела не стало с ним. Тогда Петр, пришел в себя, сказал: теперь я вижу воистину, что Господь послал Ангела Своего и избавил меня из руки Ирода и от всего, чего ждал народ Иудейский». Стоявший перед храмом священник поднял глаза от книги и обвел взглядом присутствующих, желая понять, насколько те впечатлены мистическим символизмом. Он обращался к слушателям на латыни, однако я понял все сказанное, ибо был хорошо знаком с текстом «Деяний». После того как апостол Петр был приговорен к смерти и брошен в тюрьму, оковы сами собой спали с его рук и Ангел вывел его на улицу. Я выскользнул через огромные двери храма. Мне не хотелось внимать разъяснениям франкского священника и слушать латинскую речь в византийском храме. К тому же меня ожидало важное свидание.

Площадь перед собором была залита солнцем. Наступило первое августа, и полуденный зной грозил обратить в ничто сам воздух. Все замерло. Неподалеку возвышались развалины исмаилитской башни, камни которой в скором времени могли пойти на строительство новых стен, домов и церквей. В дальнем конце площади толпились спорящие о чем-то генуэзские купцы. Подобно алчному воронью они появились еще в конце битвы, спеша воспользоваться нашей победой. Боэмунд тут же отдал им на откуп рынок и все прилегавшие к нему здания. Вне всякого сомнения, их караваны уже следовали на восток. Они везли с собой специи, новости и золото, которым Боэмунд хотел наполнить казну принадлежавшего ему города.

Я посмотрел на высившуюся над нами гору. В лучах солнца она казалась выцветшей и изрезанной множеством морщин. Должно быть, наверху дул сильный ветер, ибо я видел над крепостью гордо реявшие алые флаги. После бегства Кербоги и утраты последней надежды на спасение гарнизон крепости передал ее нашим военачальникам, а те, в свою очередь, передали ее Боэмунду. Провансальские стяги теперь висели только над воротами и над дворцом, в котором предавался печали граф Раймунд.

Увидев приближающиеся ко мне две фигуры, я двинулся к ним навстречу. Рядом с могучим Сигурдом Анна казалась совсем крошкой. Месяц отдыха позволил им вернуть прежние силы. Земли вокруг Антиохии все еще оставались дикими, однако в окрестных странах уже собирали урожай. После снятия осады и открытия дорог городские рынки вновь наполнились продуктами. Наши рты и животы были набиты теперь не желчью, а нормальной пищей, и члены наши обрели былую силу. Я изумился быстротечности времени. Месяц, прошедший со дня битвы с воинством Кербоги, казался мне днем. Первые дни меня выхаживала Анна, я же попросту валялся на своем ложе. Когда ко мне вернулась способность передвигаться, я обошел весь город, поражаясь неожиданно обретенной свободе. В течение девяти месяцев стены эти были нашей клеткой, пусть вначале мы и оставались за их пределами. Теперь я же мог беспрепятственно входить и выходить через городские ворота.

— Как твои повязки?

Анна взяла меня за руки и повертела их, разглядывая повязки спереди и сзади. На светлой ткани не было видно ни пятнышка. Ее мази сделали свое дело, и, хотя нанесенные мне Мушидом раны были очень глубоки, они уже начали заживать. Анна проверяла их при каждой возможности, отчасти для собственного спокойствия, отчасти как напоминание, как мягкий упрек в том, что я рисковал жизнью.

— Заживают.

— Вот и отлично, — удовлетворенно заметил Си-гурд. — Стало быть, скоро поплывем в Константинополь.

Он спал и видел, когда наконец сможет покинуть норманнов и пустыню и, вернувшись в царицу городов, вновь заступить на службу в императорском дворце.

— Скоро, — согласился я. — Как только спадет жара и как только мы достаточно окрепнем. После всего пережитого мне не хотелось бы погибнуть от жажды по дороге домой.

Сигурд нахмурился.

— Я смотрю, слабость франков просочилась через повязки и проникла в твою кровь!

Я не стал спорить с Сигурдом. Франкские военачальники действительно не спешили покидать Антиохию. Если нам было жарко идти маршем по Анатолии, то чего же можно было ожидать от Сирии? Антиохия стала чем-то вроде барьера, преградившего нам путь на Иерусалим; теперь она многим из воинов казалась едва ли не целью похода. Впрочем, меня все это не волновало. Для меня поход на Иерусалим закончился в Антиохии.

Я сжал руку Анны.

— Я вернусь к тебе через час, — пообещал я. — Меня ждут на горе.

Я оставил их на площади и вышел на дорогу, поднимавшуюся на гору Сильпий. Юго-восточный квартал, в котором меня удерживали еретики Сары, изменился до неузнаваемости. Руины и пожарища уступили место недавно распаханным полям. Мне вспомнилась исчезнувшая во время пожара жрица. С той поры я не слышал о ней ни разу. Конечно же, я мог бы поинтересоваться ее судьбой у Петра Варфоломея, но после подтверждения истинности его пророчеств тот стал пользоваться у паломников таким уважением, что наверняка уже забыл о своей связи с еретиками. Взволновало бы это обстоятельство его паству? Стали бы паломники заглядывать в свои сердца и вспоминать о тех горьких испытаниях веры, которые им довелось пережить за время осады? Дрого был далеко не единственным человеком, не выдержавшим этих испытаний.

Я подошел к началу горной тропы и стал подниматься на гору. В прошлый раз, когда я взбирался сюда в полном вооружении, чтобы принять участие в сражении, дорога эта казалась мне путем проклятых. Теперь же она явилась мне совершенной буколической идиллией: по ее обочинам росли цветы, сосны лениво покачивали ветвями. О недавних событиях напоминали лишь белевшие кое-где кости, незамеченные похоронной командой. Я ступал по сухой земле и камням, погрузившись в знойное безмолвие. Когда я прикрыл глаза, солнце представилось мне сияющим белым облаком. Делая каждый шаг, я чувствовал разом все мышцы своего тела, ощущая себя новорожденным младенцем или воскрешенным Лазарем.

Добравшись до поворота, где начиналась шедшая поперек склона дорога, я сошел на узкую тропку. Несколько минут я шел по сосновому леску, мягко ступая по усыпанной хвоей земле, а потом оказался на открытом, свободном от леса склоне, с которого открывался вид на всю округу. Я видел отсюда Оронт, сильно обмелевший за лето, но по-прежнему поблескивавший на повороте к морю. На его берегах и в долине виднелись крестьяне, распахивавшие на волах землю и занимавшиеся подрезкой плодовых деревьев. От палаток, стоявших здесь несколько месяцев, не осталось и следа. Меня поразили жалкие размеры клочка земли, заключенного между стенами города и рекой. Неужели в течение восьми месяцев наш мир был ограничен этими пределами?

Тропинка привела меня к воротам небольшой виллы, построенной на одной из террас южного склона. Перед входом, охранявшимся двумя провансальскими рыцарями, колыхался на ветру синий флаг Богородицы. Узнав мое имя, рыцари провели меня через сад, и мы оказались во внутреннем дворике. Он был выложен синей плиткой с изображениями маленьких рыбок и плывущих рядом с ними огромных левиафанов, над которыми художник изобразил серебрившиеся в лучах воображаемого светила волны.

Один из стражей провел меня по каменному коридору с украшенными мраморной скульптурой нишами и открыл передо мной дверь в конце коридора. Большая комната, в которую я вошел, находилась на самом краю террасы, и из ее арочных окон открывался вид на крутой обрыв, на склон горы и южные холмы. Солнечные лучи, проникая в окна, подсвечивали лениво колыхавшийся в воздухе дым благовоний. В углу комнаты стояло ложе, покрытое, несмотря на жару, толстыми шерстяными одеялами. Голова лежавшего на нем человека покоилась на подушках, глаза были прикрыты от солнца. В золотистых лучах солнца лицо его казалось на удивление покойным и чистым. Стоявший возле ложа на коленях священник тихо читал молитвы.

Я неуклюже поклонился.

— Владыка?

Глаза тут же открылись и зажмурились от яркого света.

— Деметрий?

— Это я.

Из-под одеял появилась рука и махнула священнику.

— Оставь нас.

Священник нахмурился, недовольный тем, что ему пришлось прервать молитвословие, но не посмел сказать ни слова. Отвесив чинный поклон, он покинул комнату.

— Дверь закрыта? — спросил Адемар. Повернувшись, я обнаружил, что священник — то ли из любопытства, то ли по небрежности — оставил дверь слегка приоткрытой. Я захлопнул ее и, взяв у стены скамью, сел возле ложа Адемара. От епископа исходил неприятный запах, который невозможно было забить ни притираниями, ни благовониями, — затхлый запах давно не проветривавшейся комнаты. Такой запах нередко исходит от старых и больных людей незадолго до смерти.

— Подойди поближе, Деметрий.

Я пересел поближе.

— Какая сегодня погода?

— Жарко, мой господин.

— Уж лучше жара, чем холод. Я очень рад тому, что мне довелось увидеть Антиохию при таком свете.

— Это твоя награда и твоя победа, владыка! Если бы не ты, мы бы не смогли прорвать осаду.

— Христос принес нам эту победу, — возразил Адемар. На суровом его лице появилось блаженное выражение. Он хотел прочистить горло и тут же зашёлся кашлем. — Христос и амбиции Боэмунда.

— Если бы ты не умерил эти амбиции, в нашем войске произошел бы раскол.

— Но этого было недостаточно. Мои усилия были недостаточными. — Адемар с силой сжал мою руку. — Наш поход должен был стать началом новой истории. Все христиане должны были объединиться, но не под властью земных правителей, а под водительством самого Господа. Мы строили эту дорогу — Папа Урбан и я. Мы заложили ее основы и отправили по ней великое множество христиан, надеясь, что она приведет нас к миру Иерусалима. Она же завела нас в пустыню греха. Впрочем, даже в том случае, если бы она вела к вратам рая, Боэмунд и его соперники все равно бы передрались, занявшись его дележом.

Епископ бессильно упал на подушки и вновь прикрыл глаза.

— Когда мы готовились к этому походу, Папа Урбан сказал, что вера — это цветок, который распускается в пустыне. Он ошибался. В пустыне процветают только ненависть и сомнения. Мы не искоренили, а лишь напитали их и придали им новую силу. Нашими предводителями движет жажда убийства. Они будут убивать и грабить так же, как и прежде, но будут делать это, прикрываясь именем Господа. Они будут убивать других людей именем Божьим, потому что я учил их этому. Нет, они не обрадуют Господа.

— Ты сделал все, что от тебя зависело, — сказал я, вспомнив слова Анны, — и не повинен в происшедшем.

— Нет! — Голос Адемара вновь наполнился былой силой. Он достал из-под ночной рубашки поблескивающий драгоценными камнями крест. — Прежде этот крест был символом страдания, смирения и милосердия. — Он перевернул крест перекладиной вниз. — Я же обратил его в меч.

Я промолчал. Да и какими словами можно было его утешить? Я посмотрел на подрагивающее лицо Адемара, в котором жизнь боролась со смертью. Дыхание его стало неровным, сердце еле билось.

Совершенно неожиданно он успокоился, и я было решил, что жизнь покинула его. Но тут епископ прошептал тусклым голосом, словно говорил через завесу:

— Ты нашел убийцу Дрого?

Это был последний вопрос, который я ожидал услышать от него. Наверное, нарушение каких-то связей в его угасающем разуме вызвало столь отдаленные воспоминания.

— Здесь замешан один сарацин. Дрого на какое-то время впал в ересь, и исмаилит воспользовался этим, втянув его в гораздо худшее зло. За поклонением идолам последовало отступление от веры. Исмаилит хотел сделать из Дрого своего послушного агента. По его наущению Дрого заманил Рено в укромную ложбину и зарезал его только для того, чтобы показать свою верность.

По горькой иронии судьбы, человек, убийц которого я разыскивал, сам оказался убийцей.

Адемар кивнул, не отрывая головы от подушек, и попытался лечь удобнее. Даже в таком положении он испытывал постоянную боль, и это лишний раз свидетельствовало о том, что жить ему осталось недолго. Дыхание его слабело с каждой минутой.

— Я гулял по полям, — прошептал он. Его мысли расплывались. Трудно было понять, говорит ли он о недавних событиях или вспоминает о своей жизни. — Гулял и молился. Я обнаружил их в этой ложбине.

Я застыл от удивления. О чем это он вспоминает?

— Они обнимались как братья. Он отступил назад и поцеловал Рено в щеку, а потом вонзил нож ему в сердце. Тот рухнул без единого слова.

В комнате царила мертвая тишина. Смолкли даже голоса стоявших во внутреннем дворике стражей, хотя они, конечно же, не могли расслышать слабеющего, еле слышного голоса своего владыки.

— Я видел и сарацина. — Адемар вновь открыл глаза и устремил взгляд куда-то в потолок. — Он прятался за валуном. После того как произошло это страшное убийство, он взвалил тело Рено себе на спину и ушел, оставив Дрого в ложбинке.

— Ты видел, как Дрого убил Рено? — выдохнул я. Адемар перевел взгляд на меня.

— Деметрий, принеси мою ризу. Она лежит в сундуке.

Мне хотелось задать ему множество вопросов, но, совладав с собой, я раскрыл большой, обитый железом сундук, достал из него невероятно тяжелое алое епископское облачение с золотым шитьем — изображениями Спасителя, апостолов и пророков — и попытался набросить его на плечи Адемару.

— А теперь приподними меня.

Я пропустил руку епископу за спину и посадил его так, чтобы он видел не только само окно, но и то, что за ним. Медленно повернув голову, он посмотрел на холмы.

— Где-то там находится Земля Обетованная, земля Израиля. Я не смог добраться до нее, однако Господь сподобил меня ее увидеть…

Я продолжал поддерживать его за спину.

— Я отправляюсь к Нему, — прошептал Адемар. — Может быть, мне следовало сохранить свою тайну, но я не могу. Не могу… — И без того тихий голос епископа стал еле уловимым. — Не понимаю, как он мог убить так безжалостно, так бесстрастно…

Я осторожно опустил на подушку голову Адемара. Шея епископа стала совсем тонкой, и я боялся ненароком сломать ее. В горле у владыки заклокотало, и я, испугавшись, что он вот-вот умрет, стал молить Господа отсрочить кончину Адемара. Мною двигало не столько сострадание, сколько страстное желание узнать его секрет.

— Знаешь, что он мне сказал? — пробормотал епископ, лицо которого неожиданно стало по-юношески гладким.

— Что Бога нет? — предположил я. Глаза Адемара расширились от удивления.

— Да. Он сказал мне, что Бога нет, что священники либо лжецы, либо глупцы, что в убийстве нет ничего дурного, поскольку греха тоже не существует. После этого он рассмеялся мне в лицо и назвал меня шарлатаном.

— И ты убил его?

По щекам моим катились слезы, но я их не замечал.

— Да. Я сразил его своим мечом, ибо не мог слушать его ужасных слов. Дрого был не просто убийцей. После всех этих страданий и битв он предал самого Господа и при этом смотрел на меня с наглой ухмылкой! — Тело Адемара вновь стало сотрясаться от кашля. — Он отрицал существование Бога и объявил себя всемогущим. Он убил своего друга, полагая, что никто не осудит его за это. Но там был я, и потому мне пришлось вершить суд! В порыве гнева я зарубил Дрого и начертал у него на лбу знак Каина, дабы люди узнали в нем убийцу. Я оставил его труп на съедение стервятникам и покинул это зловещее место.

— Где я его и нашел.

Адемар утвердительно кивнул и вновь погрузился в забытье. Я коснулся рукой его шеи и, почувствовав едва ощутимую пульсацию, выглянул в окно, пытаясь совладать с охватившей меня скорбью. За последний год моя вера подвергалась испытанию голодом и смертоубийством, болью и отчаянием. Теперь я не знал, во что и верить.

Епископ дотронулся до моей руки, силясь что-то сказать.

— Дать воды?

Я поднялся со скамейки, радуясь самой возможности движения, и поспешил в другой угол комнаты, где стоял стол с каменным кувшином и чашкой. Часть воды выплеснулась мне на пальцы. Вода оказалась теплой и слегка солоноватой на вкус. Впрочем, Адемару было уже все равно. Я поднес чашку к его губам и после того, как он сделал несколько глотков, отер его губы своим рукавом.

— Я раскаиваюсь в этом, Деметрий. — Он вновь изо всех сил сжал мою руку. — Я убил Дрого за то, что он хулил Бога, но в своем гневе я совершил то же самое преступление. Нет, я поступил еще хуже! Он убивал, отрицая Бога, я же убивал во имя Бога! Я увидел перед собою зло и попытался его уничтожить, и в тот же миг оно поглотило меня! Я заслуживаю самого сурового наказания!

Не зная, что на это ответить, я вновь поднес чашу к его губам. По небу кружила большая птичья стая, со двора потянуло дымком. Начинало вечереть. Что?

Услышав какой-то шепот, я перевел взгляд на Адемара и понял, что обманулся. Он уже не смог бы сказать мне ни слова. Его незрячие глаза были широко открыты, а голова упала набок, словно он хотел увидеть чье-то давно забытое лицо. Трясущимися руками я надел на него церковное облачение, потом снял с шеи свой серебряный крестик и положил ему на грудь, надеясь, что он ему пригодится.

Священники и рыцари, стоявшие в коридоре, встретили меня подозрительными взглядами.

— Он заснул, — сказал я, — и просил полчаса его не беспокоить.

Во дворике, выложенном синей плиткой, толпился народ. Новость о резком ухудшении состояния епископа, похоже, успела облететь весь город, и здесь собралось великое множество рыцарей, священников и паломников. Среди прочих я заметил Боэмунда, который был на целую голову выше своих сторонников, и герцога Готфрида, шептавшегося о чем-то с Робертом Нормандским. Здесь присутствовал даже смертельно бледный и обиженный на всех граф Раймунд. Не обращая на них внимания, я протолкался через толпу и вышел через ворота виллы.

Прямо передо мной лежал путь в город, однако я не спешил возвращаться. Вместо этого я стал карабкаться вверх по склону, пробираясь между зарослями терна и скалами. Обнаружив на откосе большой валун, я уселся на него и стал рассматривать окрестные земли. Долина уже тонула в тени, хотя вершины холмов и верхняя часть горы все еще были залиты золотистым светом.

Я сидел на этом камне очень долго, не меньше часа. Порой я разглядывал долину, порой устремлял взгляд к далекому горизонту, где смешиваются думы, воспоминания и мечты. Многие из мучивших меня в последнее время вопросов так и остались без ответа, однако меня несказанно утешала сама возможность размышлять над ними. Сколько сил и жизней было отдано во имя Божье христианами, язычниками и откровенно безбожными людьми! Но могли ли надеяться на спасение все эти люди? Господь не взваливал на них этого креста. Они взяли его самочинно и при этом искренне удивлялись тому, что Бог оставил их. Мы решили испытать свою веру, но она не выдержала этого испытания. Перед самой своей кончиной Адемар, к которому вновь вернулась ясность мысли, говорил о том, что Господь будет сурово судить нас за все наши деяния, и о том, что мы заслужили это наказание.

Небо над западными холмами стало меркнуть, и на гору тут же опустились сумерки. Я поднялся с камня, вспомнив о том, что внизу меня ждут Анна и Сигурд.

Прежде чем отправиться в путь, я обернулся. На фоне быстро темневшего неба горы представлялись пурпурными тенями, лежавшие между ними долины были покрыты мраком. Я не видел теперь ни Оронта, ни шедшей вдоль него дороги.

Дороги, за которую мы так долго сражались.

Дороги на Иерусалим.

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

Битва за Антиохию стала для первого крестового похода чем-то вроде Сталинграда. В обоих случаях нападающая сторона быстро продвигалась в глубь вражеской территории, после чего надолго останавливалась перед стенами больших и хорошо укрепленных городов. В обоих случаях осаждающая сторона сама попадала в осаду, хотя в первом случае крестоносцам и удалось прорвать ее и одержать победу. В противном случае планы Папы Урбана рухнули бы точно так же, как в 1942 году окончательно рухнули планы Гитлера. Нет ничего удивительного в том, что осада эта была отмечена жадностью, интригами, вероломством и небывалой жестокостью. Представляя определенную фактологическую и хронологическую картину и выписывая характеры персонажей, я пытался хранить верность историческим источникам (крайне противоречивым). Лишения, которые претерпело воинство крестоносцев, внезапное взятие города за два дня до подхода армии Кербоги, обретение Копья Лонгина и неожиданная победа над превосходящими силами противника не являются моим измышлением. Тогдашние летописи считали происшедшее чудом. Что касается современных историков, то они также не смогли представить сколько-нибудь вразумительных объяснений.

Единственное, в чем я существенно погрешил против истории, так это в вопросе о еретиках. Источники ничего не говорят о появлении еретиков в рядах крестоносцев — об этом не преминули бы сообщить церковные хронисты, всячески прославлявшие папские успехи. Вместе с тем нам известно, что крестоносцы действительно сталкивались на своем пути с еретиками. Помимо прочего, мы можем говорить и о сильном пуританском элементе, присущем участникам похода, не участвовавшим в сражениях; они нередко выступали против упаднических настроений лидеров похода. Памятуя о том, как последние вели себя той ужасной зимой 1097/98 года, и о том, что средневековому сознанию духовная и политическая сферы представлялись чем-то неразрывным, мы вправе предположить, что естественный социальный протест мог привести паломников к теологическим измышлениям достаточно радикального толка. Длительные страдания и необычная обстановка, в которой оказались эти весьма набожные люди, могли породить в их среде весьма далекие от ортодоксии идеи, тем более что они находились не где-нибудь, а на Ближнем Востоке, в колыбели различных вер. Описываемые мною еретические взгляды основаны как на идеях, характерных для рассматриваемого периода, так и на более живучих воззрениях и не являются отражением позиций какой-то конкретной секты.

Чарльз Финч

«Прекрасная голубая смерть»

Моей матери

## Глава 1


Судьбоносную записку доставили как раз, когда Ленокс устраивался поудобнее в своем кресле после долгого утомительного дня в городе. Он медленно прочел ее, затем отдал назад Грэхему и велел выбросить. Содержание записки вызвало краткий миг озабоченности, но тут же, слегка нахмурившись, он взял вечерний выпуск «Стандарт» и распорядился подать чай.

Была зима 1865 года, люто морозное начало вечера, и снег мягко укрывал лондонский булыжник. Часы только что пробили пять, и на город опускалась темнота — газовые фонари уже горели, лавки начинали закрываться, улицы заполняли деловые люди, возвращавшиеся домой.

Такой день Ленокс предпочел бы провести у себя в библиотеке, проглядывая пару-другую книг, вытаскивая атласы, развертывая карты, дремля у камина, смакуя вкусные блюда. Он писал бы письма своим друзьям и корреспондентам, а может быть даже, погоде вопреки раз-другой вышел бы прогуляться вокруг квартала.

Но увы, сбыться такому дню было не суждено. Ему пришлось отправиться в Ярд, хотя он уже представил инспектору Итедеру исчерпывающее, как он полагал, изложение «Дела Изабель Льюис».

Это было интересное дело — Мальборовская подделка, получившая широкую огласку, — интересное, но по сути относительно простое. Семье никак не следовало обращаться к нему. Типичная неудача Итедера — отсутствие воображения. Ленокс пытался быть снисходительным, но инспектор раздражал его свыше всякой меры. Какая часть его разума воспрещала ему представить себе, что женщина, даже исполненная светскости, как Изабель Льюис, способна совершить преступление? Можно либо блюсти приличия, либо вести расследование. Но не одновременно. Итедер принадлежал к тем людям, которые поступают служить в Ярд частично ради власти, а частично из чувства долга, но только не потому, что таково их призвание.

Ну-ну, это, во всяком случае, позади. Он промерз до мозга костей, на его столе лежит стопка писем, ждущих ответа, но это, во всяком случае, уже позади. Он проглядывал заголовки в газете, которая опасно свешивалась ему на ноги, и грел руки и ступни перед ярко пылающим огнем.

Есть ли блаженство, которое сравнится с жаром огня, чистыми носками и поджаренными ломтиками хлеба в холодный день? А, вот и чай! И Ленокс почувствовал, что наконец-то он может навсегда выбросить из головы Итедера, Ярд и женщин-преступниц.

Он сидел в длинной комнате на втором этаже своего дома. Окна, ближайшие к двери, выходили на улицу, где он жил — Хэмпден-лейн. Напротив окон был большой камин, а перед камином стояли кресла, обитые красной кожей, где он и сидел сейчас в окружении столиков, заваленных книгами и документами. Посредине комнаты стояли два кожаных дивана, а у окна — дубовый письменный стол. Две остальные стены были увешаны книжными полками, хранившими его библиотеку, собранную за годы и годы.

Ленокс был человеком лет сорока, с каштановыми волосами, еще не тронутыми сединой. В юности его отличала худоба, да и теперь он, хотя и прибавил в весе, оставался высоким и худым с прямой осанкой, однако в отличие от многих высоких и худых мужчин — без намека на неприятный аскетизм.

Румяные щеки, приятная улыбка и короткая бородка, модная среди членов Парламента. Его ясные карие глаза порой теряли благодушие, становились остро-проницательными, стоило ему сосредоточиться на идее или подозрении.

Если в двадцать лет он был сама целеустремленность, иногда граничившая с манией, то к сорока смягчился и теперь предпочитал сидеть перед жарким огнем и читать газету с чашкой чая в руке. Он всегда любил своих друзей и родных, но теперь общение с ними приносило ему больше удовольствия. Он всегда любил свою работу, но теперь позволял себе чаще отвлекаться от нее. По воле судеб он так и не женился, и теперь был закоренелым холостяком, приятным в общении, но со сложившимися привычками, и чувствовал себя дома куда уютнее, чем в честолюбивые годы своей юности. По собственному мнению, Ленокс ничуть не изменился, но, разумеется, он в чем-то стал другим, как происходит со всеми людьми.

Чайный поднос стоял на столике возле его кресла, рядом со стопкой книг, часть которых упала на пол еще накануне вечером. Слуги давно научились оставлять библиотеку в том виде, в каком ее оставил он, и только иногда вытирали пыль. Он налил чай в чашку почти до края, всыпал большую ложку сахара, плеснул молока, а затем сосредоточил внимание на тарелке с жареным хлебом. Грэхем заботливо добавил еще и небольшой кекс — редкое баловство, но, с другой стороны, день был трудным.

После нескольких чашек чая, пары ломтиков хлеба и куска кекса он удовлетворенно отодвинул поднос, уронил газету на пол и взял тонкий томик в кожаном переплете — недавно вышедший «Малый дом в Оллингтоне» Троллопа, который он читал неторопливо, чтобы посмаковать вдосталь. Сегодня он позволит себе две главы: еще одно небольшое вознаграждение за то, что не дрогнул ни перед инспектором Итедером, ни перед жуткой погодой.

Вскоре вошел Грэхем, чтобы забрать поднос.

— Простите, сэр, что я вас беспокою, — сказал он, — но будет ли ответ на письмо леди Грей?

— На улице ужасно холодно, Грэхем.

— Да, сэр?

— Прямо-таки ужасно холодно. Так и ждешь встречи с прогуливающимся по улице тюленем.

— Но теперь вы согрелись, сэр?

— Да, чуть-чуть. Я просто вспоминал холод.

— Правда, сэр?

Ленокс вздохнул.

— Полагаю, однако, мне придется пойти в соседний дом.

Наступила пауза, пока он мрачно смотрел на огонь.

— К леди Грей, сэр? — сказал Грэхем.

Ленокс не отозвался, сохраняя мрачный вид. Наконец он сказал:

— Да, к леди Грей. Только мне это поперек горла.

— Грустно слышать, сэр.

— На улице мерзкий холод.

— Да, сэр.

Ленокс мрачнел все больше и больше.

— Ну, ничего не поделаешь, — вздохнул он.

— Нет, сэр.

Ленокс снова вздохнул.

— Ну, так вы приготовите мои вещи?

— Разумеется, сэр, — сказал Грэхем. — Значит ли это, что вам не угодно ответить…

— Нет, нет, нет. Я потому и иду туда.

— Слушаю, сэр.

Дворецкий вышел, а Ленокс встал и подошел к окну за столом. Он так предвкушал вечер у камина! Но это глупо, подумал он. Всего-то пройти до соседнего дома. Пожалуй, надо надеть сапоги — они валялись под столом рядом с открытым экземпляром «Много шума…», — и приготовился пойти. Он надеялся, что сапоги уже достаточно высохли. И, собственно говоря, предвкушал встречу с леди Джейн.

Леди Джейн Грей была бездетной вдовой слегка за тридцать и жила через дом от него. Чуть ли не самый его близкий друг во всем мире. Так было со времени их детства в Сассексе. Сэр Эдмунд, старший брат Чарльза, одно время был влюблен в леди Джейн, но тогда они все были много моложе — Чарльз только-только окончил Харроу и собирался поступить в Оксфорд.

Ленокс и леди Джейн соседствовали на Хэмпден-лейн, проживая бок о бок в ряду серых каменных домов в крохотном переулке сразу за Сент-Джеймским парком в районе Мэйфер. Уже некоторое время Мэйфер считался самым фешенебельным адресом в Лондоне, включив Пиккадилли-серкус в самое свое сердце — и тем не менее Ленокс решил поселиться тут только из-за близости парка, куда ходил с отцом, когда был ребенком.

Парк окружали дворцы: Букингемский дворец слева, Сент-Джеймский дворец справа и Вестминстерский дворец, более известный как Парламент, прямо впереди. Как и многие другие лондонские парки, свою жизнь он начал, как угодье, где Генрих VIII стрелял оленей, но Карл II, которым Ленокс восхищался в школьные годы, открыл его для публики и часто сам кормил там уток, имея возможность беседовать со своими подданными.

Всего лишь тридцать лет назад каналы были превращены в озера, в озерах обитали лебеди, берега обсадили красивыми ивами. Зимой люди катались там на коньках, а летом прогуливались по ослепительно зеленым газонам, и в любое время года почти каждый вечер Ленокс гулял там — во всяком случае, когда не расследовал очередное дело.

Глядя в окно своей библиотеки, Ленокс видел, как трубы над Хэмпден-лейн, подобно его собственной, изрыгают клубы черного дыма, и он видел, что все дома ярко освещены, а внутри либо подают чай, либо как раз заканчивают чаепитие.

Он отошел от окна и сказал себе, что через несколько минут подчинится требованию записки. Может быть, у Джейн хотя бы найдется для него еще чашечка чая. А пока Грэхем занимался его вещами, он подобрал газету и с горячим интересом почитывал про выпады, которыми обменивались Дизраэли и Рассел, поскольку заседания Парламента как раз начались.

## Глава 2


Даже его жалкие сапоги, которые весь день подводили Ленокса, преодолели коротенькое расстояние до соседней двери, почти не промокнув заново. Он принялся стучать в эту дверь, бодро выкликая: «Леди Джейн!» в окно сбоку.

В качества Ленокса, которые позволили ему в его эпоху стать, пожалуй, самым выдающимся детективом-любителем, входила, в частности, его память. Он без малейшего напряжения припоминал места совершения преступлений, лица и уж тем более записки своих друзей. Записка леди Джейн гласила:

Милый,

ты не заглянешь до ужина, где-нибудь в начале седьмого? Кое-что случилось. Пожалуйста, Чарльз.

Твоя верная и т. д.

После секундной тревоги Ленокс решил сохранять спокойствие. Близкие друзья посылают подобные записки друг другу по самым пустячным поводам. Он все больше приходил к убеждению, что это так и есть: какая-нибудь из ее племянниц влюбилась в неподходящего человека, какой-нибудь из ее племянников влез в карточные долги — обычные причины, когда она искала совета у Ленокса.

Дворецкий леди Джейн был неимоверным толстяком по фамилии Керк. Он поступил к ней на службу тогда же, когда Ленокс нанял Грэхема, и с той поры дворецкие поддерживали тесную дружбу, хотя Грэхем как будто давал понять, что чуть-чуть не одобряет обжорство Керка. Теперь Керк открыл дверь на стук Ленокса с более озабоченным видом, чем обычно, и проводил его в гостиную, где леди Джейн сидела в ожидании.

Она была очень миловидной женщиной, почти бледной, с темными волосами, розовыми щеками и алыми губами. Ее глаза были серыми, часто словно посмеивались, но никогда не бывали саркастическими, и в них светился ум. Она была в обычной своей белой блузке и в серой юбке.

Ее мужем был капитан лорд Джеймс Грей, граф Дийр, и она вышла за него, когда им обоим было по двадцать. Почти сразу же он погиб в схватке на индийской границе, и с тех пор она жила в Лондоне одна, хотя часто гостила у своих родных, которые были соседями Леноксов в Сассексе.

Второй раз замуж она не вышла и считалась одной из законодательниц лучшей части высшего света. Таково было уважение к ней, что никто не осмеливался даже шепотом задать вопрос о ее дружбе с Леноксом, которая была долгой и очень близкой — пожалуй, самой близкой и в ее жизни, и в его, но, безусловно, несколько странной, учитывая общепринятые ограничения, управлявшие отношениями между мужчинами и женщинами. Ленокс полагался на нее как на умнейшую и добрейшую из всех, кого он только знал.

Гостиная леди Джейн была эквивалентом библиотеки Ленокса, и он наизусть мог бы перечислить все, в ней находившееся. Довольно широкая комната, тоже выходившая окнами на улицу. Правую сторону увешивали картины с сельскими пейзажами, а в дальнем конце был камин, почти достигавший потолка, с бронзовой статуей герцога Веллингтона на каминной полке, слева же стояло бюро. На середине комнаты располагались кушетки, и на одной из них, розовой, всегда сидела леди Джейн.

И она сидела там, когда вошел Ленокс.

— Ах, Чарльз! — сказала она, вставая и бросаясь к нему.

Дело было не в заблудшем племяннике, сразу понял он. Произошла какая-то серьезная беда. Он взял ее руки в свои и подвел к кушетке.

— Ты уже пила чай? — спросил Ленокс.

— Нет, я совсем забыла, — ответила она. — Керк…

Она умолкла и поглядела на Чарльза, все еще сжимая его руки.

— Керк, — сказал он дворецкому, по-прежнему стоявшему в дверях. — Принесите нам два стаканчика теплого бренди. И пусть кто-нибудь займется камином. А затем принесите нам чаю и чего-нибудь перекусить.

— Слушаю, сэр.

Ленокс посмотрел на леди Джейн и улыбнулся ей.

— Все будет хорошо, дружище.

— Ах, Чарльз, — снова сказала она с отчаянием.

Вошел лакей и подал им по стаканчику в серебряной оправе. Леди Джейн осушила свой стаканчик, а затем и стаканчик Ленокса, который он отдал ей, а лакей тем временем орудовал кочергой в камине. Затем она заговорила:

— Нелепо, я знаю, но у меня такое ощущение, будто я в шоке.

— Что случилось, дорогая? — спросил Ленокс.

— Ты помнишь девушку по имени Пруденс Смит, Чарльз, мою горничную? Мы называли ее Пру.

Он помолчал, вспоминая.

— Нет, не помню, — сказал он.

— Месяца три назад она ушла в услужение к Джорджу Барнарду, потому что ее жених — один из его лакеев.

— И что с ней случилось?

— Она умерла, — сказала леди Джейн и допила последний глоток бренди в стаканчике, чтобы успокоить нервы.

— Я крайне сожалею, — отозвался он.

— Я знаю, — сказала она. — Это так ужасно!

— Тебе известна причина ее смерти?

— Мне кажется — яд. Вот что сообщила наша горничная. Это она услышала о случившемся.

— Убийство?

— Или самоубийство. Я не знаю.

— Ужасно!

— Не будет ли слишком…

— Ни в коем случае.

— Я надеялась…

— Конечно же, — сказал он.

Ленокс выглянул наружу. Начать придется сейчас же. Снег валил еще более густо, уже почти стемнело, но он обернулся к ней с бодрой улыбкой и сказал:

— Пожалуй, мне лучше пойти, пока след еще свеж.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Ах, Чарльз! Ты так добр. Особенно в столь холодный день.

Он посидел с ней еще несколько минут, говоря о том о сем, стараясь развеселить ее, а потом попросил у Керка свою шляпу. Леди Джейн проводила его до двери и помахала на прощание, когда он сел в кеб и приказал извозчику везти его на Бонд-стрит.

Джорджу Барнарду это не понравится, размышлял Ленокс по дороге. Он отличался колоссальной гордостью, которая равно распространялась и на прекраснейшие его картины, и на неизменнейшие кастрюли и сковородки в его кухне. Смерть от яда в его доме при его собственном властном понятии о законе и порядке и его несгибаемой уверенности, что практически весь мир сообразуется с его часами!

Он был политик, в прошлом член Парламента, хотя последнее время получал назначения на более постоянные посты в правительстве. Он и Ленокс были друзьями, а точнее сказать — знакомыми, и часто приходили в соприкосновение. Леноксу чуть-чуть недоставало честолюбия, чтобы числиться среди вернейших друзей Барнарда. А к тому же он начинал при избытке денег.

Барнард, по контрасту, вырос в обедневшей респектабельности средних классов где-то чуть южнее Манчестера — далеко-далеко от Уайтхолла. Как он приобрел свои деньги, оставалось великой тайной, и лондонское избранное общество постоянно гадало об этом. Некоторые говорили, что первые свои капиталы он нажил игрой на бирже или — о, ужас! — торговлей, но даже будь то или другое правдой, он уже давно отряхнул этот прах со своих ног. В Лондоне он водворился в качестве консервативного члена Парламента, но быстро сменил избираемое правительство на неизбираемые посты.

В данное время Джордж Барнард пребывал директором Королевского монетного двора, в должности, которую когда-то занимал сэр Исаак Ньютон, чем объяснялось то, что он принялся скупать на аукционах вещи бессмертного физика. На посту директора Монетного двора он показал себя превосходно, трудясь в поте лица — по мнению большинства, видимо, из-за бескорыстной любви к объекту своих трудов — деньгам.

Единственной причудливой страстью Джорджа Барнарда были орхидеи. Его дом увенчивала стеклянная оранжерея, куда он допускал лишь немногих, и где он с нежностью культивировал свои цветы, расщепляя их прелестную окраску в поисках идеально тонкого оттенка, тщательно следя за дозами воды и солнечного света, получаемыми каждым растением. В свои редкие отпуска он отправлялся в далекие путешествия в поисках экземпляров не менее редких. Географические направления для него роли не играли — если, конечно, не определить какой-нибудь вид орхидеи как географическое направление.

Тут Ленокс мог отдать ему должное: в области избранной им страсти его отличала щедрость. Приезжая на званый вечер, он преподносил хозяйке дома цветок исключительной красоты и редкости, выбранный в полном соответствии с ее темпераментом и стилем. Но в его доме хозяйки не было: Барнард оставался завзятым холостяком.

Поговаривали, что светское расписание Джорджа Барнарда легко установить, прослеживая его орхидеи от адреса к адресу. В зависимости от того, к кому вы обращали свой вопрос, эту его манеру называли или очаровательной, или приторно-слащавой. Ленокс придерживался в этой дилемме нейтралитета, хотя не будь Барнард таким респектабельным, таким надежным, таким незапятнанно безупречным, он, на взгляд Ленокса, выглядел бы зловещим.

## Глава 3


К тому времени, когда кеб остановился перед домом Барнарда, часы Ленокса дотикали почти до семи. Ведь прежде он заехал на Бонд-стрит, чтобы забрать своего друга Томаса Мак-Коннелла, а это заставило его сделать порядочный крюк.

Как он совершенно верно догадался, первым решением Барнарда было вызвать из Скотланд-Ярда полицейского достаточно высокого чина. И судя по остановившемуся у дома другому экипажу, представлялось вероятным, что это Дженкинс, молодой сыщик. При иных обстоятельствах Ленокс не имел бы ничего против его присутствия, однако он догадался, и опять-таки совершенно верно, что владелец дома велел Дженкинсу приехать одному. Суть сводилась к борьбе между потребностью Барнарда сохранить все под спудом и его потребностью проявить свою власть. Если Барнард устроил все по-своему, не будет ни врача, ни положенного осмотра помещения, а только категоричное распоряжение покончить с делом, и побыстрее.

Потому-то Леноксу и понадобилось непременно захватить с собой Томаса, врача по профессии.

Дом был очень большой, желтый, из тех, которые иногда называют особняками. Над дверью красовался аляповатый герб (Ленокс всякий раз морщился, когда видел его), каждое из десятков окон светилось. У Барнарда всегда был избыток гостей. Кроме того, он устраивал вечера для избранных, и уже приближалось время знаменитого ежегодного бала.

Ленокс осторожно вылез из экипажа, остерегаясь слякотного месива у тротуара. Еще совсем недавно он радостно предвкушал ужин и вечер в своей библиотеке, но эта утрата не могла заглушить пробуждающееся волнение в мыслях: как знать, что поджидает его внутри этого дома, куда оно поведет его и как завершится? Он любил свою работу.

Барнард стоял на крыльце, занятый серьезнейшей беседой с молодым сыщиком, когда заметил приближающихся Ленокса и Томаса.

— Чарльз! — воскликнул он.

— Джордж, как вы? — сказал Ленокс. — Соболезную по поводу произошедшего.

— Ужасно. И в моем доме. Без конца неприятности, знаете ли.

— Девушка прислуживала наверху?

— О, да! Всего две недели или около того, иначе я бы сумел заметить такую возможность и предотвратить ее.

— Разумеется, — сказал Ленокс. Барнард уже присочинял: ведь леди Джейн сказала, что прошло три месяца. — Я здесь потому, что Джейн попросила меня помочь.

— В этом нет необходимости, — отрезал Барнард. Возникла пауза. — И как Джейн?

— Неплохо, насколько я могу судить.

— Тем не менее, никакой необходимости нет. Ни малейшей. Этим занимается Дженкинс, человек, на которого можно положиться. — Он говорил так, будто Дженкинса тут не было.

— Вы знакомы с Томасом Мак-Коннеллом, Джордж?

— Не имел этой чести. Джордж Барнард, — ответил он, протягивая руку.

— Очень рад, — сказал Томас, который знакомился с Барнардом уже десятки раз.

Наступило короткое молчание, а затем Ленокс снова заговорил.

— Тем не менее, Джордж, — сказал он, — вы не станете возражать, если мы поглядим сами? Чтобы успокоить Джейн.

Барнарда эта просьба заметно встревожила, и он помолчал, прежде чем ответить. Он прикидывал, насколько желание угодить леди Джейн, у которой он хотел быть на хорошем счету, перевешивает досаду из-за появления Ленокса. Наконец он сказал:

— Ради Джейн, пожалуй. Но Дженкинс уже обо всем позаботился. Говорит, нам нужен врач, но я не понимаю зачем. Самоубийство, вне всякого сомнения.

— Самоубийство? — переспросил Томас.

— Самоубийство, — сказал Барнард категорически. — Есть записка, ясная как божий день. Но входите, если вам угодно.

— Спасибо, Джордж.

Он вошел в дом вместе с Томасом и Дженкинсом, а Барнард направился к величественной лестнице, видимо, выбросив их из головы. Леноксу этот парадный вестибюль был хорошо знаком по началам и концам званых вечеров, но теперь он впервые сосредоточил внимание на небольшой вызолоченной двери сбоку, которая с обратной стороны была гарантированно сколочена из дешевого дерева и пряталась под огромным зеркалом, одна из десятка укромных дверей, замаскированных по всему дому и ведущих вниз, на половину слуг.

Он открыл эту дверь, и из нее повеяло ароматами кухни. Барнард всегда умел угощать, этого у него не отнимешь.

Когда они спустились вниз, Ленокс подождал, пропуская Дженкинса вперед. Но, видимо, тот хотел сначала поговорить.

— Большая честь познакомиться с вами, мистер Ленокс. Нас ведь так официально и не познакомили.

— Для меня это тоже большая честь, — сказал Ленокс инспектору.

Томас отступил влево и отхлебнул из фляжки, и Дженкинс поспешил следом.

— Вот сюда, вниз, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Томас. — В домах с такой планировкой спальни слуг всегда слева, а кухня всегда справа.

Ленокс улыбнулся про себя и последовал за ними.

Они шли по чистому, хорошо освещенному коридору, несколько более широкому, чем ожидал Ленокс, с небольшими рисунками цветов в простенках между дверями. Некоторые двери были украшены теми или иными личными приметами: вышивка, гласившая «САРА», гирлянда, прикрученная к верхней петле. Кухонный шум позади все больше замирал, но до них продолжали доноситься звуки хлопотливой жизни дома.

Дверь в конце коридора была чуть приоткрыта. Томас остановился и спросил у Дженкинса, та ли это комната, и Дженкинс ответил, что та. Затем они в первый раз отступили, пропуская Ленокса вперед. Он надел кожаную перчатку на правую руку и распахнул дверь.

— Зачем перчатка? — поинтересовался Дженкинс.

Мак-Коннелл ответил за своего друга:

— Появился новый метод для ведения расследования — отпечатки пальцев. Вы о нем слышали?

— Нет.

— Человек по фамилии Гершель, магистрат в Индии, распорядился, чтобы арестанты рядом со своими подписями оставляли отпечаток ладони. Вначале — просто чтобы напугать их и заставить сознаться. Но затем он заметил, что отпечатки пальцев имеют свои индивидуальные отличия, и решил ограничиться ими вместо ладони целиком. Очень хитроумно. Пока еще дальше проб и ошибок дело почти не продвинулось, но мы с Леноксом согласны, что в этом что-то есть.

Дженкинс поглядел на тыльную сторону своей ладони.

— Отпечатки пальцев?

— Поверните руку, — сказал Мак-Коннелл с улыбкой.

— А! — воскликнул Дженкинс. — По-моему, я понял, что вы имеете в виду!

Ленокс тем временем вошел в спальню, готовясь осмотреть ее. Они увидели перед собой скромно убранную комнатку, ничем не примечательную, если вам доводилось видеть комнатки служанок, как и мертвые тела вроде лежавшего на кровати.

Но прежде — комната, подумал Ленокс. Трупы он обычно оставлял напоследок, потому что окружающие их улики могли скорее исчезнуть за короткий промежуток времени.

Комната выглядела совершенно квадратной и, несомненно, по форме и размерам была такой же, как все другие, выходившие в этот коридор. Справа к стене уютно прижималась узкая кровать. Слева, почти не оставляя прохода, стояли стол, комод и швейный столик. Высоко слева в задней стене было средней величины окно.

Комната, если возможно, выглядела еще более аккуратной, чем верхние этажи дома, загроможденные дорогими ошметками жизни Барнарда. На столе — ничего, кроме четырех предметов, которыми он займется чуть позже; и на комоде ничего, однако надо будет проверить все ящики; на швейном столике лежали обрывки ниток, но собранные в пучочек.

Что говорила комната о жертве? Либо девушка была крайне аккуратной, либо у нее было очень мало вещей, причем второе выглядело вероятнее. Однако она не была лишена вкуса: над кроватью прилеплена литография Гайд-парка, которую она, возможно, купила, гуляя в свои свободные полдня, или же получила в подарок от поклонника. И, открывая с помощью носового платка ящики комода, Ленокс убедился, что свою одежду она содержала в елико возможном порядке. Кроме вкуса, ее могла отличать и личная гордость.

Томас с Дженкинсом стояли в дверях, и даже когда Ленокс отошел в дальний угол, только прищурились еще более внимательно.

— Достаточно широкое для худого мужчины, — сказал Дженкинс, и Ленокс, не оборачиваясь, кивнул.

Дженкинс подразумевал средней величины окно, которое осматривал Ленокс. За ним открывался вид на шагающие по улице ноги почти на прямом пути к колесам его собственного экипажа. Окно, как сказал Дженкинс, было достаточно велико, чтобы в комнату мог проникнуть мужчина, или точно так же женщина могла бы выбраться наружу. Оно было распахнуто. В такой холодный день.

— Снаружи, вероятно, все слишком истоптано, чтобы удалось хоть что-то разглядеть. Царапины на подоконнике, которые нам стоит взять на заметку. Не понимаю, откуда они взялись. Он скользкий, как и пол под ним, но, вероятно, причиной растаявший снег. Дженкинс, — добавил Ленокс, — кто-нибудь из слуг заходил сюда?

— Нет, — сказал молодой инспектор. — Едва труп обнаружили, как мистер Барнард поставил у двери экономку. А экономка эта, видимо, смахивает на железную деву.

— А вы знаете, что такое железная дева,[170] сэр? — спросил Томас.

Дженкинс порозовел, не ответил, а сказал Леноксу:

— Никто из слуг, нет, сэр.

— А мистер Барнард не говорил вам, трогал ли он здесь что-то сам?

— Сказал, что нет. Брал только записку, вон ту, на столе.

— Так-так, — отозвался Ленокс.

Открытое окно сбивало его с толку, но, разумеется, потом все станет ясным. Он вернулся в центр комнаты и опустился на четвереньки. На полу не было ничего — ни пылинки, так сказать — ни под столом и комодом, ни под швейным столиком, ни на свободном пространстве. За одним исключением: на середине комнаты чуть сбоку от стола на полу были три-четыре пятнышка от чего-то. Он царапнул одно ногтем. Воск.

Он на секунду задумался над этим, отложил на будущее, а затем досконально исследовал пространство под кроватью, проведя пальцами по матрасу снизу и посветив свечой во все темные уголки.

Вот так, подумал он. Остается только стол и труп. Он встал на ноги и подошел к столу.

Из тонких сосновых досок, без ящиков, но на крепких ножках. На нем — пустой стакан со следами какой-то жидкости по краям; новая свеча, ни разу не зажигавшаяся; коричневый стеклянный пузырек с резиновой пробкой и разглаженный листок бумаги — записка с признанием в самоубийстве.

— Судя по всему, самоубийство, — сказал Дженкинс.

Ленокс прикинул. Он упомянет про то, что увидел (вернее, не увидел) немного погодя. Он не хотел, чтобы благоговение Дженкинса или смущение (кто мог бы предсказать, что именно) мешали бы ему, пока он будет заниматься столом.

— Да-да, — пробормотал он. — Да-да.

Он наклонился, оперся кулаками о столешницу и прочел записку:

Это слишком. Прости, Джеймс, я сожалею.

Подписи не было.

— Джеймс ее жених? — спросил Ленокс.

— Да.

— Он служит здесь?

— Да.

Ленокс призадумался и кивнул. Стакан и пузырек он возьмет домой, чтобы исследовать их там.

Но в первую очередь, подумал он утомленно, надо вывести молодого сыщика из заблуждения.

— Дженкинс, — сказал он, — вы полагаете, что это самоубийство?

— Так очевидно же, сэр.

— Я хотел бы, чтобы вы привели к нам Джеймса. Но не в эту комнату. Подыщите что-нибудь, где есть стол.

— Хорошо, сэр.

— И, Дженкинс, вам не пришло в голову, что на столе должно было бы лежать перо? Как подумалось мне.

Сыщик нахмурился.

— Перо, сэр?

— Чтобы написать записку.

— Но, может быть, оно в кармане?

— Форма горничных не имеет карманов: пережиток времени, когда полагали, что их отсутствие затруднит воровство.

Дженкинс посмотрел на труп.

— И в комнате его нигде нет?

— Нет, — сказал Ленокс, стараясь говорить помягче.

— Но ведь она вполне могла носить записку при себе.

— Не думаю, — сказал Ленокс. — Листок не помят и не складывался.

Дженкинс уставился на стол.

— Ну, может быть, она взяла перо где-то и вернула его на место? — сказал он.

— Замышляя самоубийство? Маловероятно. Конечно, твердой уверенности нет, но я готов побиться об заклад: мы обнаружим, что это убийство. Записку написал кто-то своим пером и оставил ее тут. Обратите внимание на маленькие кривые буковки — вероятно, кто-то старался замаскировать свой почерк. Судорожность подделывателей.

Дженкинс вздохнул.

— Да, видимо, вы правы. — Затем он посмотрел на Ленокса и сказал: — Я поищу жениха.

Ленокс кивнул. Потом, задумавшись, посмотрел на стол и на дверь, пока не пришел к какому-то выводу, а тогда повернулся к кровати.

— Томас, — сказал он. — Покойница.

## Глава 4


Из Шотландии, где он вырос, Томас Мак-Коннелл переехал в Лондон вскоре после завершения своего медицинского образования. Он был врачом. Через полгода после переезда у него уже была хирургическая практика на Харли-стрит, и он приступил к обзаведению репутацией. Это ему удалось скоро и впечатляюще. Он осваивал новейшие методики, а скальпелем владел с замечательным искусством. К тридцати годам он уже принадлежал к плеяде самых знаменитых лондонских врачей.

А затем в тридцать один год он женился. И, что важнее, женился выше себя — на леди Виктории Филлипс, которой тогда было девятнадцать лет. Мак-Коннелл был красив, имел порядочный капитал и происходил из хорошей семьи. Но во всех этих отношениях, по мнению цивилизованного мира, он бесконечно уступал Тото Филлипс, чьи красота, богатство и знатность превосходили любую меру, какую бы вы ни избрали.

Она вышла за Томаса Мак-Коннелла в тот же год, когда начала выезжать в свет, потому что, как было известно ее подругам, он совершенно не походил на мужчин ее круга и поколения. Эти мужчины были ее друзьями с детства и навсегда останутся ее друзьями. Но она никогда бы не вышла замуж ни за одного из них. Томас был более мужественным, менее дэнди, менее испорчен деньгами, и у него были собственные мнения о книгах, спектаклях, о городах на континенте, о красоте, о ее красоте, о ней самой. Их свадьба была великолепной, потому что хотя он и женился выше себя, но не настолько, чтобы выглядеть изгоем. Премьер-министр, друг отца Тото со школьной скамьи, почтил ее своим присутствием вместе с доброй половиной «Дебретта».[171]

Первые три года Томас и Тото были счастливы. Именно тогда Ленокс и познакомился с Мак-Коннеллом. Леди Джейн в определенном смысле была менторшей Тото — они приходились друг другу двоюродными сестрами, но держались как тетка и племянница, потому что мать Тото скончалась от горячки, когда ее дочери было всего одиннадцать лет. Так что Ленокс часто встречался с молодой парой. Томас заметно сократил свою практику, и они почти все вечера куда-нибудь отправлялись, а также много путешествовали вместе. Он охотно соглашался на ее светскую жизнь, а она столь же охотно соглашалась ежегодно навещать его родных в Шотландии.

Но первые три года миновали, а вместе с ними миновали и светлые дни их супружества. Томас к тому времени почти совсем оставил свою практику и начал много пить. Тото завела привычку полгода проводить в Лонгуэлле, поместье ее отца в Кенте неподалеку от Лондона, а ее муж оставался в столице.

Брак продолжал рушиться, и после пяти лет супруги редко появлялись вместе на публике, а по слухам, вообще друг с другом не разговаривали. Но что-то переменилось — либо они махнули на все рукой, либо решили спасти что возможно, — и теперь в возрасте тридцати шести и двадцати четырех лет их жизнь обрела перспективу. Ленокс всегда считал, что завершиться это может двояко: либо ледяной вежливостью, либо иной, более тихой любовью. Тото была такой молодой, а Мак-Коннелл таким идеалистом! Но, может быть, они сумеют найти какой-то компромисс. Во всяком случае, когда последнее время ему доводилось видеть их вместе, они словно бы подобрели друг к другу. Леди Джейн разделяла его мнение, а в подобных вещах на нее можно было положиться.

Однако прошедшие шесть лет нанесли значительный ущерб. Тото все еще занимала ведущее место в высшем лондонском свете, но Томас уже не блистал ни в каком смысле этого слова. Он больше не занимался хирургией и — что, пожалуй, было еще печальнее — утратил золотой ореол молодого человека, молодого красавца с идеалами и честолюбивыми помыслами. Пил он теперь значительно меньше, но все еще слишком много, чтобы брать в руки скальпель. После того как он женился на Тото, денег у него появилось столько, что он больше не нуждался в практике, а потому со временем продал ее за бесценок молодому родственнику Филлипсов. Все его труды, создание этой практики, его собственное место — да, и оно тоже — были поглощены семьей его жены.

Теперь в свободное время он занимался изучением всевозможных второстепенных предметов от химикалий до психологии. Последнее время первенство среди этих интересов заняли обитатели моря — Мак-Коннелл коллекционировал образчики редких рыб и млекопитающих, обитателей холодных вод, и жемчужиной его коллекции был безупречно заспиртованный Восточный Дельфин. Время от времени он отправлялся в поездки, иногда опасные, к берегам Гренландии и фьордов. По возвращении он презентовал свои находки Королевской академии, членом которой состоял, и помещал текст своей лекции в их журнале.

Но к медицине все это никакого отношения не имело. Разве что порой он брался за задачи вроде той, которая сейчас поставила его лицом к лицу с трупом Пруденс Смит. Ради такого удовольствия он помогал Леноксу, когда тот его просил, и хотя старался этого не выдавать, вновь испытывал намек на былое наслаждение от настоящей работы, волнение человеческого ума, исследующего человеческое тело.

Он был среднего роста и веса, с кудряво-белокурыми волосами, лицом, в эту минуту небритым и выдававшим злоупотребление крепкими напитками. Его глаза были полуприкрыты тяжелыми веками, но иногда смотрели очень проницательно. Когда Ленокс заехал за ним, он как раз послал мяч для гольфа поперек сумрачного бального зала своего дома в ожидающего лакея. Теперь, когда Ленокс поманил его к телу Пру Смит, он оборвал свои наблюдения и направился от двери к кровати.

Пру, заметил Ленокс, была почти красивой девушкой с золотистыми волосами. Примерно двадцати пяти лет, определил он. Хороший возраст для брака.

Мак-Коннелл наклонился над ней и, прежде чем коснуться ее, спросил:

— Должен ли я остерегаться смазать отпечатки пальцев?

— Не думаю, — сказал Ленокс. — На телах они не выявляются, метод еще слишком нов. Вообще, по-моему, в данном случае они ничего не дали бы, тут их слишком много. Если не считать стакана, который был чисто вытерт… Интересный факт.

Томас распрямился.

— Значит, ты предполагаешь, что на самом деле ее убил яд?

Ленокс задумался.

— Если это было самоубийство, в чем я сильно сомневаюсь, то, несомненно, убил ее яд. Если же это убийство, то убийца поступил бы крайне глупо, если б представил, будто она покончила с собой при помощи яда, а затем убил бы ее каким-то другим способом. Какой в этом толк?

— Если только он не предположил, что пузырек из-под яда сочтут неопровержимым доказательством.

— Потому-то я и пригласил тебя. Но, полагаю, ты обнаружишь, что причина смерти — яд.

— Согласен, — сказал Томас. — И все-таки…

Из нагрудного кармана он достал пару перчаток и надел их. Труп он начал исследовать с лица, покрытого землистой бледностью.

— Можно сразу отбросить некоторые из обычных ядов, — сказал он. — Они вызвали бы прилив крови к коже. Она выглядела бы раскрасневшейся.

Ленокс никак не откликнулся.

Томас расстегнул ее ночную рубашку настолько, насколько допускали приличия, но достаточно, чтобы убедиться, что и тут кожа не покраснела. Затем он приподнял рубашку и прощупал живот без какого-либо видимого результата. Затем одернул рубашку, лизнул свой большой палец и провел им по ее горлу и губам.

— На шее нет красноты, — сказал он. — Или синюшности. Ее не задушили, а губы выглядят нормально.

— Ты не хочешь, чтобы я на минуту вышел? — спросил Ленокс.

— Нет, — сказал Мак-Коннелл. — То есть, если ты сам не предпочтешь.

После чего он снял с нее всю одежду, если не считать нижнего белья. Провел ладонями по ее ребрам и осмотрел по очереди обе ноги. Каждую он приподнял под углом в сорок пять градусов и провел рукой под коленями. Затем перевернул тело набок и осмотрел спину.

— Непонятно, — сказал он. — Большинство ядов…

— Да? — подтолкнул его Ленокс.

— Не важно. Я понял.

Мак-Коннелл поднял обе ее руки и исследовал вены на внутреннем сгибе локтя.

— Как я и думал, — сказал он. — Покраснение!

Ленокс знал, что лучше промолчать. Мак-Коннелл ощупал тело повсюду, проверил все члены на окоченение и осмотрел шею под затылком. Затем выпрямился, накрыл тело снятой одеждой и сдернул перчатки.

— Что ты хочешь услышать в первую очередь, Чарльз?

Тут в дверях возник Дженкинс.

— Я отыскал жениха, Джеймса, он на кухне. Мистер Барнард был не слишком доволен, что его забирают, но я… Что вы нашли? — перебил он сам себя. — Касательно трупа?

Мак-Коннелл выразительно посмотрел на Ленокса.

— Что ее убило, Томас?

— Она не была ни заколота, ни задушена, ни застрелена. Короче говоря, она была отравлена. Яд она впитала сегодня днем между двенадцатью и часом, поскольку умерла она примерно в два часа, судя по окостенению тела и учитывая то, что использовавшийся яд убивает примерно за час. Смерть, я думаю, наступила между сорока пятью минутами второго и двумя. Полагаю, она уснула, что логично, так как яд, который я подозреваю, оказывает сильное снотворное воздействие. После смерти тело не трогали, и она была неподвижной в течение часа между впитыванием яда и смертью. Иначе ее лодыжки выглядели бы распухшими и покрасневшими.

— Понимаю, — сказал Ленокс.

— И еще одно. Убита она была относительно редким ядом: bella indigo — прекрасная голубизна. Название это иронично: вены в конечностях жертвы в зависимости от их величины краснеют. Соль в том, что иметь голубые вены — bella, то есть прекрасно, ибо тот факт, что они не покраснели, означает, что вы будете жить.

— Это распространенный яд? — спросил Ленокс.

— Напротив. Убийца, вероятно, прибегнул к нему, потому что его гораздо труднее определить, чем мышьяк или стрихнин. Собственно говоря, если вы разрешите небольшую демонстрацию, я проверю кое-какое подозрение.

Томас снова натянул одну из своих перчаток и подошел к столу. Из кармана жилета он извлек миниатюрную стеклянную чашечку и пакетик с гранулами. В привычке Мак-Коннелла было всегда иметь в карманах полезные приспособления или лекарства. Он поставил чашечку на стол, ссыпал в нее несколько гранул порошка и взял со стола пузырек без ярлыка.

— Полагаю, это яд, который мы должны счесть убившим девушку, — сказал он.

Ленокс кивнул.

— Смотрите, не появится ли фиолетовый цвет? Это будет bella indigo, — сказал он и выщелкнул капельку жидкости в миниатюрную чашу. Секунду не происходило ничего, а затем внезапно вся чашечка пожелтела.

— Как я и думал, — сказал он. И посмотрел на Ленокса. — Это пузырек с ядом. Вероятнее всего, мышьяк, а если нет, то какое-нибудь его соединение. Имеет смысл попробовать проследить его, поскольку иногда можно узнать, кто его приобрел по регистрационным книгам, которые ведут аптекари, и особенно, если он был куплен в Лондоне. Но, во всяком случае, одно совершенно точно. Содержимое пузырька в моей руке не убило девушку на кровати.

## Глава 5


— Это убийство, ведь так? — спросил Дженкинс.

— Да, — сказал Ленокс. Он медленно направился назад по коридору к кухне, испытывая сильную усталость. Шел уже девятый час, а ему предстояло сделать еще очень много. По меньшей мере придется поговорить с женихом, а затем с Барнардом. Завтра он примется за дело всерьез. Подобные минуты всегда бывали тягостными, когда факт убийства подтверждался, и расследование начиналось по-настоящему.

Кухня оказалась очень жарким квадратным помещением с низким деревянным потолком. В ней густо пахло крахмалом и мясом, но она была чистой. С одной стороны находился большой очаг, в котором пламя как раз замирало на раскаленных углях. С крючьев над ним свисали копченый окорок, куски говяжьей туши и корзинки с луком и чесноком, а другие съестные припасы громоздились на полках повсюду. Посередине стоял длинный деревянный грубо сколоченный стол, на котором готовилась еда, и над ним еще курился парок, так как служанки ошпарили его кипятком по завершении дня. Видимо, Барнард ужинал не дома. А возле стола сидел худой коротышка, зажимая голову в ладонях и иногда всхлипывая. Ленокс встал у стола, а Мак-Коннелл и Дженкинс остановились позади него.

— Джеймс? — сказал Ленокс.

Тот поднял на него налитые кровью глаза.

— Да, сэр?

— Я Чарльз Ленокс.

— Да, сэр.

— Я очень сочувствую вам, Джеймс. Со всей искренностью.

Рукопожатие было не совсем уместным, но Ленокс тем не менее потряс его руку.

— Спасибо, сэр.

— Боюсь, время сейчас ваш единственный друг.

— Да, сэр.

— Я знаю, у вас был тяжелый день, полагаю, более чем просто тяжелый, однако мне хотелось бы задать вам еще немного вопросов. Ради нее.

— Да, сэр.

— Ну, так вот. Вам известна какая-либо причина, по которой мисс Смит могла бы последние дни чувствовать себя несчастной? Вы с ней не ссорились?

— Господи, нет, сэр. Я провел с ней почти все утро, сэр, и она была веселой, дальше некуда.

Лакей снова зажал голову в ладонях, и Ленокс сел к столу рядом с ним.

— Томас, — спросил Ленокс, — могу я воспользоваться вашей фляжкой?

Мак-Коннелл извлек из своего жилета длинную фляжку.

— Хлебните, Джеймс, — сказал Ленокс.

— Сэр?

— Это джин, если не ошибаюсь.

Джеймс сделал быстрый глоток, а затем глоток побольше.

— Спасибо, сэр.

— Джеймс, — продолжал Ленокс, — я скажу вам правду. Есть все основания полагать, что мисс Смит умерла от чьей-то руки.

— Это не самоубийство?

— Нет, не самоубийство. Между нами говоря, к сожалению, сомнений почти нет.

— Ее убили?

— Да.

Молодой человек наклонился над столом, прядь волос скользнула по его лбу и упала на глаза. Он сжал кулаки, но не ударил ими по столу.

— Джеймс! — сказал Ленокс.

— Что?

— Вы не знаете никакой причины, почему это могло произойти?

Молодой человек все еще не отрывал глаз от стола. Его черные волосы растрепались, выглядели всклокоченными. Он переплел пальцы, вращая большими.

— Нет, — сказал он.

— И не знаете никого, кто бы мог это сделать?

— Нет.

— Как долго вы были помолвлены?

— Четыре месяца или около того. Она поступила сюда, чтобы быть… черт побери…

Ленокс помолчал, а потом предложил ему глотнуть еще джина. На этот раз Джеймс отхлебнул порядочно и не отдал фляжку назад.

— У нее были тут друзья?

— Только я, — сказал Джеймс. — Тут ей было плохо. До того плохо, что она хотела вернуться к леди Джейн. Все ее подруги были там.

— Прислуга здесь ей не нравилась?

— Она их всех ненавидела!

— Джеймс, с кем именно из прислуги она ссорилась…

— Чарльз, — перебил Мак-Коннелл, — можно мне?

— Да, — сказал Ленокс.

— Сорок фунтов за унцию bella indigo было бы мало.

При упоминании такой суммы Джеймс вздернул голову.

— Какие еще сорок фунтов?

— Не важно, — сказал Ленокс. — Благодарю, Томас.

Когда Джеймс поднял голову, стало ясно, что он заплакал. Он попытался скрыть это и не сумел.

— Джеймс, вы любили мисс Смит? — спросил Ленокс.

— Конечно, я…

— Я спросил не потому, что сомневаюсь. Прошу извинения за мою неделикатность.

Джеймс поглядел на него и снова заплакал.

— Держитесь, мой милый. Хлебните-ка еще джина, — предложил Ленокс, и Джеймс хлебнул. Ленокс вздохнул. — Мы можем поговорить позже.

Он похлопал Джеймса по плечу и повернулся в сторону лестницы. Томас подошел к столу и вложил две кроны в руку молодого человека.

— Пойдите-ка с приятелем в пивную. Совет врача. — Он улыбнулся, забрал свою фляжку и последовал за Леноксом.

— Сорок фунтов? — спросил Ленокс, пока они поднимались по лестнице.

— Если не больше.

— Было бы крайне умно со стороны лакея наскрести все полупенсы, какие он сумел бы, чтобы приобрести твое индиго, но, полагаю, ты прав.

— Скорее всего. — Томас допил из фляжки последний глоток джина. — Известишь меня, когда что-нибудь произойдет?

— Разумеется, — обещал Ленокс. — Приходи пообедать на этой неделе, и мы поговорим.

— Как скажешь.

Лестница осталась позади, и доктор вышел на улицу, но сразу же вернулся забрать у экономки пальто, которое было забыл.

— Желаю удачи, — сказал он и пересек тротуар, чтобы остановить кеб.

Дженкинс и Ленокс стояли в вестибюле — обширнейшем коридоре со стенами, расписанными эпизодами из мифов о Вакхе, и с серебряной пуншевой чашей на центральном столике, которой Барнард пользовался только на званых вечерах, утверждая, что она принадлежала Генриху V.

— Вы возьметесь за это дело, сэр? — спросил Дженкинс.

— Пожалуй. Старой дружбы ради.

— Надеюсь, мы сможем сотрудничать. Без Ярда ведь не обойдется.

— Полагаю, что так.

— Да.

— Тем не менее, для покойницы большая удача, что вы не ушли отсюда, удовлетворившись вердиктом Барнарда. У меня нет желания осуждать…

— Разумеется, разумеется, вы правы, — поспешно сказал Дженкинс. — Но я больше ничего не упущу, можете быть уверены.

Ленокс улыбнулся.

— Значит, мы разберемся что к чему.

Прекрасно, что в этот вечер расследованием занялся Дженкинс. В высоком чине, но еще молодой, один из немногих в Ярде, кто о нем не самого плохого мнения. Без сомнения, завтра все переменится.

В вестибюль неторопливо прошествовал Барнард.

— Джордж! — сказал Ленокс.

— Вы пришли к какому-нибудь заключению?

— Не совсем. Может быть, поговорим завтра утром?

— Ленокс, я, как вам известно, человек занятой.

— Но это абсолютно необходимо.

Барнард испустил мученический вздох.

— Ну, хорошо, — согласился он. — Позавтракаем здесь завтра в восемь?

Вид у него был такой, будто Ленокс попросил его поболтать с Даниилом, пока львы нагуливают аппетит.

— В восемь, — сказал Ленокс. — Но не мог бы я перед уходом побеседовать с вашей экономкой?

Ленокс прекрасно видел, что Барнард потерял всякое терпение. Тем не менее, Барнард подошел к сонетке и дернул ее. Менее чем через минуту в вестибюле появилась толстуха с суровым лицом и коротко подстриженными седыми волосами, облаченная в коричневое платье.

— Мистер Барнард?

— Это Чарльз Ленокс, а это человек из полиции. Ответьте на их вопросы.

— Слушаю, сэр.

— Я поужинаю в клубе. Я устал от этого. Девушка покончила с собой.

— Доброй ночи, сэр.

— Доброй ночи, Джордж, — сказал Ленокс. Барнард вышел за дверь. — Могу я узнать ваше имя, мэм?

— Мисс Гаррисон, сэр.

— Прекрасно. Мисс Гаррисон, не могли бы вы сказать мне, кто в настоящее время проживает тут?

Мистер Барнард, я, два лакея, две старшие горничные, одной из которых была Пруденс Смит, две младшие горничные, кухарка, кучер и мальчик на побегушках. Сверх того на этой неделе у мистера Барнарда гостят пять друзей.

— Пять? Бог мой! Ну, я их оставлю на потом, но не могли бы вы сказать мне, были ли они все здесь между десятью и двумя часами дня?

— Все пятеро, да. Они все были в гостиной, а затем кушали второй завтрак в эти часы, включая и мистера Барнарда.

— А прислуга?

— Все, кроме мальчика, отправленного с поручениями, либо внизу готовили завтрак, либо наверху прислуживали за столом.

— А какие-нибудь молочники, торговцы или еще кто-либо в том же роде не подходили к двери? Парадной или для слуг?

— Никто. Дверь я открываю сама. Мистер Барнард предпочитает экономку дворецкому.

— Я могу положиться на ваше слово? Никто?

— Да.

— Несомненно, мисс Смит наняли вы? Так?

— Нанимать слуг входит в мои обязанности.

— И следили за ее поведением?

— Да, сэр.

— В последние месяцы были ли в ее поведении какие-либо странности?

Судя по виду мисс Гаррисон, ей было физически трудно ответить, но после нескольких напряженных секунд она сказала:

— Нет, сэр. А теперь мне надо вернуться к моим вечерним делам.

Глава б

Узкая извилистая Хэмпден-лейн была окутана тенями, но в темноте смутно мерцали два фонаря. В доме Ленокса Грэхем еще не спал, не спала и леди Джейн, надеясь, что он заглянет к ней. И как ни был он утомлен, Ленокс остановил кеб у ее двери, которая так походила на его собственную: белая дверь серого дома.

— Джейн! — прошептал он в боковое окно.

Послышался шелест тихих шагов, и дверь чуть приоткрылась.

— Чарльз! Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Не то мы разбудим Керка, и он будет так зол!

Однако она, пожалуй, недооценила своего дворецкого, который на свой лад был так же надежен, как Грэхем: во всяком случае, когда они прокрались в тускло освещенную гостиную, он стоял там, держа поднос со спиртными напитками и сандвичами.

— С вашего разрешения, миледи, — сказал он, — могу ли я…

— Ах, Керк, милый мой человек, да, конечно, ложитесь спать. Благодарю вас от всей души.

Она улыбнулась ему, а затем села на краешек розовой кушетки посреди комнаты, чтобы налить им по стаканчику. Ленокс заметил раскрытую книгу, лежащую на стуле у окна переплетом вверх, и понял, что в ожидании она сидела там, чтобы увидеть его еще на улице. Ленокс отошел к бюро — у нее было еще одно, куда более дорогое, в утренней гостиной на третьем этаже, где она писала своим друзьям, любовалась садом и завтракала. Однако это бюро она использовала для тысячи всяких пустяков. Подобно его письменному столу, бюро загромождали разнообразные свидетельства счастливой жизни — непрочитанные газеты, серебряные безделушки, старые книги, карандаши и перья. При взгляде на все это у Ленокса возникло ощущение, что он вернулся домой.

— Чарльз, — сказала она, — я знала, что ты придешь. Это вовсе не умаляет твоей любезности, но тем не менее, я знала, что ты придешь.

Она налила ему шотландское виски с теплой содовой — смесь янтарного цвета, а себе стаканчик хереса. Они отхлебнули по глотку, а затем по какой-то причине — то ли из-за тягот этого вечера, то ли из-за облегчения, что все это уже позади — переглянулись и рассмеялись. Она протянула ему тарелку с сандвичами и взяла себе один.

— Расскажешь мне, что тебе удалось узнать? — попросила она.

— Как ты легко себе представишь, — сказал Ленокс, откидываясь на спинку кресла, — Барнард отнюдь не в восторге от происшедшего.

— Еще бы, скотина эдакая.

— Он заручился помощью инспектора из Ярда по фамилии Дженкинс, что оказалось к лучшему, так как Дженкинс позволил Мак-Коннеллу и мне осмотреть все. В полиции не нашлось бы и трех других человек, которые допустили бы что-либо подобное.

— Слава Богу, что там не было этого… ну, как бишь его… ну, я всегда забываю его фамилию…

— Итедер.

— Вот-вот!

— Именно то, что подумал и я, миледи, — сказал он со смехом.

— Ну, так что же произошло?

— Джордж немного потоптался вокруг, настаивая, что ничего таинственного в случившемся нет, отчего мои брови сразу поползли на лоб. Разумеется, он осведомился о тебе.

— Неужели? А что означает ваше «разумеется»?

Ленокс засмеялся.

— Не секрет, что он положил на тебя глаз.

Она покраснела.

— Неправда! — сказала она с легкой запинкой.

— Тото говорила мне, что, по ее мнению, это получше, чем мистер Коллинз в «Гордости и гордыне». И еще она сказала, что ты обязательно должна выйти за него для сугубо нашего развлечения. Поможет скоротать время.

— Как бессердечно со стороны Тото! Я хорошенько ее отчитаю, когда в следующий раз увижу. — Однако она не смогла удержаться от смеха. — Но, послушай, Чарльз, что-нибудь все-таки обнаружилось?

— Обнаружилось — что?

— Что-то таинственное? Я ведь тебя насквозь вижу: ты тянешь время.

Он положил руку ей на плечо.

— Мне тяжело говорить тебе это, но она была убита.

Леди Джейн, почти поднеся сандвич к губам, окаменела, а затем, когда Ленокс, предложив ей хереса, заставил ее очнуться, странно улыбнулась.

— Я так и знала.

— Но каким образом?

— Ты ее совсем не помнишь?

— Боюсь, что нет.

— Она была достаточно милой девушкой, но кроме того… Как бы это выразить? И несколько вызывающей.

— В отношении мужчин, имеешь ты в виду?

— В отношении мужчин — да, но и в отношении тех, с кем дружила. Она была живой и задорной, однако иногда впадала в уныние — причем все это доходило до таких крайностей, что запомнилось мне, хотя обычно слуги для меня такая же тайна, какой я стараюсь быть для них.

— Впадала в уныние? Достаточно для самоубийства, по-твоему?

— Нет, не в такое уныние. Я просто имею в виду, что у ее характера было две стороны. Как, вероятно, и у нас у всех.

Возникшая пауза длилась долго, прежде чем Ленокс снова заговорил:

— Ну, я рад, что ты мне рассказала это. Может оказаться полезным.

— Дай Бог.

— Но, знаешь, я только сейчас поговорил с ее женихом.

— И все же… — На лице леди Джейн отразилось странное смешение чувств — печаль, расстроенность, нежелание — но одновременно и решимость. — Мне кажется, Чарльз, — сказала она, — если ты намерен взяться за это дело, тебе следует слышать то, что я говорю тебе.

— Хорошо, — кивнул он.

— Ну, так ты расскажешь мне, что именно вам удалось узнать?

— Когда мы вошли, на столе была записка, а также стакан и пузырек с ядом.

— Больше ничего?

— Ах, да! И незажженная свеча.

— Но пера не было?

— Превосходно! — сказал он. — Инспектор из тебя вышел бы куда лучше Дженкинса.

— Но мундиры полицейских такие безобразные!

— Да, ты права, модными их не назовешь.

— А что было в записке?

— «Это слишком. Прости, Джеймс, я сожалею». Без подписи.

— Странновато.

— Я был бы склонен согласиться, но пока еще рано. Как-никак, написать записку она могла и сама — либо потому что собиралась наложить на себя руки, и кто-то заставил ее поторопиться, либо по какому-то совсем иному поводу.

— Так откуда ты знаешь, что это было убийство?

— Я почти убежден, но благодаря Мак-Коннеллу. Пузырек с ядом на ее столе, понимаешь?

— Так что же ее убило?

— Очень редкий и дорогой яд bella indigo.

— Но разве он не послужит, как всякий другой, если вы решили умереть?

— Имеются два возражения. Во-первых, это действительно очень дорогой яд и стоит больше ее годового жалованья.

— Она могла украсть его у Барнарда.

— Я об этом подумал. Но гораздо важнее то, что яд на ее столе был не тем ядом, который ее убил.

Леди Джейн подняла брови.

— Далее, перо отсутствовало, но листок был совершенно гладким, из чего следует, что она не носила его с собой, раз он не был ни сложен, ни смят. Обычно самоубийца не возвращает перо, написав предсмертную записку. Обычно самоубийство совершается немедленно по написании.

— То, что ты упомянул раньше, Чарльз. Про Джорджа Барнарда.

— Что именно?

— Ну, ты знаешь, про…

— А! Про его интерес к тебе?

— Ну, да. Так я подумала, что можно бы это использовать… ну, эти его чувства, хотя, полагаю, на самом деле никаких чувств нет… Ну, просто использовать наше знакомство, чтобы провести какое-то время с ним и посмотреть, не увижу ли я чего-нибудь. Если это имеет смысл…

Ленокс побелел.

— Ни в коем случае!

— Но, Чарльз…

— Ни в коем случае! Я не позволю тебе! Во-первых, это может быть опасным.

Она хотела что-то сказать, но тут они услышали удаляющиеся по вестибюлю шаги.

— Что это? — спросил Ленокс.

— Не знаю.

— Оставайся тут.

Он направился к двери, стремительно повернулся и быстро вышел в вестибюль. Он увидел маленькую молодую женщину в ночной рубашке.

Она показалась ему смутно знакомой.

— Будьте так добры пойти со мной, — сказал Ленокс.

Она кивнула, и они вошли в гостиную.

— Простите меня, леди Грей, — пробормотала женщина. — Я только…

— Люси! Почему вы не спите в такой час?

— Я только хотела что-нибудь узнать о Пру, миледи.

Наступило молчание, но Джейн глядела на нее с сочувствием.

— Бедняжечка, — сказала она. — Чарльз, это Люси, одна из наших горничных. Она была близкой подругой Пруденс Смит. Сядьте, милочка.

Приглашение сесть словно бы смутило Люси.

— Как вы? — спросил Ленокс.

— Люси, — сказала леди Джейн, — чего бы вы ни услышали за дверью, мы пока еще ничего толком не знаем. Но вы узнаете, как только узнаем мы. А теперь вам необходимо отдохнуть. У нас у всех был тяжелый день.

— Да, миледи.

Однако Ленокс поднял ладонь, и обе они выжидательно посмотрели на него. Он подошел к столу, нашел перо и быстро написал на листке бумаги несколько слов. Затем подошел к Люси и протянул листок.

— Что-нибудь тут кажется вам странным?

— Люси, — сказала леди Джейн, — ничего никому не говорите о том, что прочтете…

Но Люси не слушала ее. Записку она прочла дважды, как заметил Ленокс по ее шевелящимся губам. Затем посмотрела на него.

— Две вещи, сэр.

— Две вещи?

— Да, сэр.

— И какие же, Люси?

— Во-первых, она не назвала бы его Джеймс, вроде как по-серьезному.

— А как она его называла?

— Джем, всегда Джем. Или Джимми, ласково так.

— Но она могла перейти на серьезный тон, если собиралась покончить с собой.

— Может быть, сэр. Но тут еще одно.

— Что именно?

— Пру ни читать, ни писать не умела.

## Глава 7


— Грэхем, моя поездка в Сен-Тропе отменяется, — сообщил Ленокс, когда наконец-то вернулся к себе домой.

— Сэр? — сказал Грэхем. Он сидел в маленьком кресле в прихожей, все в той же одежде, что раньше вечером, и читал последний выпуск грошовой газетки. Когда Ленокс вошел, он сложил ее и засунул в нагрудный карман.

— В Сен-Тропе, Грэхем, на Ривьере. Я же вам, конечно, говорил.

— Нет, сэр. Хотя я заметил несколько карт Франции на бюро в вашей библиотеке, сэр.

Ленокс вздохнул.

— Вторая сорвавшаяся поездка за этот год, знаете ли.

— Да, сэр.

— Париж осенью из-за чертовой подделки, а теперь Биарриц.

Одним из страстных увлечений Ленокса была Римская империя, о которой он читал не переставая. Время от времени он навещал места, где она оставила тот или иной след, большой или малый.

— Сэр?

— И пляжи, Грэхем. Теплые пляжи!

— Крайне сожалею, сэр.

— Париж, а вот теперь еще и побережье!

— Крайне сожалею, сэр, что эти поездки пришлось отложить.

— Как-то несправедливо.

— Совершенно верно, сэр. Ваш стаканчик на сон грядущий?

Они вместе пошли в библиотеку. Ленокс сел, и Грэхем подал ему подогретое вино.

— В самый раз, — сказал Ленокс, отхлебнув. И вздохнул. — Я две недели обдумывал эту поездку, заказал карту этой области у картографа.

— Если не ошибаюсь, ее доставили днем, сэр. Передать ее вам до того, как вы ушли к леди Джейн, не оказалось времени.

— Можете найти ее, Грэхем?

— Разумеется, сэр.

Дворецкий вышел и тут же возвратился с длинным рулоном в руке. Ленокс взял рулон и расчистил место на столе, смахнув на пол полдесятка книг.

— А-а! — сказал он, развертывая рулон.

Прекрасная карта Лазурного берега — прекрасная карта одного из его любимейших мест в мире. В глубине души он всегда мечтал стать путешественником, и хотя забирался достаточно далеко — Россия, Рим, Исландия, — но никогда не забывал детское видение самого себя: пропыленного, истомленного, однако торжествующего, ибо он нашел что-то совершенно новое на самом краю света.

— Взгляните, Грэхем, — сказал он, указывая на узенькую полоску побережья. — Вот куда мы должны были поехать.

— Красивейшие края, сэр.

— Красивейшие.

Они еще помедлили у стола, затем Ленокс со вздохом скатал рулон и опустил его в подставку для зонтиков, которую забрал из родительского дома для хранения любимых карт. Его отец использовал ее для японских свитков, которые не уставал собирать. Они были семьей коллекционеров, о чем свидетельствовали мраморные бюсты древних римлян в заднем углу книжных полок.

— Грэхем, — сказал Ленокс, — в один прекрасный день мы туда доберемся, знаете ли.

— Нисколько не сомневаюсь, сэр.

Ленокс улыбнулся и испустил заключительный вздох.

— Вы не слишком устали для быстрого разговора?

— Разумеется, нет, сэр.

— В таком случае нам лучше сесть.

Они направились к креслам у камина и оба опустились в них, однако, хотя Ленокс откинулся на мягкую спинку и отхлебнул вина, Грэхем, держа спину совершенно прямо, примостился на краешке сиденья.

Ленокс вкратце изложил события вечера: записка, яд, жених, воск на полу, исследования, окно, ни разу не зажигавшаяся свеча. Грэхем, казалось, усваивал все это без запинки.

— Как видите, — закончил Ленокс, — я должен за это взяться, хотя бы ради леди Джейн.

— Если мне дозволено высказать мое мнение, сэр, то я абсолютно с вами согласен.

Грэхем всегда яростно вставал на сторону леди Джейн.

— Вы знали эту девушку?

— Мисс Смит, сэр?

— Да.

— Настолько, чтобы кивнуть, повстречав ее на улице, сэр. Мистер Керк, дворецкий леди Джейн, ее не одобрял.

— Керк ее не одобрял?

— Да, сэр. А он куда снисходительнее многих и многих в нашей профессии.

Ленокс засмеялся.

— Понимаю, понимаю.

— В то же самое время девушкам и в нашем доме, и у леди Джейн она очень нравилась.

— И наши огорчились, когда она уволилась?

— Крайне, сэр. По-моему, она казалась им экзотичной.

— Грэхем, мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали.

— Разумеется, сэр.

— Мне нужно, чтобы вы узнали, кто те пятеро, которые гостят у Джорджа Барнарда.

Грэхем кивнул.

— Несомненно, вы уже пришли к выводу, что они первоочередные наши подозреваемые. Но отвратительная экономка Барнарда стоит на том, что все пятеро гостей ни на минуту из дома не отлучались и что в соответствующие часы ни молочник, ни кто-либо в том же роде туда не приходил.

— Утверждение с явными слабостями, сэр. Тайно забраться можно в любой дом.

— Да. Но тем не менее, я думаю, что эти пятеро — лучшая наша надежда. И я думаю также, что разузнать о них вам проще, чем мне. Есть вопросы, которые я задавать не могу. И вы знаете, как я полагаюсь на вас.

— Благодарю вас, сэр.

Ленокса и Грэхема связывали необычные отношения: часто формальные, иногда граничившие с товарищеской дружбой, практически не выражавшиеся в словах. Отношения эти уходили в далекое прошлое, и возникшая тогда связь между ними запечатлелась в памяти их обоих из-за неких довольно темных событий, имевших место тогда. Обращенная к Грэхему просьба помочь в расследовании была аспектом этой необычной связи — результат доверия к Грэхему. В первую очередь, как к человеку, а также к его компетенции. В конечном счете оба они полагались на глубокую взаимную верность друг другу, которую вряд ли кому-либо удалось бы подвергнуть испытанию. Леноксу Грэхем представлялся почти совершенством в его уникальной роли: честный, почтительный, но никогда не льстивый, готовый сделать вывод, не совпадающий с выводом его хозяина, — короче говоря, человек с незыблемым чувством собственного достоинства. Из всех известных ему людей Ленокс относил Грэхема к наилучшим.

— Значит, это приемлемо? — спросил Ленокс.

— Да, сэр. Дозволено ли мне предложить еще кое-что, сэр?

— Продолжайте.

— Я думаю, мне также будет легче, чем вам, узнать побольше о мисс Смит, сэр.

— Задача того же рода. Но только здесь, на Хэмпден-лейн?

— Совершенно верно, сэр.

— Отличная идея. Жалею, что я сам об этом не подумал. Джейн говорит, что она была несколько вызывающей, а вы говорите, что она была экзотичной. Что, собственно, это означает?

— Попытаюсь выяснить, сэр.

— Расспросите девушек в обоих домах — ну, да это была ваша идея, и вы сами знаете, как за нее взяться.

— Надеюсь, сэр.

— Отличная работа. Итак, возьмите завтра свободный день, чтобы заняться всем этим. Ах, да, — добавил он, — вот несколько фунтов на расходы.

— Благодарю вас, сэр.

— Доброй ночи, Грэхем.

— Доброй ночи, сэр.

Ленокс вздохнул.

— Биарриц, Грэхем!

— Да, сэр, — сказал дворецкий.

Он вышел из комнаты, но Ленокс знал, что он будет сидеть в прихожей, пока сам Ленокс не отправится спать. А это, подумал он, произойдет так упоительно скоро!

Огонь угасал, но излучал тепло, и Ленокс стянул сапоги, затем носки и погрел ступни, вновь мокрые и замерзшие, возле тлеющих углей. Он взял «Малый дом в Оллингтоне» и прочел главу, допивая теплое вино. Каким же долгим выдался этот день!

И — о! — как он предвкушал жизнь на морском берегу! Ну-ну, подумал он, все обернется к лучшему. Он уронил книгу на сиденье рядом с собой, положил руки на живот и уставился на язычки пламени. Бедняжка Джейн, подумал он. Bella indigo, чем бы это ни было. Надо будет самому навестить какого-нибудь аптекаря.

Его веки смыкались, и он понял, что пора побрести по лестнице вверх к себе в спальню и натянуть ночной колпак. Он поднялся из кресла и сказал, выйдя в прихожую:

— Кстати, Грэхем. Утром не забудьте предупредить мистера Керра об отмене поездки.

Грэхем, разумеется, сидел в прихожей. Читал свою газету и жевал овсяную лепешку.

— Да, сэр, — отозвался он.

— И лучше дайте ему пятьдесят фунтов как залог будущей поездки. — Ленокс зевнул. — Он будет страшно зол, знаете ли, что я их все время отменяю.

— Да, сэр.

— Ну, право, Грэхем, идите-ка спать. Я только приму ванну и усну.

Дворецкий встал, и Ленокс улыбнулся ему.

— Доброй ночи. И удачи вам на завтра.

Грэхем кивнул.

— Доброй ночи, сэр, — сказал он и снова сел в свое кресло, вытаскивая газету из кармана.

## Глава 8


Почтовая бумага Ленокса была простой, белой, с напечатанным синим шрифтом его адресом вверху. Проснувшись на следующее утро, он взял такой лист с тумбочки у кровати и быстрым почерком написал: «Пруденс Смит не умела ни читать, ни писать» и без подписи вложил лист в конверт. На конверте он печатными буквами написал фамилию «Мак-Коннелл», а затем позвонил, призывая слугу, и поручил ему доставить письмо в дом доктора на Бонд-стрит.

Покончив с этим, он откинулся на подушки, протер глаза и посмотрел на часы. Половина восьмого. Придется поторопиться, чтобы успеть позавтракать с Барнардом.

Одеваясь, он вспоминал секунду потрясения, когда горничная леди Джейн мгновенно и безоговорочно перечеркнула предсмертную записку. Мысль об убийстве из вероятности стала неопровержимостью. В то же время, подумал он, предстоит заняться замкнутыми обитателями дома. Пятеро гостей и даже еще больше слуг. Хотя имеется открытое окно и ни разу не зажигавшаяся свеча, очень его смущавшая. Как часто свечи заменяются? Надо будет справиться у Грэхема. Или даже лучше: поручить Грэхему узнать это у кого-то из барнардовских слуг.

Странно, подумал он, его первое дело также включало свечу. Ему тогда было только двадцать два года, и он нанес визит соболезнования леди Деборе Марбери, доброй знакомой их семьи, после жестокого убийства ее единственного сына. Джон Марбери был найден застреленным у себя в клубе, упавшим грудью на стол, и леди Дебора не сомневалась, что к этому был причастен его друг Хокинс, который, по ее мнению, всегда дурно на него влиял.

Почерпнутые из газеты подробности, перемешанные с горем доброй знакомой его отца, мучили Ленокса. Мало-помалу он все глубже вгрызался в края этого дела, побывал в клубе, где убийство произошло (он тоже состоял там членом), наводил справки о Хокинсе. Чем больше он углублялся в расследование, тем более загадочным становилось случившееся. Хокинс выглядел непричастным. Так, Хокинс сидел за карточным столом напротив юного Джона Марбери, рана же указывала, что выстрел был произведен с крыши дома напротив.

Он разгадал тайну, осмотрев карточную комнату в клубе, где обнаружил укрытые за занавеской три полусгоревшие свечи и только чуть-чуть зажигавшуюся четвертую. Одна деталь, которая привела полицейских в недоумение: почему Хокинсу понадобились три свечи? Он объяснил, что иначе ему было бы трудно видеть свои карты, однако комната была прекрасно освещена и без них. Затем он поставил четвертую, и почти тут же пуля сразила Марбери. Четвертая свеча послужила сигналом. Одна-единственная свеча не подошла бы, так как ее слабое сияние невозможно было бы увидеть через улицу. Все свелось к карточным долгам. Если бы игра сложилась для него удачно, четвертая свеча так и осталась бы стоять под столом.

Ленокс анонимно отправил пачку листов со своими выводами в Скотланд-Ярд. Дело тут же завершилось, а Ленокс с той поры увлекся детективными расследованиями. Люди находили его только по устным рекомендациям. Он был дилетантом, а так как он работал бесплатно, не нуждаясь в гонорарах, то привлекал много бедных клиентов. С другой стороны, поскольку он принадлежал к одному из самых древних и почитаемых родов Англии, он также привлекал богатых и знатных, полагавшихся на его тактичность как человека их круга.

Что, собственно, навело его на эти мысли? Свеча…

Без десяти минут восемь он сел в свой экипаж. Грэхем выбежал из дома, чтобы перехватить его, и вручил ему только что доставленную записку. Она была от Мак-Коннелла.

Только один аптекарь в Лондоне продает bella indigo. На Ричард-стрит. Субъект по имени Джеремия Джонс.

Ленокс обдумал это известие, положил записку в карман и велел кучеру трогаться.

Утро было ясным, солнечным, но холодным, и снег все еще хрустел под ногами прохожих. Он подъехал к дому Барнарда в самом начале девятого и приветливо поздоровался с экономкой, хотя приветливость эта ничего ему не принесла.

В вестибюле оказался молодой человек, видимо, только-только окончивший университет — или еще не окончивший. На нем были очки, а волосы он носил чуть длиннее, чем большинство его ровесников. Но одет он был элегантно, в голубой утренний костюм с гвоздикой в петлице, и, несомненно, чувствовал себя здесь как дома.

— Как поживаете? — сказал молодой человек.

— Прекрасно, благодарю вас.

— Я Клод, гощу здесь у моего дяди, знаете ли.

— Счастлив познакомиться с вами, Клод. Я Чарльз Ленокс.

Они обменялись рукопожатием.

— Для меня это немыслимо ранний час, — сказал Клод.

— Уже больше восьми, — заметил Ленокс.

— Мне нравится это ваше «уже», будто восемь — час очень поздний.

— Для меня, должен признаться, он не ранний.

— А для меня чертовски ранний.

— Вы моложе.

— И пусть так остается навсегда. Однако мне надо повидать кое-кого по делу. Рад был познакомиться! — И юноша сбежал по ступенькам крыльца на улицу.

— Как и я, — сказал Ленокс и последовал за нетерпеливой экономкой в утреннюю столовую, примыкавшую к обеденному залу. Это была небольшая восьмиугольная, выходившая на задний сад комната, с круглым столом посередине, за которым сидел Джордж Барнард с почти пустой чашкой чая у локтя и разглядывал бледно-голубую орхидею.

— Садитесь, Чарльз, — сказал он, не взглянув на Ленокса.

— Благодарю вас, — сказал Ленокс.

— Красивый цветок, как вы думаете?

— Прекрасный.

— Я намерен подарить его супруге лорда Рассела нынче вечером.

— Вы обедаете у премьер-министра?

— Да, — сказал Барнард, посмотрел на него и улыбнулся. — Однако завтракаю со столь же дорогим другом.

Странные слова! Барнард вернулся к созерцанию своего цветка. На столе стоял заварочный чайник, и Ленокс, не дождавшись приглашения, сам налил себе чашку.

Окно, у которого они сидели, выходило в небольшой сад на клумбы и рабатки с цветами, не столь фантастически необычными, как барнардовские орхидеи, но тем не менее чудесными, и Ленокс созерцал их, ожидая, пока хозяин дома сочтет нужным заговорить. Момент этот наконец настал после того, как подали яичницу с беконом и Ленокс съел значительную ее часть.

— Я заручился другим человеком, — сказал Барнард, начиная разговор.

— Да?

— Вместо Дженкинса.

У Ленокса упало сердце.

— Почему? — спросил он.

— Некомпетентен. Его заменит Итедер. Дженкинс настаивал, что это было убийство. Вздор, сказал я ему. Девчонку, вероятно, бросил жених. Заурядный случай.

— Это было убийство, Джордж.

Барнард помолчал и посмотрел ему прямо в лицо.

— Я не согласен.

— Вы не чувствуете никакой ответственности за эту девушку?

— Конечно, чувствую. Но я думаю, что ваши факты неверны. Вы же всего лишь дилетант, Чарльз.

— Правда, — сказал Ленокс.

— А Итедер склоняется к моей трактовке случившегося.

— Итедер! — вздохнул Ленокс.

— Мне требуются простые факты, Чарльз, и я не думаю, что они есть у вас. Со всем уважением. Заручаетесь свидетельством мужа Тото, этого неудачника. Никакие присяжные не поверят пьянице. А Итедер превосходный человек. У Джейн нет причин тревожиться. Скажите ей, что дело будет раскрыто. Или, пожалуй, лучше я сам к ней заеду.

— Нет, я скажу ей.

— Как угодно.

Ленокс встал.

— Тем не менее, Джордж, вы не станете возражать, если я проверю кое-какие мои предположения?

— Отнюдь. Но затем мы увидим, к каким выводам придет Ярд.

— Разумеется.

— Вкусно поели?

Ленокс допил чай.

— Восхитительно, как всегда, — сказал он.

Они проследовали в вестибюль, и там он увидел знакомое лицо.

— Мистер Ленокс, сэр, как поживаете?

— Прекрасно, инспектор Итедер. — Это был сержант собственной персоной. — Хотя случившееся очень меня мучает. Мы должны сделать для нее все, что в наших силах.

— Да-да, отлично сказано, мистер Ленокс.

— Так вы с ним знакомы? — спросил Барнард. Ленокс кивнул. — Послушайте, — продолжал Барнард, обращаясь к Итедеру, — вы разберетесь без лишних экивоков, так? Не сомневаюсь, вы некомпетентны, как и все остальные, верно?

— Нет, сэр, — сказал Итедер. Он покосился на Ленокса с некоторым опасением.

— Тут сомнений нет. Но с этим делом вы воздержитесь от обычной своей глупости, хорошо?

— Да, сэр. Оно в надежных руках, сэр. Можете на меня положиться. — Он криво улыбнулся.

Барнард обернулся к Леноксу.

— Надеюсь увидеть вас на балу на следующей неделе.

— Разумеется.

Этот бал Барнард давал ежегодно. Из всех зимних балов он был наиболее известным, и хотя в разгар сезона по несколько балов устраивалось в один и тот же вечер, никто не осмеливался дать бал в день его бала.

— Ну, так до свидания, — сказал Барнард. Еще не договорив, он сосредоточился исключительно на орхидее, и Ленокс остался наедине с инспектором Скотланд-Ярда.

Итедер был крупным мужчиной с черными кустистыми бровями и грубыми чертами розоватого лица. Он надевал полную форму, куда бы ни шел, и шлем наползал ему на глаза. Он словно бы непрерывно покручивал черную дубинку за кожаную петлю, исключая те моменты, когда использовал ее по другому назначению — чаще всего, когда прибегал к ней в общении с низшими сословиями, как он их именовал. Лондонской полиции только-только сравнялось тридцать пять лет. Сэр Роберт Пиль создал первую Столичную полицию в 1829 году, когда Ленокс был еще мальчишкой, и в результате тех, кто поступал в нее, называли либо «пильщиками», либо «бобби». Права ее были еще новыми и неясными, и Итедер представлял обе ее стороны, хорошую и дурную: большие возможности наведения общественного порядка и риск злоупотреблений властью при его наведении.

Итедер поступил в полицию, едва уволившись из армии, и предпочел стать патрульным — обходить улицы по ночам, отбивая не только шаг, но еще и многое другое в соответствии с разными смыслами этого глагола. Быстрая череда отставок и смертей в стенах Ярда обеспечила ему повышение за предел его способностей, а усердие помогло подняться даже еще выше. Теперь он входил в полдюжины наиболее видных детективов в полиции, а также в число наименее наделенных природным талантом и интуицией среди равных ему по рангу.

Леноксу не имело смысла убеждать себя, будто Итедер ему не неприятен.

Сноб по отношению к стоящим ниже него и приторный подхалим по отношению к вышестоящим, если только они не оказывались у него во власти, а уж тогда лжеуважение сменялось полной беспощадностью. И все же, думал Ленокс, ему не позавидуешь, когда он сталкивается с таким человеком, как Барнард. Это мерзкое принижение в каждом слове! Он виновато порадовался, что сам он может позволить себе — в буквальном смысле слова — не считаться с таким человеком, как Барнард. Будь Итедер хоть чуточку поумнее… Но, подумал он, будь пожелания лошадьми, так нищие скакали бы галопом.

Экономка принесла Леноксу его шляпу и пальто. Надевая их, он сказал Итедеру на прощание:

— Если мне дозволено сообщить вам неоспоримый факт, инспектор, так девушка была убита.

— На мой взгляд, это смахивает на сугубо личное предположение, мистер Ленокс.

— Отнюдь, инспектор. Всего хорошего.

И он вышел за тяжелые двери, пытаясь вообразить способ, который позволит ему раскрыть убийство Пру Смит без доступа к кому-либо из подозреваемых, поскольку он знал, что, вероятнее всего, переступил порог этого дома как профессионал в последний раз, пока дело будет продолжаться.

## Глава 9


Лондон в разгар зимнего дня не сулил Леноксу особых удовольствий. В воздухе висел дым, от которого его глаза слезились, а на тротуарах слишком много прохожих соперничали из-за узкой дорожки, очищенной от снега, засыпавшего плиты. Тем не менее, сегодня он был исполнен большей решимости, чем накануне вечером. Отчасти благодаря тому, что к делу был привлечен Итедер.

Себе Ленокс на этот день поставил только одну задачу — во всяком случае, пока Грэхем не сообщит о том, что ему удалось узнать, — попробовать, не удастся ли ему выследить bella indigo, убивший молодую горничную. А пока, покончив с массой мелких утренних дел, он шел в направлении Парламента, чтобы разделить второй завтрак со своим старшим братом Эдмундом.

Его брат представлял Маркетхаус, городок, примыкавший к их фамильной резиденции Ленокс-хаус, и, хотя не был особенно деятельным в Парламенте, заседания посещал когда мог и неизменно голосовал в поддержку своей партии. Он, как и Ленокс, был либералом и одобрял реформы последних тридцати лет, однако, кроме того, он был баронетом и владел обширными землями, а в результате был популярен по обе стороны центрального прохода — или, во всяком случае, воспринимался положительно, как хорошо известная величина.

Полностью он именовался «сэр Эдмунд Чичестер Ленокс» и жил с женой Эмили, миловидной пухленькой женщиной материнского склада, которую все называли Молли, и с двумя сыновьями в доме, где рос вместе с братом. Ленокс всегда ощущал в нем две четкие разные личности: его деловой склад в столице и его более истинное «я», домоседа, который наиболее уютно чувствовал себя в старой одежде, а днем либо стрелял птиц, либо ездил верхом, либо трудился в саду. Он был старше Чарльза на два года, и, хотя внешне они выглядели очень похоже, леди Джейн всегда утверждала, что сразу видно, кто из них кто. Эдмунд был того же роста и весил столько же, но казался помягче, а его манера держаться, хотя и столь же обходительная, была заметно эксцентричнее, чему, без сомнения, способствовала уединенность Ленокс-хауса по сравнению с Лондоном.

Братья любили друг друга безмерно глубоко, и каждый взаимно завидовал тому, чем занимался другой: Ленокс страстно следил за политикой и время от времени подумывал, не выставить ли ему свою кандидатуру в Парламент. Тогда как Эдмунд обожал столицу и часто романтично воображал, будто метаться там туда и сюда в поисках улик, подозреваемых и свидетелей, значит испытывать почти райское блаженство. Порой он из глубины своего кресла пытался разгадывать местные преступления в Маркетхаусе, но в тамошней газете редко сообщалось о чем-либо более броском, чем украденный у полицейского шлем или пропавшая овца — жалкая пища, чувствовал он, для многообещающего детектива. В результате он безотлагательно осведомлялся у своего брата, расследует ли тот какое-нибудь дело.

Ленокс пошел через Сент-Джеймский парк и направился вдоль Темзы к Вестминстеру, до которого было рукой подать.

Он любил посещать Парламент. Детьми их с братом водил туда отец, и он все еще помнил, как съедал там второй завтрак и слушал дебаты с галерей для посетителей. А теперь он часто навещал там брата или кого-нибудь из своих друзей.

Здание сгорело в 1834 году, когда он был мальчиком, но его отстроили заново через несколько лет. А всего пять-шесть лет назад была добавлена высокая башня с часами, Биг-Беном — в 1859? Ленокс побился бы об заклад, что Парламент принадлежит к двум-трем красивейшим зданиям Лондона — этот его желтоватый камень, сугубо английский, эти его высокие башенки и стены в сложных узорах. Сама его обширность поднимала дух: пусть поколения приходят и проходят, но эти восемь акров, эти залы и кулуары будут неизменно хранить безопасность Англии. С другой стороны, никого и никогда не будет заботить Биг-Бен.

Посещающая публика входила через Вестминстерские ворота, но Ленокс направился к небольшой двери в выходящей на реку стене здания, и там его в вестибюле ждал Эдмунд. Этот вход предназначался не для посторонних — прямо впереди, наверху лестницы, были кабинеты правительства, слева и справа — закрытые для публики комнаты членов. Если свернуть направо, вы оказались бы в столовых и курительных Палаты Лордов и королевы-императрицы; а, свернув влево, оказались бы в помещениях Палаты Общин. Братья свернули влево, в «Кухню Беллами».

«Кухня Беллами» была просторным рестораном, выходящим на реку. Диккенс писал о нем — метрдотель Николас и кокетливая официантка Джейн в «Очерках Боза», — а отец без устали рассказывал им, что последние слова Уильяма Питта на смертном одре были: «Ах, один бы телячий пирог от Беллами!»

Ресторан отличали столики из темного красного дерева и смесь запахов табачного дыма и помады официантов. Там в порядочном числе сидели седовласые старцы и ворчливо беседовали, постаравшись устроиться как можно ближе к тому или другому камину, а у стойки бодро выпивали компании мужчин помоложе.

Ленокс и его брат сели за столик по соседству с окном под портретом Фокса, и Эдмунд, не отступая от традиции, спросил:

— Ну-с, дорогой братец, что ты расследуешь сейчас?

Ленокс улыбнулся.

— И я крайне рад тебя видеть, как всегда. Юные Эдмунд и Уильям здоровы? А Эмили?

— Оставь, Чарльз! Чем ты занят? Даже у нас в деревне на днях объявился вор серебра!

— Вор серебра! В кротком Маркетхаусе! И его поймали?

— Ну, это был не столько вор, сколько серебро, положенное не туда.

— Но кто мог положить не туда столько серебра? Ты подозреваешь страховой обман?

— Сказать точнее, это была вилка.

Ленокс поднял брови.

— Одна вилка, ты сказал?

— Но вилка для раскладки, так что очень большая. И чистого серебра. Прекрасной работы. И старинная. Фамильная драгоценность, собственно говоря.

— Скольким людям поручено расследование? Вы разнесли вдребезги эту шайку охотников до серебра?

— Видишь ли, вилка упала под кресло. Но об этом я прочел только на следующий день.

— Значит, круглые сутки все висело на волоске?

Эдмунд улыбнулся.

— Смейся, смейся.

И Ленокс засмеялся, потом положил руку на локоть брата.

— Может быть, закажем?

— Да-да.

Оба решили заказать одно и то же, единственное блюдо, которое шеф-повар готовил более или менее сносно — жареную баранину с молодым картофелем, намасленным горошком под ней и с разливом соуса поверх всего.

— И бутылочку кларета? — сказал Эдмунд.

— Если только тебе не придется заниматься делом народа.

— Нет. Просто заседания комитетов.

— В таком случае, конечно.

— Право же, — сказал Эдмунд, — перестань тянуть и расскажи мне, что там было с подделкой. Ярд отказался дать сообщение в прессу.

— Это была Изабель Льюис.

Эдмунд ахнул.

— Да не может быть!

— Но тем не менее — может.

— Ее же не было в Лондоне!

— Наоборот.

— И почему ты так уверен?

— Из-за сапфирового ожерелья.

— Неужели?

— Да.

— Пожалуйста, продолжай!

— Как-нибудь в другой раз.

Эдмунд застонал.

— Сейчас я занят другим делом.

— Каким же?

— Ты уверен, что хочешь послушать?

— Конечно! Разумеется!

Тут подали баранину, и пока они разливали вино и резали мясо, Ленокс коротко рассказал брату о событиях прошлой ночи и нынешнего утра, опустив только название яда из опасения посторонних ушей.

Эдмунда новое дело привело в несколько излишнее волнение, и по какой-то причине он несколько раз повторил, что «будет молчать, как скала» и будет счастлив задержаться в городе, чтобы «раскопать правду, какой бы темной она ни оказалась».

— Дело крайне загадочное, — заключил Ленокс свой рассказ, — так как мотив для убийства скорее всего возникает у кого-то из тех, с кем жертва общалась на равной ноге ежедневно, но очень маловероятно, чтобы кто-нибудь из них воспользовался для убийства таким средством.

— А не мог убийца случайно натолкнуться на этот яд? В доме Барнарда или где-нибудь еще? Кто-нибудь из прислуги вполне мог бы это сделать.

— Я думал об этом, — сказал Ленокс. — Утром Мак-Коннелл прислал записку, что яд этот продает в Лондоне всего один аптекарь, и я намерен порасспрашивать там. Но, полагаю, это маловероятно. Слишком легко было бы проследить яд до того дома, где его украли.

— Но, может быть, убийца рассчитывал, что полиция поверит в самоубийство и прекратит расследование?

— Может быть. В любом случае сегодня я повидаю этого аптекаря, и, возможно, он разрешит проблему. И тогда дело будет раскрыто.

— Да, — сказал Эдмунд, но вид у него был встревоженный.

— Что такое? — спросил Ленокс.

— Я оказался перед, так сказать, нравственной дилеммой.

Ленокс посмотрел на брата, который был в твидовом пиджаке и посадил пятно на старый галстук Харроу (такой же, как на нем самом), на его нахмуренный лоб, и ощутил огромный прилив братской любви.

— Расскажи мне, в чем она, если хочешь.

— Дилемма заключается в том, следует ли мне рассказать или нет.

Лицо Ленокса внезапно стало очень серьезным.

— Какое-то отношение к этому делу?

— Да.

— Тогда ты просто обязан, Эдмунд.

— Человеку случается взвешивать одновременно несколько разных обязательств, дорогой брат.

— По отношению к кому мы должны хранить обязательства, исключая мертвых? Ведь никто же из нашей семьи замешан тут быть не может.

— У меня есть обязательства по отношению к моей семье, а также, как ты сказал, к этой девушке… но, кроме того, и к моей родине.

Они кончили есть. Официант убрал тарелки во время возникшей долгой паузы. Оба откинулись на спинки стульев и закурили сигареты, а Ленокс еще отхлебнул и вина.

— Государственное дело? — сказал он наконец.

— Да.

— Тогда выбор принадлежит тебе. Но можешь положиться на мою сдержанность как детектива и как брата, если выберешь довериться мне.

Эдмунд улыбнулся.

— Я это знаю. — И вздохнул. — Пожалуй, я выбрал.

Они наклонились поближе друг к другу, и Эдмунд сказал:

— Барнард складывает золото этого года у себя в доме.

— О чем ты говоришь?

— О чеканных монетах.

— Монетного двора? Золото, которое должно поступить в обращение в следующем месяце?

— Да.

Ленокс откинулся на спинку и присвистнул.

Монетный двор помещался в предельно охраняемом здании на Литтл-Тауэр-хилл вблизи лондонского Тауэра. Здание желтоватого камня, укрытое высокой чугунной оградой. Широкий фасад с колоннами — однако входили туда крайне редко, как, впрочем и выходили. На полной суеты улице он хранил безмолвие. Когда бы Ленокс ни проходил мимо, он ощущал миллионы завистливых глаз, впивавшихся в этот фасад. Внутри искусные машины превращали слитки чистого золота в монеты точнейшего веса, которые затем распределялись по стране.

Барнард руководил этой операцией с великим тщанием. Например, прежде очень часто приходилось видеть порченые монеты с крошечными спиленными кусочками, недостаточными, чтобы их обесценить, однако, сложенные в кучку, эти обломочки кое-чего стоили. Барнард был первым директором Монетного двора, собиравшим поврежденные монеты для переплавки их снова в золотые слитки. Вот какую степень заботливости он проявлял.

— Невозможно, — сказал Ленокс.

— Боюсь, так и есть, — сказал Эдмунд.

— Это несколько меняет положение вещей.

Эдмунд засмеялся.

— Груда золота чуть поважнее большой вилки миссис Шеттак.

Ленокс тоже невольно засмеялся.

— Но зачем? — спросил он.

— Безопасность Монетного двора оказалась под сомнением. Были покушения.

— Чьи?

— Мы не знаем. Расследование еще продолжается. Весьма жиденький слух указывает на шайку Молотка, которая заправляет доками и распоряжается проституцией и ограблениями в окрестностях верфи Кэнери. Но слух может быть ложным. Вероятнее всего, так и есть.

— Но в таком случае почему не хранить их в банке? Или в Парламенте?

— Небезопасно. Ни там, ни там невозможно принять и половины мер безопасности, которыми располагает Монетный двор, и они открыты для посещения публики.

— Но дом Барнарда?

— Покушения на Монетный двор были настойчивыми и крайне продуманными. Те, кто их предпринимал, пробирались мимо нескольких охранников с помощью снотворной пилюли, большого количества джина или удара по голове, а затем скрывались, едва риск становился слишком велик. Но при каждом покушении они проникали все дальше и дальше, и под конец уже почти добрались до золота, сколько бы часовых мы там ни ставили.

— Так-так, — сказал Ленокс.

— Да, так. Нам пришлось сбить их со следа. Кроме того, у Барнарда есть для этого идеальное помещение, до которого трудно добраться, и лишь с одним входом, который легко охранять. Как-никак, он директор Монетного двора, Чарльз, а этот секрет сохраняется со всем тщанием.

— Верно.

— И Барнард так озабочен своим положением и репутацией, что не допустит, чтобы кто-нибудь подобрался к золоту. У него повсюду вокруг расставлены сторожа, которые понятия не имеют, что именно они сторожат. Вероятно, он предупредил их, что они присматривают за какой-нибудь редчайшей орхидеей.

— Тоже верно, я полагаю.

— Видимо, потому-то он и хочет, чтобы это убийство было самоубийством, — сказал Эдмунд. — Боится покушения на золото.

— Возможно, ты прав.

— Как бы то ни было, золото пробудет там следующие две недели, почти два миллиона фунтов. Всякий, кто украдет его, сразу же станет одним из богатейших людей Британской империи.

— А в доме оно где?

— В потайной комнате под его оранжереей.

Ленокс снова присвистнул. На этот раз погромче.

— Ну, это совершенно новое дело.

— По-моему, да, — сказал Эдмунд. — Но, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в абсолютной секретности, которая от тебя требуется на протяжении следующих двух недель — а это может обойтись крайне дорого, вплоть до промедления с арестом убийцы.

— Знаю, — согласился Ленокс. — Но ты поступил правильно, сообщив мне.

— Само собой разумеется, ты понимаешь, что министерство торговли сталкивается с трудностями и что наша экономика должна сохранять равновесие в течение ближайшего года, чтобы у правительства лорда Рассела была возможность хоть что-то совершить.

— Понимаю. Хотя и не привык слышать от тебя такие сильные выражения по адресу правительства.

— Нас обоих растили для служения, Чарльз.

Они обменялись взглядами.

— Что же, — сказал Ленокс, — возьмем торт со взбитыми сливками?

## Глава 10


Откровение Эдмунда о золоте Монетного двора отнюдь не уменьшило важность обнаружения источника bella indigo, и, едва покинув Парламент, Ленокс сел в кеб и отправился к Дженсену. Снова сыпал снег, и Ленокс с предвкушением подумал о пяти часах, времени своего чаепития. Собственно говоря, предвкушал он более удовольствие от самого обряда и уютности камина, поскольку, разумеется, был все еще сыт после баранины и торта.

Фамилия Дженсен не была фамилией, полученной им от Томаса Мак-Коннелла, назвавшего ему единственного аптекаря в Лондоне, продающего bella indigo, насколько он знал. Однако Уилли Дженсен был человеком, хорошо известным Леноксу, которому он доверял и к которому и прежде обращался за сведениями. Его аптека находилась на углу Брук-стрит, неподалеку от Хэмпден-лейн, и Ленокс часто проходил мимо нее, когда по своему обыкновению совершал длинные прогулки после ужина. На фасаде аптеки яркий фонарь освещал большую черную доску с сообщениями мелом про товары внутри.

Ленокс добрался туда в самом начале третьего и распахнул дверь Дженсена. Помещение внутри было небольшим, но чисто прибранным, и пахло корицей и мылом. На простых деревянных полках по стенам располагались ряды баночек с кремами, щетки для волос и коробочки с порошками, а позади прилавка выстроились ряды пузырьков, словно бы никак не помеченных. Сам Дженсен был стариком, который курил весь день напролет и говорил с сильнейшим ирландским акцентом. Из ушей у него торчали пучки седых волос, на голове не было ни единого волоска, седые бакенбарды обрамляли щеки.

У прилавка стоял покупатель, по облику лакей, и он, услышал Ленокс, искал облегчения от подагры для своего хозяина, некоего лорда Робинсона с Братон-стрит. Дженсен сказал лакею, что его хозяину следует обратиться к врачу (на что слуга яростно помотал головой, без сомнения, иллюстрируя предубеждение самого лорда Робинсона), и вручил ему пузырек с лекарством.

— Дважды вдень, — сказал он. — И предупредите лорда Робинсона, чтобы ел он умеренно.

Этот совет вызвал даже еще более бурный отклик, чем рекомендация обратиться к врачу, и к тому моменту, когда лакей вышел за дверь, Ленокс уже нарисовал в воображении этого лорда: непомерного толстяка, питающего отвращение к медицинской профессии и к обедам менее чем из семи блюд. Слишком разжирел, чтобы заседать в Палате Лордов, не то он знал бы его фамилию.

— Мистер Дженсен, — сказал он, подходя к прилавку, — боюсь, я окажусь не более легким покупателем, чем этот молодой человек.

— Чем вы болеете, мистер Ленокс, сэр? — осведомился Дженсен, добавив ирландского акцента.

— Чем-то, боюсь, под названием bella indigo.

— Погодите минутку, сэр, пока я не достану очки. — Старик пошарил под прилавком, извлек очки и надел их. — А! — сказал он, щурясь сквозь стекла.

— Что потребовало такого внимательного осмотра? — спросил Ленокс.

— Вы, сэр. Первое привидение, которое мне удалось лицезреть.

И оба рассмеялись — детектив, откинув голову, аптекарь с хрипом и сипением.

— Мистер Дженсен, — сказал Ленокс, все еще посмеиваясь. — По-моему, это первая шутка, которую я от вас услышал.

— Я приберегал ее про запас, сэр.

— Ее стоило дождаться.

Ленокс снова засмеялся, а Дженсен закурил короткую сигарету, точно ему по руке.

— А теперь, сэр, могу я спросить, каким образом вы столкнулись с такой мерзостью, как bella indigo?

— В деле, которое расследую для леди Джейн.

— Скверное, должно быть, дело, мистер Ленокс.

— И становится сквернее с каждой минутой, мистер Дженсен.

— Объясните, чем я могу помочь вам, сэр.

Ленокс извлек из кармана записку Томаса Мак-Коннелла.

— Вы когда-нибудь слышали про некоего Джеремию Джонса? Тоже аптекаря? — спросил он.

— От кого вы узнали это имя?

— От моего друга Томаса, доктора, которого вы однажды видели.

— А, мистер Мак-Коннелл! Знает куда больше многих лекарей об их ремесле. Да, он, уж конечно, может знать Джерри Джонса.

— С этим Джонсом можно иметь дело?

— Да, — ответил Дженсен. — Чудаковат, мистер Ленокс, но честный.

— И не взбрыкнет, если я спрошу у него, не продал ли он недавно флакон яда и кому?

— Может, да, сэр, а может, и нет. Но погодите чуть-чуть.

Дженсен повернулся и что-то написал на листке. Потом сложил листок в четыре раза и протянул Леноксу.

— Отдайте ему эту записку и два фунта, мистер Ленокс. Но читать записку поостерегитесь.

— Как скажете, мистер Дженсен. Премного вам благодарен, как всегда.

— Рад услужить, сэр.

— Как-нибудь на днях я, пожалуй, что-нибудь и куплю.

— Что же, сэр, нынче я узрел привидение, и дни моего неверия кончились. Но для леди Грей все, что только возможно.

Оба снова засмеялись, и Ленокс, выходя за дверь, помахал аптекарю рукой. Секунду спустя он вернулся назад.

— А почему бы и не сегодня? — сказал он, сунув руку в карман. Он нащупал коричневый закупоренный пузырек с ядом со стола Пру Смит и поставил его перед Дженсеном. — Возможно ли проследить его до собственника?

Дженсен взял пузырек, тщательно рассмотрел верхушку пробки, где в стекло были вдавлены цифры.

— Могу попробовать. Мышьяк, да?

— По-моему, так. А как вы узнали?

— Такие пузырьки не редкость. Оставите его мне?

Старик опустил пузырек в карман, Ленокс снова попрощался и вышел на улицу к ожидавшему кебу — после утренних разъездов он необдуманно отослал свой экипаж домой. Он вручил извозчику адрес, который написал Томас Мак-Коннелл, и водворился на сиденье.

— А вы не ошиблись? — спросил извозчик. — Пенни-Фартинг-плейс, сэр?

Ленокс посмотрел на листок.

— Именно так, — сказал он, и извозчик, пожав плечами, подобрал вожжи.

Они проехали по Гросвенор-сквер и по улицам, где жили друзья Ленокса, обитавшие в больших свежепокрашенных домах, полных движения внутри и снаружи; затем мало-помалу, незаметно произошла перемена, и они уже ехали по улицам чуть менее ухоженным, где краска, пожалуй, была в несколько раз старше; а затем — по улицам, которые Ленокс никогда прежде не видел, и под конец въехали в Севен-Дайлс.

Когда люди думают о Лондоне, они обычно считают Вест-Энд аристократическим, а Ист-Энд — нищим. Однако хотя в целом это и верно, беднейшая часть Лондона, Дайлс, находилась в Вест-Энде всего в десяти-пятнадцати минутах езды от дома Ленокса.

Своим названием «Севен-Дайлс» — «Семерной Круг» — район обязан слиянием семи самых широких своих авеню, местом, где улицы до того узки, что небо кажется темным, а булыжник мостовых выщерблен и разбит. Десятки кабаков под названиями «Герб королевы» или «Принц и фазан», все скверно освещенные, с пинтами джина за пенни. По улицам бегали собаки, мусорщики бродили вдоль сточных канав, некоторые, еще совсем дети, высматривали блеск оброненной монетки, пачку сигарет, на худой конец длинный обрывок веревки, ну, словом, все, что можно было бы продать.

Однако, по мнению Ленокса, Дайлс был еще не самым худшим местом в Лондоне. Эта честь принадлежала Грачевнику у Бейнбридж-стрит в Восточном Лондоне. Пороки здесь были пьянство и жестокость. Пороки там были грабежи и проституция. Грачевник служил приютом шайке Молотка, которая, по словам Эдмунда, могла быть причастной к покушениям на Монетный двор.

Кеб остановился перед кирпичным домишком с разбитыми стеклами и без какой-либо вывески, указывавшей бы на его назначение.

— Вы подождете? — спросил Ленокс.

— Надо бы нет, сэр.

— Эта поездка стоила шиллинг, верно? Вот шиллинг. А вот еще один, — добавил он, для наглядности извлекая монету из кармана. — Он будет ваш, если подождете десять минут. Через десять минут можете уехать.

Извозчик опасливо поглядел на него, но сказал:

— Ладно.

Ленокс кивнул и соскользнул на мостовую. Поглядел на свои карманные часы и, сказав «десять минут, начиная с этой», постучал в дверь.

Джеремия Джонс истратил сорок пять бесценных секунд Ленокса, чтобы подойти к двери, и еще пятнадцать, спрашивая, что ему нужно. Он оказался высоким, сутулым, с растрепанными седыми вихрами, торчащими во все стороны, мятым воротником и очками на кончике носа. Когда детектив вручил ему записку и деньги, он поглядел на записку, улыбнулся узкогубой улыбкой, спрятал деньги в карман и удалился внутрь дома, оставив дверь открытой, что Ленокс истолковал как приглашение войти.

Комната, в которой он оказался, была высотой футов в шесть, до того низкой, что им обоим пришлось пригнуться. На середине находился стол с одним стулом. В задней стене была дверь, видимо, ведущая в жилое помещение и кладовую. Микстур нигде не было видно, зато на столе покоилась толстая книга для записей, а на ней лежало серебряное вызолоченное перо. Кроме стола, стула, книги, пера и керосиновой лампочки, комната содержала только еще одну отличительную особенность: колоссальный отрок пятнадцати лет, могучий, толстый и высокий, казалось, поглощал целиком батон кровяной колбасы — вернее, он по меньшей мере съел ее полфунта, но отнюдь не был склонен прерывать этот процесс. Он сидел на табуретке.

— Да? — сказал Джеремия Джонс.

— Мне необходимы сведения о bella indigo.

Джонс достал из кармана табакерку, взял большую понюшку и уставился на нее, благоговейно разминая табак в пальцах. Ленокс чувствовал, как стремительно тают его десять минут. Но наконец аптекарь вложил табак в ноздрю и с сопением втянул. Затем, к ошеломлению Ленокса, который все еще одним глазом поглядывал на отрока и его колбасу, он просто вышел из комнаты через дверь в задней стене.

Ленокс сосчитал до шестидесяти, прежде чем спросить отрока со всей доступной ему любезностью, куда ушел аптекарь. Отрок медленно поднял голову и сказал:

— Он ушел вон в ту дверь.

Ответ мог бы содержать и больше сведений.

— А там что? — спросил Ленокс.

— У вас ничего поесть нету?

В хорошем обществе не принято столь внезапно менять тему, но Ленокс порылся в кармане и извлек леденец. Отрок поглядел на сласть, как лев мог бы поглядеть на старую тощую антилопу — взглядом наполовину голодным, наполовину разочарованным, будто прежде льстил себя надеждой, что Ленокс протянет ему двенадцатифунтовую жареную курицу.

— Еще комната, — сказал он, протягивая руку к леденцу, — вот что там.

Ленокс сдался, и они возобновили свое довольно мрачное молчание. Однако еще через полминуты Джонс вернулся с бирюзовым флакончиком в руке.

— Пятьдесят фунтов, — сказал он. — Только ему уже почти одиннадцать месяцев.

— А почему это важно?

Джонс посмотрел на него.

— Потому что bella indigo сохраняется после приготовления только год.

— Откуда вы получаете новый запас?

— Из Оксфорда.

— Университета?

— Единственное место в Англии, где его выращивают. Да и в Европе, если на то пошло. В моей сфере это прославленный яд из Азии. И только Оксфорд осмеливается его выращивать.

— И продает его?

— А, нет, никогда. Никакой продажи, строжайший запрет.

— Но тогда как его получаете вы?

— Ну, не никогда. Послушайте, вы хотите его купить?

— Не могли бы вы сказать, когда был куплен последний флакон и кем?

— Еще два фунта у вас найдется?

Ленокс протянул ему деньги, и Джонс раскрыл книгу записей, которые, казалось, содержали перекрестные ссылки на источник снадобий с использованием сложной византийской системы.

— Четыре года назад, — сказал Джонс.

— Так что флакон, который вы продали, уже утратил силу?

— Да.

— И в Лондоне — да и в во всей Англии — только вы его продаете?

— Да.

— Кроме того, кто снабжает вас им в Оксфорде?

Джонс громко захлопнул книгу, аккуратно надел колпачок на перо и положил его назад на книгу.

— Всего вам доброго, сэр.

Ленокс шагнул к нему.

— Будьте добры, еще один вопрос, вот еще фунт. — Он вручил деньги Джонсу.

— Только один.

— Зачем его приготовляют? В Оксфорде и где бы то ни было?

— А для чего приготовляют любые яды, сэр?

— И ни по какой другой причине?

— Ну, — сказал Джонс, — для него есть еще одно применение.

— Какое же?

— Ученые химики иногда удобряют им свои клумбы. Он особенно полезен для роз и орхидей. — И с этими словами Джонс скрылся за задней дверью, даже не оглянувшись.

Ленокс сказал «благодарю вас» с елико возможной быстротой и выбежал вон, чтобы успеть перехватить извозчика, пока тот еще не уехал. Однако, выйдя на тротуар, он увидел, что кеб уже удаляется и вот-вот свернет за угол. Покупательная способность шиллинга заметно уменьшилась с той поры, когда он был мальчиком.

— Нет! — крикнул он, взмахивая рукой, и в спешке сошел на мостовую. Но он не привык к разбитому булыжнику здешних мест, и его нога до половины голени ухнула в ледяную лужу по соседству со сточной канавой.

Ленокс редко разражался руганью, но на этот раз выругался от души. Его пробрал озноб, а едва он пошел, как ветер принялся хлестать его по ноге. Но он ускорил шаг, и вскоре Дайлс остался позади. Может быть, подвернется кеб, подумал он, и уже вскоре он будет сидеть у огня в своей библиотеке и утолять голод чем-нибудь вкусным.

## Глава 11


Мужчина, который в этот день как раз перед четырьмя часами поднялся на крыльцо дома № 11 по Хэмпден-лейн, был, как согласились бы все его друзья, Чарльз Ленокс, далеко не в самом авантажном своем виде. Большую часть дороги до дома ему пришлось пройти пешком, а потому его пальто и поля шляпы были обильно припорошены снегом. Он не сомневался, что одна его ступня скоро отвалится, а вторая, хотя по сравнению почти безупречная, создавала ощущение, будто он идет по улице босой.

Добавьте сложности с убийством Пруденс Смит, его нетерпение поскорее раскрыть это дело ради своего милого друга леди Джейн, и тот факт, что от этой прогулки он совсем измучился и изголодался, и вы в какой-то мере, быть может, сумеете представить себе его состояние.

Однако когда старшая горничная открыла дверь, он поблагодарил ее бодро, будто вернулся после приятного променада в конце весны. Она взяла его пальто, шарф и осведомилась, подать ли ему чаю в библиотеку, на что он изъявил согласие. Только пройдя через прихожую, свернув вправо и закрыв за собой двери своего убежища, он позволил себе вздохнуть, болезненно поежиться и бережно снять свои бунтующие сапоги. Все начинало налаживаться. Пламя источало тепло, и он переоделся в запасной охотничий костюм — мелкоклетчатый, из ткани под названием «собачьи зубы», — который хранил в одном из ящиков в глубине комнаты. А когда подали чай, он уже совсем согрелся, уютно расположился в своем кресле с высокой спинкой, смотрел, как снаружи падает снег, и в руке держал газету, которую мог бы захотеть почитать — или не захотеть — смотря по настроению, а его веки наливались приятной тяжестью.

Он попросил горничную подать ему туфли, и она подала, и на протяжении пятнадцати минут счастье возвратилось на его лицо, и даже прежде, чем он успел прочесть заголовки, газета выпала из его пальцев, и он блаженно погрузился в сон.

Проснулся он полчаса спустя — сначала дремотно, а затем бережно открыл глаза. И, глядя на выбеленную улицу, сонно подумал, что это был сладчайший сон, такой, какой по воле случая порой выпадает на долю человека, когда день выдается тяжелым, но он возвращается к своему очагу, чтобы на краткий миг обрести покой и отдых — тот сон, который оставляет его освеженным, еще чуть дремлющим и полным благоволения ко всем и вся.

Раздался стук во входную дверь, и он услышал, как горничная бойко пробежала по прихожей. Ему пришло в голову, что, пожалуй, Грэхем, отправившийся выполнять два данных ему поручения, еще не вернулся.

Горничная осторожно постучала в дверь библиотеки, и Ленокс сказал:

— Войдите.

Она распахнула обе створки двери, и еще с порога леди Джейн попросила ее:

— Будьте добры, милочка, принесите чаю.

Ленокс встал и улыбнулся.

— Я только что проснулся, — сказал он, — и вздремнул чудесно.

— Как удачно, — сказала леди Джейн, снимая перчатки, и со вздохом облегчения опустилась на красный диван. Она была в бледно-голубом платье, которое навело румянец на ее щеках.

— Очень было приятно.

— И такой ужасный день! Из окна я увидела, Чарльз, как ты возвращался домой, и увидела, что твоя бедная нога насквозь промокла, и подумала, что дам тебе часок отдохнуть, однако прошло всего сорок пять минут, а я уже здесь. Надеюсь, ты не против?

— Ни в коем случае, — сказал он. — А если в коем, то я, возможно, был бы против сорок пять минут назад, когда только вошел в дом. Но сейчас ничто не могло бы доставить мне больше удовольствия. Ты уже пила чай?

— Нет.

— Вот и я нет.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Твоя горничная объяснила мне, что было подала его, но ты спал. Она сейчас принесет свежезаваренный.

— Да, я как будто слышал, что ты ей что-то сказала.

— Думаю, ждать придется совсем мало.

— Со второго завтрака словно прошли века. Хотя общество было чудесным. Со мной завтракал мой брат.

— Эдмунд!

— Я, разумеется, был страшно рад его увидеть, но произошло это много часов назад. Хорошо еще, что ты не нашла меня в глубоком обмороке на тротуаре.

— И в остальном день у тебя был тяжелый?

Он улыбнулся.

— Конечно, нет.

— Не сочиняй, я знаю, что он был таким. Слишком ужасным?

— Я признаю только, что был зол на город, когда вернулся домой, но это тут же прошло, и я больше не подумываю перебраться в американские прерии.

— Слава Богу, тогда бы мы виделись друг с другом гораздо реже.

— Недостаточно фешенебельная местность, миледи?

— Куда там! — И они дружно засмеялись.

Минуту спустя чай был подан, и Джейн, как обычно, принялась его разливать.

— Два ломтика жареного хлеба? — спросила она.

— А если четыре?

— Четыре!

— Да.

— И медведь не сможет одолеть четыре ломтя жареного хлеба!

— Медведь, который весь день ходил бы по Лондону, и ухнул бы в лужу, и был бы предан извозчиком, конечно, мог бы одолеть четыре ломтика жареного хлеба.

Она засмеялась, вручила ему и его чашку, и его четыре ломтика, и заговорила про бал, который ее подруга, герцогиня Марчмейн, устраивает через месяц. Они поговорили о старых друзьях, и вскоре он с приливом благодарности и любви понял, что она хотя и бросилась сюда поговорить об убийстве, но увидела его усталость и пожертвовала собственной тревогой, лишь бы он мог развеяться.

Он дал ей еще немного порассуждать о герцогине и ее сыновьях — которые, как было известно всем, в тщеславии не уступали женщинам, — но когда эта тема иссякла, Ленокс рассказал леди Джейн о том, как весь день посвятил расследованию.

Он сообщил, что сумел сделать: про bella indigo, про ранний завтрак с Барнардом и про то, что Грэхем даже и сейчас расследует некоторые ниточки, которые, как он надеется, подтвердят его подозрения. И в заключение он сказал ей, что открыл еще кое-что, что-то потенциально важное, но за вторым завтраком с него взяли слово хранить это в секрете.

Не слишком много, чтобы поддержать ее, но к тому времени, когда он умолк, леди Джейн, казалось, немного утешилась и сказала только, что надеется и сама достигнуть чего-то.

— Я докопаюсь до всего, — обещал Ленокс.

— Я знаю. — Ее лицо на мгновение выдало тревогу, но затем она сделала последний глоток чая и начала надевать перчатки. Она встала, собираясь уйти, и они попрощались, согласившись завтра снова выпить чаю вместе, просто чтобы встретиться.

Она ушла, а Ленокс задумался над тем, что ему удалось узнать пока. Миновало менее суток, а он узнал немало — что Пру Смит была, безусловно, убита, чем именно, а также многозначительные детали на месте убийства, возможное происхождение яда, несомненный мотив, связанный с золотом Монетного двора, и ограниченный круг тех, среди которых мог быть убийца.

Тем не менее, его преследовало ощущение, что он не знает ничего. Кто еще гостил в доме Джорджа Барнарда, кроме Клода, молодого человека, которого он повстречал там? Кто-нибудь из них подобрался к золоту? Пересеклась ли дорожка убийцы с дорожкой горничной? Были ли они как-то связаны? Не слишком ли быстро он отмел возможность, что отравлена она была подругой или любовником, так как сосредоточился на дороговизне и малой известности этого яда и на золоте Монетного двора в доме?

Многие убийства, как было ему известно, раскрываются еще до истечения суток. Остальные, по его опыту, либо оставались нераскрытыми, либо расследование затягивалось на долгий срок. Но во всяком случае, подумал Ленокс с мрачным удовлетворением, он далеко обошел Итедера, который все еще подкручивает свои бакенбарды и считает, что девушка покончила с собой, а его прихвостни тешат его тщеславие.

Кусочки этой загадочной картинки, если на то пошло, слишком уж многочислены, факторы, обычно выявляющие личность убийцы, сразу же оказывались под сомнением.

Полчаса он размышлял над делом, а затем вспомнил что-то, сказанное Джеремией Джонсом, минуту с интересом обдумывал это, а потом решил выкинуть Пру Смит из головы, пока не вернется Грэхем. Он порылся в книгах на бюро, нашел свой потрепанный экземпляр «Школьных лет Тома Брауна» и открыл его на середине.

Ленокс с удовольствием читал до восьми часов, когда настало время переодеться к ужину с его другом лордом Каботом, который разделял его спортивный интерес к политике, и еще с несколькими друзьями в их клубе «Путешественники». Он надел смокинг, причесался и тут, совсем собравшись уйти, услышал, как открылась, а затем закрылась дверь для слуг, и понял по звукам раздавшихся голосов, что вернулся Грэхем. Он направился к прихожей, тут же услышал шаги вверх по нижним ступенькам, и мгновение спустя появился его дворецкий, выглядевший после тягот этого дня даже хуже, чем, вероятно, выглядел сам Ленокс, когда пришел домой под вечер — промерзшим до костей и несчастным.

— Грэхем! — сказал Ленокс.

— Сэр!

— Отличный денек для прогулок!

— Нет, сэр, если мне будет дозволено возразить вам.

Ленокс засмеялся.

— Зачем вы вообще поднялись сюда?

— Я подумал, вам будет угодно незамедлительно обсудить дело, про которое мы говорили вчера вечером, сэр.

— Нет-нет, — сказал Ленокс, — отправляйтесь в свою комнату, разведите огонь, переоденьтесь и всхрапните. Ну, чтобы угодить мне. И выпейте чаю.

— Слушаю, сэр.

— Поговорить мы можем сегодня попозднее или завтра утром.

— Будет исполнено, сэр. Доброго вам вечера.

Грэхем устало побрел назад к лестнице. Ленокс стоял и слушал, пока внизу не закрылась дверь, а тогда повернулся к экономке и сказал:

— Вы не отнесете ему чай сами?

— Всеконечно, сэр, — ответила она.

— Я виноват, что ему вообще пришлось выйти из дома.

— Сейчас же отнесу, сэр.

— Превосходно! — Он повернулся и пошел к парадной двери, но остановился, обернулся. И промолчал.

Немного погодя экономка спросила:

— Сэр?

— Мэри, — сказал он, — вы не прихватите один из шоколадных кексиков, которые так нравятся мне, когда отнесете ему чай? Возможно, это его подбодрит.

— Разумеется, сэр.

— Вот, пожалуй, и все, — сказал он и открыл парадную дверь, чтобы выйти.

## Глава 12


Лондонские клубы для джентльменов в подавляющем большинстве располагались на Пэлл-Мэлл и Сент-Джеймс стрит вблизи Хэмпден-лейн, и Ленокс был членом нескольких. Свой клуб был у каждой сословной группы — «Грэшам» у коммерсантов, «Хогарт» у художников, «Армии и флота», который его члены называли «Обноски и голод», у ветеранов, — однако клубы Ленокса были выше рангом, так как объединяли своих членов не по принципу занятий, но по аристократичности.

Они в целом походили друг на друга — длинные белые городские дома, чаще итальянского стиля, высотой в четыре-пять этажей. И каждый угождал определенным сплоченным группам или вкусам.

Например, первым он избрал «Атенеум» на Пэлл-Мэлл и все еще проводил там несколько вечеров в месяц. Лучшая клубная библиотека во всей Англии, превосходная кухня — и многие его школьные и университетские друзья были тамошними членами.

Он также посещал клуб «Сэвил», менее прилежавший политике и более искусству и науке, а еще — клуб «Девоншир», объединявший членов либерального толка. А также «Итон и Харроу» на Пэлл-Мэлл-Ист для выпускников этих двух аристократических школ. Был он и членом клуба «Ориентал», и клуба «Мальборо», который слыл, пожалуй, самым престижным в Лондоне. А еще имелся клуб «Оксфорд и Кембридж» в доме № 71 на Пэлл-Мэлл, которому вскоре предстояло сыграть свою роль в деле, которое он расследовал.

Почти все они были построены из известняка, и все были чрезвычайно удобны внутри, особенно «Атенеум» и «Девоншир». В них всех имелись центральные залы, где проводились церемонии и устраивались торжественные банкеты, и где вы выглядывали своих друзей в глубоких креслах возле топящихся каминов. За большими залами располагались помещения поменьше для небольших компаний — бильярдная, карточные комнаты, величественные старинные библиотеки, где члены дремали с номерами «Таймс» на коленях, шахматные комнаты, чайные комнаты и, разумеется, места, где можно было плотно перекусить.

Причина процветания этих клубов, казалось Леноксу, заключалась в том, что это был век необычайно жесткого отделения мужчин от женщин. Они с леди Джейн игнорировали это отделение, но в подавляющем большинстве мужчины крайне мало разговаривали с женщинами, если не считать званых вечеров, и чувствовали себя куда уютнее, перекидываясь в картишки или выкуривая сигары со своими друзьями, — особого рода солидарность, выковывавшаяся в школах, а уж в аристократических и тем более, а также и в университетах, которые все до единого были женщинам недоступны.

Ленокс сверх того был членом клуба «Путешественники» на Сент-Джеймс-стрит, и в этот вечер последними двумя членами у камина в длинной гостиной оставались лорд Кабот и Ленокс — из чего следовало, что оба они пропутешествовали по меньшей мере пятьсот миль по прямой от центра Лондона — минимум, требовавшийся для поступления в этот клуб. Ленокс жалел, что не побывал дальше России, он жалел, что не побывал на мысе Доброй Надежды, как Стэнли Фостер, еще один член клуба, но тем не менее общество в клубе было ему очень по вкусу. Члены клуба принадлежали к наиболее интересным и уникальным представителям аристократического класса во всевозможных областях и по роду всевозможных занятий с упором на ученость. Одним из его основателей был отец Ленокса, потому что клубы, в которых он состоял, были переполнены скучнейшими надоедами, а каждый член «Путешественников» был специалистом по тому или иному предмету — древнему сельскому хозяйству Уэльса, или персидским иллюминированным рукописям, или по комедиям Шекспира, или по императорскому Риму, как Ленокс — даже те, кто подвизался в совсем других областях.

Само здание было старинным, каменным, комфортабельным внутри, с солидной библиотекой и отличной столовой. Ленокс часто отправлялся туда по вечерам, чтобы заняться чтением и, может быть, повстречать друга, который тоже любил путешествовать.

Но сейчас они сидели в гостиной, длинном зале с расписным потолком и тяжелыми креслами. У обоих в руках были бокалы, а Кабот, кроме того, держал кочергу и беспрестанно помешивал угасающие угли в камине. Он был толстяком с белоснежными волосами, франтовски одетый обладатель быстрой улыбки.

От камина веяло теплом, но в окна снаружи бились звуки особо яростного ветра, задувающего по ночам, когда улицы пустеют, смерчей мокрого снега по мостовой и каблуков последних пешеходов, спешащих по тротуару домой.

Они беседовали о Палате Общин, как было у них в заводе, когда они ужинали вместе. Другие их друзья уже успели испариться.

— Ваш брат, — сказал лорд Кабот, — вот отличный пример.

— Чего?

— Человека, который думает об идее руководства не более, чем о том, чтобы стать трубочистом! Превосходный малый, знаете ли, и голосует правильно, когда приезжает сюда, но я ставлю вопрос так: «Кто, когда он занимает свое место, указывает ему, что делать?» Руководство!

— Вы недооцениваете моего брата. Сегодня он меня просто удивил.

— Но вы понимаете, что я имею в виду, Ленокс!

— Вы считаете, что на стороне либералов нет человека, равного Дизраэли.

Политическая ситуация в этот момент была очень сложной. Дизраэли дал толчок колоссальной социальной реформе, но он был консерватором, и либералы тщились найти ему равного. Лорд Рассел был премьер-министром и либералом, но, по общему мнению, с Дизраэли ему было не равняться.

— Еще бы!

— Гладстон?

— Может быть, со временем, мой юный друг, — сказал Кабот. — Но Дизраэли…

— Войдет в историю как либерал, мой старый друг.

Оба засмеялись.

— Ну вот! Когда мы добираемся до этой темы, значит, пора допить последние глотки.

Кабот счастливо улыбнулся и положил кочергу на каминную решетку. Они оба встали и направились через большой зал. Ленокс мысленно поправился: они не были последними из членов, припозднившихся в клубе. В углу в кресле спал седовласый старик, все еще держа в руке бокал. Раз он уснул, слуги оставят его в покое до утра. Особенно если бушует вьюга.

— Вас подвезти? — спросил Ленокс.

— Нет, благодарю вас, мой друг, моя карета вот-вот подъедет.

Вскоре оба, взаимно пообещав в ближайшее время вновь поужинать вместе, уже разъехались по домам. Ленокс, сев в свой экипаж, вздохнул и откинулся на сиденье. Почти полночь, подумал он, взглянув на свои часы. Улицы будто полнились привидениями. Кто, спросил он себя, ходит среди нас с руками, обагренными кровью молодой горничной?

Добравшись до Хэмпден-лейн, он увидел, что Грэхем не спит: свет в прихожей сиял сквозь окна по фасаду. Он поднялся по ступенькам, открыл дверь и убедился, что его дворецкий сидит на своем обычном месте в прихожей и штудирует какие-то записки.

— Грэхем, — сказал Ленокс, — как вы себя чувствуете?

— Хорошо, сэр, а вы?

— Превосходно. Как раз, что мне требовалось: отвлечься от этого дела на часок-другой.

— Рад слышать, сэр.

— Вы чувствуете себя более по-человечески, Грэхем?

— Да, сэр.

— Провели скверный день?

— Отнюдь, сэр. Признаюсь, я был несколько утомлен к концу моих расследований, сэр, но, как вы были столь добры указать, чашка чая и несколько минут у огня сразу привели меня в порядок.

— Способ, который всегда ставит меня на ноги.

Тем временем Грэхем помог Леноксу снять пальто и быстро почистил его шляпу, а Ленокс повесил свою трость на крючок справа от двери, возле столика с серебряной чашей. Он опустил свои ключи в серебряную чашу, и она чуть зазвенела.

— В библиотеке, Грэхем?

— Да, сэр.

— Камин там затоплен?

— Да, сэр.

Они направились в библиотеку, но Ленокс не опустился в свое кресло, а подошел к бюро и сел там. Он указал Грэхему на другой стул рядом с бюро, после чего отпер верхний левый ящик латунным ключиком, который извлек из жилетного кармана. Из ящика он вынул блокнот и карандаш. Затем запер ящик и опустил ключик в карман жилета. Расчистил место на столе, нечаянно столкнув на пол несколько книг, и жестом остановил Грэхема, когда он хотел их поднять.

— Подберу попозже, — сказал он.

В заключение приготовлений он покопался в бумагах на бюро и наконец обрел искомое — короткую курительную трубку с серебряным мундштуком и кожаный кисет рядом с ней. Он аккуратно набил трубку, которую курил исключительно по вечерам в самые тихие свои часы, разжег ее, а затем откинулся на спинку стула и посмотрел на Грэхема.

— Что вы узнали? — спросил он.

Грэхем заговорил.

— Окончательные результаты моих расследований относительно характера мисс Смит я получу только завтра днем, если вы будете так добры отпустить меня на два-три часа в это время, но я располагаю всей полнотой сведений о тех, кто пребывает сейчас в доме мистера Барнарда, и я удостоверился, что все они были вместе в столовой, завтракая, либо в гостиной, играя в карты, между одиннадцатью и часом, то есть в тот период, когда мисс Смит впитала яд.

— Мак-Коннелл сказал: между двенадцатью и часом.

— Да, сэр, но предосторожности ради я расширил указанный промежуток времени на тот маловероятный случай, что яд был впитан несколько ранее, чем установил мистер Мак-Коннелл. Позднее это, разумеется, произойти не могло, сэр, поскольку она умерла.

— Продолжайте.

— Как вам, несомненно, известно, сэр, через четыре дня мистер Барнард дает свой ежегодный бал. Приготовления к этому событию начались давно, и кое-какие гости прибыли в последние дни, намереваясь остаться и после бала. За исключением Клода Барнарда, который, видимо, живет у дяди; гость, пребывавший под кровом мистера Барнарда наиболее долгое время, это его племянник Юстес Брамуэлл, сын сестры мистера Барнарда. Молодой человек лет двадцати двух, сэр, и только что окончил Кембридж, где в Киз-колледже изучал ботанику.

— Ботанику?

— Да, сэр. Он уже пробыл в доме дяди больше месяца, и днем ничем не занимается. Но, насколько я понял, он ведет активную светскую жизнь и состоит членом клуба «Скачки», который, насколько я понимаю, служит вкусам более молодых членов аристократии.

— Племянник леди Джеймс состоит в нем. Она просто вне себя: они там беспробудно пьют.

— Насколько понимаю, это верно рисует времяпрепровождение в «Скачках», сэр. Юстес Брамуэлл бывает там не так уж редко. Но по словам слуг, он — сама благопристойность и, если исключить его постоянные нотации на тему классовых обязанностей, держится чинно и никаких хлопот не доставляет.

— Так-так.

— Он вряд ли мог прийти в соприкосновение с мисс Смит на сколь-нибудь длительное время, сэр, а к тому же, находясь дома, почти не покидает своей комнаты, если не считать завтраков, обедов и ужинов.

— Но после второго завтрака двенадцатого декабря он был в гостиной?

— Да, сэр. Он писал картину и беседовал с самым последним гостем мистера Барнарда Джеком Сомсом.

— С Сомсом?

— Да, сэр. Он прибыл три дня назад. Как вам, я уверен, известно, он член Палаты Общин. И у Барнарда остановился, я полагаю, чтобы обсудить вопросы, касающиеся Монетного двора, а также потому, что они близкие друзья в сферах, в которых оба вращаются.

— Что-нибудь настораживающее? Я знаком с ним шапочно.

— Кое-что, сэр. Имеет ли это или не имеет отношение к делу, но, по последним сведениям, мистер Сомс находится в тяжелом положении финансово.

— Сомс! Но он же холостяк с приличной собственностью, если не ошибаюсь. Палата, разумеется, ничего ему не платит, но его округ обязан ему платить.

— Боюсь, что нет, сэр. И как я слышал, его собственность заложена.

Ленокс нахмурился. Он был знаком с Джеком Сомсом два десятилетия, если не дольше — крупный, светловолосый, в молодости спортсмен, который достаточно нравился своим знакомым, пусть и не пользовался полным их уважением.

— И затем, — сказал Грэхэм, — еще один политический гость, сэр.

— Кто бы это? Полагаю, вы скажете Дизраэли, и он должен своему портному два шиллинга.

— Нет, сэр, Ньютон Дафф.

Ленокс снова нахмурился.

— Дафф? Неужели? Довольно неожиданно, должен сказать.

— Он там неделю. Как вы знаете, сэр, он не пользуется особыми симпатиями даже у членов собственной партии, но, судя по тому, что я слышал, политик он преуспевающий…

— Мягко сказано! Он протащил билль об Индии чистым усилием воли.

— Возможно, у него какие-то политические дела с мистером Барнардом, сэр.

— Возможно. Он намерен остаться до бала?

— Да, сэр. Хотя у него есть и собственное жилище, насколько я понял.

— Так-так.

Ньютон Дафф был, как и Сомс, крупным мужчиной. Но на этом сходство между ними исчерпывалось. Сомс был светловолос, Дафф — темноволос; один держался приветливо, другой — почти грубо; один был неэффективен, другой — сокрушительно эффективен; один, как было известно, пил и предавался радостям плоти, второй обладал железным телосложением и здоровьем. Сомс и Дафф под одной крышей…

— И он находится в стесненных обстоятельствах, Грэхем?

— Напротив, сэр. На этой неделе он стал несметно богаче благодаря подъему на бирже.

— Проводит операции с ценными бумагами?

— Весьма и весьма, насколько я понимаю, сэр. Если не ошибаюсь, больше всего он вложил в «Звездную компанию» и в «Пасифик траст», в две компании, которые спекулируют заморскими товарами. Собственно говоря, я думаю, и мистер Дафф, и мистер Сомс имеют какую-то связь с Тихоокеанской компанией. Возможно, этим стоит заняться.

— Нет, думается, ответ надо поискать ближе к дому. Как-то трудно объединить Сомса, который вечно пьян, с Даффом, который рычит, если на него хотя бы взглянут, и этим молодым человеком Юстесом Брамуэллом, который, несомненно, весь в прыщах и носит очки. И Барнард не подобрал себе общества получше?

— Есть еще один племянник, сэр.

— Еще один?

— Да, сэр.

— Леди Джейн всегда повторяет, что племянники — это казнь египетская, насылаемая, чтобы мы припали к Господу.

— Вне сомнений, она права, сэр.

— А как зовется этот?

— Клод Барнард, сэр. Сын Стивена, младшего брата мистера Барнарда.

— Я его видел.

— Сэр?

— Сегодня утром. Он выругался чуть ли не мне в лицо и сказал, что еще рано, хотя было уже восемь.

— Нынешнее поколение, сэр, заведомо распущено.

— Этот другой племянник тоже книжный червь?

— Напротив, сэр. Завсегдатай «Скачек», и именно он протолкнул своего кузена в клуб. Иначе Юстесу Брамуэллу накидали бы черных шаров, сэр, судя по тому, что я узнал. Выпускники Кембриджа там не популярны.

— Следовательно, Клод пользуется популярностью?

— Да, сэр. Ему двадцать пять, и он все еще учится в Оксфорде, но приезжает в Лондон погостить, чуть ему заблагорассудится. Во всяком случае, таково мнение прислуги.

— Что он изучает?

— Сначала намеревался стать священником, сэр, затем занялся историей, а теперь изучает литературу.

— Но не ботанику?

— Нет, сэр.

— Жаль. Разве что… он и его кузен дружны?

— Отнюдь нет, сэр. Если не считать того, что Клод протащил его в «Скачки», они еле знакомы.

— Любопытно.

— Да, сэр. Как я понял, между младшей сестрой мистера Барнарда и его младшим братом существует соперничество, хотя с самим мистером Барнардом и он, и она поддерживают превосходные отношения по очевидным причинам.

— Богат как Крез и вдвое старше.

— Вот именно, сэр.

— Хотя на самом деле ему всего шестьдесят или около того.

— Да, сэр.

— Десять лет назад ему было всего пятьдесят. А пятьдесят это еще молодость.

— Совершенно верно, сэр.

— А кто последний гость, Грэхем?

— Крайне неожиданный, сэр. Полковник Родерик Поттс.

— А! — сказал Ленокс.

Это осложняло дело. Поттс был металлозаводчиком и самым богатым нетитулованным человеком на всех Британских островах.

## Глава 13


Первые два дня расследования были беспощадно холодными, но когда Ленокс проснулся на третье утро, в его окна светило зимнее солнце, а небо было голубым, ясным и безоблачным. Огонь в камине погас, но под одеялом ему было тепло.

Несколько минут он понежился, не двигаясь, подчиняясь неохоте начинать новый день. Но наконец, подбодрив себя перспективой яичницы с копченой селедкой — и, пожалуй, кофейника, полного кофе, спустился в столовую в халате и домашних туфлях.

Элли, кухарка, не мелочилась с завтраками. На широком столе, накрытом простой голубой скатертью, красовались, кроме яств, вдохновивших его покинуть постель, еще и жареный хлеб, и масло, и мармелад, и ваза со сливами. Ленокс с наслаждением съел яичницу-болтунью и даже снова положил себе селедки, которая, в согласии с собственным вкусом Элли, чуть-чуть подгорела.

Только когда он откинулся на спинку стула со второй чашкой кофе, обильно сдобренного молоком, в правой руке, его мысли обратились к расследованию. Он проигнорировал газету, подсунутую под тарелку с жареным хлебом, и продолжал игнорировать письма на столике сбоку, зная, что днем они окажутся на его бюро, если он не прочтет их раньше.

Что, собственно он знает? Очень много и очень мало, прикинул он. Если он намерен побеседовать с гостями Барнарда, ему придется подстерегать их, что его отнюдь не прельщало. Это еще может сойти с Сомсом и даже с шайкой племянников, но вряд ли с Даффом, пусть они и знакомы. А Поттс и вовсе был крепким орешком. Может поддержать или не поддержать разговор, в зависимости от настроения. И Ленокс твердо знал, что от Барнарда уже получил всю помощь, какой сумел добиться.

Тем не менее, он, безусловно, знает больше Итедера, и будь у него возможность провести в доме Барнарда пару дней, то он раскрыл бы дело, в этом у него сомнений не было никаких. Он знает способ убийства, и он знает источник яда — почти несомненно Оксфорд. Но указывает ли это на Клода, необузданного студента? Или на Юстеса, ботаника, который мог навестить своего кузена в университете? Или на Сомса, который живет неподалеку, в Далвидже, и известен как энтузиаст-садовод? Или на самого Барнарда, который также мог навестить племянника в Оксфорде и получить bella indigo, чтобы подкормить ту или иную орхидею? На все эти вопросы он смог бы ответить, только побеседовав с гостями Барнарда.

Пожалуй, ему следует подойти к делу и с другой стороны, хотя бы частично, пока он не сумеет поймать подозреваемого врасплох. То есть ему надо будет заняться анализированием мотива, а не способа убийства или возможных убийц.

Что у него есть для мотива? Он обошел стол сбоку, взял яблоко и снова в задумчивости сел у буфета. Конечно, золотые. Кто может о них знать? Разумеется, Барнард. Возможно, кто-то из его гостей каким-то образом проведал, что они спрятаны в доме? Возможно, Пру Смит наткнулась на них?

А еще существует возможность, что у нее была связь с кем-то из мужчин. Он узнает больше, когда Грэхем явится со своим вторым докладом — Ленокс привык безоговорочно доверять фактам, добытым Грэхемом, не тратя времени на вопросы, как он их добыл, — но о чем свидетельствуют слова, что она была экзотичной? Что она была таинственной?

И, разумеется, возможность чего-то неизвестного — месть, мания, безответная любовь, опять-таки деньги, но другие — короче, все, что угодно.

Он решил, что поговорит с каждым из мужчин, как бы ни отнеслись к этому Барнард и Итедер. Он и дальше пойдет по следу, от конца к началу, однако займется и подозреваемыми.

— Грэхем? — позвал он и надкусил яблоко.

Дворецкий бесшумно вошел через боковую дверь.

— Сэр?

— Когда вы установите, какой была мисс Смит, Грэхем, не упустите узнать, была ли она экзотичной или таинственной, или чем-то в том же роде. И что означают эти слова.

— Попытаюсь, сэр. Однако я сумею собрать больше сведений, если начну сейчас же.

— Ну, так используйте и утро. Вам нужны еще деньги?

— Если я буду вынужден кого-то подкупить, сэр, то доложу вам после того, как это произойдет.

— Нет-нет, просто перед уходом возьмите деньги с моего туалетного столика.

— Как скажете, сэр.

— Удачной охоты, Грэхем.

— И вам того же, сэр.

Ленокс улыбнулся и неторопливо поднялся по лестнице, на ходу догрызая яблоко. Он решил сначала отправиться к Мак-Коннеллу узнать про стакан со стола Пру Смит. Наверху он принял ванну, оделся, а потом попросил горничную распорядиться, чтобы подали карету.

Два вечера тому назад он забрал стакан из комнаты Пру Смит и отдал его Мак-Коннеллу, хотя, делая это, понимал, что делать это нехорошо. Однако у него был лишь краткий промежуток времени, чтобы действовать. Итедер, без сомнения, все еще поочередно допрашивает слуг, а наверху убийца сыграл робберок в вист и оделся, чтобы отобедать в клубе. При таких обстоятельствах Ленокса не особенно заботила бесчестная кража стакана.

Угрюмый слуга по фамилии Шрив, если он ее верно помнил, проводил Ленокса в обширную столовую Мак-Коннелла, когда он приехал в дом на Бонд-стрит, здание настолько массивное, что мнилось, будто оно занимает весь квартал. Самого Мак-Коннелла в наличии не оказалось, но в конце длинного обеденного стола сидела Тото, ела жареный хлебец, выглядевший огромным в ее изящных пальчиках, и читала томик, прелестно переплетенный в золотую парчу.

— Чарльз! — сказала она, увидев его, положила все, что оказалось у нее в руках (книгу на тарелку, хлебец на ближайший стул), и подбежала к нему. — Милый Чарльз!

— Как ты, Тото?

— Как милая тетя Джейн? Почему она не приехала повидать меня? Я заезжала к ней два дня назад, а она не приехала! Ах, а как вы, Чарльз? Я знаю, вы расследуете какое-то дело. Томас возился с каким-то глупым стаканом весь день и всю ночь и возбужденно бормотал о подозреваемых и тому подобном, вот почему он сейчас спит, а я вынуждена завтракать в полном одиночестве за этим колоссальным столом, будто запертая в башне принцесса.

Она была словно что-то хрупкое, маленькое и прекрасное, что можно найти в джунглях, живущее в вечном сиянии, какими бы ливневыми ни были муссоны, а хищники — свирепыми. Никакая буря не прикасалась к ее красоте. Ленокс знал ее со дня, когда она родилась. Он дружил с ее отцом со школы — и даже раньше, сообразил он вдруг. Их собственные отцы заседали в Парламенте задолго до того, как Тото появилась на свет.

— Может быть, — сказал он, — стол будет казаться менее колоссальным, если я посижу за ним с тобой.

— Ах, пожалуйста! И, Шрив, разбудите Томаса и скажите, чтобы он спустился вниз как можно быстрее или еще быстрее, и подайте тарелку, вилки и все прочее для мистера Ленокса, будьте так добры. — Чуть Шрив вышел, как она зашептала: — Так тяжко, Чарльз, быть обремененной самым угрюмым дворецким во всем Лондоне и терпеть, когда он смотрит на тебя, будто безмозглый людоед, но Томас говорит, что мы должны терпеть его по какой-то причине. Его нам отдал мой отец.

— И сетует на это при всяком удобном случае, моя дорогая. На днях он сказал мне, что будь он проклят, если бы снова с ним расстался.

— В таком случае пусть бы забрал его обратно! — Тото взяла хлебец со стула, отложила книгу и налила Леноксу чашку чая. — Когда Томас спустится, будет кофе, но я пью только чай. Он говорит, что нелюбовь к кофе отдает низшими сословиями, а я его не люблю, вот так-то, а как по-вашему?

— Я не терплю кофе. Будем вместе низшим сословием, Тото.

— Враль! Вы только кофе и пьете, и я это знаю, но, тем не менее, я согласна на ваше предложение. Омлет?

— Я только сейчас позавтракал.

— Вздор. Шрив, или кто там готовит омлет, готовит его отлично.

Они ели и болтали, а пятнадцать минут спустя вошел Мак-Коннелл, заметно рано для него, и в костюме. Он поздоровался, поцеловал жену очень нежно, чего Ленокс не замечал за ним уже давным-давно, а затем намазал маслом жареный хлебец и откусил кусок, все это время продолжая стоять.

— Показать тебе? — спросил он Ленокса.

— Конечно.

— Ах вы такие-сякие, — сказала Тото. — Сядь и поешь.

— Мы не можем, — возразил Мак-Коннелл, — у нас…

— Я знаю: ваше противное расследование. Тогда прощайте.

Она встала, вскинула руку на шею Чарльза, а затем взяла свою книгу, которая было приютилась на заблудшей колбаске, и снова принялась читать. Ленокс, ощущая тот подъем духа, который всегда испытывал, когда бывал с ней, вышел с Мак-Коннеллом из столовой. Они прошли по коридору и вверх по короткой лестнице к кабинету.

Отпирая дверь, Мак-Коннелл сказал:

— Поразительно, что она была неграмотной.

— Ты получил мою записку? — сказал Ленокс.

— Получил.

— Да, это поразительно.

— Что из этого следует, как ты думаешь? — спросил Мак-Коннелл.

Ленокс прикинул.

— Либо убийца ее не знал, либо он не знал ее настолько хорошо, насколько ему казалось.

## Глава 14


Кабинет Мак-Коннелла был, как и все другие комнаты в этом доме, чуть-чуть больше, чем посильно вообразить какую бы то ни было комнату. Потолок взмывал в воздух на двадцать пять футов, а все четыре стены были отделаны панелями темно-красного дерева. В дальнем конце комнаты размещалась лаборатория Мак-Коннелла, расположившись на нескольких столах, один из которых был уставлен химикалиями, а на другом красовались каракатицы в стеклянных банках, образцы водорослей и прочее в таком же роде. Слева был высокий каменный камин в окружении кожаных кресел и оттоманок с единственной кушеткой, на которой Мак-Коннелл в самые черные свои дни дремал всю ночь, просыпаясь, чтобы выпить или уставиться на огонь. Справа у выходящего на улицу окна стоял его письменный стол.

Наиболее броской особенностью комнаты была узкая винтовая лестница из мрамора с изваянным в ней херувимом. Она вела на галерею, которая опоясывала комнату со всех четырех сторон. Галерею огораживали тонкие перила, но там стояли стулья и столы, словно бы нависавшие над нижним ярусом. Позади них располагались ряды шкафов с книгами Мак-Коннелла. Его коньком было коллекционирование первых изданий ранних английских и латинских научных трактатов, и ему удалось заполнить многие полки, так что, стоя на середине нижнего яруса, можно было созерцать всю вселенную вверху маленькой лестницы. Именно здесь Мак-Коннелл угощал своих гостей чаем, но этому своему утреннему гостю он не предложил ничего, верно предположив, что Ленокса угостила Тото.

Доктор любил повторять, что это единственное место в доме, на которое Тото не наложила свой отпечаток, и, хотя у Ленокса ни на секунду не возникло желания сказать что-либо об их браке ни ему, ни ей, он заметил, что последнее время по мелочам Тото начала налагать свой отпечаток на кабинет. Ленокс догадывался, что именно она распорядилась внести сюда поздний розмарин, этот цветок воспоминаний — он не мог представить себе, чтобы Мак-Коннелл принес его сюда сам, — и на стенах появились картины. Дикие лошади в долинах Шотландии, родного края Мак-Коннелла. Шотландия всегда разделяла их, однако Тото заказала эти картины. Ленокс знал, что именно такой знак примирения могла скорее всего она сделать.

Они направились к лаборатории в глубине комнаты.

— Стакан, — сказал Мак-Коннелл, — предложил загадку посложнее, чем я предполагал.

— Как так?

Они стояли у большого черного стола со всякими лабораторными сосудами, наполненными химикалиями и растворами, а в центре находился предмет исследования, заключенный в футляр, почти так же, как Ленокс видел его в последний раз.

— Ну, у меня нет никаких сомнений, что мисс Смит погибла от bella indigo. Яды, как ты знаешь, одно из моих увлечений.

— Отчасти поэтому я и попросил тебя поехать со мной.

— Разумеется. Как я сказал, никаких сомнений у меня не было. Вернувшись вечером, я порылся в моих справочниках, — он указал на беспорядочную груду книг у письменного стола, — и они подтвердили мое первоначальное заключение. В соответствии с небольшими уликами, которые собрал ты, я предполагал, что стакан не даст ничего, кроме того, что я подозревал. Убийство. Но тут на дороге возникла колдобина.

— А именно?

— Когда я подверг стакан анализу, я обнаружил, что налет по его краю — не bella indigo.

— А что же?

— Он точно соответствовал содержимому пузырька с ядом, который стоял около стакана. Мышьяк. Полагаю, чуть разбавленный водой, так как он оказался слегка ослабленным.

— Это значительно затруднит мое расследование, — сказал Ленокс. — Если ее убил мышьяк. Или значительно облегчит, если Дженсену удастся по пузырьку установить имя.

— А! Ну, может быть, обратись ты к кому-нибудь другому. Но я копнул глубже.

— И обнаружил — что?

Мак-Коннелл указал на дно стакана.

— Ты что-нибудь видишь?

— По-моему, он выглядит совершенно чистым.

— Справедливо. Однако на дне стакана остался осадок яда. Так бывает почти всегда — порой достаточно для проверки, если подойти к ней умеючи, хотя мои коллеги объявили бы это ересью. Я же считаю, что настанет день, когда мельчайшая крупица сможет сообщить нам о себе все.

— Кажется не слишком вероятным, — сказал Ленокс с сомнением.

Мак-Коннелл усмехнулся.

— Ну, как бы то ни было, я проверил, и осадок в отличие от яда, который столь эффектно стал желтым в комнате жертвы, на этот раз стал фиолетовым. Стакан использовали, то есть наполнили bella indigo, а затем вымыли, а затем наполнили водой и мышьяком и вылили все в раковину.

— Поразительно!

— Двойной обман. В подтверждение моего открытия я осмотрел стакан снаружи.

— И?

— Хотя полоска мышьяка сохранилась, не было никаких признаков, что кто-то пил из этого стакана. Хотя бы частичного отпечатка одного пальца. А на стекле заведомо легко находить отпечатки пальцев даже и при нашей несовершенной системе. Стакан вымыли ПОСЛЕ того, как Пру Смит приняла bella indigo, и ДО того, как он попал ко мне, не то он был бы весь в отпечатках ее пальцев.

— Очень хитро, — сказал Ленокс, — но потому лишь, что убийца полагал, что полиция придет к выводу, будто девушка покончила с собой.

— Вот именно. Хотя убийца вдобавок хотел скрыть использование редкого яда.

— Из чего, пожалуй, следует, что он знал, что яд настолько редок, что может вывести на него. Это очень ценно. Но почему не обойтись просто мышьяком?

Мак-Коннелл внимательно посмотрел на него.

— Я подумал об этом, — сказал он. — И полагаю, есть две причины. Во-первых, убийца воображает себя очень умным — быть может, это врач. А во-вторых, мышьяк менее смертоносен, чем bella indigo, убивающий всегда. Подобрать точную дозу мышьяка непросто. Он может, например, не убить, а только вызвать сильную рвоту. И его легче определить. Мышьяк на столе скорее всего был дополнением в последнюю минуту.

Они направились к креслам у камина. Окно было открыто — как во все времена года, и по комнате гулял ледяной сквозняк.

— Могу я угостить тебя стаканчиком чего-либо?

— Так рано?

— Знаешь ли, уже почти десять. — Мак-Коннелл старательно избегал взгляда Ленокса, пока наливал себе и сделал первый глоток. — Что-нибудь новенькое?

Ленокс пожал плечами.

— И да, и нет. Я теперь знаю, кто гостит у Барнарда.

— Кто же?

— Два племянничка. Оба не совсем подходят для такой роли. И два политика. Они оба тоже не выглядят подходящими.

— И кто они?

— Сомс и Дафф.

— Ньютон Дафф?

Ленокс кивнул.

— Я бы не хотел видеть его в своем доме, — сказал Мак-Коннелл и сделал еще глоток.

— Как и я, — ответил Ленокс. — К сожалению, это еще не улика против него.

— А кто последний?

— Родерик Поттс.

— Денежный мешок?

— Да.

— Тото не желает, чтобы мы с ним встречались. Она говорит, что он скот, что бы это ни означало. Может быть, даже полнейший скот, а этим титулом она мало кого награждает. Иногда Шрива, иногда своего отца, иногда… ну, меня, я полагаю. — Мак-Коннелл неловко усмехнулся и сделал большой глоток.

— Значит, ты совсем с ним не знаком? — быстро сказал Ленокс.

— Совсем.

— Тото, возможно, права относительно него. Джейн, насколько она контролирует мою светскую жизнь, также против моего знакомства с ним.

— Низшее сословие или негодяй? — спросил Мак-Коннелл.

— Пожалуй, и то, и другое. Насколько я знаю, у него нет особых светских амбиций, что заметно отличает его от большинства толстосумов, обосновывающихся в Лондоне.

— Заметно отличает от Барнарда.

— Ты прав, — сказал Ленокс, — абсолютно прав. По-моему, привлечь их друг к другу способна лишь одна сила — большие деньги. А, хотя подробностей я касаться не могу, к этому делу могут быть косвенно причастны большие деньги.

— Возможно, и прямо.

— Мне это тоже приходило в голову.

— Как этот субъект нажил свои деньги? Грабил могилы или еще как-то?

— Он с севера. Точнее говоря, из-под Ньюкасла. Управляет там заводами. Сталь и тому подобное. Конец сельского фермера, начало нового современного века. Собственно, я знаю о нем очень мало.

(Надо будет обдумать способ, как это изменить.)

— Так зачем же он приехал в Лондон?

— Не спрашивай. Он живет на широкую ногу где-то совсем близко отсюда, если не ошибаюсь. Возможно, управляет своими заводами издалека и играет на бирже.

— Совсем во вкусе Барнарда, — сказал Мак-Коннелл.

— Да уж. Однако ты прав: Барнард слишком чванлив, чтобы пригласить в свой дом человека вроде Поттса — ну, ты понимаешь, соль земли.

— Странно.

— Да. Хотя из слов Грэхема следует, что может существовать и другая причина. — Ленокс нахмурился. — Видимо, у Поттса есть дочь на выданье. Миловидная, насколько я понял, получила прекрасное воспитание и получит завидное приданое, когда дело дойдет до брака.

— Обедневший старинный род, ты полагаешь?

— Что-то вроде, я думаю. У Поттса имеется, как я сказал, фешенебельный дом, но приглашение Барнарда он принял бы в любом случае, если у него есть хоть унция светских притязаний.

— Конечно, — сказал Мак-Коннелл. — По-твоему, Поттс прицеливается заарканить для дочки кого-то из племянников?

— Сомневаюсь. Полагаю, он считает, что они недостаточно высоки для его дщери. Но если Поттс сумеет заключить сделку со старинным родом — с кем-нибудь из сыновей герцогини Марчмейн, например, — он откроет себе доступ в мир вне политики и денег. В наш мир, Томас.

— Мы не так уж редко видимся с Барнардом.

— Верно. Но знакомых у него много больше, чем друзей.

— А как он выглядит, этот Поттс? — спросил Мак-Коннелл.

— Собственно говоря, не знаю. Искорки в глазах, осанка, ежедневные упражнения, холодные ванны и все такое прочее. Человек, выбившийся в люди, умный, что бы ты ни думал о нем.

— Тото, впрочем, высокого мнения о тех, кто выбился в люди.

— Как и я, если на то пошло, — сказал Ленокс.

— И я тоже.

Ленокс встал. Они обменялись рукопожатием, договорились снова увидеться. И Мак-Коннелл проводил своего друга из кабинета.

## Глава 15


Когда Ленокс покинул дом Мак-Коннелла, утро было в самом разгаре, воздух, хотя и стылый, не кусался, и он шагал по тротуару среди толпы прохожих в самом бодром настроении. Улицы тут были широкими и солнечными, и он радовался прогулке. Ее целью были «Скачки», и здание клуба, когда он его отыскал, оказалось совсем таким же, как и у других клубов. Четыре-пять этажей, белый камень и уютные комнаты за стеклами окон. Однако он переменил мнение, когда из окна на фасаде вылетел башмак.

Побывать здесь он решил потому, что, по сведениям Грэхема, тут чаще всего проводил время Клод Барнард, тот юноша, которого Ленокс мимолетно повстречал в вестибюле дома его дяди. Грэхем сказал, что его можно найти здесь в любые часы дня, и действительно, когда Ленокс осведомился у швейцара, здесь ли он, швейцар, выглядевший затравленным, как Иов в не самый скверный день, только махнул рукой вперед в направлении столовой.

Башмак, очевидно, был извергнут оттуда, так как молодой человек, видимо, носивший имя Мизинчик, взбешенно прыгал к двери на одной ноге.

Клод сидел у дальнего конца стола рядом с кем-то, кто, подумал Ленокс, вполне мог быть одним из сыновей лорда Уильямса. Он встал, не замечая детектива, и пошел к двери под разочарованные вопли своих товарищей.

— Надо взяться за дела! — повторял он.

Ленокс перехватил его на пороге.

— Не уделите ли мне минутку вашего времени, молодой человек? — сказал он.

Клод как будто был решительно против этой идеи.

— А зачем?

— Возможно, вы помните нашу встречу вчера утром?

— Типус в прихожей?

— Да.

— А! Ну, друг дяди — мой друг. Чем могу служить?

— Ответить на парочку вопросов. Буду рад подвезти вас по вашему делу, а поговорить мы сможем по дороге.

Клод посмотрел на него с сомнением.

— Ну, раз вы хотите…

— Благодарю вас, — сказал Ленокс.

Они сели в экипаж Ленокса, и Клод назвал кучеру адрес на Мармелад-лейн, в сквернейшей части восточного Лондона. Отнюдь не обычное пастбище юных и беззаботных студентов Оксфорда. Вскоре они проехали через центр Лондона в кварталы победнее.

— Вы знавали девушку по имени Пруденс Смит?

— Убитую? Знал в лицо, и больше ничего.

— В лицо?

— Она была горничной. Я видел ее. Полагаю, она видела меня. — Клод самодовольно ухмыльнулся.

— У вас сложилось какое-нибудь мнение о ней?

— Никакого. Ну, вроде она была хорошенькой. Но нет, ничего больше.

— Как давно вы гостите у дяди, Клод?

— Недолго. С неделю.

— Вы с ним в хороших отношениях?

— В самых прекрасных. Я ему как сын, которого у него никогда не было.

— Вы убили Пруденс Смит?

Если Клод и растерялся, он никак этого не выдал.

— Нет. Боюсь, никак не сумел бы.

— Что вы подразумеваете?

— Приходится кое-что слышать. Например, я в ядах ничего не смыслю, как и во всей этой чуши.

— Но ведь не потребуется и минуты, чтобы получить сведения о любом яде в мире.

— Да, но к тому же у меня есть алиби, милый старый друг.

Ленокс не проявил никакого раздражения.

— Алиби? Вы как будто предположили, что ее смерть возложат к вашему порогу.

— К порогу моего дяди, хотите вы сказать? Ну, я, знаете ли, считать умею. Всего там было несколько человек.

— И каково же ваше алиби?

— Я был в гостиной.

— Как и все остальные.

— В таком случае, полагаю, никто из нас к этому руку не приложил.

— И гостиной вы не покидали?

— Да нет. Разве что сбегал наверх в умывальную.

— И в этот момент вы могли отравить девушку.

— Я поднялся наверх, старина.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Да кто хотите. Множество народа. Горничные и прочие. Дюжина лакеев. И другие гости. Типус по имени Поттс почти все время сидел там, почитывал газету, а когда он упархивал, кто-нибудь да оставался.

— Вы словно бы основательно все это обдумали.

— Только факты, знаете ли.

— У вас есть какие-либо причины полагать, что кто-либо из других гостей или из прислуги повинен в этом?

Клод нахмурился.

— Да нет. А! Но, может быть, это Юстес, — объявил он просветленно.

— Ваш кузен?

— Старику Барнарду это не понравилось бы, — сказал Клод более себе, чем Леноксу. — Гнилое яблочко. Может, настроить его против сестрицы, а?

— Вы недолюбливаете Юстеса?

— Терпеть его не могу. Отвратный субъект. В обществе просто жуток. Всегда читает, знаете ли. Просто читает. Я отношу это на счет дурного воспитания в детстве. Ведь мальчик — отец мужчины. Несчастные родители и все такое прочее.

— Но тогда почему вы устроили его в «Скачки»?

— Ничего не упустили, э? А потому что дядя попросил. Конечно, видел все недостатки этого малого и хотел, чтобы он приобщился к хорошему обществу.

— Вы всегда угождаете дяде?

— Всегда готов. Крепкая семейная связь. Скачки без препятствий! — Клод оглушительно захохотал своей шутке.

Несколько минут спустя карета остановилась в узкой грязной улочке, где пыль уже запорошила свежевыпавший снег, а вокруг бегали ребятишки. Двое-трое подбежали к Леноксу и Клоду, и первый дал каждому по монетке, попросив постеречь его экипаж.

Клод повел своего допросчика на грязное деревянное крыльцо, где над дверью свисала облупившаяся вывеска с названием «Пестрая утка». Что-то вроде кофейни, подумалось Леноксу.

Внутри было темно, хотя снаружи сиял день, и стоял крепкий запах табака и черного кофе. Деревянные панели на стенах, в середине большой рамсдорфский очаг, а вокруг него низкие столики и стулья с сиденьями, набитыми конским волосом. Над стойкой тянулись книжные полки с сувенирными чашками, а на стенах висели подковы. Сидевшие там в немалом числе мужчины прихлебывали кофе не потому, что он так уж им нравился, но из необходимости оплачивать занятое место. Женщина была только одна, рыжая, в огненных веснушках. Она сидела у стойки и болтала с хозяином. Одежда почти на всех посетителях была старомодной, латаная-перелатаная, и разговаривали они вполголоса, будто опасаясь, что их подслушают.

Расцвет кофеен достиг апогея сто лет назад, а теперь они больше не приманивали компании литераторов, хотя все еще пользовались поддержкой Парламента. Предполагали, что они обеспечивают альтернативу пьянству в кабаках.

— Угощаете вы, друг мой? — спросил Клод, отыскав столик.

— Разумеется.

Клод заказал кофе им обоим, а затем (только себе) поджаренного хлеба с джемом из черной смородины и крутое яйцо.

— У вас, кажется, здесь какое-то дело?

— Своего рода. В конце-то концов, это тоже дело, — весело сказал Клод.

— Наверное.

— И свидание у меня через несколько минут.

— Постараюсь быть кратким. Что вам известно о деятельности вашего дяди, касающейся Монетного двора?

— Буквально ничего.

— Выглядит странно.

— Меня главным образом интересуют его собственные монеты.

— Он с вами откровенен?

— Нет. Вы же не думаете, что это сделал мой дядя? Он вполне порядочный типус, должен сказать. Не тот характер. Чуточку кремень, чуточку властен, но тот, кто ведет людей за собой.

— Я его и не подозреваю, вовсе нет. Что вы знаете о других гостях?

— Ну, Юстес, клещ, каких мало. Высшего качества. Наверное, его-то вы и ищете. Затем Сомс, очень даже ничего. Дафф жестковат, но набит моралью. Вряд ли убьет девушку, разве что она начнет богохульничать при нем или что-то в том же роде. Поттс, ну, вульгарен до кончиков ногтей, старина, но не вижу, как это могло бы принести деньги.

Ленокс имел собственное представление о вульгарности, однако тут Клод был достаточно точен.

— Короче говоря, не слишком преступная компания, — продолжал Клод. — Думаю, кто-то забрался с улицы. В газетах, знаете ли, все время пишут про такое. Я только вчера читал про типуса, который пытался ограбить банк, похитив дочку управляющего. А когда не нашел ее, забрал взамен собаку управляющего! Грустно сказать, но он потерпел неудачу. Какие пробудились бы надежды, если, похитив собаку, на этом можно было бы заработать тысячу фунтов.

— А прислуга?

— Ну, кто обращает внимание на слуг! Дворецкого нет, что странно. Я не поставил бы против экономки, схватись она с разъяренным тигром. Кто-то из лакеев был помолвлен с этой девушкой. Сама она была там единственной хорошенькой.

Ленокс встал.

— Ну, больше не стану отвлекать вас от вашего дела.

Услышав это, веснушчатая девица у стойки тоже встала.

— Приятно было повидаться, — сказал Клод.

Подходя к двери, Ленокс обернулся:

— Никому не говорите про нашу встречу, Клод.

— Но почему?

— Потому что, надеюсь, вы хотите, чтобы убийца девушки был схвачен.

Клод вздохнул.

— Как скажете. Не буду.

— Благодарю вас.

— Впрочем, может, я предупрежу Юстеса, что Ярд берет его в кольцо.

— Пожалуйста, не надо.

Клод снова вздохнул.

— До чего жесток наш мир, если честному молодому человеку нельзя поразвлечься после дневных трудов в поте лица.

— И все-таки.

— Ну, хорошо.

Ленокс вышел на тротуар, где мальчишки бдительно стерегли его экипаж, за что им было уплачено, и обсуждали, как потратить свалившееся на них богатство. Он оглядел улицу направо и налево. Если бы найти способ, как выручить их всех, подумал он. Этих детей, с их рваными башмаками и грязными шапками; женщин, использующих одну и ту же заварку, пока чайные листья не станут белесыми; мужчин, тратящих заработок на джин вместо еды; нищих, чаще таких же детей, разыгрывающих «разведи им нюни», то есть притворяющихся калеками, чтобы вызвать жалость. Какой-нибудь способ изменить все это!

Может, когда-нибудь он выставит свою кандидатуру в Парламент. Кто-то же там должен сделать главной своей заботой долговые тюрьмы, все эти Грачевники и Дайлсы, детей, ищущих в сточных канавах что-нибудь на продажу. Министерство торговли и Индийская комиссия, и Ирландский вопрос — все это, конечно, очень мило, но ведь люди страдают и в их собственной столице.

Садясь в экипаж, он оглянулся на кофейню, на девушку, сидящую на коленях у Клода, целующую его в щеку, на деньги, быстро переданные из руки в руку и, хотя полагал, что верит в прогресс, вновь пал духом.

## Глава 16


Отыскать Юстеса, конечно, будет труднее, чем Клода, который словно бы считает «Скачки» местом своей службы, но все-таки легче, чем остальных гостей. По словам Грэхема, чьи розыски были безупречны, второй завтрак этот племянник вкушал либо в доме Барнарда, либо в клубе «Оксфорд и Кембридж», несколько более тихом в сравнении со «Скачками», а потому, по всей вероятности, более привлекательном для этого юноши.

«Оксфорд и Кембридж» находился на Пэлл-Мэлл неподалеку от дома Ленокса, и он приехал туда как раз ко времени второго завтрака. Улицы были заснеженными, холодными, и, войдя через тяжелые деревянные двери, он вздохнул с облегчением, смакуя тепло.

Тут ему улыбнулась удача, избавившая его от неприятной необходимости прятаться на Кларджес-стрит в ожидании, когда молодой человек выйдет из дома дяди. Юстес сидел в столовой.

Ленокс тоже сел перекусить горячим пирогом с говядиной, почками и прелестными горбушечками яиц, притаившимися внутри. Со своего места под портретом Генриха VI он мог наблюдать за Юстесом, который по ту сторону залы ел ногу барашка и читал — научный журнал, по догадке Ленокса. Молодой темноволосый человек, с худым неприятным лицом, маленькими темными глазами и острым подбородком.

Ленокс заказал не так уж много и в результате закончил раньше своего визави. Он сидел, прихлебывая мадеру, в ожидании, когда Юстес встанет, чтобы уйти, и наслаждался толикой культуры, которую предлагал клуб в сравнении с кофейней Клода. Хотя, бесспорно, кофейня предлагала более милое общество. Сидевшие в этой столовой по большей части почти спали, и всех их ожидало фиаско, если бы им вынесла вердикт исключительно за красоту коллегия присяжных дамского пола. Самому молодому, если не считать Ленокса и Юстеса, было по меньшей мере шестьдесят пять. Странная компания для молодого человека только что с университетской скамьи.

Он последовал за Юстесом вниз в маленькую курительную спустя десять минут и сел почти рядом с ним в кресло у окна. Костюм молодого человека был старомодным. Из его кармана выглядывали лист и несколько прутиков с какого-то куста, и, продолжая читать, он рассеянно их теребил.

Несомненно, подумал Ленокс, он страстный энтузиаст. Возможно, он побывал в каком-либо саду не далее чем утром.

Ленокс еще не нашел предлога заговорить с ним, как вдруг Юстес сказал:

— Что вы думаете об этих отвратительных либералах, сэр?

Ленокс внутренне вздохнул, но улыбнулся.

— Боюсь, я считаю себя в их рядах, хотя они не так уж и отвратительны, если вы раза два поужинаете с ними.

Молодой человек нахмурился.

— Вы толкуете все неверно.

Ленокс понял, что столкнулся с молодым человеком наихудшего типа. С тем, кто постоянно околачивается в клубах для людей старшего поколения, имитирует их респектабельность, серьезно рассуждает о политике и знает назубок все клубные правила. Сам пребывая в низшей точке высшего класса, он неколебимо тверд в утверждении четких правил для слуг. Уж конечно, в школе он заседал в школьном совете и энергично возражал против допуска в храм науки тех, кому путь туда открывала стипендия. Ленокс предпочел бы ему даже Клода.

— Возможно, и неверно. Но юность, как говорится, должна поправлять престарелых.

— Ну, некоторые престарелые придерживаются верных мнений. И в этом клубе тем более, если хотите знать.

— Какие политические вопросы вы особенно близко принимаете к сердцу? — не удержавшись, спросил Ленокс.

Юстес сразу загорелся.

— Ну, например, вопрос о феодальной ответственности. Наша страна была основана по принципу «Господин — слуга». Вот почему над нашей империей никогда не заходит солнце, знаете ли: феодальная ответственность. А теперь они пытаются присвоить право голоса каждому человеку — дать право голоса ЖЕНЩИНАМ, нет, вы только подумайте! Чем была плоха старая система?

— Но ведь реформы делают Англию более демократичной, более справедливой ко всем ее гражданам.

— Почитайте о демократии Платона. Не более чем разбушевавшиеся аппетиты черни. А нужна олигархия элиты. Гнилые местечки,[172] знаете ли, абсолютно здравая штука. Герцогу Олбанскому лучше известно, кому следует заседать в Парламенте, чем мужлану, который выкапывает свои овощи.

Ленокс теперь определил его как молодого человека на самом нижнем краю поместного дворянства, отчаянно цепляющегося за идею аристократичности. И почувствовал некоторую симпатию к Юстесу Брамуэллу.

— Ну, а имперская реформа?

— Уж лучше мне не начинать про индусов, про африканцев, они же нуждаются в нас. Неужели вы этого не видите? Поглядите, как мы принесли дух христианства в Бирму и начатки образования в Бенгалию.

Ленокс решил сменить тему разговора.

— Но разве вы не посещаете «Скачки» столь же часто, как и этот клуб?

Юстес, казалось, удивился.

— Да, правда, посещал, но это была ошибка человека, только-только приехавшего в Лондон. Я оказался в дурной компании моего кузена, и он принуждал меня пить и ко всяким… минуточку, сэр! Это был вопрос вообще, или вы меня знаете?

— Признаюсь, я вас знаю. Я друг вашего дядюшки.

Юстес посмотрел на него с подозрением.

— Мой дядя не либерал!

— По мере того, как наши годы все прибавляются, у нас возникают общие интересы помимо политики.

— Не берусь судить.

— Признаюсь со всей полнотой, я здесь, чтобы расспросить вас про горничную, которая умерла.

— Вы что, из Ярда? Как вы проникли сюда?

— Нет-нет. Я просто любитель, Чарльз Ленокс.

— Неужели же великий знаток римской жизни?

— Если угодно.

— Так это же большая честь, либерал вы или не либерал. Знаете, я часто справляюсь с книгой, которую вы написали, то есть, как я понял?

— Совершенно верно, — сказал Ленокс (Монография о будничной жизни от нищего до легионера и до императора в правление Адриана).

— Должен сказать, книга преотличная.

— Благодарю вас.

— А еще, знаете, статья, которую вы в прошлом месяце опубликовали в журнале Академии об исторической жизни Бата во времена римской оккупации. Это же подлинное вдохновение — сотворить подобное, исходя из собственных розысков прямо на месте.

— Ценю ваши похвалы, — сказал Ленокс, — и в другой раз я был бы рад потолковать о моих писаниях. Но молодая девушка мертва, и я очень желал бы довести это дело до конца — как теневая поддержка Ярда, знаете ли.

— Я понимаю.

— Всего несколько вопросов.

Юстес Брамуэлл отложил свой журнал и согласно кивнул. Ведь теперь он знал, что беседует с автором «Людей Адриана».

— Превосходно, — сказал Ленокс. — Превосходно. Начнем сначала. У вас есть какое-нибудь представление, кто убил девушку?

— Не сказал бы.

— Вы ее не убивали?

— Сэр, если мне предстоит отвечать на такие вопросы, то наш разговор окончен.

— Это необходимый вопрос.

Юстес не смягчился.

— Неделикатность…

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал Ленокс. Он устал от племянников. Джейн ему посочувствовала бы. — Вы что-нибудь слышали про bella indigo?

— Разумеется.

— Каким образом?

— Я окончил первым по ботанике и вдобавок выиграл приз, сэр.

— Да, разумеется.

— Вы намекаете, что смерть девушки вызвана bella indigo?

— Не исключено, — сказал Ленокс. — Вам когда-нибудь доводилось иметь дело с этим веществом?

— Нет. Кембридж совершенно справедливо считает его слишком летучим.

— Но Оксфорд его культивирует?

— Оксфорд менее строг во многих отношениях…

— Да-да, благодарю вас. Вы когда-нибудь бывали в Оксфорде?

— Да, ребенком, и один раз несколько лет назад навестил там кузена.

— Сколько лет назад?

— Ну, может, около трех. — При этих словах Юстес закурил сигарету.

— Вы близки с вашим кузеном?

— Отнюдь. Я посетил его в знак родственной любезности и чуть было не угодил там под арест из-за него.

— Вы посетили ботанический факультет в Оксфорде?

— И приобрел достаточно bella indigo, чтобы убить девушку? Нет. В любом случае, если вы хоть что-то знаете, то должны знать, что этот яд утрачивает силу через год и тогда может использоваться как удобрение для некоторых редких цветов. Его химическая структура, насколько нам известно, нестабильна.

— Что вы делали между одиннадцатью часами и часом два дня назад в день смерти мисс Смит?

— Собственно, это вас не касается, но все это время я рисовал.

— Рисовали? — спросил Ленокс, наклоняясь ближе.

— Да. Вернее, писал красками.

— И что же вы писали?

— Вид, открывающийся из окна гостиной. И был глубоко сосредоточен.

— Вы завершили картину в тот же день?

— Нет, не завершил, ни тогда, ни после. Только добавил несколько поспешных мазков на следующий день, чтобы придать ей завершенность. Она мне надоела.

— Вы выходили из гостиной?

— Ни на секунду. Я был поглощен моей работой.

— Кто из находившихся в гостиной может подтвердить это?

— Понятия не имею. Я ведь не старался сознательно обеспечить себе алиби. Никто из нас понятия не имел, что в это время убивают девушку, или, полагаю, мы бы обращали больше внимания на то, кто выходит, а кто входит. Я и сам обязательно бы последил, кто из остальных покидал гостиную, знай я, что подвергнусь такого рода оскорбительным подозрениям.

— Насколько хорошо вы знакомы с гостящими у вашего дяди?

— Достаточно хорошо.

— У вас сложилось о них какое-либо мнение?

— Сомс — никчемность. Поттс — из низшего сословия. Дафф — наоборот, человек с очень здравыми идеями. Тоже, знаете ли, выпускник Кембриджа. Жесткая позиция в отношении бедняков. Никаких поблажек. И на Индию правильный взгляд. Весьма здравомыслящий человек.

— Вы близки с вашим дядей?

— Чрезвычайно. И с каждым днем все больше.

— А с Клодом он близок?

— Абсолютно нет. Добр к нему из-за родства, но видит, каков он.

— Вы что-нибудь знаете о том, как ваш дядя управляет Монетным двором?

— Нет.

— Если мне будет дозволено задать щекотливый вопрос, каково ваше финансовое положение?

Юстес покраснел.

— Бог мой! У меня все хорошо, благодарю вас.

— Могу ли я спросить, как именно?

— Если вам так уж требуется. Я получаю доход с моих капиталовложений.

— Каких вложений?

— Дядя Барнард дал Клоду и мне по десять тысяч каждому, когда мы достигли совершеннолетия. И я вложил их очень благоразумно.

— А Клод?

— Понятия не имею, как он распорядился своими деньгами.

— Кто из проживающих с вами под одним кровом скорее всего, по-вашему, может быть повинен в этом преступлении?

— Если хотите знать мое мнение, какой-нибудь уличный оборвыш пытался обокрасть дом. А может быть, эта горничная крала, и кто-то преподал ей урок.

— Ну, если отбросить такую возможность?

— Сомс. Он никчемность. Я заметил это с пяти шагов.

Ленокс встал.

— Больше я не стану отнимать у вас время.

— Да-да. Было приятно познакомиться с вами.

— Пожалуйста, никому не говорите о нашей встрече.

— А почему, собственно?

— Ваше молчание окажет пользу умершей девушке. Мы не должны забывать о ее правах при подобном положении вещей.

— Я расскажу кому сочту нужным. Но я взвешу вашу просьбу.

— Вы окажете девушке дурную услугу. Ее участь и так была слишком тяжела.

Юстес словно заколебался.

— Ну, может быть, — буркнул он.

Ленокс покинул курительную, не сказав более ни слова. Второй раз за это утро он разочаровался в поколении, которому был предназначен завещать Землю. Интересно, что каждый кузен назвал другого никчемностью. Ему ни тот, ни другой не показался особым сокровищем, но что, если такого рода взаимная антипатия имела более глубокую подоплеку, чем просто несоответствие характеров? Возможно, все сводилось к родству с Барнардом и соперничеством за местечко в его завещании, в изъявлении его последней воли? Тяжкий жребий для семьи! Ленокс с некоторой приятностью подумал, что, во всяком случае, его собственные племянники, дети Эдмунда, не станут помышлять о его деньгах. Они умные ребята, вежливые, а к тому же добрые.

## Глава 17


После неудовлетворительного утра, если не считать встречи с Мак-Коннеллом, и неудовлетворительного второго завтрака Ленокс направил свои стопы не в сторону дома, хотя, сказать правду, и очень этого хотел, но к Оксли-Кресченту, небольшому лондонскому пригороду. Его кучеру, чувствовал он, начали претить эти поездки в малоизвестные, а в некоторых случаях и плебейские районы Лондона, и он предпочел бы ездить только до Пиккадилли-серкус и обратно. Однако Ленокс тут же с праведной уверенностью почувствовал, что в данную минуту предпочтения кучера заметно уступают в важности его собственным.

Пока они ехали, он читал «Дэйли телеграф», газету вигов, и довольно скоро они прибыли к месту своего назначения. Это была улица поприличнее той, в которой он отыскал Джеремию Джонса, и поприличнее той, куда он сопровождал Клода Барнарда нынче поутру, однако Ленокс легко мог представить себе, что взыскательная гордость его кучера уязвлена. Как-никак, его кучер жил на Хэмпден-лейн.

Леноксу, однако, она показалась тихой уютной улочкой с маленькими домиками, расположенными близко друг к другу, но не впритык. К тротуару примыкали милые палисаднички, а на крылечках или — в более холодную погоду — у выходящих на улицу окон сидели старушки. В Оксли-Кресчент жил Скэггс, и к жилищу Скэггса прибыл Ленокс в поисках частного расследователя. С тех пор как он был тут в последний раз, подумалось ему, завершено было несколько дел. Он дважды постучал в дверь белого домика с темными ставнями, и тотчас появилась юная девушка.

— Чем я могу услужить вам, милорд? — сказала она.

— Я Чарльз Ленокс. Вы хозяйка этого дома?

— Нет, милорд, я прислуга.

— Мистер Скэггс дома?

— Одну минуточку, милорд.

Дверь закрылась, а через минуточку появился сам Скэггс. Человек лет под сорок, одетый в коричневый костюм, лысый, с пухлым лицом и длинным шрамом поперек шеи слева. Когда-то он был страхолюдным, как порой и теперь, если его просили, но, правду сказать, в последние годы его укротила жена, и он смирился с респектабельностью. Он был тем частным расследователем, в поисках которого Ленокс приехал сюда.

— Извиняюсь за девушку, мистер Ленокс.

— Незачем.

— Мы только-только ее наняли.

— Существенное решение.

— Жена все время твердила, чтоб мы кого-нибудь наняли. Мы, видите ли, обзавелись нашим третьим ребеночком.

— Поздравляю, мистер Скэггс. Мальчик или девочка?

— Все девочки, мистер Ленокс. Но наша гордость и радость.

— Вы счастливец.

— Благодарю вас, сэр. Вы не войдете?

Они вошли в маленькую комнату с окном на улицу. В ней стояли только стол и два стула. Ленокс сел, и Скэггс осведомился, чем он может быть ему полезен.

— Вам известен Родерик Поттс? — сказал Ленокс.

— Да, сэр. Про него часто пишут в газетах, сэр.

— Он самый. Мне бы хотелось, чтобы вы последили за ним настолько близко, чтобы видеть и слышать, что вам удастся.

— Это я могу, мистер Ленокс.

— Превосходно. Вот плата за пять дней. — Он протянул девятнадцать шиллингов. — Вы можете начать прямо сейчас?

— Да, — сказал Скэггс.

И тут в комнату вошла женщина в новеньком чепце и стареньком платье с младенцем на руках.

— Это новая девочка?

— Да. Извините, что помешала, мистер Ленокс, но это и минуты не займет.

Скэггс делал знаки жене уйти, но она не обратила на него ни малейшего внимания.

— Это Эмили, — объяснила она, показывая Леноксу младенца. — Я часто видела вашу карету в переднее окно, мистер Ленокс, но без удовольствия познакомиться с вами. Я — миссис Скэггс.

— Примите мои искреннейшие поздравления, миссис Скэггс.

— Благодарю вас, сэр, роды были тяжкие, но оно того стоило.

— Тут никаких сомнений нет, — сказал Ленокс с улыбкой. — Но, боюсь, если вы меня извините, я должен с вами проститься.

— Всегда милости просим, мистер Ленокс, сэр, — сказала миссис Скэггс. — Можем мы распорядиться, чтобы девушка принесла вам что-нибудь? — При слове «девушка» она покрылась румянцем.

— Нет, благодарю вас. — Он улыбнулся, а затем повернулся к ее мужу, который смотрел на супругу жалобно, все еще надеясь, что она покинет комнату. — Скэггс, вы начнете скоро?

— Да, сэр.

— Он гостит в доме Джорджа Барнарда на Кларджес-стрит.

— Да, сэр. Я это место знаю. Сразу за Стрэндом.

— Отлично. Буду ждать вашего сообщения, как только что-нибудь выяснится.

— Да, сэр.

Ленокс поклонился миссис Скэггс, кивнул в сторону ее мужа и покинул их для мелкой ссоры, которая вспыхнула, едва он закрыл за собой дверь, на тему неприкосновенности комнаты, отведенной для дел. Направляясь к дорожке, Ленокс вручил девушке, которая на крыльце трепетала перед возложенной на нее ответственностью, шестипенсовик. Она сделала книксен и залилась румянцем.

Скэггс обладал способностью принимать респектабельный вид или забулдыжный, что делало его чрезвычайно полезным. И в его распоряжении в отличие от Ленокса имелась возможность проникать в гущу событий. Во всяком случае, на день-два Поттса можно будет выкинуть из головы.

Остальные обитатели дома? Расспросить Барнарда ему заведомо не удастся. Но завтра он попробует подстеречь Сомса, возможно, в Парламенте — Леноксу предстояла трапеза с братом, который бывал в Лондоне так редко, что накануне после завтрака они тут же условились встретиться снова, и Ленокс надеялся допросить Сомса таким образом, что это меньше всего будет походить на допрос.

Дафф будет орешком покрепче.

До чая с леди Джейн оставалось еще несколько часов, которые невозможно было заполнить ничем полезным.

На этот день он уже сделал все, что мог, во всяком случае, до того, как Грэхем изложит то, что ему удастся узнать от прислуги про Пру Смит.

## Глава 18


Время от времени — недостаточно часто, чтобы назвать это привычкой, но и не настолько нечасто, чтобы назвать это редкостью — Ленокс, съев второй завтрак, возвращался к себе в спальню, переодевался в пижаму и засыпал на часок-другой. Отличный отдых, когда он уставал, или в холодный день, вроде сегодняшнего, когда постель была такой теплой. И хотя он считал это в какой-то мере проявлением лени и позволял себе вздремнуть только в качестве особого удовольствия, те дни, когда он решал себя побаловать, были ему очень по сердцу.

Проснувшись, он надел другой костюм — черный бархатный пиджак, серые брюки — и устроился читать в библиотеке, иногда справляясь с картами (читал он историю Персии) в ожидании, когда вернется Грэхем и они смогут обсудить привычки и поведение мисс Смит в обществе.

Когда Персия ему надоела, он вскрыл письма. Одно было от жены Эдмунда, переполненное новостями об их сыновьях, а другое — от его корреспондента в Париже. Прочел и перечел он только записку Барнарда. Написанная накануне, она гласила:

Дорогой Чарльз!

После нашего завтрака сегодня утром я очень расстроился, так как чувствовал, что был резок. Надеюсь, вы положитесь на Ярд, как полагаюсь я, и отстранитесь от этого дела, если только его завершение не окажется неудовлетворительным. Главное же, будем откровенны друг с другом.

Искренне ваш

Ну, это было нечестно. Барнард располагал секретами трех четвертей Лондона. Он славился своими секретами. Однако, по всей вероятности, он знал, что обращается к тому Леноксу, который поколеблется, прежде чем обмануть кого-то, и не питает охоты расследовать дело исподтишка — короче говоря, к Леноксу-джентльмену. Хотя сам Барнард ни малейших угрызений не испытывал, он знал, что дилетант-детектив их не избежит.

А потому Ленокс мрачно раскидывал умом над этим посланием и вновь его перечитывал, но наконец отложил в сторону, решив, что в сравнении интересы Пру Смит стоят выше понятий его воспитания.

После этого вывода у него остался только один вопрос: что понудило Барнарда написать ему. Еще одна подробность, которую необходимо хранить в памяти по мере того, как дело становится все запутаннее.

Под конец этой беседы с самим собой из коридора донеслись мягкие шаги, и в дверь постучали, а когда Ленокс откликнулся, приглашая стучащего войти, в комнату вошел Грэхем.

— Как вы, Грэхем?

— Прекрасно, сэр. Погода сегодня много приятнее, чем в последние дни.

— Значительно приятнее.

— Я собрал сведения, сэр, согласно вашему поручению.

— Да? Превосходно. Садитесь же.

Сам Ленокс уже сидел за своим столом, и Грэхем сел в кресло напротив.

— Что вы узнали? — спросил Ленокс.

— Прежде чем я изложу, что мне удалось узнать о жертве, сэр, могу ли я добавить еще одно сведение к тем, которые сообщил вам вчера?

— Конечно, конечно.

— Среди находившихся в доме один, видимо, никак не может быть ее убийцей — или, во всяком случае, не имел возможности совершить это убийство.

— Кто бы это? Не считая самой мисс Смит?

— Один из племянников, сэр. Юстес Брамуэлл.

— Почему же он вычеркнут из списка?

— Многочисленные составляющие штат прислуги, которые были откровенны со мной, независимо подтвердили, что он ни разу не сдвинулся с места. Он писал картину или кушал второй завтрак, но не покидал ни гостиной, ни столовой даже на одно краткое мгновение.

Ленокс вздохнул.

— Всякий раз, когда я слышу, Грэхем, что кто-то никак не может быть виновным, я начинаю склоняться к мысли, что обрел искомого преступника. Но, полагаю, в данном случае вы правы. Утром я беседовал с этим молодым человеком.

— Да, сэр?

— Дерзок, но слишком по натуре подловатый и мелочный для такого грандиозного поступка, как убийство.

— Мне продолжать, сэр?

— Разумеется.

— Утром я побывал на похоронах этой девушки, сэр.

— Да? Я было и сам подумал, но это было бы не вполне достойно: в конце-то концов, ее похороны не предлог, чтобы я мог вести расследование. Всему есть предел.

— Да, сэр, однако я, поскольку был с ней знаком, не нарушил равновесия.

— Бесспорно, Грэхем, бесспорно. Ничего иного я в виду не имел.

— Как бы то ни было, сэр, посещение половины слуг в доме мистера Барнарда, а затем — похорон помогло мне собрать много всяких сведений. Полное имя девушки, сэр, было Пруденс Смит, сэр, и родилась она в Лондоне. Пошла в услужение с шестнадцати лет, а в момент смерти ей было двадцать четыре года. В этом временном промежутке она три года служила у леди Хелены Эделайн, и четыре — у леди Грей, а последние три месяца работала в доме мистера Барнарда.

— Так-так.

— Все ее родные умерли, сэр, и наиболее тесные отношения в данный период ее связывали с Джеймсом, ее женихом, лакеем. Он из хорошей семьи, все его близкие в услужении, и он, кажется, искренне предается горю. Могу, кстати, добавить, что знаком с его отцом и не верю, что малого можно считать подозреваемым, сэр, хотя, конечно, не мне об этом судить.

Помимо Джеймса, — продолжал он, — ближайшей ее подругой была девушка по имени Люси, которую, насколько мне известно, вы уже видели, сэр, горничная в доме леди Грей, та, которая сообщила вам, что Пру Смит не умела ни читать, ни писать. Они были близкими подругами, так как долгое время служили в резиденции леди Грей, хотя в том доме мисс Смит была в хороших отношениях со всей прислугой, и со многими служанками в этом, сэр.

Эти сведения, — продолжая Грэхем далее, — всего лишь преамбула к прискорбным фактам, которые я обнаружил. По общему мнению, она была хорошей девушкой и выполняла свою работу с усердием, но, боюсь, в последний год ее сбили с пути истинного. Все это время она была помолвлена с Джеймсом, сэр, но в последние шесть месяцев завела отношения с парнем по имени Бартоломью Дек, сэр, известного своим друзьям как Барт.

— Кто он такой?

— Молодой человек, ровесник мисс Смит, управляющий принадлежащим его отцу питейным заведением под вывеской «Бык и медведь».

— Что вы подразумеваете под «отношениями»?

— Боюсь, что между ними была любовная связь, сэр.

— Именно это означало «экзотичная?» Такое вообще было ей свойственно?

— Нет, сэр. Я собирал сведения и в этом направлении, но я подумал, что сведения о мистере Деке могут оказаться более относящимися к делу.

— Пожалуй.

— Остальная прислуга, сэр, мне кажется, считала ее не дамой легкого поведения или девицей, легко заводящей связи, но девушкой, чьи надежды и помыслы и оценка своих возможностей устремлялись выше того, что многие сочли бы прекрасным положением в доме мистера Барнарда.

— Какими были ее надежды и помыслы?

— Она говорила о переезде в деревню, когда выйдет замуж, сэр, и о собственной служанке — почти вся прислуга вспомнила это, — и о том, как Джеймс поведет жизнь джентльмена-фермера. Не знаю, насколько это было достижимо, сэр, но когда я услышал про ее декларации, они показались мне очень знакомыми. Хотя и редко, но некоторые девушки склонны к подобному. Возможно, сэр, вы помните Элизабет, служившую здесь несколько лет назад. Она была такого же склада.

— Подруги Пру Смит знали про Дека?

— Только Люси выдала некоторую осведомленность об этом, сэр. Сам я узнал, когда разглядывал тех, кто присутствовал на ее похоронах сегодня днем. Единственным неизвестным мне был мистер Дек, а когда я последовал за ним, то увидел место, где он подвизается, и узнал его имя от прохожего. Люси подтвердила мне, что они были больше, чем друзьями, сэр.

— Вам не показалось странным, что похороны были устроены прямо по пятам ее смерти? Мне показалось.

— Да, сэр, и мне тоже. Я поговорил с одной горничной, и она сказала, что мистер Барнард пожелал быстрых похорон — согласно Джеймсу, занимавшемуся их устройством, — чтобы с этим делом было покончено.

— Интересно.

— Да, сэр.

— У вас есть адрес этого Дека?

— Да, сэр. — Грэхем вручил Леноксу листок. — Эти сведения записаны здесь, сэр.

— Что-нибудь еще?

— Одно дополнение, сэр. Вы полюбопытствовали касательно смены свечей в комнате прислуги. Барышня в доме мистера Барнарда заверила меня, что требовательная экономка, некая мисс Гаррисон, предписывает прислуге использовать свечи до полного их сгорания.

Ленокс кивнул, подняв брови.

— Серьезная дама.

— Очень серьезная, сэр. Но, чтобы докончить: мисс Смит сменила свои свечи совсем недавно, по словам одной из девушек, с которыми я говорил. Она удивилась, услышав, что мисс Смит уже получила новую свечу, но, уповаю, я сумел убедить ее, будто я что-то напутал.

— Превосходно, Грэхем. Очень хорошо.

— Благодарю вас, сэр.

— Но так и есть. Надеюсь, это было не слишком в тягость, знаете ли.

— Нисколько, мистер Ленокс, сэр. — Грэхем встал. — Нынче вы откушаете чай дома, сэр?

— Нет-нет. У леди Джейн. На остальной день вы свободны, попразднуйте, если хотите. Отличная работа с начала и до конца! Благодарю вас.

— Как угодно, сэр, — сказал Грэхем и вышел из библиотеки.

После этого доклада роль Грэхема в расследовании, по всей вероятности, подошла к концу, и оба они знали, что с этого момента Грэхем вернется к своим обычным обязанностям, но тем не менее, быть может, будет уместно объяснить отношения между дворецким и его нанимателем, каковые, по меркам многих людей — например, Барнарда или сэра Эдмунда, — не укладывались в общепринятые рамки.

Началось все с Оксфорда. Грэхем вырос поблизости, в деревушке из крытых соломой домиков с названием Эбингдон, и стал служителем на лестничной клетке Ленокса в год, когда Ленокс начал путь наверх. Три года он оставался в этой роли, всегда официальный — чуточку чересчур официальный — и всегда компетентный. Но затем однажды вечером, когда Ленокс засиделся над книгами, порой делая перерывы, чтобы заглядывать в комнаты своих друзей, в его дверь без стука вдруг влетел Грэхем, растрепанный, без галстука и явно вне себя.

— Вы не поможете мне? Мне нужна помощь, — сказал он.

И эти несколько слов заставили Ленокса понять, как ему нравился спокойный, умный Грэхем, и, более того, как он привык полагаться на него. Да, он хотел помочь.

— Разумеется! — Ленокс положил раскрытую книгу лицом вниз и последовал за Грэхемом. Уже настали часы, когда студентам запрещалось покидать университетские стены, но Грэхем провел его незнакомым путем через кухню колледжа, и они выскользнули наружу, никем не замеченные.

Оттуда в наемном экипаже они за двадцать минут доехали до Эбингдона. По дороге ни Грэхем, ни Ленокс не сказали ни слова. Наконец они остановились перед белым домиком, окруженным полоской травы и милями плодородной земли, которая, припомнил Ленокс, принадлежала принцу Уэльскому.

— Мой отец, — наконец сказал Грэхем. — Я не знал, кого еще попросить о помощи.

— Ну конечно, меня. Сколько раз я просил помощи у вас?

Внутри одинокая свеча отбрасывала смутный свет на две комнаты. Вторая, задняя, была кухней с расстеленным там соломенным тюфяком. В первой комнате стояла кровать из бурых досок. На ней лежал отец Грэхема, видимо, при смерти.

— Понимаю, — сказал Ленокс. — Тут где-нибудь поблизости есть доктор?

— Только Колфакс дальше по дороге, сэр. Но он не поедет.

— Не поедет?

— Он настоящий доктор. Деревенская сиделка умерла в прошлом году.

— Где дом Колфакса?

— Первый через полмили.

Ленокс нашел проржавелый велосипед за домом и бешено помчался к дому Колфакса. Когда он добрался туда, доктор после краткого разговора согласился поехать, совершенно очевидно, только благодаря внешности и интонациям Ленокса. Пешком они добрались туда за десять минут.

Когда они вошли, старший Грэхем уже скончался, и Грэхем сидел на стуле у кровати, все еще держа руку отца. Колфакс изъявил краткое соболезнование, взял из руки Ленокса шиллинг и удалился. Ленокс просидел с Грэхемом всю эту ночь, варя кофе и слушая, что он бормочет, а утром договорился о похоронах. Наконец, вечером он вернулся в Оксфорд.

Три дня спустя Грэхем появился. Мало-помалу выяснилось, что ему некуда деваться — дом принадлежал принцу. Ленокс увидел сокрушенность в его глазах.

— Ну, — сказал студент, — будете работать у моего отца. Все просто.

Вот так это произошло, и три месяца спустя, когда Ленокс переехал в Лондон, Грэхем его сопровождал. Они никогда не говорили об этой странной неделе, но она породила взаимную преданность, возможно, в Леноксе даже более сильную. Он чувствовал, что Грэхем оказал ему честь своим доверием.

Их отношения всегда оставались именно такими, какими им приличествует быть между двумя мужчинами их положения: дружественность без фамильярности, приятная непринужденность без чрезмерности. Вскоре после того, как Ленокс переехал в Лондон, ему подвернулось дело дома для престарелых, связанное с потерей неких важнейших правительственных документов, и в раскрытии этого преступления Грэхем сыграл небольшую, но важную роль, познакомившись с юной барышней в услужении у преступника и выведав у нее решающие факты.

С тех пор Ленокс начал прибегать к помощи Грэхема в своих расследованиях. Когда ее не требовалось, дворецкий занимался своими обычными обязанностями, но стоило его попросить, он неизменно отлично справлялся с возложенным на него поручением. Как лишний раз продемонстрировало это дело, он обладал магической способностью входить в доверие к словоохотливым горничным и лакеям.

Таковы были отношения между ними. Суть заключалась в том, что они знали друг друга более двадцати лет, и вместе прожили все главные события своих жизней, и хотя между ними всегда соблюдалась корректная дистанция, оба они по временам чувствовали, что следовало бы сломать барьер и быть тем, чем они истинно были друг для друга, если отбросить все соображения о ранге, сословии, деньгах и обычаях общества, а именно — друзьями.

## Глава 19


К этому времени шел пятый час, и Ленокс уже посетил леди Джейн, и получил там свой чай и свою горячую булочку, и они уютно поговорили без малого шестьдесят минут. Он рассказал ей про обоих племянников Барнарда и добавил, что они подтверждают ее наихудшие подозрения касательно этого биологического вида, но не упомянул про сведения о Бартоломью Деке, полученные от Грэхема. Он решил оберечь ее от этого, если не окажется, что они существенны для дела, а он очень опасался, что так и произойдет.

Со своей стороны, леди Джейн рассказала ему, что побывала утром на похоронах девушки. И видела Грэхема, сказала она, но он ей только поклонился. Провожающих было мало, и плакал только Джеймс, жених Пру, сидевший на передней скамье. Леди Джейн не добавила, что сама тоже плакала, но Ленокс это знал и без всяких пояснений.

Пожалуй, было необычно, что она отправилась на похороны девушки — Ленокс не мог вспомнить ни одной женщины ее сословия, которая поступила бы так, но леди Джейн ведь попросту была необычной и в своих постоянных отказах от второго замужества, и в своей близкой дружбе с Леноксом, и в своей способности поступать так, как, по ее мнению, было правильно — даже если это означало отказ от второго завтрака с герцогиней ради того, чтобы присутствовать на похоронах горничной — и в то же время сохранять свое высочайшее положение в обществе. Просто она была такой. Ее сила заключалась в твердой последовательности ее поступков. Она никогда не уклонялась от того, что, по своему убеждению, должна была сделать.

Они довольно долго сидели рядом на розовой кушетке и разговаривали еще и о Джеке Сомсе, и о Ньютоне Даффе, и — с куда большим удовольствием — о сэре Эдмунде и его двух сыновьях. И Ленокс, и леди Джейн планировали вскоре поехать в деревню: Ленокс навестить Эдмунда, а леди Джейн навестить своего брата, который водворился в их семейное поместье — после смерти их отца несколько лет назад — в качестве графа Хотона. Они условились, что совместят свои поездки, хотя Ленокс, кроме того, хотел и поохотиться.

Он вышел из ее дома за несколько минут до пяти. Хотя день был долгим, холод его не пробирал — никакого сравнения с двумя прошлыми днями, — и он все еще сохранял немало энергии. Поэтому он сел в свою карету и велел кучеру ехать к «Быку и медведю».

Уму Ленокса было свойственно то качество, которым обладают многие великие умы — способность взвешивать одновременно несколько противоречивых идей, — и хотя до сих пор в этом расследовании для него пряталось что-то подавляющее, он принялся оценивать нюансы, возможные связи, пожалуй, существующие втайне в доме Барнарда. Пусть в начале этих размышлений Бартоломью Дек не играл никакой роли, Ленокс теперь допустил этого молодого человека в свои мысли как еще одну возможность. Это была идея, которую следовало либо отбросить, либо принять елико возможно скорее. Вот почему он поставил визит в это питейное заведение на первое место в своих планах.

Карета переехала через Темзу и, когда солнце закатилось, приблизилась к докам. Наконец она остановилась перед пустой пристанью напротив большого, хорошо освещенного кабака с изображением королевы, охраняемой по бокам быком и медведем, над дверью; из окон доносился веселый шум. Ленокс вылез из кареты и вошел внутрь.

Это было старое, кое-как построенное здание, и вывеска над стойкой слева сообщала: «„Бык и медведь“ уцелели в пожаре 1666». У стойки сидело несколько мужчин, в основном речники, которые с этих пристаней возили по Темзе желающих, высматривали сокровища, а в заключение дня пили. Позади стойки выстроились бочонки с элем. Последний в ряду был темнее и оповещал «Слабый» белыми буквами на боку. Теплое зальце заполняли стулья и столы, а на главном столе шла игра в девятикамешковый моррис. Тут подавали и кое-какую еду: Ленокс увидел, что молодая женщина у двери ест из тарелки, содержащей пикули, ветчину, хлеб, сыр, соус, капусту и яйца.

За стойкой молодой человек перетирал оловянные кружки, в которых подавалось пиво, и словно бы плакал.

— Пинту горького, пожалуйста, — сказал Ленокс и сел к стойке.

Молодой человек позади нее был красив, светловолос и в ответ на просьбу Ленокса взял одну из кружек, которые протирал, еще раз ее протер, наполнил до краев под краником бочонка и сказал «пенни, будьте добры», все время не переставая плакать. Если кто-нибудь из клиентов видел нечто странное в его поведении, они это никак не показывали, а уж тем более не упоминали вслух. Порой какая-нибудь молоденькая официанточка подскакивала к нему и чмокала в щеку, но это словно бы никак на него не действовало и лишь стесняло свободу его движений среди бочонков и краников.

Ленокс сказал мужчине слева от себя:

— Вы не знаете, почему он плачет?

— Грустит, — сказал тот.

— И как давно он плачет?

— Весь вечер.

— А!

Ленокс встал и допил свою пинту. Он прошел к темному концу стойки, где табуреты пустовали, а мишень для дротиков сильно покривилась. Усевшись там, он поманил молодого человека за стойкой, и тот, оглядев сидящих за ней клиентов, направился к нему.

— Бартоломью Дек? — сказал Ленокс.

— Он самый.

— Я Чарльз Ленокс, я расследую смерть Пру Смит.

Дек пригнул голову к стойке и продолжал плакать.

— Могу я задать вам несколько вопросов?

— Чего бы и нет, — сказал Дек с жестом скорбного отчаяния.

— Как хорошо вы ее знали?

— Я ее любил. Никто не знает, что такое любовь.

— Это неприятный вопрос, мистер Дек, но тем не менее я его задам. Вы ее убили?

На эти слова Дек отозвался не совсем неожиданно: он выскочил из-за стойки, и его руки устремились к горлу Ленокса. Никто в зальце не смотрел в их сторону, Ленокс блокировал его левую руку, но получил удар в подбородок. Затем закинул ногу под коленки Дека, толкнул и повалил, прижав его руки ему к груди.

— Я понимаю, это неприятно, мистер Дек, но, боюсь, необходимо.

Дек полностью предался слезам и даже не пытался вырваться из хватки Ленокса. Слабым голосом он позвал:

— Батя?

Секунду спустя из двери появился пожилой мужчина.

Ленокс отпустил Дека, приготовившись в случае необходимости ретироваться с елико возможной быстротой. Но Дек только сказал:

— Подмени меня, ладно?

Пожилой мужчина кивнул, и Дек направился к дверям пивной, явно ожидая, что Ленокс последует за ним — что тот и сделал.

Снаружи, на холодном воздухе, молодой человек, казалось, поуспокоился. Он зажег сигарку и сунул ее в левый уголок рта.

— Извиняюсь, — сказал он.

— Ничего. Я понимаю, — сказал Ленокс.

— Так вы же меня спросили, я ли ее убил.

— Я понимаю. Видите ли, я должен задавать этот вопрос быстро, прежде чем кто-нибудь насторожится.

— Никогда, никогда, никогда, никогда.

— Вы любили ее?

— Всегда.

Оба умолкли. Дек смотрел на воду, которая тихо катилась к пристаням, Ленокс проследил его взгляд.

— Как вы с ней познакомились?

— Доставил туда эль для гостей.

— И она приняла его от вас.

— Да нет. Приняла старая ведьма, Гаррисон. Но я ее приметил.

— Продолжайте.

— Она была такая хорошенькая, я сразу увидел, ну, и вернулся, и постучался в дверь для слуг, а открыла другая девушка, а я спросил, можно ли мне повидать ту, с каштановыми волосами. Вот так мы увидели друг друга в первый раз.

— И как долго это происходило?

— Ну, некоторое время. Меньше года.

— Вы знали, что она была помолвлена?

Дек энергично закивал.

— С этим задницей. Само собой.

— Джеймсом.

— Джемом, ну да. Очень лощеный. Поднакопил деньжат. Но любила она меня.

— У вас есть какая-либо причина полагать, что кто-нибудь ее убил?

Дек чуть было снова не заплакал, но совладал с собой.

— Нет, нету.

— Как вы с ней виделись?

— По вторникам был ее свободный вечер, а у Джеймса по средам, ну, я и видел ее по вторникам. Свои воскресенья она проводила с ним, но потому только, что должна была.

— И вы видели ее только по вторникам?

— Ну-у. Да нет.

— И каким образом?

— Вы ее комнату видели, мистер Ленокс?

— Да.

— И окно ее видели?

— Да.

— Она по ночам его иногда открывала. Ну, я проходил мимо, и если оно было открыто, я залезал.

Ленокс посмотрел на него.

— В ту ночь оно было открыто. Я заглянул внутрь и… ну, ее тело, и полиция и все такое.

— В котором часу?

— Было очень поздно.

— И вы подумали поговорить с ее подругами?

— С Люси. Она знала про нас. Она сказала мне, когда будут похороны.

— У вас были с мисс Смит последнее время какие-нибудь диспуты?

— Диспуты?

— Разногласия. Из-за ее помолвки, может быть? Она хотела порвать с вами?

— Нет, нет, нет! — сказал Дек, яростно тряся головой. — Последний раз, когда я ее видел, был самым лучшим из всех прежних, понимаете. Мы никогда не разговаривали ни про Джема, ни про нас, и вообще, а просто чуток веселья, чуток любви, ну, вы понимаете. О Господи, — продолжал он, и его глаза широко раскрылись.

— Была ли у вас какая-нибудь возможность проникнуть в дом, кроме окна?

Дек притих.

— Нет. Хотя я мог бы попасть туда по-всякому.

— Что это означает?

— Да кто угодно сможет, приспичь ему, полямзить.

— Полямзить?

— Своровать. Да кто угодно. И через комнаты прислуги там, или через чердак, и еще по-всякому.

— Какой была мисс Смит?

— Лучшей девушкой на свете!

— Ну, а кроме этого? Была ли она склонна восстанавливать людей против себя?

— Ну, может, тех, кто глупее ее, да нет, она же была прелесть, понимаете?

— Она когда-нибудь что-нибудь упоминала про гостей мистера Барнарда?

— Вроде бы нет. Барнарда она ненавидела. Ненавидела Гаррисоншу. Поступила туда, чтоб быть рядом с Джеймсом, на последней неделе говорила, что хочет вернуться на прежнее место.

— И?

— Я-то был против. Дальше добираться до нее.

— Она никогда ничего не говорила про гостей?

— Нет… ну, упомянула, что один из племянников к ней пристает, но только в шутку.

— Имя она назвала?

— Нет.

— Вы что-нибудь слышали про bella indigo, мистер Дек?

— Нет.

Дек бросил сигарку на землю и растер каблуком. Он скрестил руки на груди.

— Больше вы ничего не хотите мне сказать?

— Нет. — Дек снова заплакал. Не сказав больше ни слова, он повернулся и зашагал назад в пивную.

Ленокс сел в свою карету. Конечно, никого отбрасывать было нельзя, но он навидался убийц, и мистер Дек в данном случае к ним не принадлежал.

## Глава 20


Прежде чем вернуться домой, Ленокс решил заглянуть в аптеку Дженсена. Он был там всего лишь накануне, но решил, что ему пригодилась бы еще подсказка. Ночь окончательно сомкнулась над Лондоном, хотя разводы ледяной крупы поблескивали в свете газовых фонарей на Пиккадилли-серкус. В отдалении высилась колонна с Нельсоном, и Ленокс поглядывал на нее, пока шел пешком в направлении Трафальгар-сквер. Ее воздвигли… в 1840? Еще один монумент дней юности Ленокса. Поразительно! Родись он на пятьдесят лет раньше, и Лондон был бы куда более нагим городом, буйным и непредсказуемым, полным закоулков с пивными, без бобби и нового здания Парламента или Нельсоновской колонны. Подумать только жить в такую эпоху!

Дженсен уже собирался запереть аптеку на ночь. Приближаясь, Ленокс увидел, что старик прохаживается у прилавков, то поворачивая баночку с кремом этикеткой вперед, то делая пометку на листке бумаги, вероятно, о необходимости пополнить те или иные запасы. Окна были полутемными. Дженсен жил над аптекой, и в окнах там Ленокс увидел яркий свет, а также миссис Дженсен, дородную старушку в синем платье, хлопотливо собирающую ужин. Она как раз поставила на стол бутылку вина. Сам не зная почему, Ленокс вспомнил леди Джейн.

Он распахнул дверь и тут же взбодрился, вдохнув привычный запах стружек и бритвенного крема.

— Мистер Ленокс! — сказал старик Дженсен, оборачиваясь. — Как поживаете?

— Очень хорошо, благодарю вас, а вы?

— Должен признаться, мой живот бурчит. Свиные отбивные, по-моему. — Он улыбнулся и погладил живот.

— А! В таком случае я загляну в другой раз…

— Нет-нет! У меня есть то, что вам требуется.

— Неужели? Я поражен, что вы успели так быстро.

Дженсен зашел за прилавок, на секунду исчез и вернулся с толстой регистрационной книгой с выдавленной золотыми буквами на переплетной крышке надписью «КОММЕРЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ». Он с большим эффектом достал очки, водрузил их на кончик носа и начал аккуратно листать страницы.

— Сколько я вам должен? — спросил Ленокс.

— Один шиллинг, будьте так добры.

Ленокс кивнул и положил шиллинг на прилавок. Затем добавил еще один и сказал:

— Аванс перед следующим моим профессиональным визитом.

Дженсен опустил монету в карман и торжественно кивнул, а затем достал другую книгу, поменьше, и записал авансированный шиллинг против фамилии Ленокса.

— Ну-с, посмотрим, — сказал он, вновь принявшись пролистывать регистрационную книгу. — Я всегда плутаю в этих строках, стоит мне заглянуть сюда. Счеты, видите ли, ведет моя жена. Но я найду, найду.

Ленокс кивнул и улыбнулся.

— А пахнет правда свиными отбивными, — заметил он.

Дженсен поднял голову.

— И супом с пастернаком, если не ошибаюсь, с горошком и луком. — Он снова погладил живот. — А! — воскликнул, найдя нужную запись. — Ну, вот!

— Да? — сказал Ленокс.

— Мышьяк был от Лаймона с респектабельного берега в Шордиче. Видно по гербу. К счастью, Лаймон состоит членом нашего маленького клуба «Десятичасовые аптекари». Я побывал там и поговорил с ним.

— А что такое «Десятичасовые аптекари»?

— У нас есть несколько комнат в Вест-Энде — газеты, карты и отличный мясной ужин по средам за счет заведения. Нас примерно пятьдесят членов. На нашей вчерашней встрече — мы встречаемся в десять, знаете ли — я попросил их посмотреть этот пузырек. Лаймон помечает каждый особо. Закон о мышьяке от тысяча восемьсот шестидесятого года. Иначе, сомневаюсь, что мне удалось бы его проследить: правительству требуется чересчур много времени, чтобы зарегистрировать все записи. И сегодня Лаймон прислал записку.

— Пожалуйста, передайте ему мою большую благодарность. И ваш клуб, видимо, очарователен.

— Полон приличных людей, — сказал Дженсен, улыбаясь. — Ничего не имею против выкурить там иногда трубочку-другую.

— Так кто купил яд? — спросил Ленокс.

Дженсен прищурился сквозь очки.

— Дайте-ка посмотреть. А! Эта фамилия вам что-нибудь говорит? Некий мистер… мистер Ньютон Дафф!

## Глава 21


Возвратившись домой, Ленокс обнаружил, что у него нет никаких светских обязательств. Он понимал, что должен испытывать благодарность за свободное время, но почти немедленно им овладела неусидчивость.

Как большинство людей с разнообразными интересами и достаточными финансовыми средствами, он редко скучал, однако порой обнаруживал, что занятия, доступные ему вечером, его не прельщают. Ни книги, ни карты, ни перспектива посещения какого-либо из его клубов не пробудили в нем интереса, а потому за час до ужина он в рассеянии шел по Джеймс-стрит в направлении Вест-Энда, постепенно утрачивая уверенность в надежности сведений, которые собрал об убийстве старшей горничной леди Джейн. Вновь и вновь в его мыслях возникал Ньютон Дафф. Настолько ли он глуп, чтобы убить кого-нибудь? А если так, то почему? Если же нет, то зачем купил мышьяк и кому его дал? Уже двое полных суток, как он занимается этим делом, плюс вечер убийства. Одновременно ему чудилось, что времени прошло и больше и меньше. Он сделал очень много, но вместо того, чтобы совершить множество маленьких открытий, какие проясняли большинство дел в прошлом, он пока мог только дергать концы веревок в надежде, что какая-нибудь дернется в ответ.

Во всяком случае, в этот вечер он не может сделать больше ничего. Поужинает, а потом отправится в клуб, в «Девоншир» или, может быть, навестит кого-нибудь из знакомых коллекционеров, или даже заглянет… но нет, почувствовал он, нет, все это не подойдет. Беспокойство в его душе нарастало с каждой минутой, и он вдруг обнаружил, что повернул к Кларджес-стрит незаметно для себя и уже встал напротив дома Джорджа Барнарда, будто стоит просто уставиться на него, и он сумеет проникнуть в скрытые там тайны.

В течение пятнадцати минут он практически ничего не видел. Вообще было трудно хотя бы различить, есть ли в доме хоть одна живая душа. Столовая Барнарда находилась позади гостиной, окна которой были затемнены, а если иногда там мелькал какой-то блеск, это мог быть всего лишь обман зрения.

А затем в быстрой последовательности произошли три события — все они заняли не более получаса, но потребовалась масса времени, чтобы Ленокс сумел их как-то связать.

Во-первых, из дома, заливаясь смехом, вылетел Клод Барнард вместе с молодым человеком (вероятно, другом из «Скачек», решил Ленокс), высоким и белокурым. Они остановились на крыльце поправить манжеты и оглядеть себя в стекле окна — и в свете, льющемся из входной двери, и в капризном мерцании уличного фонаря Ленокс увидел вроде бы маленький ожог на руке Клода повыше запястья. Не успел он посмотреть еще раз, дверь закрылась, пуговицы были застегнуты, пальто надето, рука выше запястья вновь укрылась от посторонних глаз, и молодые люди зашагали по улице.

Но этот миг оставил у Ленокса странное ощущение, будто он увидел ключ к чему-то, не уловив, к чему именно — и без всякого шанса узнать, так как ключ сразу исчез.

Он повернулся на каблуках, и почти сейчас же произошло второе событие. Он с уверенностью почувствовал, что за ним следят.

У него на это выработался особый инстинкт. Никакая конкретная тень не шла за ним по пятам, но уголком глаза он ощутил позади себя чье-то присутствие среди мигающих фонарей над булыжником.

Он не встревожился, однако почувствовал, что следует проявить осторожность. Он пошел дальше по улице, раза два кивнув знакомым и планируя найти убежище в «Атенеуме», ближайшем из его клубов. Вряд ли кто-то сможет последовать за ним внутрь, разве что какой-нибудь джентльмен, который ищет возможности перемолвиться с ним словом, но предпочел не останавливать его на людях — что было вполне возможно.

Но когда он собрался подняться по ступеням клуба, его преследователь, видимо, передумал — Ленокс услышал, как сзади его окликнули по фамилии.

— Мистер Ленокс, — повторил тот же голос.

Детектив обернулся и увидел Джеймса, лакея, жениха покойной горничной, который, запыхавшись, смотрел на него снизу вверх.

— Джеймс?

— Да, мистер Ленокс.

— Я понимаю, что вы переживаете трудное время, Джеймс, — сказал Ленокс, — но кому понравится, если за ним следуют по улицам ночью?

— Извиняюсь, мистер Ленокс, сэр.

— Ничего. Чем я могу вам помочь?

У молодого человека вид был настолько страдальческий, что Ленокс сошел со ступенек и встал рядом с ним.

— Что-то вас тревожит? — спросил он. — Вы хотите в чем-то признаться?

С губ лакея сорвалось что-то вроде стона. Его черные волосы были непричесаны, а глаза провалились, словно он не смыкал их после убийства Пру.

— Нет, — сказал он, — нет.

— Так что же вас тревожит?

— Ох, мистер Ленокс, — вскричал молодой человек, — прикажите мне что-нибудь, дайте мне поручение, любое, лишь бы мне было что делать!

Ленокс немедленно смягчился.

— Мне искренне жаль.

— Что угодно!

— Со временем это пройдет.

— Но… я же ее так сильно любил, мистер Ленокс.

Ленокс на минуту задумался.

— Ну, хорошо, — сказал он, — если вас это поддержит, то вы можете понаблюдать за живущими в доме мистера Барнарда, не мелькнет ли что-нибудь странное в их поведении.

— Понаблюдать?

— Да. Однако поймите, что я не буду участником никакого обмана, и если вы придете ко мне, то не потому, что я вас об этом просил. Я ведь только посоветовал вам поступить так, как поступил бы сам, будь я на вашем месте. Вы находитесь в идеальном положении, чтобы увидеть то, что вам откроется.

— Я увижу, — сказал Джеймс.

— Но не по моей просьбе. Однако, если в доме или поступках живущих там людей окажется что-то, о чем вы захотите сообщить, то пойдите ко мне или к инспектору Итедеру, как сочтете нужным.

— Итедер! Да что он понимает!

Ленокс попытался улыбнуться, но молодой человек был слишком несчастен, а в глубине его сознания таился Бартоломью Дек, которому он тоже сочувствовал.

— Доброго вам вечера, — сказал Ленокс и повернулся, но не к дверям «Атенеума», так как его больше никто не преследовал, а пошел дальше по улице в направлении своего дома.

Он миновал два квартала, оставив Джеймса далеко позади, и тут произошло третье событие.

Чтобы скорее добраться домой, Ленокс пошел по одной из темных узеньких улочек, а вернее, проулков, которые изобилуют в Лондоне повсюду, даже в самых фешенебельных его частях, и которые всегда словно таят в себе угрозы, пока не остаются благополучно позади, а тогда кажутся недостойными ни малейшего внимания.

Он был один в этом проулочке, когда внезапно увидел, что сзади к нему самым быстрым шагом приближаются наискось двое мужчин. Было бы разумнее, осознал он позднее, сразу же обратиться в бегство, но в тот момент он подумал только, что мимолетные встречи с Клодом и Джеймсом вывели его из равновесия, и опасения его глупы.

Эти двое были примерно одного роста, оба дюйма на два ниже Ленокса, а также и моложе. По их одежде и облику было невозможно определить, принадлежат ли они к среднему или же к низшему сословию, но облаченные в свои лучшие костюмы, они, однако, не выглядели вовсе неуместными в этом районе — если не считать одной детали. У того, что был чуть пониже, над левым глазом изгибалась четкая татуировка в виде изогнутого молотка.

Все произошло молниеносно. Секунду назад они приближались к нему, а в следующую один из них (позднее Леноксу казалось, что это был татуированный, но поклясться он не мог бы) сильно толкнул его к стене.

Детектив не рассыпался сразу же и, когда на него бросился второй, нанес ему сильный удар в грудь, так что тот перегнулся пополам. Как на опыте убедился Бартоломью Дек, Ленокс знал достаточно, чтобы защищаться. Но едва второй нападавший упал, как первый вновь на него набросился, повалил на землю и изо всех сил пнул в живот носком сапога.

С Леноксом такое случалось не впервые, и все же он испытал шок — чистейшей воды шок. Он был воспитан как джентльмен, и хотя порой забредал в непривычный мир, в мир жестоких людей, но никогда не терял собственный — по сути, добрый — взгляд на жизнь. Поэтому носок сапога у него в животе шокировал его несказанно, и к тому моменту, когда второй оправился, Ленокс был побежден.

Он защищался как мог, загораживаясь руками, но они осыпали ударами его плечи. Только раз один из них ударил его по скуле, но тут же переменил тактику, когда второй пробурчал:

— Не по лицу! — и отпихнул его в сторону.

Затем один из них вытащил нож, и грудь Ленокса наполнил жуткий страх. Хотя в проулке было темно, он различал серебристый блеск лезвия. И даже полный страха, попытался заметить какую-нибудь отличительную особенность ножа.

— И чего теперь? — сказал тот, с молотком над глазом.

— Хватит с него.

— Дай я пырну быстренько в брюхо.

Старший словно бы взвесил эту просьбу, но затем, к почти неуправляемому облегчению Ленокса, сказал:

— He-а. Промахнешься и заденешь кишку или там печень.

— Ну, а в ногу?

В конце проулка послышался шум, и они насторожились.

— Пошли отсюда, — сказал татуированный и сплюнул возле ступни Ленокса.

Второй сказал Леноксу:

— Предоставь это Ярду, — и оба они пустились наутек, бросив его привалившимся к стене, беспомощного, полного ужаса, тяжело дышащего и по-прежнему в минуте ходьбы от собственного дома.

## Глава 22


— Скоты! — сказала леди Джейн еще раз.

— Да, — сказал Ленокс.

— Абсолютные скоты!

— Пожалуй, — согласился Ленокс и сморщился, пытаясь сесть прямо.

Он сидел на диване в своей библиотеке. Грэхем стоял чуть сзади, но леди Джейн примостилась на краешке дивана рядом с ним. Когда Ленокс, пошатываясь, вернулся домой, известие об этом каким-то образом достигло соседнего дома. Леди Джейн ворвалась в библиотеку и сказала:

— Прочь с дороги, Грэхем!

Нашлось бы очень мало людей, подобному распоряжению которых Грэхем внял бы в подобную минуту, но леди Джейн входила в их число. В сущности, она никак не могла обеспечить Леноксу физическое облегчение — у него, полагал он, было сломано ребро, но в остальном все обошлось лишь синяками, хотя и болезненными, — однако ни у кого из присутствовавших не осталось никаких заблуждений относительно ее мнения о двух мужчинах, так его изукрасивших. Она считала их скотами.

— Откуда они явились? — спросила она.

— Не знаю.

— Они тебя ограбили?

— Нет.

— Тогда почему? — Она сочувственно погладила его по руке.

— Мне кажется, в какой-то связи с этим делом.

— Из-за Пруденс Смит?

— Да.

— Ах, Чарльз, я так сожалею! Немедленно прекрати розыски. Прошу тебя, предоставь заниматься этим сыщику, которого ты так не терпишь, и, может быть, он изловит виновного, но, пожалуйста, сам больше ничего не делай.

— Боюсь, я должен продолжать.

— Чарльз! — Она наклонилась к нему с встревоженным лицом, упираясь руками в колени. Ленокс подумал, что она выглядит удивительно красивой.

— Прости, моя дорогая, но я тем более должен довести дело до конца.

— Почему? Потому что два трусливых мерзавца тебя избили? Пожалуйста, прекрати расследование!

— Вполне возможно, что их подослал сам Итедер.

— Не может быть, Чарльз! Он же полицейский!

— Да, но я полагаю, он мог унюхать, что я резвлюсь вокруг этого дела, и решил меня предостеречь. На прошлой неделе я выставил его дураком с этой подделкой. Я пытался уклониться, не ходить в Ярд, не излагать все это официально, но он меня понудил.

— Ты правда так думаешь?

— Почти уверен.

— Ну тогда подай на него жалобу!

— Так не делается. Но не тревожьтесь, миледи, я больше не попаду в беду, насколько будет в моих силах. Экипируюсь ружьем и буду им размахивать, и никто ко мне и на шаг не подойдет. — Он попытался засмеяться и поморщился.

— Ах, не шути, Чарльз! Ничего смешного тут, знаешь ли, нет.

Она посмотрела на Грэхема, кивнула, и он кивнул в ответ.

Тут послышался стук в парадную дверь, и Грэхем с извинением отправился открывать. Несколько секунд спустя он доложил о мистере и миссис Мак-Коннелл.

— Ах, Чарльз, бедный вы мой! — воскликнула Тото, влетая в дверь и целуя Ленокса в лоб. — Вы при смерти?

— Во всяком случае, не сейчас.

— Томас вас подлечит, — сказала она, тут же увела тетушку (собственно, леди Джейн приходилась ей кузиной, но Тото всегда звала ее тетей) к креслам в другом конце комнаты и тотчас забыла про Чарльза.

— За тобой послал Грэхем? — спросил Ленокс у Мак-Коннелла.

— Нет, твоя соседка. — Он кивнул в сторону леди Джейн. — Прислала записку.

— Ничего серьезного.

— Я, Чарльз, все-таки, как-никак, врач. Подними руку.

Минут пять Мак-Коннелл бережно тыкал пальцами в ребра и живот Ленокса поверх жилета, тут же перепроверяя. Затем он сел в кресло напротив дивана, извлек из кармана фляжку и отхлебнул из нее.

— Будешь джин? — спросил он.

— Нет, благодарю тебя, — сказал Ленокс.

— Ребра у тебя целы, хотя одно получило сильнейший ушиб.

— Я так примерно и полагал.

— Какую дозу советов ты готов принять?

— Максимальную, какая не обернется помехой в моей работе.

— Иными словами, никакую.

— Как-никак, ты все-таки врач, Томас. У тебя не найдется совета, который уложился бы в такие параметры?

Мак-Коннелл засмеялся.

— Полагаю, что найдется. Ты должен поскорее поесть, а затем безотлагательно уснуть. И спи как можно дольше. Не позволяй Грэхему будить тебя.

— Не позволю.

— И будь осторожен в движениях.

— Обязательно… или, во всяком случае, насколько смогу.

— Ну, тогда с тобой все будет хорошо. В конце концов. Кто это был?

— Их было двое. По указанию Итедера, думается мне.

Мак-Коннелл сделал еще глоток.

— Доказательства у тебя есть?

— Один сказал: «Предоставь это Ярду», но с тем же успехом это могло быть предупреждением от убийцы, или Барнарда, или даже от кого-то, кто хочет, чтобы я вообще оставил расследование.

— В таком случае я бы, вероятно, продолжал делать то, что делаю, — сказал доктор, — но, пожалуй, имел бы при себе револьвер.

— Мне это не по вкусу.

— Ну, не надо. Но я бы…

Ленокс вздохнул.

— Возможно, ты все-таки и прав. — Он только сейчас заметил, что Мак-Коннелл и Тото одеты для званого вечера. На нем был смокинг, а на ней голубое вечернее платье. — Куда вы направляетесь? — спросил он.

— На обед к Девонширам.

Ленокс выпрямился на диване.

— Я тоже приглашен. Ну просто вылетело из головы.

— Без сомнения они тебя извинят. Хотя и менее охотно, если ты удержишь леди Джейн при себе.

— Ну, разумеется, нет. Она и герцогиня очень сблизились.

— Совершенно верно. А Тото обожает их обеих, во всяком случае, она мне так говорит.

Мак-Коннелл устало засмеялся и снова отхлебнул из своей фляжки. Запонка на его рубашке разболталась, но Ленокс предоставил обнаружить это его жене. Она словно почувствовала, что ее муж завершил разговор — во всяком случае, она быстро погладила леди Джейн по руке и, встав, присоединилась к мужчинам.

— Чарльз, милый старичок, — сказала Тото, — вы были паинькой пациентом?

— Достаточно послушным, я думаю.

— И удержите тетеньку у себя?

— Ну конечно, нет.

— Отлично, — сказала Тото.

Однако леди Джейн бросила на свою племянницу неумолимый взгляд.

— Во всяком случае, я останусь тут на ужин, — сообщила она. — Тото, извинись перед Мэри и скажи ей, что я сыграю роббер в вист после того, как мы с Чарльзом простимся, если она не против.

Тото выглядела крайне рассерженной.

— Не стой тут, как злюка-кошка, тебе это ничего не даст, — сказала леди Джейн. — Отправляйтесь, отправляйтесь!

Тото обиженно обняла кузину и снова чмокнула Чарльза в щеку. Мак-Коннелл кивнул на прощание, и они ушли.

— Тебе не обязательно было оставаться, — сказал Ленокс леди Джейн.

— Как бы не так! Я предупредила Грэхема, чтобы он подал ужин в столовую.

Ленокс улыбнулся. Ужин был самым простым — холодные нарезанные помидоры, картофельное пюре и молоко — совсем, как они ужинали вместе, когда были детьми. Ели они за боковым столом, смеясь и болтая, а снаружи опять пошел снег.

## Глава 23


Покидая дом Ленокса, Мак-Коннелл, видимо, вручил Грэхему драхму снотворного порошка, и тот, в свою очередь, подсыпал его пациенту. В результате Ленокс наследующее утро встал в девять часов и, хотя Клод Барнард счел бы это несусветной ранью, для детектива час был поздним. Сон заметно облегчил боль, хотя ребра еще ныли, а ссадина на лице распухла. Однако он хорошо выспался и чувствовал себя вполне готовым для не слишком тяжелого трудового дня. Воспоминание о поблескивающем ноже будило ужас где-то в глубине его души, но он его игнорировал.

Оказалось, что снег шел всю ночь напролет, и город окутала свежая белая пелена. Окно в спальне Ленокса было широким, а возле окна стояло очень удобное кресло — достаточно близко и от камина, — и Ленокс позавтракал в этом кресле в халате и домашних туфлях. Он только-только успел привыкнуть к старому снегу, который уже приспособился к обычаям городских тротуаров, и хотя новая пелена ласкала взгляд, пока он пил горячий кофе и ел жареный хлеб, Ленокс понимал, что она значительно увеличит трудности пешего хождения.

Он сидел с заключительной чашкой кофе еще долго после того, как отодвинул в сторону поднос с остатками своего завтрака на тумбочке, и медленно прихлебывал, угревшись в кресле, а впереди маячила перспектива долгого дня. Порой он предпочитал дать себе лишние полчаса, прежде чем выйти из дома, и побаловал себя таким образом в это утро. Он решил, что после вчерашнего вечера это позволительно.

В конце концов он встал, поставил чашку на блюдце рядом с подносом и оделся. Он попросил Грэхема подать ему пальто с меховым воротником, самое теплое, и вновь поскорбел о своем неудачном выборе сапог, которые, уж конечно, расползутся по швам через полчаса. А затем надел их.

Совсем готовый, он спустился вниз. Пока он оправлял перед зеркалом свою одежду и свою персону, как считал нужным, Грэхем заговорил с ним.

— Сэр, я надеялся, что могу опять быть свободен во вторую половину дня. Мне надо навестить тетю.

— Тетю?

— Да, сэр. В Лондоне.

— Не в Эбингдоне?

— Нет, сэр.

— Но вы никогда прежде ее не навещали?

— Нет, сэр.

— Начали изобретать тетушек! Едва ли это вежливо, Грэхем. Что подумали бы ваши настоящие тетушки?

На губах Грэхема появилась легкая, почти невидимая улыбка, заметить которую мог лишь тот, кто хорошо его знал.

— Это девушка, Грэхем?

— Да, сэр.

— Кто? — спросил Ленокс растеряно.

— Моя тетушка.

Ленокс засмеялся.

— Конечно, идите. Прячьте свои тайны от меня.

Вновь обернувшись к зеркалу, он потрогал ссадины и синяки на лице, выглядевшие довольно-таки скверно, затем опять засмеялся и вышел наружу к своему экипажу.

Он велел кучеру ехать к Парламенту. В этот день предстояло голосование, а предварительно, разумеется, будут еще и речи, и он надеялся перехватить там Сомса. Они были достаточно знакомы, чтобы Ленокс мог отвести его в сторону на несколько минут, а кроме того, он знал, что Сомсу очень не нравится жизнь заднескамеечника, так что он даже может согласиться посидеть с ним.

Он вновь направился к выходящему на реку входу только для членов. По обеим сторонам двери были тенты, один в зеленую полоску, а другой — в красную. Зеленая для представителей, красная для лордов. Летом они располагались под своими тентами и сидели на свежем воздухе с прохладительными напитками.

В этот день Ленокс вошел внутрь, кивнув швейцару, который его узнал, и вновь оказался перед выбором: пойти направо, к комнатам Палаты Лордов и королевы-императрицы, или налево, к комнатам, предназначенным для Палаты Общин. Он повернул налево.

Тогда для завтрака он просто пошел в первую комнату, столовую, но теперь прошел мимо нее. Дальше начинался ряд комнат, выходящих на Темзу, где между заседаниями члены располагались, заключая сделки, или беседовали с друзьями, или просто пили.

За большой пустующей библиотекой следовала газетная со свежими номерами всех газет и журналов, а затем курительная с бильярдным столом, где несколько мужчин апатично переговаривались в ожидании.

А дальше располагалась закусочная, сейчас пустующая, но вечером ее заполнят люди, взыскующие пинту эля или стакан имбирного пива. Далее имелась чайная комната, более населенная в данный момент, так как многие ублажались поздним завтраком, и наконец, очень большая комната с порядочным числом удобных диванов и россыпью официантов; названия она не имела и больше всего походила на помещение клуба. Это была комната с дверью в коридор, который вел в Палату Общин, и Ленокс решил подождать здесь, где Сомс обязательно должен был пройти, направляясь в Палату.

Он избрал небольшой кожаный диван и полчаса читал «Пэлл-Мэлл газетт».

Когда он погрузился в статью о лондонских трущобах, наконец появился Сомс, шагая бок о бок с Ньютоном Даффом. Видимо, они приехали вместе из дома своего гостеприимного хозяина; Сомс, судя по всему, обстоятельно рассказывал о лошади по кличке Адажио.

Дафф, который выглядел так, будто крайне сожалел, что вообще слышал о существовании лошадей — да и Сомса, если на то пошло, — коротко с ним попрощался и направился к группе менее легкомысленных членов Парламента. Ленокс кратко прикинул, мог ли человек такой ушлый, как Ньютон Дафф, допустить ошибку, оставив на месте убийства пузырек, который вел прямо к нему. Да, подумал Ленокс… но даже прежде, чем он успел это заметить, временно неприкаянный Сомс обернулся и увидел его.

— Чарльз, — сказал он. — Привет, старина.

— Джек, — сказал Ленокс. — Рад вас видеть.

Сомс принадлежал к специфическому типу английского благородного сословия — не вполне хорошему типу или же вполне плохому, однако он скорее обитал на периферии этих категорий, полу-так, полу-эдак.

Несколько лет назад он получил в армии титул капитана, и среди своих друзей именовался «Капитан Джек», или — среди самых близких — «Сом». Но он был мягким человеком, отнюдь не воинственным. В Оксфорде еще до времени Ленокса он отличался в гребле и владел веслами, по общим отзывам, превосходно. Место в Парламенте он заполучил вскоре после окончания от «карманного местечка», принадлежавшего престарелому гребцу, поклоннику юного Сомса. Он был принят во всем Лондоне, но в определенном смысле так и не исполнил обещанного, и его жизнь теперь, хотя и в меру счастливая, была для тех, кто знал его, помечена особой грустью несбывшегося.

Он был из тех, кто большую часть каждого дня проводит в клубе, играя на бильярде или в карты, пока люди дрейфуют через комнату, вкусно обедая и ужиная, и придает себе важности, переводя разговор на деньки в старой команде или в старом полку, но не уравновешивая их какой-либо нынешней славой или известностью. Он был быстр в том смысле, в каком быстры завсегдатаи клубов, но, подобно им, утратил то ли из-за спиртного, то ли из вялости всякую способность сосредоточивать усилия на долгое время на чем-либо важном. Постепенно его интересы увязли в скачках, и теперь он слыл авторитетом по скаковым лошадям и мог снабдить вас сведениями о том тренере или этом жокее. Но серьезные люди, двадцать лет назад смотревшие на него снизу вверх, больше не относились к нему серьезно.

Ленокс в определенном смысле испытал глубокую грусть, узнав о его финансовых затруднениях, ведь как бы далеко Сомс ни ушел под уклон, он был своего рода институтом, а вдобавок деньгами всей семьи распоряжался старший его кузен, который вряд ли допускал, чтобы они покидали его карман.

Тем не менее, Сомс при всем при том был хорошим человеком и старался исполнять свой долг в Парламенте, пусть даже и шли разговоры о его замене. Единственная его комитетская работа была по воле случая связана с Монетным двором.

— Как поживаете, Чарльз?

— Если не считать этого, — сказал Ленокс, указывая на ссадину у глаза, — очень неплохо.

Сомс засмеялся.

— Боксировали?

— Немного против воли.

— Хотите сигарету?

Ленокс принял предложенную сигарету и кивнул на пару кресел. Они сели. Подошел официант и осведомился, не желают ли они выпить. Сомс отказался, но Ленокс спросил, не выпьет ли он с ним стаканчик горячего вина, пусть час еще ранний, и Сомс сказал, что да, пожалуй, почему бы и нет.

Они поговорили о лошадях — знаток обрел в Леноксе более благодарного слушателя, чем Дафф. Однако, воспользовавшись паузой, когда Сомс сделал свой первый глоток, Ленокс сказал:

— Что, собственно, с этим убийством?

— Насколько я понимаю, об этом следует спросить у вас.

— Почему?

— Вы же были там в тот вечер, разве нет? — сказал Сомс.

— А! Но Барнард попросил меня не вмешиваться.

— Неужели? Крепкий орешек, Барнард. Хороший человек, но орешек крепкий.

— А что вы думаете об этом?

— О девушке? — Сомс неловко заерзал в кресле. — Думается, кто-то из слуг. Один из них, например, расплакался за ужином два вечера назад. Никогда ничего подобного не видел. Вероятно, чувствовал себя виноватым.

— Может быть, жених?

Сомс отвел глаза.

— Может быть, — сказал он.

— Я слышал, там гостят два племянника?

— Оба ужасны, старина, прямо-таки ужасны. Один что-то вроде Казановы, в таком вот духе, а другой, по-моему, смотрит на меня с большим неодобрением.

Ленокс сделал знак официанту подлить вина.

— Спасибо, Чарльз, — сказал Сомс, глядя, как наполняется его стакан. Вино исходило паром и пахло лимоном с корицей. — Снаружи холод собачий. Теперь придется вытерпеть целый день на скамье. Вино его скрасит. Меня, знаете ли, просят бывать здесь все чаще, хотя я толком ничего не знаю.

— Что-нибудь сейчас с Монетным двором?

— Нет-нет, ничего. Я же, знаете ли, только помогаю Барнарду. Потому и гощу у него. Удобнее работать. — Он покраснел и умолк.

— Мне действительно очень любопытно, — сказал Ленокс, — что случилось с девушкой. Зрительский интерес, как вы понимаете. — Это уже прямо соседствовало с ложью.

— Право, не имею ни малейшего представления.

— Ну, а Дафф? Ему пальца в рот не клади.

— Дафф? Вы думаете?

— Почему бы и нет?

— Возможно, вы и правы. Собственно говоря, будь я инспектором, то начал бы с него.

— Неужели?

Сомс прихлебнул вина, а затем поставил стакан нетвердой рукой.

— Да-да. Не понимаю, собственно, почему мне это раньше в голову не пришло.

— Может быть, мы перегибаем палку?

— Ничего подобного! — Сомс кашлянул. — Если взглянуть на это как на салонную игру, это мог быть только он.

— В игре.

— Ну конечно, никто из нас, знаете ли, на самом деле ничего подобного не сделал бы.

— Разумеется.

— Самоубийство, не сомневаюсь.

— Этим и кончится. Но будь это салонной игрой?

— О, Дафф! — Сомс допил вино. — Все требуемые признаки. Темная личность.

— Темная, как полночь.

— Да.

— Но в таком случае, почему бы не вы? — Ленокс улыбнулся. Ему это было глубоко противно. Тем не менее, он не отступил.

Сомс недоуменно уставился на него, но затем засмеялся.

— И правда, почему бы не я? Только в игре, знаете ли, важна умственная сторона, мотив. Так что я не слишком подхожу.

— Вероятно, нет.

— Разве что для неожиданной развязки.

— То есть Дафф выглядит наиболее подходящим кандидатом, но неожиданно искомым оказываетесь вы?

— Да, — сказал Сомс и засмеялся. Лицо у него было красным. — Но в реальной жизни…

— В реальной жизни ни в коем случае.

— Да-да. Полнейшая нелепость.

— Конечно.

Наступило молчание.

— Ну, мне, пожалуй, пора, — сказал Сомс.

— Приятно было повидаться.

— Спасибо за вино и все прочее, Ленокс.

— Не за что.

— Вы встречаетесь тут с братом?

— Да, — сказал Ленокс. — Немного погодя.

— Передавайте привет. Старина Эдмунд! Мы вместе учились в университете.

Печальная минута миновала. Они обменялись рукопожатием, и Сомс направился в зал заседаний.

## Глава 24


После беседы с Сомсом Леноксу нечем было заняться. Всего через час плюс-минус несколько минут ему предстоял завтрак с братом, так что возвращаться домой смысла не имело. И он решил прогуляться.

Новый снег был уже утоптан, и город вновь обрел замызганный вид, однако воздух был чистым, хоть и холодным, но не чересчур. Он решил пройтись вдоль реки.

Через каждую пару сотен ярдов в этой части Лондона была лестница, ведущая от тротуара вниз к Темзе. По одной из них Ленокс спустился, оказавшись у самой воды на маленькой, окаймленной низкими деревьями аллее, куда более тихой и спокойной, чем оживленная улица вверху.

Вода была серой и быстро струилась, унося смерзшиеся льдинки, опушенная по краям снегом. Несколько птиц носились над самой водой, и Ленокс остановился посидеть на скамье и посмотреть, как они почти задевают маленькие волны. Небо было серым, река была серой. Все это было тем, что он любил, но тут внезапная боль в месте ушиба вернула его в реальный мир.

Вскоре настало время второго завтрака, и он медленно пошел назад, поглядывая на здание Уайтхолла.

Интерес Ленокса к политике уходил в прошлое, насколько хватало памяти. Отец леди Джейн часто занимал свое место в Верхней Палате, где Ленокс и леди Джейн с галереи для посетителей смотрели, как он произносит речи, и Ленокс оставался равнодушен к атрибутам власти, его завораживала сама власть. После школьных уроков о монархах и более глубокого знакомства с историей в Харроу он поражался тому, как Палаты Парламента контролируют судьбы его соотечественников. Диспуты, которые он читал в газетах, редко бывали возвышающими, иногда очень низменными, но порой блистательными. Он рос с идеалом великого государственного мужа в душе — Бэрк, Фокс, Пиль и Пальмерстон. И еще, взрослея, он чувствовал, что оказался в на редкость удачной эпохе, когда и Дизраэли, и Гладстон — оба обретали силу вождей. Это была эпоха дебатов.

Но было это очарованием издалека. Братья всегда знали, что членом от Маркетхауса будет сэр Эдмунд. Им всегда был баронет. Чарльз, полагал их отец, приобретет поместье вблизи Ленокс-хауса или — в случае абсолютной необходимости — дом в Лондоне. Но так или иначе, досуг явится ему утешением за несбывшуюся карьеру.

Тем не менее, порой, когда Ленокс оказывался среди знакомых членов или конфиденциально беседовал с братом или полдесятком политиков, знакомых ему с детства, ему приходило в голову, что все-таки у него остается шанс, все-таки он сможет заседать в Парламенте. Он знал, что их умы, пусть в данный момент и более приспособленные к политике, в конце-то концов, были не острее его собственного. Он чувствовал, что вполне подойдет для этих обязанностей.

Однако пока ему было довольно прохаживаться в кулуарах власти, выспрашивать у брата сочные кусочки сведений, читать газету на сон грядущий и здороваться с Дизраэли на званых вечерах или с Расселом в чьем-нибудь загородном доме, куда оба были приглашены — частично вращаться в политических кругах.

Не важно, не важно. Текущее дело — вот что имело значение. Он пошел в направлении входа для членов, а затем в «У Беллами» с низкими окнами и старинными портретами, чтобы повидаться с братом.

Изначально Ленокс не сомневался, что захватит Сомса врасплох и расспросит его так, что он ни о чем не догадается. Но все вышло не так, и это насторожило Ленокса. И к тому же Сомс держался так странно. То, как он раздраконил репутацию Даффа, тревожное смущение, которое вызвали у него некоторые вопросы, и настойчивость, с какой он утверждал, что никто из них не окажется причастным, когда истинные факты выйдут на свет.

Но уж конечно, не Сомс, завсегдатай клубов, с которым Ленокс был шапочно знаком не один десяток лет, с тех пор как он учился в университете с Эдмундом. Нет, причиной его запинок, смущенной неловкости и нездоровой бледности было вино.

Ленокс сидел в ожидании брата, и наконец тот вошел в столовую. Оба заказали по куску горячего пирога с дичью под соусом, жареный картофель и горошек. Сэр Эдмунд, пребывавший в бодром настроении, так как скоро должен был вернуться в деревню, заказал после завтрака бутылку портвейна, и они с приятностью распили ее, беседуя не о расследованиях, а о племянниках Ленокса, отличных ребятах, и о разных мелочах, касающихся поместья: о жалобах управляющего и о ферме Дарроу, самой большой арендованной ферме на их земле. В распоряжении сэра Эдмунда был приход, и он не знал, то ли продать его тому, кто предложит самую большую сумму, то ли по умеренной цене родственнику их матери, и оба решили, что получить приход должен родственник с тем, чтобы он переселился в Маркетхаус.

Их занимали вопросы вроде этих, какие могут обсуждать братья, истинно близкие друг другу, и они поговорили о визите Чарльза на Рождество.

— Я надеялся съездить на Ривьеру, знаешь ли.

— Ах, Чарльз, твои вечные планы! Помню, в прошлом году намечалась Португалия, если бы ты не занимался делом Мейера, немца… И я помню твои недолгие мечты о поездке в Америку.

— Ну-ну! В один прекрасный день…

— Очень может быть! — Сэр Эдмунд засмеялся. — Но не стоит снова загораться надеждой. Удовольствуйся поездкой в деревню, мы сможем поохотиться, знаешь ли. Мне наконец удалось убедить Крампа (дворецкого в Ленокс-хаусе с незапамятных времен), что камины должны топиться по-настоящему, пока кто-нибудь еще не спит. Но ты бы подумал, будто я предложил устроить костер из фамильных портретов!

Ленокс рассмеялся вместе с братом.

— Знаешь, я так предвкушаю эту поездку! Повидать Молли и мальчиков.

— Ну, они постоянно жалеют, что ты не навещаешь нас чаще. Особенно мальчики.

— Да, — сказал Ленокс и улыбнулся своим мыслям. — Куда ты направляешься сейчас?

— В комитет по закону и порядку. Доклад Королевской академии о запрещенных ядах.

Ленокса осенила мысль.

— Кто в палате ответственен за это?

Эдмунд прикинул.

— Молодой Джеймс Хилари, Дафф, Александр Адамс. По-моему, эти трое.

— Дафф? — На миг Ленокса охватило разочарование. Не поэтому ли у Даффа был мышьяк? Но если да, зачем покупать его в частной аптеке? Уж конечно, Академия снабдила бы их образчиками.

Поговорив еще несколько минут, Эдмунд и Ленокс встали и пошли назад ко входу для членов, оставляя за собой закусочную, чайную комнату и карточную комнату.

— Ты останешься в Палате весь вечер? — спросил Ленокс.

— Придется. Жуткая докука, конечно. Но им это будет по вкусу.

— Не обменяться ли нам ролями? Я предоставлю тебе задачу расспросить Даффа.

— Ньютона Даффа? — Сэр Эдмунд поморщился. — Ну, может быть, пока отложим обмен? А! Вот и он.

Оба увидели, что Дафф, член Палаты Общин, расположился на диване в обычно пустующей шахматной комнате, окруженный бумагами, которые словно расшифровывал.

— Хочешь, чтобы я проводил тебя туда? — спросил сэр Эдмунд вполголоса.

— Да, пожалуй. С тем же успехом можно заняться этим прямо сейчас.

— Как ни неприятно.

— Спасибо, что напомнил мне, милый братец.

— Я ведь только сказал. Идем.

Они вместе направились к Даффу, но Леноксу пришлось покашлять, прежде чем суровый член Палаты удостоил их взглядом.

— Мистер Дафф, — сказал Ленокс, — мы несколько раз встречались, но, полагаю, вы вряд ли помните…

— Я помню.

Возникло неловкое молчание.

— Ну, а мне пора, — сказал сэр Эдмунд, тряхнул руку брата и ушел.

Дафф вновь уставился на свои бумаги.

— Могу ли я на минуту присесть? — спросил Ленокс.

— Ну что же. Да, раз уж вы должны. Я зашел в эту комнату, ища уединения.

Наступила новая пауза. Жесткие темные глаза Даффа беспощадно сфокусировались на Леноксе. Волосы у него тоже были темные, зачесанные назад. Его отличали сильный подбородок и худощавая фигура человека, у которого в жизни мало удовольствий, кроме работы.

— Мне кажется, вы гостите у Джорджа Барнарда?

— Да.

— Какое-то убийство, судя по разговорам.

Дафф наконец поднял голову, но одарил Ленокса не слишком приятным взглядом.

— Да.

— Им известно, что, собственно, произошло?

В ответ на этот вопрос Дафф встал и сказал с железным видом:

— Мне пора, сэр. Всего хорошего.

Ленокс со вздохом смотрел, как он удаляется. Зачем он купил мышьяк? Трудный человек. Люди, мимо которых он проходил, направляясь в зал, словно бы пережидали, пока он пройдет, и только тогда возобновляли разговор. Странно, как он отреагировал, но трудно решить, то ли Дафф пренебрегал пустыми разговорами, то ли, быть может, как и Сомс знал, чем занимается Ленокс, или же опасался собственных ответов, если бы эти вопросы продолжились.

## Глава 25


— Чарльз, Чарльз, Чарльз! — сказала леди Джейн, кидаясь к двери навстречу ему. — Ах, Керк, позовите Люси, будьте так добры.

Она взяла его за руку, повела к розовой кушетке, и они сели, но ее обуревала такая буря чувств, что она тут же вскочила и начала расхаживать взад и вперед перед камином, хотя отказывалась сказать Леноксу хоть что-нибудь.

Близилось время чая, который с самого начала этого дела Ленокс и леди Джейн пили вместе ежедневно. Они всегда умудрялись видеться по несколько раз в неделю днем — и неизбежно чаще по вечерам, поскольку принадлежали к одному кругу, — но теперь, сообразил он, ему было присвоено ежедневное право видеться с ней и обсуждать убийство Пру Смит. Ему это по-своему нравилось. Он часто пил чай дома, и это было самой тихой частью его дня, но разделять эту часть с леди Джейн не было обузой. Собственно, чему удивляться, если она так вовлеклась в это дело? И тем не менее, это все-таки в каком-то смысле его удивило.

Дворецкий, получив распоряжение, тяжело спускался по лестнице с обычным своим шумом, который так не одобрял Грэхем, и минуту спустя появился с молодой горничной, которую Ленокс уже один раз видел, ближайшей подругой Пру Смит.

— Люси, будьте добры, повторите нам то, что вы говорили, а Керк случайно услышал.

— Я очень извиняюсь, мэм.

— Прекрасно. А теперь мы хотели бы услышать.

— Да я просто в шутку сказала, мэм, а не взаправду, — промямлила Люси неловко.

Леди Джейн встала (она уже снова сидела на кушетке) и посмотрела на девушку с той повелительностью, на какую — о чем Ленокс всегда забывал — была способна.

— Люси, — приказала она, — я требую, чтобы вы повторили нам то, что сказали. И сейчас же!

— Да, мэм. Я только сказала… ну, вроде бы как Пру водилась с одним из племянников, ну, с этим фу-ты ну-ты, его Клодом зовут.

Ленокс сказал мягко:

— Она его знала?

— Ну… вроде хорошо знала, сэр.

— У них была связь, Люси?

Леди Джейн вздохнула и отошла к камину. Керк кашлянул, и Люси пробормотала извинение.

— Все хорошо, Люси, — сказал Ленокс негромко. — Очень хорошо. Когда это началось?

— В прошлом месяце, сэр, когда мистер Клод приехал в Лондон. Он залезал в комнату Пру.

— Как часто?

— Вроде бы часто, сэр.

— Что она про это говорила?

— Так это же было не всерьез, сэр… она собиралась за Джема, сэр, а Дека придержать в сторонке, я так думаю, сэр.

Леди Джейн поморщилась, и Ленокс встал.

— Не продолжить ли нам в прихожей? — сказал он Керку, и тот кивнул.

Но Джейн сказала «я выслушаю это» с категоричностью, которую Ленокс знал так хорошо, и велела Люси продолжать.

— Да думается, это все, миледи, — сказала горничная.

— Был ли еще кто-нибудь? — спросил Ленокс. — Я буду по-прежнему стараться узнать, кто ее убил, Люси, что бы вы мне ни сказали. Она заслуживала быть убитой не больше епископа Кентерберийского. Но мне необходимо знать, был ли кто-нибудь еще.

Она уверенно мотнула головой.

— Нет, сэр. И даже Пру знала, что с мистером Клодом это было плохо, только она же никак не могла сказать «нет», а он такой привлекательный молодой человек, вы же знаете, сэр.

— Да, — сказал Ленокс. Он кивнул Керку. — Благодарю вас, Люси, — добавил он и отвернулся, и дворецкий увел горничную вниз.

Ленокс подошел к леди Джейн, которая стояла теперь спиной к нему и глядела в окно.

— Это же вина племянника Барнарда, — сказал он. — Бедная девушка…

— Ты, разумеется, прав, Чарльз. И все же это ужасно.

— Да, — ответил он, взял ее руку и сочувственно улыбнулся, когда она обернулась и поглядела на него.

— Ну, — сказала она, все еще хмурясь, — чаю?

— Конечно.

Они снова сели, и Ленокс осведомился о вечере Девонширов, и леди Джейн ответила, что было довольно скучно, поскольку главную приманку составлял посланнике великолепной репутацией, но лишенный светских талантов. Однако она сыграла роббер в вист и оставалась еще долго с Тото, обсуждая новый сезон (молодые девушки как раз начинали выезжать) и где после Рождества можно было бы весело погостить в деревне.

— Однако, Чарльз, — сказала она наконец, отрезая ему кусок медовой лепешки, — ты должен рассказать мне, узнал ли ты что-нибудь новое.

— Возможно, — сказал он. — Но, разумеется, дело трудное, а еще и четырех дней не прошло.

— Этот Дафф не внушает мне доверия, знаешь ли, а этот племянник и вовсе превосходит всякое вероятие, как, впрочем, и второй. Держу пари, они сделали это все втроем, просто чтобы доказать свою омерзительность.

— Я расследую твое предположение, — сказал Ленокс, смеясь.

— Тем не менее, это же кто-то из них? — спросила она.

— Или Поттс, или Сомс. Или даже Барнард.

— И больше никто?

— Я с каждой минутой утрачиваю уверенность. Но начинаю думать, что это мог быть Сомс.

— Джек Сомс? Он же такой барашек!

— Это представляется возможным.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Нет, но ты права, — сказал он, — конечно, это также представляется невозможным. Дафф выглядит более вероятным… — Эту последнюю мысль он пробормотал.

— Нет, — сказала она. — Ты знаешь, Чарльз, что ты делаешь?

— Знаю, что тут можно помешаться.

— Но ты должен раскрыть это дело — я знаю, ты можешь! И то, что ты пострадал, заставляет меня еще больше хотеть этого.

— Мне казалось, ты говорила, что хочешь, чтобы я прекратил розыски.

— Уже нет. Я не хочу, чтобы ты боялся.

— Благодарю тебя, Джейн.

— Чем ты займешься сейчас?

— Жду, чтобы отозвался Поттс, и мне следует снова побеседовать с Клодом Барнардом. А затем придется дождаться бала и посмотреть, не удастся ли мне чего-нибудь заметить.

До бала Барнарда оставалось два дня, и Ленокс твердо знал, чем займется там, но решил не делиться этими мыслями с леди Джейн — прекрасное, как оказалось, решение, потому что, едва она вспомнила про надвигающийся бал, как заговорила на совсем другие темы, включая возможный наряд некой леди Уэндолл, а также о шансах некой юной девицы безупречной красоты и родовитости, но бесприданницы, и о возможности, что Ленокс, предпочитающий подпирать стены, против обыкновения согласится потанцевать.

## Глава 26


На самом деле Ленокс был обескуражен даже сильнее, чем признался леди Джейн. Расследование как будто зашло в тупик. У него практически не было доступа к подозреваемым, и практически не было причин подозревать кого-нибудь из них конкретно — если не считать осведомленности Юстеса в ботанике. Но Юстеса приходилось исключить, исходя из, без сомнения, надежных сведений, раздобытых Грэхемом.

Единственной надеждой, чувствовал Ленокс, оставался бал.

Примерно в восемь часов он сел поужинать, но не в столовой, отдав предпочтение столу в библиотеке, где он мог читать. Книгопродавец по ту сторону улицы прислал новую книгу о Перу. Памятуя, как накануне он умудрился полностью забыть про вечер Девонширов, Ленокс дважды перепроверил, что нынче никуда не приглашен, и убедился, что никуда. Едва он положил нож и вилку, как им опять овладела неусидчивость, но желания пойти погулять не возникло, что было только естественно на следующий вечер после нападения на него, но он не был и в настроении читать письма и отвечать на них. Может, все-таки настало время отправиться в Сент-Джеймский клуб, почитать газеты в гостиной, поглядеть на парк за окном или тихо побеседовать с кем-нибудь?

Однако дверной звонок прозвучал как раз, когда он встал из-за стола, чтобы подняться наверх и переодеться, и Грэхем ввел самого нежданного визитера, который, по убеждению Ленокса, никак не мог осмелиться войти в его дом — инспектора Итедера.

— Мистер Ленокс, — сказал высокий инспектор с поклоном.

Свой полицейский шлем он держал под мышкой, а другой рукой машинально подкручивал ус. Казалось, он весь день провел на улицах: щеки у него багровели, а к сапогам налипла грязь со снегом, заметил Ленокс, хотя инспектор и попытался их обтереть.

— Вижу, вы от Барнарда? — сказал Ленокс.

Итедер тщательно изучил себя с ног до головы, ища, что могло его выдать, но в этой игре он всегда проигрывал.

— Как вы определили? — спросил он.

— Лимон, — ответил Ленокс.

— Какой лимон?

— Его легкий запах. Полагаю, вы пили там чай.

— Пил.

— Джордж принадлежит к тем немногим знакомым мне мужчинам, у кого лимон подают и когда присутствуют дамы, и когда нет.

— Как, возможно, и у других.

— Тем не менее, я, знаете ли, догадался бы, что вы пришли от него и без лимона, который просто облегчил вывод.

— Фокусы, — напыщенно сказал Итедер, — превосходное занятие для праздного сословия.

— Да, бесспорно. Сигару?

— С удовольствием, мистер Ленокс.

Некоторое время они сидели друг против друга в молчании и курили.

— Мистер Ленокс, — наконец сказал Итедер, — вы ведь не трудящийся?

— Полагаю, что нет.

— Трудящийся ведь находится, знаете ли, под давлением.

— Да, — сказал Ленокс, — это верно.

С одной стороны, Итедер нелеп, подумал он, но с другой, это было достаточно верно, чтобы внутренне его смутить. Не слишком вежливые манеры — заставить Итедера почувствовать себя дураком из-за лимона… да и из-за чего угодно.

Они вновь погрузились в молчание, и вновь его нарушил Итедер:

— Не хотите ли побыть полчаса в доме мистера Барнарда, когда все, пребывающие под его кровом, будут отсутствовать?

Это было столь неожиданно, что Ленокс даже закашлялся, затем попытался подавить кашель и раскашлялся еще больше.

— Почему вы здесь, инспектор? — наконец сумел он выговорить.

— Чтобы сделать вам это предложение, мистер Ленокс.

— Вы извините меня, если я укажу, что это кажется маловероятным.

— Да-да, — сказал Итедер, — очень маловероятным. И тем не менее.

— Вам следует поподробнее объяснить, что вы имеете в виду.

— Только это.

— Полчаса в его доме?

— Да. Я знаю, вы расследуете это дело, что бы там ни говорил Барнард.

— Я никогда не касался этого момента, инспектор, но чувствую, что теперь его избежать нельзя. Мне представляется более вероятным, что вы будете препятствовать моим усилиям в этом направлении, чем способствовать им. Во всяком случае, так подсказывает мой опыт.

— Мистер Ленокс, я человек простой, — сказал Итедер, откидываясь в кресле и пожимая плечами. — Я не ищу ни славы, ни богатства, ни чего-либо еще в таком же роде, понимаете? И я отнюдь не против сотрудничества, когда ситуация этого требует.

Ленокс, напротив, знал, что Итедер ищет и славы, и богатства, и что сотрудничество было для него равно тому, чтобы пожертвовать фунт. Не разорительно, но и не разумно. Однако теперь он понял: только одно могло возобладать над нежеланием Итедера привлечь к делу детектива-любителя.

— Значит, вы застряли, — сказал Ленокс.

Итедер словно бы взвесил эту идею.

— Ну, я бы не сказал, сэр. Но дело это не из самых простых.

— Вы больше не считаете случившееся самоубийством?

— Самоуничтожение мы исключили сегодня утром. Или около того.

Ленокс рассмеялся с горечью, хотя и понимал, что следовало бы воздержаться.

— А как насчет «предоставь это Ярду», инспектор?

Недоумение Итедера выглядело настолько искренним, что секунду спустя Ленокса захлестнула волна страха: может быть, тех двоих к нему подослал кто-то еще? Он снова ощутил тот спазм в груди, сжатие сердца. Полиция никого убивать не станет — в этом было его утешение. Но кто-то иной может. На миг он подумал, не выйти ли из комнаты, но затем пересилил себя.

— Не важно, не важно.

— Завтра утром, мистер Ленокс. Трое гостей будут в Парламенте, двое племянников отправятся каждый по своим делам, а один из моих людей будет следить за Барнардом на случай, если он вернется внезапно.

— Так-так.

— И, разумеется, Ярд будет благодарен за ваши прозрения, мистер Ленокс.

— Разумеется.

— Так как же? — Итедер попыхтел сигарой.

Попахивало ловушкой, а если не ловушкой, то глупой выходкой, сулящей принести скорее вред, чем пользу. И все-таки неотразимо заманчиво. Возможность заглянуть в спальни подозреваемых, с одной стороны, отталкивала Ленокса, но он знал, что не может отвергнуть подобный шанс. Вновь он напомнил себе, что интересы Пру Смит должны превалировать над его собственными.

— Хорошо, инспектор, — сказал он, — но на том условии, что Барнард не узнает, по крайней мере пока.

— Даю вам слово, — сказал Итедер.

Ленокс знал, чего стоит слово Итедера. Тем не менее, они обменялись рукопожатием, и, назвав время — десять утра, — Итедер ушел.

Истинный вопрос сводился к причине такой озабоченности Ярда; ответ, как сразу понял Ленокс, был связан с Барнардом. Но освобождает ли это его от подозрений? Должно быть, Итедер проявляет такое усердие под его нажимом — под его нажимом и ради его золота во имя золота страны.

К тому времени, когда его посетитель ушел, Ленокс уже так разволновался, что о тихом вечере не могло быть и речи. Он решил навестить брата, чтобы расспросить его о Монетном дворе.

Но когда он приехал к фамильному лондонскому дому Леноксов вблизи Карлтон-террас в сторону Оксфорд-стрит, сэр Эдмунд там отсутствовал. Ленокс растерялся, но затем ему пришло в голову, что он может поискать Клода Барнарда раньше, чем планировал. Он вернулся в свою карету и попросил кучера отвезти его в «Скачки»

Несколько минут спустя он уже был там. Окно, разбитое башмаком, когда Ленокс в первый раз приехал сюда в поисках Клода, было застеклено, а изнутри доносились звуки громкого разговора. Сквозь стекло он увидел четырех картежников за партией виста, а позади них бильярдный стол, и после секундной задержки вошел внутрь на поиски молодого человека, с которым хотел поговорить.

— Клод Барнард? — сказал он издерганному швейцару.

— Сию минуточку, сэр. Я вас провожу.

Он повел Ленокса вверх по лестнице в столовую поменьше, чем ниже этажом. Комната пахла табачным дымом, была отделана панелями темного дерева и полна столиков. На левой стене в рамке висел герб клуба — единственное украшение комнаты, как и Клод Барнард был единственным, кто находился в ней. Он сидел за столиком перед тарелкой с простой едой — несколько ломтей хлеба и сыра с графинчиком вина, которое он как раз наливал в стакан, когда вошел Ленокс. Вид у него был угрюмый.

— Клод?

Молодой человек поднял голову и горько рассмеялся.

— Вижу, мой жребий — терпеть преследования людей, которых я почти не знаю.

— Но, конечно же, я единственный, — сказал Ленокс, садясь напротив него.

Швейцар ушел.

— А! Будь так, жизнь была бы куда легче, мой дорогой. — Клод задумчиво погладил подбородок. — Во-первых, вы. Затем этот мерзкий типус из полиции, Итедер. Затем мой портной, он дожидается следующего поступления моих денег даже с еще большим нетерпением, чем я сам. И наконец, этот жуткий лакей, который рыскает вокруг, будто шпион, но словно бы лишен даже подобия здравого смысла.

— Джеймс?

— Может быть. Нет, вы скажите, ну кто способен вообразить, будто шпионить, значит торчать в коридоре напротив твоей чертовой спальни? Съездить дубинкой по голове и то было бы хитрее.

Наступила пауза. Ленокс закурил сигарету, прежде чем заговорить.

— У вас была связь с покойной девушкой, Клод, если не ошибаюсь?

Мгновение лицо Клода оставалось непроницаемым. Затем он засмеялся и вскинул руки над головой.

— Ну, вот!

— О чем вы? — спросил Ленокс.

— Теперь вы знаете.

— Что я знаю?

— Открылось, черт побери. Да-да, у меня была с ней связь. Ну и что?

— То, что вы скрывали этот факт, наводит на подозрение о вашей причастности к ее смерти.

— Да? — Клод снова засмеялся. — Будь я таким, мертвых девушек набралось бы куда больше, чем вы могли бы пересчитать.

Ленокс ничего не сказал.

Клод закатил глаза.

— Да-да, неуместно… но, знаете ли, я ее, конечно, не убивал.

— Нет?

— Черт дери! Я чувствую себя совсем разбитым из-за всего этого! Почему, вы думаете, я обедаю в этой забытой Богом комнатушке? — Он взял стакан с вином, но сразу же его поставил, с отчаянием махнув рукой. — Я старался вести себя нормально, но Бог…

— Я должен спросить, почему вы не сочли нужным упомянуть мне про ваш секрет, — сказал Ленокс.

— Вы мне чужой человек.

— Да, но вы должны были понимать, что он откроется.

— Нет. Я думал, он умрет с ней. — Клод тоже закурил сигарету и пожал плечами. — Вы знаете, на самом деле я горюю. Я шучу, но потому лишь, что это так чертовски тяжело; я же, конечно, никому сказать не мог и даже не мог пойти на похороны. Это было бы нелепо.

— Да, — сказал Ленокс.

— В любом случае вы теперь знаете все. Разгласите всему свету, если хотите. — Клод угрюмо откусил кусок хлеба и принялся его жевать.

— Клод, что вы сделали с деньгами, которые вам дал ваш дядя? С десятью тысячами фунтов?

Клод поглядел на него.

— А вы ничего не упускаете, — заметил он. — Вложил их. Подыскал отличное, только чуть рискованное предприятие в Америке.

— И оно?

— Процветает.

— У вас достаточно денег?

— Их никому не бывает достаточно, но я прилично обеспечен.

Ленокс вздохнул.

— Я должен снова спросить, убили вы ее или нет.

И снова молодой человек засмеялся.

— Не такой уж вы хороший сыщик, а?

— Возможно.

— Я все время был в гостиной.

— Не все время. Вы сказали мне, что ходили в умывальную. А кроме того, вы могли заручиться помощью со стороны.

— Заручиться чьей помощью? Я ведь не вращаюсь в ваших кругах, мой дорогой. Преступные элементы, знаете ли, остерегаются предлагать свои услуги на уличных углах. Не очень перспективное дело, думается мне.

— Клод…

— Впрочем, пожалуй, я мог бы попросить об этом Юстеса. Но нет… он бы прочел мне нотацию о гражданской ответственности и нуждах низших сословий, так что вычеркните это. Но как насчет Даффа? Подходящая личность. А как насчет ребят, ужинающих внизу под нами? Все они — великие умы. По-моему, Соли Мэйфер на прошлой неделе доказал теорему Ферма на листке бумаги между сдачами в джин-рамми. Или я попросил премьер-министра?

— Клод…

— Королеву.

— Клод, это серьезное дело.

Клод устало махнул рукой.

— Оставьте меня в покое. Я хочу быть один.

Он начал наливать себе вино — так, словно Ленокса в комнате не было.

Чуть погодя Ленокс встал, секунду подождал, а затем ушел. Спрашивать про ожог на руке было не время. Этот их разговор оказался даже еще более бесплодным, чем первый.

По пути домой он пребывал в растерянности, какой не испытывал с начала розысков, — и при том почти сочувствовал молодому человеку, которого оставил сидящим перед скромной едой.

## Глава 27


На следующий день Ленокс проснулся в половине восьмого и посвятил ранние часы своего утра спокойным размышлениям. Ел он опять у себя в спальне, сидя в кресле, глядя на Сент-Джеймский парк и смакуя заключительную чашку кофе. И вновь пытался найти связь разобщенных улик, которые были рассыпаны в этом деле, будто кусочки загадочной картинки — но только разных картинок.

После ночи прикидывания так и эдак он заключил, что в визите Итедера был свой смысл. Итедер знал, что он уже расследует дело, Итедер сталкивается с собственными трудностями, и Итедер предпочитает попросить помощи у него, чем потерпеть неудачу на глазах всего света и Барнарда.

В конце-то концов, и раньше были десятки случаев, когда Итедер в конце концов соглашался забрать лавры Ленокса в обмен на удовольствие, которое Ленокс извлекал из разгадки дела. Однако никогда прежде не было подобной напряженности, никогда прежде Леноксу не ставилось столько палок в колеса, хотя и неизвестно, от кого все это исходило.

Он попросил Грэхема принести ему из библиотеки книгу о Перу и полчаса читал, воображая себя на тех дальних берегах только с компасом и ножом. Затем в половине десятого положил книгу, сменил халат на костюм, а удобные домашние туфли на замученные сапоги.

Он встретился с Итедером на углу Кларджес-стрит точно полчаса спустя. Великий инспектор держался не столь почтительно, как накануне вечером, но, сообразил Ленокс, за ними же следовала невидимая армия в ожидании распоряжений, а Итедер более кого-либо другого не допустил бы проявления слабости на глазах у подчиненных.

Несколько минут спустя они вошли в дом Барнарда. Ленокс еще в дверях ощутил, что его принципы изменили ему, но он скрепил сердце мыслью о вопросах без ответа, которые таились внутри, и заключил пакт с самим собой, что более не станет тревожиться, размышляя, поступил ли он непорядочно или нет, дав согласие пойти сюда. Увы, соблюдать такой пакт было нелегко. Однако хотя он и был дилетантом, ему удалось в достаточной мере опереться на профессионализм, чтобы дальнейшее свое время потратить с пользой, находя то, что сумеет найти, а не утишая свои скрупулы.

Дом действительно был пуст. Горничные завершили свою работу наверху, а мисс Гаррисон наблюдала за приготовлением дневной трапезы. Да и если кто-нибудь из прислуги случайно поднимется наверх, у кого достанет духа попасть на глаза инспектору Итедеру, а уж тем более — помешать ему в его розысках?

— Полагаю, гости изъявили вам согласие на обыск их комнат? — спросил Ленокс, когда они поднялись на четвертый этаж.

— Нет, — сказал Итедер. — Мистер Барнард дал мне ключ. Меньше беспокойства для них, сказал он. Он только не знает, что искать буду не я, а вы.

— А!

Начали они с комнаты, несомненно, Даффа, как подтвердил Итедер: письменный стол в идеальном порядке, спартанский гардероб и комод, не обремененный никакими личными предметами, кроме аптечки. Странно — хотя в ней не оказалось ничего неуместного. Мышьяка, например, хотя он пришелся бы очень кстати. Ленокс заглянул во все ящики стола и комода, а затем быстро осмотрел одежду, кратко проверяя карманы панталон. Он оглядел пол, памятуя, как ограничено его время, и не нашел там ничего. Затем покинул комнату, вновь размышляя о загадочном пузырьке с мышьяком.

Но, оказавшись в коридоре, он передумал и, не сказав ни слова Итедеру, повернулся на каблуках и возвратился в комнату. Там он порыскал по углам и наконец нашел то, что искал — мусорная корзинка загораживалась дверцей чуланчика.

— Жаль, жаль, — сказал он, беря ее в руки. — Из нее уже все выбросили.

— Вы бы стали копаться в мусоре?

— Стал бы.

Итедер покачал головой, а Ленокс поставил корзинку на место и направился назад к двери. Но инспектор остановил его и указал на пол. Ленокс обернулся и увидел, что на пол спорхнул клочок бумаги и теперь высовывался из-под двери чуланчика.

— Превосходно, — сказал Ленокс и подобрал его. Он повернул клочок так, чтобы они могли прочесть одновременно. Добыча была мала, но интересна: £? ДС?

Ленокс вручил клочок своему спутнику и просто прошел в коридор, а затем в следующую комнату. Сомса, как оказалось. И хотя она была далеко не так прибрана, как комната Даффа — повсюду валялись личные мелочи, бланки для ставок на скачках и развлекательные романы, — ничего полезного не обнаружилось, а потому он прошел — по-прежнему со всей возможной быстротой — к следующей двери.

За ней он оказался в комнате Юстеса, и хотя она тоже, увы, ничего не дала, зато сообщила кое-что о вкусах ее обитателя. В гардеробе висела отутюженная одежда из толстой шерсти, будто выстроившийся батальон, а на бюро лежали аккуратные стопки памфлетов консервативной партии бок о бок с идеально отточенными карандашами и пачка голубых конвертов. Но никаких красок, что Ленокс счел странным. Единственным намеком на беспорядок оказался затерявшийся под кроватью носовой платок, от которого пахло перечной мятой и воском.

Спальня Клода была столь же предсказуемой, как и спальня его кузена: тот же хаос, что и у Сомса, но без намека на попытки навести хоть какой-то порядок. Одежду аккуратно повесили слуги, но, очевидно, Клод запретил им прикасаться к его столу и комоду, потому что и там, и там стояли стаканы с недопитым вином, безделушки и монеты валялись между свечами, как почти целыми, так и почти огарками, а также тряпки и исписанные листки, на подавляющем большинстве которых запечатлелись карточные долги — либо должен был он, либо должны были ему, но преимущественно его собственные. Либо он уже получил все выигранные деньги, либо был на редкость плохим игроком.

Последней была комната Поттса, и, войдя в нее, Ленокс ощутил наиболее сильный прилив стыда. Человек, с которым он почти не знаком, которого никто не принимает, с которым он, по всей вероятности, не встретится ни на каком званом вечере, так как Поттса туда не пригласят, но который мог быть каким угодно, даже приятным и добрым, в любом случае никак не заслужившим такое вторжение.

К тому же комната, мимолетно подумал Ленокс, была по-своему трогательной в некоторых отношениях. Поттс, увидел Ленокс, отказался от помощи горничных: свою одежду он, несомненно, сложил сам, причем, не жалея стараний, хотя плоды его труда страдали многими недостатками. Кровать была застелена профессиональной рукой, но дрова у камина явно уложил сам Поттс, поскольку в остальных комнатах они выглядели совсем по-другому — диагонально, по-деревенски, что предохраняло от пожара.

Впрочем, Ленокс, соблюдая свой пакт, выбросил все это из головы, включая даже то обстоятельство, что состояние комнаты расположило его к живущему в ней человеку, который создал себя сам.

Он быстро оглядел стол и комод, обнаружив только то, что могло бы лежать и у него самого: камею (видимо, с изображением дочери Поттса) и трутницу, а затем проверил одежду и мусорную корзинку — опорожнена ли она — оказалось, что опорожнена. Затем исследовал пол, но ничего не обнаружил.

В заключение он с внутренней дрожью заглянул в чемоданчик около кресла Поттса. Внутри лежали кое-какие документы, касающиеся предприятий Поттса, и серебряный кулон — возможно, для дочери, подумал Ленокс.

А затем Ленокс сунул руку в сумочку в уголке чемоданчика, и у него оборвалось сердце. Его пальцы схватили пузырек с резиновой пробкой, такой, в каких, он знал, хранятся яды. Он извлек его. Неточное подобие пузырька в комнате Пру Смит, но этого и не требовалось. В том был мышьяк, а не искомый яд.

— Что это? — спросил Итедер.

— Я не уверен.

— Так заберите с собой.

Глупость этого человека была ошеломляющей.

— Думаю, мы оставим его тут, — сказал Ленокс.

Итедер пожал плечами.

— Как угодно. Но он его не хватился бы.

— Он бы его не хватился в случае, если пузырек никакого значения не имеет. Иначе он хватился бы его сразу же.

— Пожалуй.

Итедер — хотя бы не на людях — давал передышку своему служебному упрямству и разговаривал любезно, если возникала идея предпочтительнее его собственной — что, вероятно, случалось с ним, прикинул Ленокс, чаще, чем время от времени.

Ленокс достал из кармана маленький медицинский набор, которым его снабдил Мак-Коннелл, включавший ватный тампон, стеклянную баночку и пинцет. Он извлек пробку из пузырька Поттса, макнул в него тампон, использовав пинцет, затем аккуратно опустил тампон в баночку, завинтил крышку и опустил баночку себе в карман.

— Нам надо арестовать Поттса? — спросил Итедер.

— Нет, — отрезал Ленокс, чье терпение висело на волоске. К тому же он проголодался.

— В любом случае то, что вы взяли, вам лучше отдать мне.

Ленокс обернулся к нему.

— Полученные результаты будут вам пересланы немедленно, но я хочу, чтобы анализ сделал человек понадежней ваших людей в Ярде и работающий быстрее.

Итедер оскорбился.

— Чем плохи люди Ярда?

— Ничем, ничем, — сказал Ленокс. — Вы мне доверяете?

Итедер только посмотрел на него, поджав губы.

— Уверяю вас, таким образом результаты будут получены быстрее — в пределах двух дней, знаете ли. А это, возможно, поспособствует скорейшему раскрытию дела. И никто не узнает, что я содействовал вашим усилиям.

Как и предполагалось, это произвело успокаивающий эффект, и Итедер кивнул, однако продолжал молчать.

— Сколько у меня еще осталось времени? — спросил Ленокс, убирая пузырек назад в чемоданчик и тщательно возвращая все на свои места.

— Пять минут, — сказал Итедер.

— Только?

— Боюсь, не дольше.

— В таком случае покажите мне лестницу на следующий этаж. Пожалуйста.

— На следующий этаж?

— Да, инспектор.

— Там ничего нет, мистер Ленокс, ну, одни цветы.

— Над нами оранжерея?

— Верно, — сказал Итедер. — Никакого толку смотреть.

— Тем не менее, я брошу быстрый взгляд.

Инспектор выразительно покачал головой, будто выражая полное пренебрежение к быстрым взглядам, однако проводил Ленокса к карликовой лестнице в конце коридора.

— Я останусь тут. В нашем саду цветов в избытке, — усмехнулся Итедер.

— Как угодно, — сказал Ленокс, радуясь краткому одиночеству.

На полпути вверх лесенка повернула под прямым углом, и Ленокс потерял Итедера из вида. Наверху лесенки действительно находилась дверь оранжереи, но рядом оказалась еще одна дверь. Перед ней стоял крупный мужчина в сером костюме, но с осанкой бобби.

— Можно мне открыть эту дверь и заглянуть внутрь? — спросил Ленокс.

— Нет, — сказал мужчина.

— По полицейскому делу?

— Нет.

— Вы с Итедером?

— Нет.

Ленокс на мгновение задумался над тем, какую тактику избрать.

— Послушайте, вы женаты? — спросил он.

— Да.

— Тут убили девушку, ей и двадцати пяти не было, и я всего только пытаюсь установить, кто это сделал.

— Сожалею, сэр.

— Я ведь знаю, что внутри этой комнаты.

— Сомневаюсь, сэр.

Ленокс вынул из кармана шиллинг и подержал его в воздухе.

— Мой брат заседает в Парламенте.

Какое-то впечатление это как будто произвело, но мужчина все-таки покачал головой. Нет.

— Пожалуйста, — сказал Ленокс. — вы ни на секунду не спустите с меня глаз.

Тот не сказал ничего.

— Ее звали Пру.

— Я думал, вы знаете, что в этой комнате. Зачем вам смотреть еще раз?

— Там может быть улика, что-то жизненно важное, чего никто другой не увидит.

Пятнадцать секунд мужчина неотрывно смотрел на него сверху вниз, а потом сказал:

— Ну ладно, но у вас будет только одна минута. Скоро смена караула.

— Благодарю вас, благодарю вас, — сказал Ленокс.

Он приоткрыл дверь. Он, собственно, не знал, чего ожидал увидеть, но в любом случае не то, что увидел — туго перевязанные упаковочные ящики без каких-либо явных глазу пометок. Помещение было обширным, но пустым, если не считать ящиков. Единственной дверью была та, которую приоткрыл Ленокс, хотя на самом краю, в углу, граничащем с оранжереей, была половина светового люка — но люк был покрыт пылью, да и во всяком случае был слишком маленьким.

Он быстро оглядел помещение. Видеть там было нечего — крупный мужчина был прав.

— Мистер Ленокс! — прогремел вверх по лестнице голос Итедера.

Он еще раз осмотрелся в обескураженности. Он ведь так неколебимо был уверен, что это помещение как-то связано с делом, но если так, оно не открыло ему ни единого своего секрета.

Что-то — он не понял, что именно — заставило его взглянуть вверх, и тотчас его уныние развеялось, ибо он увидел руку, смахивающую пыль с люка. Со всей быстротой и бесшумностью, на какие он был способен, Ленокс почти прикрыл дверь, оставив себе смотровую щелочку. Рука продолжала смахивать слой пыли со стекол, но вот они очистились, и к стеклу приблизилось лицо.

— Ленокс! — в эту же самую секунду закричал Итедер (абсолютно в его духе, подумал Ленокс), и лицо исчезло так же быстро, как и возникло. Ленокс тихо затворил дверь и поблагодарил стража. Спускался он медленно, но его мысли неслись вихрем.

— Что-нибудь? — спросил Итедер, когда Ленокс появился в виду.

— Нет.

Но это была ложь, так как в пыльном стекле он неопровержимо увидел розовую бодрую физиономию спортсмена-ветерана — Джека Сомса.

## Глава 28


— Вижу, тут побывал Барнард, — сказал Ленокс, снимая пальто в прихожей леди Джейн.

— Чарльз, ты что-то рановато, — сказала она. — Еще только начало четвертого.

Он взглянул на свои часы.

— Ты права, прошу прощения.

— Не надо. Ничего страшного. Я просто читала. Ты голоден?

— Ужасно.

Она позвала Керка и попросила его подать еду и чай в гостиную.

— Барнард был здесь, — сообщила она, — только я его не приняла.

— Он что-нибудь оставил?

— Только изъявление любезностей и, конечно, вот эту орхидею.

Ленокс нагнулся понюхать цветок. Затем с улыбкой выпрямился.

— Ах, Джейн, прости пожалуйста, — сказал он. — У меня чернейшее настроение, и я не знал куда деваться.

— В таком случае я рада, что ты направился сюда, — сказала она и подвела его к розовой кушетке. Едва она договорила, как Ленокс себя почувствовал много лучше. — Где ты ел второй завтрак?

— Я его вообще не ел.

— Чарльз!

— Зашел в закусочную, но только выпил пинту.

— Пива?

— Я ведь сказал, что был в чернейшем настроении.

— Что случилось?

Он взмахнул рукой, встал и начал беспокойно расхаживать по комнате.

— Абсолютно ничего, — сказал он. — Трудно сказать.

Она промолчала.

— Зачем, по-твоему, Барнард нанес тебе визит?

— Без сомнения, для того, чтобы напомнить про завтрашний бал. Так у него заведено.

— Мы поедем вместе?

— Да, конечно, хотя Тото тоже хочет поехать со мной.

— И с Томасом?

— Нет. Томас не хочет, а ей все равно. Никто и внимания не обратит, если она приедет одна. Но ты мог бы написать ему.

— Не исключено. — Он взял в руки серебряную вазу, полную лилий и понюхал их. — Джейн, — сказал он, — ты поверила бы, что Джек Сомс способен кого-то убить?

— Вот почему ты расстроен?

— Ничего определенного нет, но это мог быть и он.

— Как ужасно!

— Да.

— Чарльз, что произошло? Ты мне не расскажешь?

— Не могу, пока не удостоверюсь. К тому же частично это секрет.

— Секрет твоего брата?

— Да.

Вошел Керк с чаем и сандвичами, Ленокс ощутил голод человека, который долго ничего не ел, но осознает это, только увидев еду.

— Сахар? — спросила леди Джейн.

— Да, — сказал он. — Но только как исключение.

— Сколько сандвичей?

— Я бы сказал, двенадцать.

Леди Джейн засмеялась и протянула ему чашку, а затем положила на тарелку три маленьких сандвича и поставила тарелку на стол возле него. Она была странной, эта новая близость, которую породило между ними это дело. Ленокс почти осмелился подумать о… но нет, так не годится.

— Ну, а другие гости Барнарда? — спросила она.

— Быть может, быть может. Против каждого из них есть кое-что. Жаль, я не знаю о Даффе больше.

— Значит, Джек не безоговорочно?

— Да, не безоговорочно.

Наступила пауза.

— Я должна кое в чем признаться, — сказала леди Джейн.

— В чем же?

— Не думаю, что Барнард преподнес мне орхидею только из-за бала.

— То есть?

— Мне кажется, он… ну, то, что вы с Тото говорите об его интересе ко мне…

— Только и всего?

— Не совсем. Помнишь, я спросила, не следует ли мне воспользоваться знакомством с ним и попытаться что-нибудь выяснить? Я знаю, ты сказал, чтобы я так не поступала, но я поступила. Я должна попытаться помочь тебе, тем более после того, как эти двое на тебя напали.

От ее слов какая-то камера в сердце Ленокса больно сжалась.

— Джейн, неужели ты не понимаешь опасности того, что ты сделала? Я сказал, что тебе не следует так поступать по причине… что, если с тобой что-нибудь случится? Я и подумать об этом не могу. — Он даже не заметил, как взял ее руку в свои. — Ты прекратишь?

— Да-да, даю слово. Видишь ли, я оказалась совершенной неумехой. Абсолютной недотепой.

— Что произошло?

— Мы вчера завтракали с ним, я и Хелена Эделайн, а затем я провела сокрушительно нудную часть дня в ботаническом саду, где он директорствует.

— В ботаническом саду?

— Ты представить себе не можешь! — Она засмеялась. — Такая мука слушать, как Барнард бубнит про кору и листья разного рода и так далее. Он заставил меня взять парочку, скот эдакий. И сам взял несколько. Мои все еще валяются где-то тут. Пучок желтоватых таких листьев, смотри, не споткнись об него. Я готова была придушить его одной из его дурацких орхидей. Как он распространялся!

— И ничего интересного ты не узнала?

— Боюсь, что нет. Я глядела туда-сюда самым дилетантским образом, а экономка была готова меня убить, и даже Барнард что-то заподозрил. Полагаю, ему показалось не слишком обычным, что леди Хелена и я исчезли на полчаса. Собственно, я ее использовала, чтобы поразнюхать. Но потерпела полное фиаско, как тебе доложила.

Они уже дружно смеялись, и Ленокс почувствовал, что снова способен дышать.

— Жаль-жаль, — сказал он. — И ты так храбро приступила к этому.

— О, но одна неожиданность все-таки была.

— Какая?

— Как называется этот яд?

— Bella indigo?

— У него он имеется.

— Что-о!

— В оранжерее у него между орхидеями было много пузырьков и еще всякой всячины. Я быстренько их оглядела, и это название показалось мне знакомым. Но он пятилетней давности.

— Откуда ты знаешь?

— На этикетке была дата. Но хотя бы из этого следует, что в доме этого яда полно, во всяком случае, в оранжерее.

— Поразительно, — пробормотал Ленокс. — И он мог нарочно поставить не ту дату.

Леди Джейн это не показалось столь же интересным, как Леноксу.

— Хотя от меня толку оказалось мало, Чарльз, но ты-то, может быть, узнаешь, что произошло. — И она улыбнулась ему.

— Спасибо. — Он глотнул чаю и впился зубами в краешек сандвича. — Мои любимые помидоры, — сказал он и улыбнулся ей в ответ.

Полчаса спустя, заметно ободрившись, он расстался с леди Джейн и прошел несколько шагов назад к своему дому.

Он размышлял об оранжерее, когда у двери его встретил Грэхем.

— Сэр Эдмунд в библиотеке, сэр, — сказал он.

— Неужели?

— Да, сэр.

— Я пойду к нему.

И правда, его брат нанес ему один из редких своих визитов. Он сидел в правом из двух кресел у огня, с чайным подносом рядом, и смотрел в окно.

— Эдмунд, — сказал Ленокс, — какой приятный сюрприз.

— Мне сказали, что вчера вечером ты приезжал ко мне, — сказал баронет, оборачиваясь с улыбкой. В руке он держал чашку с чаем.

— Совершенно верно. Не нальешь ли ты мне?

Сэр Эдмунд исполнил его просьбу, но снова заговорил лишь тогда, когда Ленокс удобно расположился во втором кресле.

— Как дело?

— Ставит в тупик.

— Кто это сделал?

Ленокс поднял брови.

— Хм-м-м.

— Ты не знаешь?

— Возможно, и знаю, но вывод не из приятных. Благодаря чистейшей удаче, возможно, я обнаружил, что это был Джек Сомс.

— Сомс!

— Да.

— Невозможно. В крайнем случае я могу представить себе, что у него карточные долги. Но хладнокровное убийство? Это немыслимо.

— Возможно, ты прав. Однако выглядит это достаточно скверно.

— Как ты это установил?

— Сегодня утром я был в доме Барнарда…

— Как ты умудрился?

— Меня попросил Итедер. Он совсем увяз.

— Человек, которого ты так ненавидишь?

— Я ни к кому ненависти не питаю.

— Но речь же о нем?

— Да.

Сэр Эдмунд задумчиво посмотрел в огонь.

— Полагаю, скоро с неба посыплются лягушки.

— Возможно.

— Лучше не выходить из дома, когда это начнется. Выпачкаешься.

— Я видел, как Сомс высматривал доступ в охраняемое помещение.

— Что-о!

— Да.

— Почему ты мне сразу не сказал? Нам необходимо… Мы должны…

— Никакой опасности нет.

— То есть как?

— Я видел его сквозь световой люк, и он никак не смог бы протащить хотя бы один ящик сквозь него.

— Так что же он делал?

— Оглядывал помещение. Полагаю, он предпримет попытку завтра вечером во время бала. Если это он.

— Ты так думаешь?

Ленокс пожал плечами.

— Трудно сказать. Что тебе известно о его финансовом положении?

— Боюсь, он совсем на мели. Ах, вот что! Он подбирается к золоту!

— Полагаю, что так.

— Но он мог просто выйти поразмяться, Чарльз. Я скорее поверю этому, чем в то, что Сомс способен кого-то убить. Он же мог просто смотреть на эти проклятущие орхидеи.

Ленокс покачал головой.

— Я один раз побывал в оранжерее с леди Джейн. Барнард пригласил нас на завтрак, а потом сводил наверх. Я увидел ряд световых люков. Во-первых, забираться туда и крайне трудно, и бесполезно — двери нет, а оказавшись там, ничего увидеть нельзя, и прогуляться по крыше невозможно. Придется обойти всю оранжерею. Следовательно, надо хотеть забраться туда. А во-вторых, и главное: Сомс смотрел сквозь стекло. Слишком уж стройно для совпадения.

— Однако есть и еще кое-что, — сказал Эдмунд, удовлетворенный заключительным выводом брата.

— Да?

— Девушка же не могла ничего знать, даже если и увидела, как он высматривает и подглядывает.

— Возможно, он думал, что она знает, и занервничал, — сказал Ленокс. — Не думаю, что он вор и убийца по натуре. Им мог овладеть панический страх.

— Но разбирается ли он в ядах?

— Не знаю. Но, разумеется, он живет неподалеку от Оксфорда и учился там с тобой.

— В один год со мной, — сказал сэр Эдмунд.

— Да.

Тем не менее, доводы его брата были весомыми. Так приятно оттачивать с ним свои идеи, был ли Сомс ВЫНУЖДЕН убить Пру Смит? Скорее всего нет.

— Джек Сомс…

— Ты должен рассказать мне подробнее о его финансах, Эдмунд.

— Я это слышал от Роберта Кэмпа, но, полагаю, это общеизвестно.

— Что сказал Кэмп?

— Что Сомс еле держался на плаву, даже хуже, чем кто-либо предполагал, а затем проиграл несколько пари, вынужден был уплатить особенно большие долги лавочникам и окончательно разорился. Более или менее. Живет в кредит.

— Это только сплетни?

— Не знаю. Может быть. В любом случае ты уже это слышал, верно?

— От Грэхема.

— Уж он-то меньше всего лжец.

— Что у него еще осталось?

— Говорят, наличными он почти не располагает, — сказал сэр Эдмунд, беря еще одну ячменную лепешку и намазывая ее сбитыми сливками. — Полагаю, он мог позаимствовать у друзей.

— Друзей у него очень много.

— Однако их становится заметно меньше, если ты нуждаешься в деньгах.

— Ты прав. Просто ужасно, — сказал Ленокс.

— В любом случае ужасно для этой девушки, мисс Смит.

— Да, конечно.

— Впрочем, по всему Лондону люди живут без всяких средств. Да, бесспорно, говорят, будто Сомс на полной мели, но что мы, собственно, об этом знаем?

Иногда брат поражал Ленокса.

— Ты, разумеется, прав.

— И в любом случае у него же, полагаю, есть «Пасифик».

— «Пасифик»?

— Чарльз, ты же, конечно, знаешь. Не сходит с газетных страниц.

— Боюсь, что нет. Я редко заглядываю на деловые страницы.

— Он состоит в правлении «Пасифик траст», торговой компании. Они же должны ему что-то платить.

— Сколько человек в правлении?

— Не то семь, не то восемь. Вернее, семь: число должно быть нечетным.

— А что он должен делать?

— Голосовать. Совсем недавно он всех там допек, потому что его голос оказался решающим в каком-то вопросе, точно не знаю в каком. Могу только сказать, я очень благодарен отцу, что он вложил наши деньги под пять процентов.

— И я тоже, — сказал Ленокс, прикидывая. — Послушай, Эдмунд, ты мне не поможешь на барнардовском балу?

— Отсюда следует, что мне придется быть там?

— Да.

— Черт побери!

— Так ты там будешь?

— Конечно, буду. Не терплю балы.

— Знаю. Но только подумай: так или иначе, ты скоро вернешься в деревню, а мне очень поможешь.

Сэр Эдмунд повеселел.

— Очень хороший довод, Чарльз. Очень хороший. — Он засмеялся и взял еще лепешку, но сначала протянул блюдо брату, и тот тоже взял одну, хотя его голод был утолен.

## Глава 29


Едва сэр Эдмунд отбыл, как раздался легкий стук в дверь.

— Да? — откликнулся Ленокс.

Тихо вошел Грэхем и остановился у двери.

— Могу ли я поговорить с вами, сэр?

— Разумеется.

— Вы помните, что я взял вчера свободную половину дня, сэр?

— Чтобы навестить вашу тетушку, не так ли?

— Признаюсь, это была ложь. Прошу извинения, сэр. Я не хотел, чтобы вы воспрепятствовали мне уйти.

— Я никогда не помешал бы вам, Грэхем. Думаю, вы достаточно хорошо меня знаете, разве нет?

— При обычных обстоятельствах — да. Но я пытался выследить тех двоих, что напали на вас, сэр, и подумал, что вы можете это не одобрить.

— Конечно, я бы не захотел, чтобы вы рисковали собой из-за меня, но благодарю вас, Грэхем, это было жутко благородно с вашей стороны. Так что же произошло?

Грэхем глубоко вздохнул.

— Ну, сэр, я провел день приключений.

— Входите же и расскажите мне про него.

Дворецкий все еще стоял в дверях, но теперь направился к двум креслам у камина и сел. Ленокс подошел к столику в переднем углу комнаты и наполнил две стеклянные чаши темным шотландским виски из запорошенной пылью бутылки. У виски был старый жалящий запах, напоминающий гикори. Мак-Коннелл привез его из Шотландии, когда в последний раз побывал на родине. Местный напиток, выдерживаемый двадцать два года, а затем подогреваемый над огнем для концентрации.

— Вот, пожалуйста, — сказал Ленокс, вручая Грэхему чашу и садясь рядом с ним. — Любопытно послушать про эти приключения.

— Первой моей мыслью, сэр, было начать со Скотланд-Ярда из-за сказанного этими двумя перед тем, как они убежали. Я провел там малую толику времени, пытаясь поговорить кое с кем, но, признаюсь, потерпел неудачу.

— Люди получше нас с вами терпели неудачи, когда дело касалось Скотланд-Ярда. Что вы решили предпринять затем?

— Я подумал, что следует заглянуть в тот проулок и поглядеть, не обнаружится ли там какой-нибудь след. Я высматривал какую-нибудь безделицу, какой-нибудь клочок одежды, но ничего не нашел. Даже кровь, которой полагалось бы оставаться там, вероятно, была смыта.

— В Ист-Энде, полагаю, она сохранилась бы неделями, — сказал Ленокс. — Что вы сделали затем?

— Признаюсь, сэр, такое отсутствие успеха меня обескуражило. Казалось, мои идеи исчерпались. Не зная, как поступить, я решил, что имеет смысл вернуться к дому мистера Барнарда. Ведь, хотя он не был напрямую связан с нападением в проулке, дом этот, представилось мне, вероятно, был очагом всех событий.

— Разумная мысль.

— Благодарю вас, сэр. Я коротенько побеседовал с барышней, которой как-то помог там — благо, экономка, миссис Гаррисон, отлучилась. Примерно четверть часа спустя возникла суматоха, в действие вступил кучер и начал закладывать экипаж. Из этого я заключил, что мистер Барнард куда-то едет, и, поскольку находился в некоторой растерянности, решил последовать за ним.

— И куда он отправился?

— В Монетный двор, сэр. Полагаю, по службе.

— Один?

— Нет, сэр. С ним был мистер Сомс.

— Сомс! Неужели? С какой, собственно, стати? Пусть даже его комитет занимается Монетным двором, мне и в голову не пришло бы, что он тут как-то причастен. — Ленокс задумчиво отхлебнул виски. — Что произошло, когда вы прибыли к Монетному двору?

— Ворота открылись, сэр, и они оба вошли во двор перед главным зданием.

— Я его знаю.

— И тут же я заметил группу из четырех-пяти мужчин довольно неотесанного вида, болтающихся поблизости. Мистер Барнард и мистер Сомс остановились во дворе, разговаривая, и один из этих людей воспользовался случаем, чтобы завопить: «Приветик, хозяин!» Сомс обернулся, а Барнард нет. Вскоре они оба вошли внутрь, но через разные двери.

— Через разные двери? Вы уверены?

— Да, сэр.

Ленокс, размышляя, уставился на огонь. Наконец он сказал:

— Подозрительно в том, что касается Сомса.

— Боюсь, я не понял, сэр.

— Не важно.

— Мне продолжить?

Ленокс очнулся от своих мыслей.

— Да, конечно, — сказал он.

— Я взвешивал возвращение к дому мистера Барнарда, как вдруг услышал, как один из мужчин — тот же самый, что раньше закричал им — очень ясно пробурчал: «Барнард». И сразу же я увидел татуировку на шее другого. Он, видите ли, стоял лицом ко мне, но когда он обернулся, у него на шее под затылком я увидел синий молоток.

— Вы шутите!

— Признаюсь, я тоже удивился, сэр. И решил, что будет полезно последить за этими молодчиками. Ну, прогулка оказалась долгой и через все более и более трущобные кварталы, пока наконец я не увидел, что мы дошли до Грачевника.

— Надеюсь, вы дальше не пошли?

— Разумеется, пошел, сэр. Темнело — вы знаете, сэр, как рано в это время года в Лондоне темнеет, — но я последовал за ними. Тут двое или трое свернули в разные стороны, но я последовал за татуированным. Он шел с тем, который закричал мистеру Барнарду и мистеру Сомсу.

Некоторые его расследования приводили Ленокса в Грачевник. Не то место, чтобы быть застигнутым даже в разгар дня. Узкие улочки между трущобными домами по обеим сторонам, мерзкий запах, смешанный с сероуглеродом, — запах людей, которые не могли мыться и жили скученно. Проститутки в ветхих платьишках, вызывающе хохочущие, предлагая свои услуги и прихлебывая дешевый джин из пинтовых кружек, рыскающие там и сям шайки мальчишек, залезающих в чужие карманы и получающих оплеухи от прохожих мужчин. Мужчины же, озлобленные годами безжалостной жизни, были скоры на расправу. Внезапно в памяти Ленокса всплыла та ночь, когда умер отец Грэхема. Вопреки всей трагичности ему чертовски повезло, что Грэхем воззвал к нему о помощи!

— Что произошло дальше? — спросил Ленокс.

— Несколько минут спустя они нырнули в пивную. Я снял галстук и пиджак, слегка намазал лицо уличной сажей и последовал за ними.

— Последовали…

— Да, сэр. Затем, боюсь, я допустил ошибку. Я вошел, взял пинту портера, а когда допил ее, попросил вторую. Когда хозяин принес ее, я спросил его вполголоса: «Не знаете, что означает вытатуированный молоток?» И тут вдруг наступила абсолютная тишина. Хозяин просто ушел за стойку. Секунду спустя ко мне подошли трое и спросили, кто я такой и почему задаю вопросы о том, что меня не касается. Подошел еще один, а за ним еще один. В этом круге имелся лишь один-единственный просвет, и я решил прорваться сквозь него. Меня толкали и хватали, но мне удалось выскочить на улицу и скрыться за углом.

— Грэхем!

— К несчастью, я заблудился. А потому посмотрел на последние отблески солнца и направился в их сторону. Вскоре мне удалось найти кеб.

— Должен сказать, это было жутко смело, то есть все приключение, — сказал Ленокс. Он встал и налил им по новой. — К каким выводам вы пришли?

— Во-первых, сэр, что люди эти очень опасны. Грачевник — место не из приятных.

— Вернее не скажешь.

— А во-вторых, мне кажется, вам следует взвесить возможность, что убийца Барнард.

— По-моему, интересней тут, пожалуй, Сомс. Зачем он отправился в Монетный двор? — сказал Ленокс. — Что это означает? Барнард — фигура значительная — постоянно в газетах, знаете ли.

— Не думаю, что такие читают газеты, — возразил Грэхем.

Оба они отхлебнули из своих чаш и посмотрели на огонь.

## Глава 30


В этот вечер Шрив, похоронный дворецкий Мак-Коннелла, впустил Ленокса без видимой неохоты, но тем не менее с безмолвным упреком. Невероятно, что он и неотразимая Тото сосуществуют в одной вселенной, не говоря уж — в одном доме.

— Мистер Ленокс, сэр, — доложил Шрив.

Доктор сидел в крохотном резном деревянном кресле в маленьком алькове в вестибюле, почти укрытый от взглядов. Он читал газету, держа в руке стакан джина, а его волосы нечесанно падали ему на лоб. Обшлага его брюк были забрызганы грязью, хотя он, казалось, этого не замечал. Он встал и крепко сжал руку детектива.

— Почему ты сидишь здесь? — спросил Ленокс.

— Дом кишит подругами моей жены.

— Неужели?

— Ну, просто кролики, знаешь ли. Непрерывно размножаются. Всякий раз, чуть подумаешь: наконец-то убрались, ан выпрыгивает новая их шестерка и спрашивает твое мнение о каком-нибудь жутком шарфе, или шляпке, или о еще чем-то вроде. Абсолютный кошмар.

Ленокс засмеялся.

— Ничего, перестанешь смеяться, когда они набросятся на тебя.

— Почему они тут?

— Ради ужина. И чтобы примерять платья.

— Для бала?

— Ты пойдешь? — спросил Мак-Коннелл.

— Конечно. А ты?

— Думаю, придется. — Его лицо выразило угрюмую решимость. — Но вот смотреть на их чертовы платья они меня не заставят. Ни за весь чай в Китае.

— Мне на балу может потребоваться твоя помощь, Томас.

Мак-Коннелл кивнул.

— Мне нужна твоя помощь и теперь, — сказал Ленокс. Он вынул из кармана стеклянную баночку. — То, что на тампоне, я нашел в комнате Поттса.

— Значит, это Поттс?

— Нет. Собственно, я думаю, это может быть Сомс.

— Сомс!

— Но ни слова об этом никому, Томас. Знают только мой брат и Джейн.

— Конечно. Но Сомс?

— Знаю. Во всяком случае, я не обязательно прав, и мне нужен анализ вот этого. — Он указал на тампон. — Ты можешь его сделать?

— Конечно, — сказал Мак-Коннелл.

Он отхлебнул джина, и Ленокс почти пожалел, что не может ничего сказать, чтобы остановить его.

— Как скоро?

— Ну, поскольку образчик мал, мне придется быть очень осторожным. Два дня для полной уверенности.

— Идеально. Я так и сказал Итедеру.

— Итедеру?

— Он провел меня в дом Барнарда. Вот как я получил образчик. — С этими словами он передал баночку Мак-Коннеллу, который поднес ее к глазам.

Доктор засмеялся.

— Ты и Итедер. Чудесам несть конца.

— Я поставил бы десять фунтов, что им настал конец, за минуту до того, как Итедер предложил мне помощь. Но, видимо, они не иссякли.

— Не подняться ли нам с этим в лабораторию, э, Чарльз? — сказал Мак-Коннелл, встряхивая баночку.

— Конечно.

Поднимаясь по лестнице, они разговаривали. По узкой задней лестнице с карикатурами из «Панча» по стенам.

— Что ты знаешь про «Пасифик траст»? — спросил Ленокс.

— Не обращаю на него никакого внимания.

— И я тоже.

— Я храню наше состояние под половицами.

Ленокс засмеялся.

— Ну, разумеется.

— Но я знаю, что недавно что-то произошло.

— То же самое упомянул мой брат.

— Не могу сказать, к лучшему или к худшему, а только, что это произошло.

— Вероятно, ничего критического.

Они добрались до библиотеки. Ленокс посмотрел вверх на знакомые перила, опоясывающие комнату, на второй ярус книг позади них.

Мак-Коннелл подошел к столам с лабораторными принадлежностями. В воздухе висел сильный запах древесного угля, и он объяснил:

— Эксперимент, знаешь ли.

— Успешный?

— Трудно сказать. Наборчик, который я тебе дал, пригодился, э?

— Да. Собственно говоря, мне потребуется еще один.

Мак-Коннелл кивнул. Он отвинтил крышку баночки, взял пинцет и извлек тампон. Затем опустил его в приготовленную мензурку и закупорил ее резиновой пробкой. Затем отступил на шаг и помедлил.

— Ну-с, посмотрим, — сказал он.

Над столом висел шкаф футов тридцати в длину. Ленокс ни разу не видел, чтобы он открывался, но теперь Мак-Коннелл открыл его, распахивая дверцу за дверцей. Внутри стояли длинные ряды флаконов и пузырьков, почти все помеченные только номерами, но аккуратно расставленные. Их, наверное, были тысячи. Мак-Коннелл постоял, посмотрел, а затем начал расхаживать взад и вперед, ища нужные, беря то один, то другой в одном конце комнаты, пока какая-то мысль не посылала его в противоположный ее конец. Смотреть на это было изнурительно. Под конец на пустом столе выстроилась целая пирамида.

Мак-Коннелл обернулся и усмехнулся Леноксу.

— Уж делать, так делать, — сказал он.

— Господи, где ты их понабирал?

— Из-за них под половицами осталось поменьше. Но страсть есть страсть.

— Я вполне понимаю.

— У меня даже есть bella indigo, совсем немного и двухлетней давности. Годится только для растений.

— Я знаю твою любовь к ботанике.

Мак-Коннелл снова ухмыльнулся.

— Ну-ну! У нас у каждого есть свое чудачество. Взгляни на себя, когда у тебя на руках нет дела: бродишь неприкаянно и мечтаешь о стене Адриана. — Он указал на образчик, полученный от Ленокса. — Два дня… а может быть, и побыстрее.

— Благодарю тебя.

Мак-Коннелл расположил пузырьки и флаконы, как счел нужным, и они вместе направились к двери, а затем вниз по той же задней лестнице, пригибаясь всякий раз, когда слышали разносящееся по дому эхо женских голосов.

## Глава 31


На следующий вечер, в воскресенье, незадолго до шести, леди Джейн и Ленокс стояли в центре его гостиной, и леди Джейн расправляла его пиджак, помогала ему правильно застегнуть пуговицы и завершить все те процедуры, которые порой докучают холостякам, но доводятся до безупречности женской рукой.

Сама леди Джейн была уже в простом светло-голубом платье, тугом на талии, но ниже расширяющемся подобно колоколу; черный шарф, завязанный на шее, белые лайковые перчатки по локоть. Она всегда говорила, что иная красота выигрывает от сложного и яркого обрамления, но что присущую ей самой долю красоты оно только подавляет. А потому она одевалась настолько просто, насколько позволяла мода. Выглядела она изумительно.

— Мы живем в странное время, — сказал Ленокс, покорно позволяя перестегнуть его воротничок.

— Но, конечно же, не в более странное, чем любое другое, милый? — сказала леди Джейн рассеянно.

— Намного более.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, во-первых, то, что вы с Барнардом отправились в ботанические сады вместе. — Ленокс покачал головой.

Она засмеялась.

— Всего лишь в один ботанический сад. Но все-таки, что ты подразумеваешь?

— Посмотри на нас! Бал этот, не сомневаюсь, будет последним словом консервативности и корректности, и все девицы будут с невинным сердцем танцевать под надлежащим присмотром, а молодые люди будут в целом вести себя благовоспитанно, и все будет чинно и прилично, и благопристойно — куда более чинно и прилично, и благопристойно, чем бывало сто лет назад, или во времена великих монархов… или вообще когда бы то ни было.

— И это так странно, Чарльз? — сказала леди Джейн.

— Да! Что мы лелеем такие вот консервативные ценности — ценности, которые зажали бы в железные тиски поведение самых почитаемых наших предков.

— Возможно.

— Но при этом, — сказал Ленокс, разгорячаясь, — в то же самое время! В то же самое время последние пятьдесят лет были революционными!

— О чем ты?

— Подумай, дорогая моя, обо всех этих реформах. Парламент даровал беспрецедентные права низшим сословиям, беспрецедентные — о чем и не мечталось: право собственности, право голоса…

— Я за него, — сказала леди Джейн.

— Я тоже, разумеется. Но такое странное сочетание…

— Ну вот! Пойди поглядись в зеркало, радость моя.

Ленокс направился к зеркалу в углу библиотеки и увидел, что она старалась не напрасно: все его пуговицы застегнуты, его галстук выглядит пристойно, а воротничок расправлен.

— Благодарю тебя, — сказал он.

— Не стоит благодарности. Но только ты должен приберечь для меня танец.

— Так уж и должен?

— Ах, Чарльз, жуткий ты человек. Вопреки всем твоим словам, твоих чинности, приличий и благовоспитанности недостает даже на то, чтобы исполнить просьбу дамы. Полагаю, в этом отношении мы отстали от века рыцарственности.

Он засмеялся.

— Конечно, я буду танцевать с тобой.

Она посмотрела на него с сердцем.

— Беру назад свое предложение. Заменой будет Эдмунд.

— Отлично, но, знаешь ли, он привык к деревенским пляскам. Куда более бойким. Без сомнения, он начнет тебя вертеть и так, и эдак.

— Не будь скотом, Чарльз.

Он снова засмеялся.

— Извини, — сказал он, — ты совершенно права. Могу ли я пригласить вас на первый танец? — Он поклонился и подставил ей руку.

— Можешь, — сказала она и сделала реверанс, ввергнувший их обоих в пароксизм смеха. Казалось, еще вчера они были детьми и подглядывали в просветы между стойками перил лестниц, ведущих в бальные залы их отцов, а потом и сами принимались танцевать босиком на ковре в темном коридоре.

Было уже почти шесть — время, когда они собирались сесть в карету, так как обед перед балом должен был начаться в семь, — а потому они сели на диван Ленокса и провели оставшиеся минуты за приятной болтовней, пока часы не пробили половину седьмого, а тогда поспешили сквозь холодный воздух — Грэхем сзади держал над ними зонтик для защиты от редких хлопьев — к ожидающей карете.

К настоящему времени в Лондоне осталось совсем немного домов, где было возможно давать балы, и среди них главенствовали четыре или пять: Мак-Коннеллов, герцога Вестминстерского, леди Ротермир и Джорджа Барнарда. Их хозяева давали в год один-два бала, хотя Тото иногда давала три, отчасти для того, чтобы убрать из зала спортивные принадлежности Томаса, так как он использовал их бальный зал точно крытое поле буквально для любой игры, кроме поло.

Однако все признавали, что дом Барнарда был уникален по крайней мере в одном отношении: Барнард мог усадить за стол двести человек, а затем без намека на тесноту принять еще несколько сотен гостей в колоссальном бальном зале, который занимал половину второго этажа — над, в числе многого прочего, спальней Пру. Триста футов в поперечнике, с паркетом светлого дерева. Стены изобиловали золочеными колоннами и огромными картинами, а расписной потолок изображал шествие Венеры.

Бал следовал обычной процедуре. За несколько недель до него приглашенные гостьи получили по белой карточке с перечнем танцев с одного бока и пустыми прямоугольниками — с другого, для заполнения именем партнера для каждого танца. В основном кадрилей и вальсов, однако, если на большинстве балов играл оркестр из четырех человек, то от Барнарда ждали примерно дюжину музыкантов.

Обед перед балом был особенностью, так как некоторые жаждали пригласительного билета на него, другие же совершенно им не интересовались — во всяком случае, единодушного мнения о его ценности не существовало, хотя, безусловно, полное отсутствие приглашения на обед ли, на танцы ли, было бы сокрушительным.

На обед приглашался круг, членом которого Барнарду хотелось считать себя, — круг Ленокса и леди Джейн, возглавляемый де факто герцогиней Марчмейн, самой Джейн и Тото, представительницами трех поколений в нисходящем порядке.

Барнард тоже был особенностью. Великие политические деятели, разумеется, приглашались повсюду, однако оставалось неясным, принадлежит ли он к политикам первого ранга. Обладатели огромных богатств тоже временами приглашались, но Барнард не испытывал желания быть причисленным к этой группе. Тем не менее, он был связан нитями — правда, более многочисленными, нежели крепкими — с достаточным числом людей комильфо, и мог быть уверен в приглашениях во многие дома, а также в том, что его собственные приглашения будут приняты. То есть, короче говоря, он объединял в себе некую комбинацию денег, рождения и влияния, которая не поддавалась определению и, с одной стороны, была недостаточной, чтобы закрыть ему доступ в высшую сферу общества, но с другой — недостаточной для его полного включения в эту сферу, чего бы она ни стоила.

Однако одно оставалось вне сомнений: в этот вечер светский Лондон появится в полном составе, и когда карета Ленокса въехала на Кларджес-стрит, он увидел, что она в числе трех десятков, сделавших улицу абсолютно непроезжей, но в некоторых отношениях приятно бодрящей, полной возбуждения, предшествующего большому, хорошо организованному званому вечеру.

Благодаря ловким маневрам кучера и постепенному продвижению экипажей леди Джейн и Ленокс смогли вступить на красную ковровую дорожку, которая вела к парадной двери барнардовского дома, и оказаться за обеденным столом вовремя и даже с некоторым запасом времени.

Присутствующие были и очень интересны, и разнообразны: мужчины принадлежали к высшим эшелонам искусства, политики, науки и академичности, а женщины, все, за редким исключением, были красивыми, либо законодательницами бомонда. Мужчины были в пиджаках и сверкающих туфлях, на женщинах были красивые платья, чаще серые или голубые, изредка перемежавшиеся с алостью.

Кроме того, последним криком моды тогда был язык цветов, и все юные девушки держали букетики с тайным значением. Фиалки подразумевали скромность, и девушки с фиалками чаще взыскательно поджимали губы; плющ означал верность, и девушки с плюшем выглядели счастливыми; незабудки означали истинную любовь, и эти девушки выглядели самыми счастливыми. При них всех были карманные словарики, и когда словарики у двух влюбленных оказывались разными, нередко цветы швырялись со слезами в грудь злополучного кавалера, после чего следовали объяснения и примирения.

Смеха ради Ленокс как-то спросил у Тото значение его любимых цветов, и она увлеченно раскрыла словарик. «Подснежники, — сказала она. — Надежда или утешение».

Обед начался.

Ленокс в свое время, как все ученики Харроу с незапамятных дней, был вынужден прочитать «Сатирикон», и прекрасно помнил деликатесы, подававшиеся на пиру Тримальхиона: сони в меду, жареный кабан со сдобными поросятами у его сосцов, говяжий бок, полый внутри, из которого при разрезании вылетели живые птицы.

Барнард не счел нужным угощать столь экзотическими блюдами, однако его банкет был не менее совершенным. Он состоял из дюжины перемен, подававшихся в свой черед: теплый луковый суп, пузырящийся сыром; тонкие полоски зайчатины под клюквенным соусом; жареные куры и кровяная подливка; простая английская баранина под шубой горошка с луком; зажаренные на открытом огне бифштексы в кляре; легкий салат из груш и грецких орехов; обмокнутые в шоколад ломтики яблок; белая башня торта, украшенного взбитыми сливками; блюдо прозрачно нарезанного сыра; ваза каштанов и грецких орехов; и в заключение — кофе. Все это сопровождалось, должен был признать Ленокс, замечательно хорошей подборкой вин от шампанского — к немецкому летнему вину, к темному кларету, к светлому бордо. Такого рода обед, о котором будут вспоминать еще долго — чего и добивался Барнард.

Ленокс сидел в окружении знакомых ему мужчин и женщин, хотя Мак-Коннелл сидел далеко слева от него, а леди Джейн далеко справа — точнее говоря, через два стула слева от самого Барнарда. Почти весь вечер Ленокс разговаривал с Джеймсом Хилари, молодым политиком едва за тридцать, и с лордом Каботом, своим старым другом, который был увлечен едой и не слишком внятен, хотя время от времени произносил свое веское слово, какая бы тема ни обсуждалась.

Хилари ему нравился. Один из тех, кто сотрудничал с Королевской академией в вопросе о запрете некоторых ядов, и хотя Леноксу об этом ничего узнать от него не удалось, он очень красноречиво говорил о Парламенте.

— Думаю, наша сторона будет некоторое время на подъеме, мистер Ленокс, — сказал он после пятой перемены.

— Да? — отозвался Ленокс. — Почему же?

— По мере того, как местечки все реже становятся гнилыми, а число людей, голосующих по велению своей совести возрастает, мы по необходимости должны увеличиваться. Мы — партия широкой публики. Положение было сложнее, когда ей было затруднительно голосовать за нас, ибо лорд Такой-то, титулованный владелец Того-то был против. Не примите на свой счет, лорд Кабот.

— И не принял, — сказал лорд Кабот.

— Возможно, вы правы, — сказал Ленокс.

— Перед обедом я разговаривай с Юстесом Брамуэллом — страстный консерватор, член моего клуба, — и даже он это признает.

— Вы член «Скачек»?

— Да, мистер Ленокс, естественно. Но насколько хорошо вы знаете «Скачки»?

Ленокс засмеялся.

— Вы имеете в виду, в мои-то годы? Тем не менее, я иногда кое-что еще слышу. А как близко вы знаете молодого Брамуэлла?

Хилари также благодушно посмеялся.

— Не очень. Он и его кузен Клод довольно близкие друзья, просто не разлей вода по временам, и они принадлежат к той части клуба, о которой я мало что знаю. Но, как и с Парламентом, я, тем не менее, ожидаю, что моя часть клуба окажется долговечнее.

Тут лорд Кабот вставил одну из своих редких реплик:

— Дурацкий клуб, вы уж извините меня, Хилари. Не понимаю, почему вы не бываете в «Путешественниках» чаще. Как ваш отец.

— В «Скачках» отличная еда и отличные ребята, — сказал Хилари. — Но я время от времени заглядываю в «Путешественников». И как-никак, я должен находить время для моих избирателей. И, сказать правду, я чувствую себя не очень ловко, что мои пятьсот миль исчерпываются Германией, тогда как вы оба каждые несколько лет навещаете Юпитер.

Он снова засмеялся, как и Ленокс с Каботом, и беседа, перемежаясь кушаньями и вином, продолжалась.

Впрочем, на протяжении всей этой главы Ленокс следил за обитателями барнардовского дома. Сэр Эдмунд получил приглашение только на бал, но не на обед — предполагалось вероятным, что он вообще приглашения не примет, поскольку не принимал их прежде, — а увести Мак-Коннелла с его места Ленокс не мог и потому был вынужден в одиночку следить за теми, кого подозревал, и все больше его внимание сосредоточивалось на Сомсе, сидевшем в конце стола вблизи от Барнарда.

Сомс, к несчастью, сильно раскраснелся и словно бы пил слишком много, а ел слишком мало. Его пиджак сидел на нем плохо, и, возможно, был скорее всего надет кое-как, поскольку обычно он выглядел франтовато. Ему, очевидно, было очень не по себе, и, заметил Ленокс, он лишь изредка говорил что-нибудь, не вступая в разговоры вокруг.

Потребовалось два часа — и усилия, равные пятимильным налеганиям на весла, — чтобы одолеть все перемены блюд, но наконец сидящие за столом положили вилки, сделали последние глотки воды и вина, начали закуривать сигареты и удаляться в лабиринт гостиных, окружавших бальный зал. Только тогда Ленокс сумел отвести Мак-Коннелла в сторону и сказать ему: «Приглядывай за Поттсом и Даффом, если сможешь, особенно за Даффом», перед тем как они присоединились к леди Джейн и Тото, которые сосредоточенно ждали начала танцев.

Однако, едва заиграл оркестр, как к леди Джейн подошел сам Барнард и внутренне рассмешил их, пригласив ее открыть бал с ним. Она не могла не дать согласия, и Ленокс остался в стороне курить сигарету и смотреть, как танцуют его друзья, а также с чуть большей сосредоточенностью наблюдать за Сомсом, нетвердой походкой расхаживающим взад-вперед.

## Глава 32


Ужин продлился до девяти часов, а бал начался час спустя. Теперь было одиннадцать, и разговоры на диванах и стук каблуков на паркете зала становились все громче, когда волна новых гостей достигла предела. Появился и сэр Эдмунд, выглядя не слишком растрепанным, и Ленокс поручил ему наблюдать за двумя племянниками, Юстесом и Клодом.

Первоначально Ленокс намеревался сам следить за Клодом, но с каждой минутой в нем крепло убеждение, что убийцей был Сомс. Так что он сосредоточил все свое внимание на главном подозреваемом. Ему пришлось убить Пру Смит, думал Ленокс, потому что она наткнулась на него, когда он подбирался к золоту — и хотя она не могла знать, что было его целью, он оказался на грани и мог сорваться. Особенно по той причине, что взял роль преступника впервые. Как ему удалось выманить у Барнарда предложение погостить в этом доме?

Сомс танцевал то с одной дамой, то с другой, но становился все краснее, все пьянее, зримо утрачивая власть над собой, и после еще одного вальса направился в угол зала передохнуть, захватив бокал шампанского, чтобы охладиться.

Леди Джейн и Ленокс стояли по другую сторону зала. Они только что завершили очередной танец.

— Ну, и как было с Барнардом? — спросил Ленокс, не спуская глаз с Сомса.

— Такая неожиданность, верно?

— Возможно, есть что-нибудь и похуже, чем танцевать с Барнардом, но в эту минуту мне ничего в голову не приходит.

— Не ехидничай, — сказала леди Джейн. — Полагаю, он нуждался в женщине и увидел, что я подпадаю под это определение, хотя и скромно.

— Ты выглядишь очаровательно.

— Благодарю, Чарльз.

— Ты танцевала с Эдмундом?

— Разумеется. Без особого верчения, которым ты меня пугал, хотя разок он наступил мне на ногу. По-моему, он пытался шпионить за кем-то.

— Он очень ревностный помощник.

— Скажи это моей бедной щиколотке. Но если он за кем-то шпионит, я тоже хочу!

— Ни в коем случае! Послушай меня хоть раз — это может быть опасным.

— Ну, а если за Барнардом?

— Нет! Мы прекрасно обойдемся — Эдмунд, Мак-Коннелл и я. Не хочешь ли стакан воды? (Мимо проходил официант с подносом.)

— О, да, — сказала она. — Как может быть настолько жарко, когда снаружи такой лютый холод?

Она начала прихлебывать воду, которую он подал ей, и продолжала обмахиваться веером. Тут к ним подошел Мак-Коннелл.

— Такая жара, не правда ли?

— Пожалуй, я бы вышла на минуту подышать, — сказала леди Джейн, — если вы хотите присоединиться ко мне. Глоток свежего воздуха, вот что мне требуется.

Мак-Коннелл улыбнулся.

— Я бы с удовольствием, знаете ли, но начальник может возразить. — Он кивнул на Ленокса.

— Ну, тогда я заручусь помощью Тото.

— Она с Мэри, вон там. — Мак-Коннелл указал на один из диванов, опоясывающих бальный зал, и леди Джейн направилась туда.

— Сомс ведет себя странно, — сказал Ленокс, когда они остались вдвоем.

— Ты его подозреваешь?

— Пожалуй.

— Очень смело с его стороны прийти сюда, если он разорен.

— Да, очень, даже если он не повинен в убийстве. А если повинен, то не знаю, что и думать.

Мак-Коннелл снова улыбнулся.

— Да, ты совсем захвачен, друг мой.

Ленокс на мгновение отвел глаза от зала.

— Иначе, полагаю, я бы это расследование прекратил.

Именно тут к ним подошел хозяин дома, неся три бокала шампанского на подносе, который только что забрал у официанта, и широко улыбаясь.

— Мак-Коннелл! Ленокс! Тост за ваше здоровье!

— Как скажете, — согласился доктор, но Ленокс промолчал. С какой стати Барнард возжаждал выпить с ними? Скорее всего он был пьян.

Как бы то ни было, все трое запрокинули бокалы и осушили их.

— Преотличное, — заметил Мак-Коннелл.

— Конечно, конечно, — сказал Барнард. — Приятно проводите вечер?

— Очень приятно, верно, Ленокс?

— О, да. Благодарю вас, Барнард. Один из самых восхитительных ужинов, какие мне доводилось пробовать.

— У меня новый повар. Из Франции, но английские блюда он готовит очень недурно, ведь так? А этот салат! Ничего похожего я никогда прежде не ел, и, осмелюсь сказать, ни единый человек в Лондоне тоже. Вы согласны?

Он шагнул к ним почти вплотную, и в этот момент, вынужденный отвечать Барнарду, Ленокс потерял Сомса из вида.

— Как бы то ни было, — сказал Барнард через полминуты, — танцуйте, пейте и веселитесь!

Он приветственно поднял пустой бокал и удалился.

— Черт! — сказал Мак-Коннелл, — я потерял их обоих.

— А я — Сомса.

— Расходимся?

— Да. Но высматривай в первую очередь Сомса, а не племянников. Возможно, он замышляет кражу.

— Как скажешь.

Они разошлись в разные стороны. Сердце Ленокса забилось чаще, шаги ускорились, пока он обходил зал по краю, молясь, чтобы его взгляд высмотрел знакомую физиономию.

Он пролавировал через шесть гостиных, до невозможности переполненных, удостоверяясь, что в поисках Сомса не пропустил ни единого человека. Прилагая максимум усилий, чтобы кивать и улыбаться всем и каждому, но так, чтобы не оказаться втянутым в разговор, он добрался до конца дома, вернулся назад для двойной проверки, а затем почти выбежал в зал и энергично его обошел, надеясь увидеть искомого человека.

Должно быть, приводится в исполнение какой-то план, подумал он наконец и с превеликой осторожностью начал красться наверх в направлении комнаты, где хранилось золото.

Он толком не представлял, чего ожидать — может быть, охраняющий ее страж лежит убитый? Если да, Ленокс знал, что никогда себя не простит. Он надеялся, что Мак-Коннелл все-таки отыскал Сомса, но с каждой секундой это представлялось ему все более маловероятным.

Третий этаж был тускло освещен, но пуст. Он осторожно ступил на лестницу, ведущую на четвертый этаж. Он последовал совету своих друзей и теперь с ощущением абсурдности вытащил из кармана маленький пистолет, который хранил на память о Плимутском деле. В случае необходимости он сумеет им воспользоваться, но пока оставил его полувзведенным.

Внезапно он услышал шуршание в одной из комнат и остановился на полпути к четвертому этажу. Шум, казалось, доносился из второй комнаты слева от него. Он медленно направился к ней и теперь взвел курок до конца, хотя продолжал держать пистолет у бедра. Он сосчитал про себя до трех, затем внезапно распахнул дверь, слегка приподняв пистолет, но не так, чтобы он бросался в глаза.

Наткнулся он на молодую пару, знакомую ему если не по именам, то по лицам — на молодую девушку и молодого человека, который держал ее за руку и что-то шептал ей, когда Ленокс им помешал.

— Извините, — сказал Ленокс.

— Ничего… убирайтесь-ка, знаете ли…

Ленокс удалился, закрыв за собой дверь, и услышал подавленный смех внутри комнаты. Вновь его нервы напряглись; он достиг четвертого этажа и медленно приближался к лестнице, по которой поднялся лишь накануне. Но на этот раз она была погружена в темноту — настолько полную, что он ничего не различал.

Он подошел к нижней ступеньке и стиснул зубы, готовясь к любой возможности. Затем сделал глубокий вдох, занес ногу… но в этот миг он услышал пронзительный крик. Без малейшего сомнения, раздавшийся где-то на втором этаже дома.

Ленокс кинулся вниз, на ходу пряча пистолет. На втором этаже он пошел самым тихим шагом, на какой был способен, но мог бы и не стараться — суматоха разразилась в ста ярдах от него в коридоре, ведущем от парадной двери к бальному залу. Приближаясь, он увидел, что ее центром служит верхняя площадка лестницы, ведущей вниз, на половину слуг.

Он тут же подумал о леди Джейн, поглядел вокруг, увидел, что она сидит на диване с Тото, выглядя озабоченной, но в отличие от большинства гостей не проталкиваясь поближе к зрелищу, вызвавшему их интерес. Это позволило ему самому протолкаться вперед и, со всей светскостью, какую ему удалось собрать, он продирался сквозь толпу, пока не оказался в эпицентре, где увидел Мак-Коннелла, который наклонялся над темным провалом лестницы, и перегибающегося через него Барнарда, пока несколько лакеев сдерживали толпу гостей, к большому их огорчению.

Мак-Коннелл взглянул на секунду вверх и вновь вниз, но, вероятно, в течение этой секунды Ленокс мелькнул на краю поля его зрения, так как доктор снова обернулся и закричал:

— Чарльз!

Ленокс проложил себе дорогу мимо лакея к Мак-Коннеллу и Барнарду.

— Что случилось? — спросил он.

Они оба разглядывали что-то, но лишь когда Барнард отступил в сторону, Ленокс увидел, что это было — труп, мужской труп, обмякший на лестнице к комнатам слуг, без пиджака, с лужей ярко-красной крови, пятнающей чистую белизну рубашки. Однако лицо оставалось заслоненным.

— Кто это? — сказал Ленокс.

Мак-Коннелл встал, сложил руки рупором и шепнул ему на ухо:

— Сомс.

## Глава 33


Ленокс, прищурившись во мрак лестницы слуг, увидел, что перед ними действительно лежит Сомс.

В этот момент Барнард отошел от Мак-Коннелла и сказал громким голосом:

— Прошу всех, пожалуйста, в зал.

Никто не подчинился его распоряжению, но Барнард, тем не менее, прошел через толпу — видимо, в поисках дополнительной помощи, возможно, в лице инспектора Итедера.

Ленокс незамедлительно приступил к действиям. Попросил у лакея свечу, а когда получил ее, пристально оглядел все вокруг. Крови не было нигде, кроме ступенек, поперек которых лежал Сомс. Он поглядел вниз, нет ли у подножия лестницы чего-либо оброненного, какого-либо следа, но ничего не обнаружил. Тогда он посветил свечой на стены и увидел только некоторое количество крови, предположительно, самого Сомса. Иными словами, никаких улик не нашлось.

— Можем мы его перенести? — спросил Ленокс, закончив осмотр.

— Да, — сказал Мак-Коннелл, — но работка будет мокрой.

Ленокс кивнул лакею и велел убрать все с самого большого стола в кухне, накрыв его затем белой простыней.

Лакей поспешно спустился вниз, чтобы выполнить это распоряжение, а Ленокс шагнул к толпе.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — Боюсь, у меня плохие новости. Наш друг — Джек Сомс — скончался. Но нам, прошу вас, необходимо свободное пространство, чтобы оказать его телу все необходимые заботы.

То ли его слова рассеяли чары, то ли известие это гальванизировало гостей, но толпа зашумела, и люди начали расходиться туда-сюда в поисках близких друзей, без сомнения, переговариваясь о разорении Сомса, и, возможно, прикидывая, не самоубийство ли это, хотя Ленокс и Мак-Коннелл были далеки от такого предположения.

Доктор с помощью лакея, приготовившего кухонный стол, осторожно поднял тело и попросил Ленокса закрыть за ними дверь. Втроем они спустились по узкой лестнице и повернули направо. В кухне в полном одиночестве стояла мисс Гарриссон.

— Не в моей кухне, — заявила она.

— Мэм, — сказал Ленокс, — со всем уважением, но мы должны поместить его здесь.

— Не в моей кухне, — повторила она. — Генри, прекрати пособничать им!

Лакей растерянно посмотрел на Мак-Коннелла.

— Генри, — сказал доктор, — оставайтесь с нами, а если лишитесь места, можете пойти на службу ко мне с прибавкой в десять фунтов к годовому жалованью. Мисс Гарриссон, сожалею, что должен сказать это, но у нас нет времени угождать вашим прихотям. Если вам угодно, обратитесь к вашему работодателю.

С этими словами он при пособничестве Генри положил тело на стол, а мисс Гарриссон с развевающимися сзади юбками исчезла в левом коридоре.

— Так что это, Томас? — сказал Ленокс.

Мак-Коннелл бережно расстегнул рубашку мертвеца, снял подтяжки и обнажил грудь Сомса, которая, хотя и испачканная в крови, все еще гордо выпячивалась, будто элегия, посвященная его былым спортивным успехам.

— Генри, — сказал доктор, — принесите мне тазик горячей воды, возьмите затем еще одну белую простыню и разорвите ее на короткие полосы.

— Слушаю, сэр! — И паренек помчался исполнять.

— Мне кажется, нож, а не пуля, — сказал Мак-Коннелл.

Легкий бриз страха повеял в сознании Ленокса — он вспомнил нож, который в проулке показали ему те двое. Но он его проигнорировал и сказал:

— Да, пулю мы бы услышали.

Вернулся Генри с тазиком и останками простыни. Мак-Коннелл с аккуратностью специалиста промывал участок вокруг раны, пока не открылись три длинных зигзагообразных красных разреза — все в области сердца, теперь очищенной от крови, склеившей волосы на груди.

— Какой длины нож?

За неимением ничего более подходящего Мак-Коннелл взял свою ручку, чтобы раздвинуть края раны.

— Довольно длинный, дюймов шесть, если не длиннее, сказал бы я. Кто-то, мне кажется, стоял ниже него и нанес удар вверх сквозь ребра.

— Ниже него на ступеньках, это логично, — согласился Ленокс.

— Вот именно.

— Все три раны одинаковы?

— Нет. Вот эти две одинаковы. — Доктор указал на два нижних разреза. — Третья рана нанесена уже после смерти или почти, и удар был скользящий.

— Какого телосложения был ударивший?

— Не имеет никакого значения. У него было достаточно места для размаха. Совершить это могла и сильная женщина, если захватила его врасплох.

— Как давно?

— Самое большее — десять минут, сказал бы я.

— Кто закричал?

— Его обнаружила горничная, и Барнард попросил меня о помощи. Она и закричала.

— Ты видел его после того, как мы разошлись?

— Увы, нет. Мне, кстати, не удалось отыскать и Поттса с Даффом.

— Надеюсь, Эдмунд что-то видел.

— Да.

— Могли еще кто-нибудь из гостей что-то видеть? Кто специально ни за кем и ни за чем не наблюдал?

Мак-Коннелл покачал головой.

— Нет. Никого даже вблизи коридора не было. Полагаю, его кто-то туда заманил.

— Значит, кто-то ему знакомый. Следовательно, свидетелей нет?

— Думаю, что нет.

Ленокс обернулся к лакею, стоявшему в стороне.

— Генри, объясните мне, как сегодня были расставлены слуги? Ведь до нелепости опасно совершить убийство здесь, если бы по лестнице все время вверх и вниз сновали слуги.

— На самом деле, сэр, со всем уважением, лучше места было бы не найти. Прислуга своими комнатами не пользовалась.

— Как так?

— Нас поместили в комнату за столовой, чтобы кушанья подавались побыстрее и погорячее. А лестница эта узкая, сэр, и были бы задержки.

— Как вы грели их там?

— Запасная плита. А напитки мы приносили оттуда, где они охлаждались подо льдом.

— Кто это придумал?

— Мистер Барнард, сэр.

— Кто из слуг находился ближе всего к двери?

— Один человек снаружи, сэр, на случай, если кто опоздал. Несколько у входа в зал, да только они бы стояли лицом к залу. Никто еще не уходил, сэр, и почти все уже приехали.

— Черт! Ловко придумано, кто бы это ни был! Безлюдное место в доме, кишащем людьми, и так просто скрыться, сбежав вниз.

— Ленокс?

— Да, Томас?

— Какой мотив ты предполагаешь?

— Не уверен. Возможно, для сокрытия убийства Пру Смит?

— Пожалуй, — сказал Мак-Коннелл, но без убежденности в голосе.

— Томас, посторожи тело и посмотри, не обнаружишь ли чего-нибудь еще. Генри, расспросите слуг, что они видели; скажите, что полиция была бы рада узнать, а затем скажите им, что, по-вашему, он покончил с собой.

— Самоубийство?

— Да. Вы оба поняли?

Мак-Коннелл и лакей кивнули, и Ленокс покивал им в ответ.

— А теперь проверим карманы, — сказал Ленокс, и они с Мак-Коннеллом методично обшарили одежду Сомса, но нашли только самые обыкновенные вещи — носовой платок, карманные часы, немного денег. Никаких ключей, поскольку он гостил у Барнарда, и ничего сугубо личного.

Ленокс вздохнул.

— И все-таки, я думаю, мы близки, — сказал он. — Мне надо увидеть брата.

## Глава 34


Сэра Эдмунда посетила та же мысль. Он стоял наверху лестницы, тщетно пытаясь убедить фалангу лакеев, что он — один из тех, кому поручено помочь с этим делом.

— Чарльз! — воскликнул он, когда увидел, как Ленокс открыл дверь. — Скажи им!

— Ты не выкуришь со мной сигарету снаружи, Эдмунд?

— Черт побери, Чарльз, нет! Скажи мне, что произошло.

— Снаружи, Эдмунд!

— А? Ну, хорошо.

Братья прошли мимо толпы и через парадную дверь вышли на крыльцо, где сеялся легкий снежок. Гости разъезжались, и они отошли в сторону.

— Что произошло с племянниками? — спросил Ленокс.

— Я потерял одного из них, Чарльз, извини.

— Ничего-ничего. Мак-Коннелл потерял обоих ему порученных. Ты потерял Клода?

— Клода? Нет. Второго, Юстеса.

— Ты хочешь сказать, что все это время Клод находился у тебя на глазах?

— Ну, с той минуты, во всяком случае, как ты меня попросил.

— Что произошло?

— Они поговорили совсем недолго, а затем Клод словно ударил Юстеса — должен сказать, они как будто недолюбливают друг друга, — а затем они разошлись, и следить я мог только за Клодом, более важным, как ты говорил.

— Да, — сказал Ленокс. — Ты поступил правильно.

— Благодарю тебя. Кто это сделал?

— Не знаю. Единственные, о ком в этот вечер мы располагаем достаточными сведениями, это Сомс и Клод, именно те двое, кто, по моему мнению, скорее всего мог убить Пру Смит.

— Однако Клод ведь мог совершить первое убийство, разве нет?

— Нет, я так не думаю. Убийца один и тот же. Шансы, что в одном доме оказались двое убийц — в доме с огромной кучей золота — слишком невелики.

— Кого это оставляет?

— Юстеса, Поттса, Даффа и Барнарда, я полагаю. Кого-то из прислуги. Кого-то, о ком я вообще не думал. — Ленокс бросил сигарету, растер ее подошвой и испустил грустный вздох. — Знаешь, Эдмунд, я все безнадежно напутал.

— Ничего подобного, Чарльз. Ты все распутаешь.

— Я практически ничего не знаю о Поттсе. А с Даффом я поработал недостаточно.

— Как раз то, в чем ты особенно силен, Чарльз.

— Спасибо на добром слове.

— Да нет, это правда.

— Да, пожалуй.

— А я не могу что-нибудь сделать? Ну, в смысле Сомса? Бедняга.

— Да, ужасно, — сказал Ленокс. — Но нет. Разве что тебя устроит приглядывать за Поттсом или Даффом… или еще лучше: проберешься на пятый этаж проверить, что золото на месте.

— Поднимусь.

— Благодарю тебя.

Они вернулись в дом. Ленокс в унынии пытался определить, какую улику он не заметил, какой шаг не сделал, какую ошибку допустил, а она, возможно, стоила жизни Джеку Сомсу.

Он собирался спуститься вниз, но тут его тронула за плечо леди Джейн.

— Ты в порядке?

— Да. А ты?

— Жутко грустно, разумеется. Но послушай, я знаю в какой ты спешке. Да только я следила за Джорджем… Барнардом, хочу я сказать.

Ленокс вздохнул.

— Полагаю, остановить тебя я не в силах. Помнишь дело в Чартерхаусе, когда ты мне все время помогала?

— Конечно, — сказала она.

— Что произошло в этот вечер?

— Я, знаешь ли, увидела, как ты поднялся наверх, и немножко встревожилась, а потому попыталась следить за ним со стороны лестницы. Ну, почти сразу, как ты поднялся наверх, он проскочил мимо, не заметив меня. Я не могла понять, следует ли он за тобой, или у него там какое-то дело. А потому, знаешь ли, я пошла следом, а затем на втором этаже, когда он направлялся к третьему, я его окликнула.

— И что ты ему сказала?

— Просто позвала его по имени. С неохотой, но он вернулся. Тут я сказала, что устала от суетной толпы, так не потанцует ли он со мной? Мне пришлось отказать Уильяму Кэрстейрсу, но это пустяки. Во всяком случае, я увлекла его назад. Мы не танцевали, но он сказал, что сейчас вернется. И тут, не прошло и тридцати секунд, как закричала горничная.

— Ты продолжала за ним наблюдать?

— Нет. К сожалению, должна сказать, что поторопилась назад к лестнице, чтобы перехватить тебя.

Ленокс помолчал.

— Давай поговорим об этом позже. — Он повернулся, но затем остановился и сказал: — Знаешь, я не могу представить себе, чтобы какая-либо из знакомых мне женщин поступила так. Ты жутко смелая.

— Ах, вздор! — сказала она, но на ее лице появилось выражение счастья, тут же угасшее.

Ленокс пронырнул сквозь цепь лакеев, неохотно его пропустивших, и спустился вниз, на половину слуг. Он увидел, что в кухне горит свет — Мак-Коннелл все еще осматривал тело, обнаружил он. Но пошел не к нему, а повернул влево, к комнате Пру Смит.

Что он упустил? Что в этой комнате изобличало убийцу? Он открыл дверь, держа в руке свечу, и вновь увидел узкую кровать, простой стол и рисунок на стене.

А еще он увидел, что окно открыто — так и оставалось открытым с тех пор, как он исследовал комнату? Вероятно, нет. Мисс Гаррисон вряд ли потерпела бы сквозняк.

И затем Ленокс внезапно понял, что должно было произойти. Убийца каким-то образом заманил Сомса к лестнице для слуг, убил его там, а потом не вернулся на бал, а спустился вниз на половину слуг. Он же был в крови — «мокрая работка», сказал Мак-Коннелл — и спасся таким путем через эту комнату или кухню? Или через любую другую комнату. Но не в том случае, если убийце было известно окно в комнате Пру Смит, и что в комнате еще никого не поселили. Этот факт увеличивал шансы, что убийцей был кто-то из живших в доме, кто-то, кто прежде бывал в комнате Пру Смит. Клод? Кто бы он ни был, ему пришлось поставить на то, что в момент его бегства все слуги будут наверху или же в кухне.

Открытое окно — Ленокс отнюдь не был полностью уверен, но наитие подсказывало ему, что оно сослужило именно такую службу. Он поспешно зажег свечу на столе — новую свечу — и поставил ее рядом со своей, так что в комнате стало совсем светло. Он тщательно осмотрел пол в надежде увидеть отпечаток подошвы, каплю крови — ну хоть что-то. Но не нашел ничего, и вновь у него упало сердце.

Просто для полноты обыска он заглянул в ящики комода и с особым тщанием осмотрел часть комнаты у окна. И вновь ничего.

Из коридора до него донесся гулкий голос Итедера, осведомляющегося у Мак-Коннелла, кем, собственно, он себя воображает. Значит, в этот вечер ему больше ничего сделать не удастся. Итедер возьмет руководство на себя. Конечно, в ужасе, что убили члена Парламента, но возьмет.

Ленокс присел на край кровати, сыпля про себя проклятиями. Он умудрился испортить все дело. Мотив, думал он, следовало начать с мотива. Зачем убивать Пру Смит, если не из-за любви или из-за денег? Чтобы заставить ее молчать! Внезапно на него навалилось все выпитое и съеденное, он ощутил себя погрузневшим и утомленным.

Кровать скрипнула, когда он встал, и этот звук подсказал ему еще одну, последнюю идею. Опустившись на колени, он взял свечу и посветил под кроватью. В прошлый раз под ней ничего не было, но на этот раз… он вздрогнул, увидев что-то. Он протянул руку в дальний угол узнать, что туда швырнули — темный неясный предмет — и, вытащив его, обнаружил, что пальцы у него в крови, а в них — длинный мокрый нож.

## Глава 35


Тут в дверь вошел Итедер. Ленокс посмотрел на него и протянул ему нож, так, будто это было что-то совсем безобидное, вроде стакана вина.

— Я нашел оружие.

Если Ленокс ожидал овации за свое открытие, то горько ошибался в своей оценке Итедера.

Инспектор словно стал еще массивнее. Он заговорил не сразу, а прошелся взад-вперед по комнате, будто по натянутому канату.

— Выглядит это очень черно, Ленокс, — объявил он, отбросив свою натужную вежливость.

Ленокс вздохнул, понимая ход мыслей инспектора.

— Итедер, — сказал он. — Не хочу быть с вами резким, но вы меня крайне рассердите, если не прекратите валять такого осла.

— Крайне, крайне черно, — настаивал инспектор.

Ленокс снова вздохнул.

— В таком случае я объясню. Последние десять минут я провел в кухне с моим другом Мак-Коннеллом. Неужели вы и вправду думаете, что, соверши я убийство и успешно спрятав оружие на виду у нескольких людей, мне приспичило бы вернуться в ту самую комнату, которую полиция обыскала бы в первую очередь из-за прошлого убийства в ней, и спрятать нож тут? Если уж я начну совершать преступления, Итедер, то, уверяю вас, куда лучше.

Облако сомнения омрачило чело дородного инспектора, но он парировал:

— Возможно, вы сообразили это, уже оставив нож здесь. Может быть, сейчас вы забираете его обратно. А может быть, вы хотели, чтобы вас нашли находящим его. Многие убийцы навещают трупы.

— Вы считаете меня настолько глупым, Итедер? Господи Боже! Меня позвали к лестнице из зала, и с той секунды я все время оставался на людях. — Он взмахнул рукой. — Это вздор, и мы понапрасну теряем время. Вот оружие, примененное для убийства Джека Сомса.

Он осторожно положил нож на стол.

— Полагаю, вы правы, — наконец сказал Итедер. — Однако, мистер Ленокс, осмотрительность никогда лишней не бывает.

— Совершенно верно. А теперь не приняться ли нам за работу?

— Что вы имеете в виду?

— Вам следует послать двух констеблей на пятый этаж. Не могу объяснить вам почему, но можете поверить мне на слово. Мой собственный брат сейчас там.

— Почему?

— Как я сказал, объяснить это вам я не могу.

— В таком случае, боюсь, это невозможно. — Итедер выглядел так, будто извлек большое удовольствие из этого отказа сразу после того, как его поставили на место.

Внутренне Ленокс вздохнул.

— Прошу вас, Итедер. Вспомните. Вся честь достанется вам. Мы должны работать вместе.

(Вместе! Как бы не так!)

Секунду Итедер осмысливал этот новый заход.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Пятый этаж?

— Да. Я полагаю, убийца скрылся через это окно. Я погляжу снаружи, нет ли каких-либо его следов, хотя сомневаюсь, что найдется хоть что-нибудь.

— А что делать мне?

— Полиция располагает человеческими ресурсами, которых у меня нет, все эти бобби наверху с Барнардом. На вашем месте — хотя, уверен, вы об этом уже подумали — я бы собрал всех еще не уехавших гостей и расспросил, что они видели. Используйте десять-двенадцать человек, если сможете. Ведь теперь, если я не ошибаюсь, дело идет о двойном убийстве.

— Двоих — на пятый этаж, десятерых — опрашивать гостей? Мне, полагаю, следует руководить опросом наверху.

— Да. Вы действуете весьма разумно. И можете, если сочтете нужным, предупредить констеблей, опрашивающих гостей, чтобы они оглядывали их запястья и обувь, нет ли следов крови или грязи. Особенно обувь. Ночь сырая, но все гости входили в дом прямо из экипажей. И обувь у них должна быть чистой, если только они не вылезали в это окно.

Итедер, ощущая себя теперь частью плана, сказал:

— Очень хорошо. Но вы должны делиться с нами всем, что узнаете.

— Как всегда, — сказал Ленокс. — А теперь идите. Быстрее, милейший, быстрее. Я отнесу нож Мак-Коннеллу. Он сумеет его исследовать.

Итедер ушел и еще по дороге начал рявкать распоряжения.

Ленокс прошел по коридору в кухню и вручил нож Мак-Коннеллу.

— Посмотри, это орудие убийства или нет, — сказал Ленокс и улыбнулся удивлению доктора. — Я вернусь как смогу быстрее.

Он поднялся по лестнице слуг и как мог незаметнее подошел к входной двери, избегнув всех разговоров. Затем вышел наружу, поднял воротник и пересчитывал все нижние окна, пока не приблизился к окну Пру. Он остановился примерно в десяти футах от него. Участок, который надо исследовать.

Из верхних окон, спасибо балу, лился яркий свет, и он ясно видел тротуар. Поблизости, кроме нескольких последних кучеров, не было никого, а они укрылись в уголке между колясками и каретами, покуривая и разговаривая. Ленокс был совсем один. Он начал с того, что осмотрел подоконник. Он уже оглядел его, пока был внутри комнаты Пру Смит, но не обнаружил ничего, кроме старых царапин — вероятное следствие ночных визитов Бартоломью Дека. Снаружи были такие же царапины, но он заметил что-то, возможно, и новое: еле заметную черную полоску, какую мог оставить черный ботинок, царапнув по подоконнику. Возможно, скользкий тротуар предлагал ненадежную опору, и человек, выскакивающий из комнаты, мог перенести тяжесть на другую ногу. Разумеется, все мужчины на балу были в начищенной до блеска бальной обуви. Совсем ничтожный след, но он подкреплял предположение, что из окна недавно кто-то вылезал.

Булыжники были мокрыми, но, к несчастью, ничего не показали. Ни одного смещенного, ни черных полосок, ни, тем более, отпечатков обуви. Ленокс видел, что его собственный еле заметный след исчезает сразу же, едва он поднимал ногу. Больше ничего тут не было. Он прошел пятьдесят ярдов в обоих направлениях, но не увидел ни следов, ни каких-либо предметов; затем прошел этот путь еще раз, вглядываясь со всем вниманием, а иногда нагибаясь к самой земле, и при повторном осмотре таки нашел пожелтелый лист довольно странной формы. Он бы его проигнорировал, если бы лист не лежал близко от окна. Вокруг не было деревьев, но ведь ветер мог гонять его туда-сюда по нескольким кварталам, пока он не прилип тут. Однако он не выглядел помятым, и уж конечно, на него не наступали. Ленокс положил его в карман пиджака.

Большое разочарование! Надежде вопреки он надеялся найти что-нибудь неопровержимое. Тем не менее, оставалась черная полоска, которая выглядела свежей и, казалось, подкрепляла его мысль о бегстве через комнату Пру Смит.

И опять-таки, когда он это обдумал, его ждало разочарование. Тот, кто убил Сомса, знал комнату Пру Смит. Слишком уж большое совпадение, если посторонний выбрал именно ее комнату наугад из десятка других, тем более что большинство их находилось ближе к лестнице. Да, это выглядело неопровержимым. Однако дальше вы утыкались в стену. Единственным, кто, безусловно, знал комнату Пру, был Клод, потому что он оставался с ней за закрытой дверью. Даже Барнард мог и не знать точно, какая именно была ее. Однако же Клод единственный на этот раз был совершенно вне всяких подозрений. Эдмунд категорически утверждал, что Клод Барнард оставался в поле его зрения все время.

Ленокс, однако, сдаваться не собирался. Он вернулся в дом и заглянул к Мак-Коннеллу. Да, это был тот самый нож, который убил Сомса. Да, кто угодно, любого роста и телосложения мог это сделать. Нет, никакими характерными особенностями нож не обладает. Кто угодно мог приобрести его в любой лавке, торгующей такими предметами, скорее всего в одном из кооперативных магазинов Армии и Флота, разбросанных по всему городу. В книжке, подумал Ленокс, нож этот имел бы единственно возможное происхождение — изогнутый индийский кинжал с рубином в рукоятке. Он засмеялся, поднимаясь по лестнице. И заметил, что кровь на верхних ступеньках уже смыта.

Когда он поднялся в вестибюль, на его плечо опустилась рука. Ленокс оглянулся и увидел, что его остановил лакей Джеймс.

— Скажите мне что-нибудь, — попросил молодой человек.

— Мне очень жаль, — ответил Ленокс, — но я все еще веду расследование.

— Хоть что-то, что-нибудь — простонал Джеймс.

— Как только что-нибудь найду, — сказал Ленокс, похлопывая его по спине. Он прошел в центр вестибюля, а там остановился и посмотрел вокруг.

Есть ли что-нибудь еще, что можно сделать в этот вечер? Нет, подумал он. Труп скоро увезут. С Итедером он поговорит утром. И потому, снова спустившись вниз предупредить Мак-Коннелла, что он свяжется с ним завтра, Ленокс поднялся наверх и устало направился к входной двери, намереваясь уехать. И услышал знакомый голос:

— Чарльз!

Обернувшись, он улыбнулся и внешне, и внутренне.

— Ах, Джейн, — сказал он. — Тебе незачем было оставаться.

Она сидела в кресле у входной двери.

— Вздор! — сказала она. — А твое пальто? Мы вернемся вместе.

Он снова улыбнулся.

— Да-да! — И предложил ей руку, на которую она оперлась, и вместе они вышли наружу под снег, чтобы найти свою карету и отправиться домой.

## Глава 36


На следующее утро Ленокс проснулся ужасно голодным, вчерашнему банкету вопреки. Ему сразу взгрустнулось из-за Сомса, едва он вернулся к яви, спал же он хорошо, выспался и был очень голоден. В первый раз он почувствовал, что вполне оправился от стычки в проулке. Синяки и ссадины еще не исчезли, но они поблекли и не болели.

Он позавтракал яйцами, жареным хлебом, черным кофе и большим апельсином. Прочел заключительные главы «Малого дома в Оллингтоне» в кровати, пока ел, с наслаждением смакуя еду и книгу, а положив ее, испытал полное удовлетворение. После все большего упадка сил в последние дни он почувствовал, что наступил перелом, и вновь испытал прилив энергии.

Он позвонил, и в спальню вошел Грэхем.

— Сэр?

— Привет, Грэхем. Прекрасный день, не правда ли?

В окно щедро лились солнечные лучи.

— Весьма, сэр.

— Мне требуются все газеты, будьте так добры. Обычные три, а затем и все те, которые я не читаю. Даже «Пост» и «Дэйли стэндарт», пожалуйста.

— Слушаю, сэр. Я принесу их в один момент.

— Благодарю вас. И еще: вы не пошлете записку моему брату с просьбой навестить меня?

— Да, сэр.

— И мне понадобится карета перед вторым завтраком. Я позавтракаю с доктором Мак-Коннеллом.

— Слушаю, сэр.

— Благодарю вас, Грэхем.

Дворецкий удалился, а Ленокс заложил руки за голову, чтобы долго и хорошо подумать. Он поразмыслил над последними событиями и пришел к некоторым предварительным выводам. Только после того как Грэхем возвратился с газетами и оставил их на тумбочке, он вышел из задумчивости. У него родилась идея. Если бы только быть уверенным, подумал он… Ну, времени для проверки предостаточно. Он твердо предполагал, что дальнейших смертей не последует.

Поочередно он проштудировал каждую статью о Сомсе. Конечно, писались они второпях, ведь убийство произошло поздно ночью, но он знал, что прочесть их необходимо. В целом ни малейшей пользы они не принесли: скудные подробности если и были, менялись от газеты к газете. Все подчеркивали спортивную славу жертвы, его службу в армии, его деятельность в пользу либералов, его популярность среди друзей и знакомых, и все они с возмущением и гневом упоминали намечавшуюся тенденцию роста насилия в Англии, однако в заключение заверяли читателей, что инспектор Итедер напал на след убийцы и скоро предаст преступника в руки правосудия.

Статья в «Таймс» могла послужить типичным примером.

Вчера поздним вечером видный член Парламента от Рентона, в прошлом прославленный оксфордский гребец Джек Сомс был хладнокровно убит на ежегодном балу, устроенном Джорджем Барнардом. Гости, приглашенные на это празднество, которое считается одним из гвоздей лондонского сезона, были потрясены пронзительным криком, донесшимся из вестибюля дома мистера Барнарда, и несколько секунд спустя мистер Сомс был найден на верхних ступеньках лестницы, ведущей вниз, на половину слуг. Причину смерти полиция не сообщила, но признала, что естественной она не была. Инспектор Итедер, взявший дело в свои руки, сказал только: «Мы надежно взяли след преступника, и всякий, кому есть сообщить что-либо, обязан сделать это незамедлительно».

Младший констебль сообщил «Таймс», что крови было много. Светский лев Томас Мак-Коннелл, муж леди Виктории Мак-Коннелл, урожденной Филлипс, получивший медицинское образование, произвел предварительный осмотр, но отказался сообщить что-либо.

Читатели «Таймс» заметят, что это второй акт насилия в доме мистера Барнарда, последовавший после краткого промежутка за отравлением горничной Пруденс Смит, и можно полагать, что между этими двумя случаями существует некая связь. Мистер Барнард заметил: «Это ужасно, Сомс был отличный малый. И вечер складывался чудесно до происшествия с ним». Он добавил, что понятия не имеет, кто мог совершить эти преступления, но подчеркнул, что чувствует себя в полной безопасности у себя дома под защитой инспектора Итедера.

Пока же, разумеется, весь лондонский свет пребывает в шоке. «Он был приличным человеком», — сказал лорд Стирнс, и многие выразили подобные же чувства до истечения вечера. Впервые известность Сомс приобрел в Оксфорде как гребец, три года подряд обеспечивая победу университетской команде. Некоторые читатели, возможно, вспомнят, как в свой последний год там он словно бы единолично рванул к финишу, когда их было обошла кембриджская восьмерка. Кроме того, он был членом университетской команды в регби, хотя играл лишь для развлечения, но, тем не менее, превосходно. А также боксировал в Оксфорде как любитель.

После окончания университета Сомс служил в армии, где стал капитаном. В полку, сказал полковник Джеймс Уоринг, его любили и уважали. Он вел себя героически в мелком бою на Востоке и вышел в отставку из-за полученной в стычке раны. Почти сразу же после армии он был избран в Парламент как представитель Рентона. В этом правящем конклаве он сделал долгую и выдающуюся карьеру, обеспечивая лидеров своей партии советами по части финансов, реформ и торговли, и хотя никогда не занимал административных должностей, в конце концов ему, несомненно, был бы предложен пост в каком-нибудь либеральном правительстве.

Сомс был холостяком и жил в Вест-Энде. Друзья говорили, что он был обходительным человеком, всеми любимым. Лорд Стирнс повторил это общее мнение, сказав: «Сомс мог обзавестись врагами не более, чем я. Должно быть, произошла ошибка — страшная ошибка! — так мне представляется».

Вдобавок к своим парламентским обязанностям Сомс был членом нескольких правлений, и в первую очередь «Пасифик траста». Последнее время его имя мелькало в газетах из-за его деятельности в связи с этой компанией. Читатели помнят, что ему принадлежал решающий голос в вопросе о новом инвестировании; он проголосовал против выплаты значительной части капитала держателям акций. Хотя это вызвало недовольство индивидуальных вкладчиков компании, которые получили бы мгновенную огромную прибыль, многие финансисты соглашаются, что в перспективе решение правления окупится сторицей и что любые утраты непосредственной выгоды компенсируются в будущем. Те, кого это прямо касается, испытывают опасения, как бы смерть Сомса не привела к аннулированию результатов голосования, которые должны быть подтверждены через две недели, ибо, по общему убеждению, освободившееся место займет сэр Джеймс Мейтленд. Мейтленд давал понять, что проголосовал бы иначе, чем Сомс.

Кроме того, Сомс был превосходным наездником и постоянно приглашался в виднейшие загородные дома стрелять птиц и кататься верхом. «Его будет не хватать многим и многим, — сказал лорд Стирнс. — Он украшал любую охоту на птиц».

До тех пор пока полиция не опубликует доклад, его друзьям придется ждать утешения. Как принято, Парламент воздаст должное его памяти по обе стороны прохода, а спикер произнесет панегирик.

«Он обладал большими талантами. Страна утратила ценного слугу», — сказал Ньютон Дафф, член Парламента, друг покойного.

Ленокс читал это с легким интересом. Особое внимание он обращал на высказывания в кавычках. Стирнс был добрым малым, но его удивила похвала в устах Даффа, скупого на них.

Остальные газеты практически ничего к этому не прибавили, исключая грошовую газетенку с названием «Пост», имеющую низкую репутацию, но высокую раскупаемость. Столь же хвалебный тон, те же упоминания Оксфорда, армии, Парламента и «Пасифик траста», однако заключение содержало сведения, нигде больше не приводившиеся.

Больно касаться этого теперь, но мы должны быть ВЕРНЫ нашим преданным читателям и написать, что ходили некоторые неблаговидные сплетни касательно финансов покойного члена Парламента. Попросту говоря, люди шептались, что Сомс разорен и что кредиторы — хотя, согласно закону, они не могли коснуться его, пока Парламент заседал — готовились наброситься на него, едва сессия завершится. Люди, как у них в обыкновении, говорили о любви к скачкам и дорогостоящих привычках на СКУДНЫЕ СРЕДСТВА. Короче, широко ходили слухи, будто никаких денег у него не осталось.

Для «Пост» большая честь сообщить иное. Конфиденциальный Источник в некоем банке дал понять, что мистер Сомс получал и тратил деньги в своих обычных пределах. Короче говоря, слухи эти были неверны, мистер Сомс был вполне обеспечен, как и надлежало Герою гребли и видному члену Парламента. Мы рады категорически опровергнуть слух о единственном пятне на репутации этого прекрасного человека, особенно потому, что было бы очень тяжко слышать дурные отзывы о мистере Сомсе после его кончины. «Пост», как обычно, теперь восстановил истину.

Последняя фраза была девизом газеты и повторялась практически в каждой статье, имела она хоть какое-то отношение к содержанию или нет.

А факт был интересным. Люди повсюду говорили, что Сомс полностью разорился — настолько повсюду, что слух этот достиг даже ушей Ленокса, а Ленокс менее всего был любителем сплетен. Все к слову упоминали это как общеизвестный факт — его брат, леди Джейн. И тем не менее, если верить «Пост» — а при всей грошовости она обычно не врала, как Ленокс знал по опыту, — это была сплошная ложь. Да, примечательное обстоятельство.

Он положил последнюю газету и вновь задумался, заложив руки за голову, когда опять постучал и вошел Грэхем.

— Сэр Эдмунд Ленокс, сэр, — доложил он.

— Уже внизу?

— Да, сэр.

— Черт! Надо одеться! — Он выбрался из постели. — Скажите ему, что я сейчас спущусь. Пожалуйста, предложите ему чаю или завтрак, если он не позавтракал. Да, и дайте ему эти газеты, — сказал он, кивая на тумбочку.

— Слушаю, сэр.

Грэхем удалился, а Ленокс облачился в одежду, разложенную для него на кресле: черный плащ, серые панталоны и фетровую шляпу. Он потратил некоторое время, завязывая галстук по всем правилам, но в остальном так торопился, что спустился вниз к брату довольно скоро.

## Глава 37


— Ты успел заглянуть в газеты? — сказал Ленокс, входя в двойные двери библиотеки.

Сэр Эдмунд сидел в одном из двух кресел у камина.

— На улице, право же, ужасный холод, — пожаловался он сердито.

— Ах, Эдмунд, мне так жаль, — сказал Чарльз, еле сдерживая улыбку.

— Да ладно, ладно.

— Невзгоды, преследующие расследователей, знаешь ли, включают капризы погоды.

Это, казалось, умаслило сэра Эдмунда.

— Правда? — сказал он. — Черт подери, а правда! К твоим услугам. — Он отдал честь.

— Ты заглянул в газеты?

— А, да, газеты. Ну да. «Таймс».

— Но не «Пост»?

Сэр Эдмунд содрогнулся.

— Боже милостивый, нет!

— Все-таки взгляни, — сказал Ленокс, опускаясь в другое кресло и указывая на газеты, которые Грэхем оставил на столике между ними.

Его брат внимательно проглядел статью и даже — чего Ленокс никак от него не ожидал — развернул газету, чтобы прочесть конец.

— Очень интересно, — сказал он немного погодя. Он курил свою трубку, а Ленокс — сигарету. — Да, очень интересно. Хотя сплетни, Богу известно, оказывались ложью и прежде.

— Миллионы раз. Но я нахожу это интригующим. Что породило именно эти сплетни? Что-то произошло? Какое-нибудь происшествие?

— Никаких, по-моему, — сказал сэр Эдмунд. — Собственно говоря, насколько помню, началось это как раз тогда, когда он что-то выиграл в Аскоте. Люди говорили, как удачно, что он хоть что-то выиграл.

— В сущности, очень странно! Согласен?

— Не вижу, почему…

— Ну, так оставим это, — сказал Ленокс. — Не хочешь чего-нибудь съесть? Выпить чаю?

— Кофе был бы очень впору. Днем мне нужно вернуться в Палату, и, полагаю, надо будет бодрствовать.

Ленокс позвал Грэхема и распорядился о кофе.

— Так вот, Эдмунд, я пригласил тебя на утро.

— Знаю. Но мне пришлось пройти через половину Южного полюса, да еще через Гайд-парк.

Ленокс рассмеялся.

— Полагаю, причина того стоит. Мне бы хотелось выслушать точный отчет о твоем вечере, до того, как обнаружили Сомса.

— Бедняга, — сказал сэр Эдмунд по размышлении. — Ну, прах к праху, я полагаю. Итак, мой вечер, дай сообразить. Да. Ну, я приехал только к танцам, как тебе известно. И ты велел мне следить за этими двумя кузенами. Сначала я, пожалуй, несколько перестарался — не смейся, это жестоко — и следовал за ними слишком близко, потому что Клод все время поглядывал на меня и корчил рожи.

— Рожи?

— Да, как обезьяна. А потому я поотстал. Взял стакан вина и пил его неторопливо, наблюдая за ними. Клод танцевал с порядочным числом разных девушек, а Юстес словно бы в чем-то наставлял пожилых собеседников, но в чем — даже представить себе не могу.

— А я могу, — сказал Ленокс.

— Ну, тебе виднее. Так все и продолжалось. Разговаривали они только раз — в дверях между залом и парадной гостиной. Секунд десять или около того. Затем Клод ударил Юстеса довольно сильно. Совсем не по-кузенски.

— Но я же помню, как ты дал в нос кузену Рональду.

Сэр Эдмунд покраснел.

— Совсем иная ситуация. И не по-джентельменски с твоей стороны притягивать сюда это.

— Ну, дать в нос Рональду было и не по-джентльменски, и не по-кузенски.

— Черт побери, если Рональд все время отпускал словечки по адресу абсолютно респектабельных горничных, не мое было дело следить, что с ним может приключиться.

— Ах, да! Ты же тогда любил старшую горничную… как бишь ее звали… Мэри?

— Вовсе я ее не любил. Благородная мужская привязанность, да. Теплые чувства за добавочные десерты, которые она иногда для меня приберегала, безусловно.

Ленокс засмеялся.

— Приношу извинения. Ты расскажешь мне, что произошло?

Сэр Эдмунд попытался совладать со своими чувствами и завершить отчет.

— Затем я выслеживал только Клода, так как Юстес ушел в парадную гостиную, а ты сказал мне, что Юстес менее важен.

— Безусловно. Ты отлично поработал, Эдмунд. Но остается еще кое-что.

— Разве?

— Да. Мне требуется, чтобы ты провел все время, какое сможешь, перед домом Барнарда.

— То есть как?

— Точнее, перед окном Пру Смит. Четвертое справа.

— Окно?

— Да. Гляди в него, смотри, не войдет ли кто-нибудь в комнату, смотри, не прячется ли кто-нибудь поблизости. Как, сумеешь?

— Но меня же заметят.

— Нет, не заметят. — Ленокс прошел к сундуку в глубине комнаты. — Переоденешься в это, — сказал он и достал костюм в мелкую клетку, весь перепачканный грязью.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. Абсолютно чистый с изнанки, милый братец, и теплый-претеплый. Шапку надвигай на глаза. Запачкай лицо — я пользуюсь табачным пеплом. Вернешься сюда перед тем, как отправиться в Палату, а затем, когда сможешь, вновь неси дозор.

Уламывать сэра Эдмунда пришлось долго, но постепенно Ленокс внушил ему, что он сумеет великолепно сойти за уличного зеваку и заслужить очки как сыщик.

Наконец, спустя полчаса и еще несколько чашек кофе, его брат поднялся наверх переодеться. Грэхем подал ему горсть золы из камина, и сэр Эдмунд, когда спустился вниз, выглядел вполне убедительно.

— Я хорошо выгляжу? — спросил он.

— Для этой роли превосходно, — сказал Ленокс. — Грэхем, принесите фляжку бренди для сэра Эдмунда, будьте так добры.

— Слушаю, сэр.

Ленокс быстро написал что-то на листке бумаги.

— Если какой-нибудь констебль тебя побеспокоит, попроси его отнести эту записку Итедеру. В ней говорится, что ты там по моему поручению.

— Если ты уверен, Чарльз… — сказал Эдмунд.

— Абсолютно! Возьми-ка фляжку, — сказал он, так как Грэхем вернулся. — Бренди будет тебя согревать и обеспечит необходимый запашок. Но не опьяней.

После еще нескольких минут упирания Эдмунд ушел. Ленокс немножко посмеялся про себя. Но он был рад, что Эдмунд согласился нести дозор. Убийца должен вернуться за своим оружием, если у него есть хоть капля ума, и Ленокс специально не упомянул этот факт, когда разговаривал с Итедером. Констебль у двери комнаты Пру Смит мгновенно отпугнул бы кого угодно. Конечно, надежда невелика, но, может быть, Эдмунд что-то обнаружит. При обычных обстоятельствах он поручил бы это Скэггсу, но он ждал, чтобы Скэггс завершил уже порученное ему столь же неотложное дело — расследование окруженного таинственностью Родерика Поттса.

## Глава 38


В одном из многих их разговоров — кратких и длинных — с начала расследования леди Джейн сказала что-то, что свербило мозг Ленокса. Конкретно она сказала, что он обязан сообщить Джеймсу, молодому лакею, об истинном поведении Пру Смит. Она указывала, что это избавит его от страданий, позволит молодому человеку зачеркнуть прошлое, пусть даже поначалу и усугубит его горе. Правда принесет ему душевный мир. Или, во всяком случае, он не будет вести ущербную жизнь, не желая полюбить какую бы то ни было девушку так, как он любил идеальный образ Пру.

В ответ Ленокс сказал тогда, что Джеймс действительно будет сокрушен, но новое горе отнюдь не рассеется так быстро, как думает она. Никакие объяснения поведения Пру его не удовлетворят. Хотя он и может забыть ее быстрее, узнав про ее делишки, но может и наоборот — думать о них не переставая, иссыхая от ревности, сомнений в себе и странной смеси ненависти и любви, которая овладевает человеком в горе, если он узнает черный факт о предмете своего преклонения.

И этот быстрый спор, или даже обмен мнениями, оставался в памяти Ленокса дольше, чем он мог бы предположить.

Затем он, как часто случается, обнаружил, что предмет его размышлений был измучен самой сложившейся ситуацией. Вскоре после ухода Эдмунда Джеймс постучал в дверь и получил разрешение войти в библиотеку, пока Ленокс еще размышлял, что же делать дальше.

Нет, это уже чересчур, почувствовал Ленокс. Горе он извинял, но молодой человек буквально гонялся за ним и вполне реально мешал продвижению расследований. Пожалуй, настало время выполнить совет леди Джейн.

Ленокс сидел за столом и встал, когда вошел Джеймс. Молодой человек был зеленовато-бледен, а так как волосы у него были черными, контраст ошеломлял. Лицо выглядело еще более исхудалым, чем раньше, а ястребиные черты и особенно длинный меланхоличный нос стали много заметнее из-за недостатка сна и пищи.

— Джеймс, — сказал Ленокс, кивая на стул перед своим столом.

— Мистер Ленокс, прошу прощения, сэр, правда, но только… только… не могу отогнать его от себя.

— Джеймс?

— Будто ее призрак — не то, чтобы настоящий призрак и все-таки вроде будто призрак.

Ленокс сочувственно поглядел на него.

— Я понимаю.

Молодой человек уткнул голову в ладони и застонал.

— Мука смертная, — сказал он.

— Я очень, очень сожалею, Джеймс. Искреннейше. Должно быть, она была замечательной девушкой, если вы ее так любите.

— Жемчужиной, сэр, — сказал Джеймс, почти не приподнимая головы.

Минута настала. Момент рассказать ему все. Ленокс колебался на грани признания, что леди Джейн была права. Молодой человек выглядел так, будто вот-вот растворится в ничто от тоски. Да он же похудел уже не меньше, чем на десять фунтов.

— Джеймс…

Молодой человек посмотрел на него, и Ленокс был уже почти готов сделать это, открыть, как Пру предавала его и с Деком, и с Клодом. И тут его воля иссякла.

Не то чтобы Ленокс переосмыслил позицию леди Джейн, или вообще что-либо осмыслил. Решение было чисто инстинктивным. Даже если с годами эти страдания будут только возрастать, у него не хватало духу на такую жестокость: сокрушить веру молодого человека, его горе, его преданную любовь, потому лишь, что это было бы правильно?

Черта характера, с которой Ленокс иногда сталкивался в себе, досаждавшая ему в редких случаях. То ли трусость, то ли сострадание — его не заботило ее определение. Она была присуща ему, вот и все.

Он обошел стол и положил руку на плечо Джеймса.

— Я знаю, вам кажется, что вы потеряли единственную девушку, которую могли полюбить, — сказал он. — И я знаю, вам кажется невозможным, что в вашу жизнь когда-нибудь вернутся счастье и удовлетворение, и я знаю, каждый час кажется чернее предыдущего. Я все это знаю. Но не становитесь черным внутри. Вы можете думать, будто для вас не осталось ничего, но вы по-прежнему храните ваши воспоминания о ней, и у вас есть время. Печаль печалью, но, как говорит церковь, тьма никогда не длится, и всегда возвращается свет. Даже когда это кажется невозможным, мой мальчик.

Джеймс поднял голову.

— Может быть, — сказал он. — Может быть.

— Даю вам слово. — Правду сказать, уверен Ленокс вовсе не был. Но все равно дал слово. — Вы должны попытаться жить, Джеймс.

— Угу.

— Все будет хорошо.

— Я больше ничего сделать не могу, сэр? Совсем ничего?

— Боюсь, нет. Но мы его разыщем рано или поздно. Даю слово и тут.

Джеймс встал, слегка поклонился и вышел из комнаты, ничего больше не сказав. Ленокс вздохнул и наклонился вперед, упираясь ладонями в стол, глядя наружу на снег на тротуарах, на прохожих, а затем увидел, как из дома появился Джеймс в своем тяжелом черном пальто, очень черный на фоне окружающей белизны.

## Глава 39


Всего минуту спустя вновь раздался звонок в дверь, легкие шаги Грэхема отозвались эхом по прихожей, и Ленокс насторожил уши, прикидывая, кто бы это мог быть.

Грэхем открыл дверь библиотеки.

— Ньютон Дафф, сэр.

Вы могли бы свалить Ленокса с ног ударом перышка. В этот день дело словно бы решило само прийти к нему. Впрочем, подумал он, махнув Грэхему, чтобы он впустил посетителя, в конце так бывает часто, а хотя идеи в его мозгу еще не определились с точностью, он знал, что конец близок. Ему вспомнился мышьяк. Способен ли этот человек на убийство?

Он встал, чтобы поздороваться с членом от Уоррик-Даунс, и они обменялись рукопожатием. Ленокс указал на кресла у камина, а затем последовал туда за Даффом.

— Не хотите ли чего-нибудь съесть или выпить?

Я никогда ничего не ем в неположенные часы, сэр.

— Воды?

— Да, пожалуйста.

— Грэхем? — сказал Ленокс и кивнул. — Я могу чем-то помочь вам, мистер Дафф?

— Вы можете помочь мне, я могу помочь вам; в любом случае я тут. И мы увидим.

— Разумеется, как вам угодно.

Наступил миг молчания, и Ленокс использовал его, чтобы изучить человека перед собой. Первое впечатление кого угодно было бы точно таким же: могучий подбородок, черные волосы, густые брови, прямая поза и прекрасно сидящий старый серый костюм с поблескивающими карманными часами, на которые он взглянул, садясь. Но глаза… ну, глаза были пронзительными и быстрыми.

Ленокс нарушил молчание:

— Вы намерены выставить свою кандидатуру в другом округе, мистер Дафф?

Дафф напрягся.

— Значит, вы влезли в мои дела, Ленокс? Но я же никому не говорил! Чертовская наглость!

— Нет-нет, ничего сверх нынешнего расследования, уверяю вас.

— Да, намерен. Ну и что?

— Абсолютно ничего. Но ваш отец, не правда ли, скончался уже несколько лет назад? Это известно всей стране.

— Ну, и что из этого следует, черт дери?

— С того времени, как я вас знаю, ваши карманные часы были преподношением ваших избирателей. А теперь я вижу карманные часы с инициалами вашего отца, столь же известные, как и ваши собственные. Видимо, часы эти находились у вас после его кончины уже порядочное время, но вы не носили их до этих пор — когда, позволю себе предположить, вы больше уже не имеете причин искать расположения уоррикских избирателей.

Дафф неохотно кивнул.

— Да, я возвращаюсь в мой родной город на приближающиеся выборы. Добиться этого всегда было одним из моих желаний, хотя Уоррик-Даунс обходился со мной очень хорошо. Как бы то ни было, мистер Ленокс, довольно об этом.

— Совершенно верно. Как я могу помочь вам.

— Напротив, сэр, думается, я смогу помочь вам, если вы меня выслушаете. Взамен мне будет очень на пользу раскрытие этого дела.

— Выслушаю с радостью, — сказал Ленокс.

— Очень хорошо. В таком случае я должен спросить вас, известно ли вам уникальное содержимое дома мистера Барнарда? Я в этом сомневаюсь, но охотно могу поставить вас в известность.

Как и один раз прежде, Ленокс достал из кармана золотой и подержал его над ладонью.

— Вот именно, — сказал Дафф. — Полагаю, вы не так бесполезны, как мне казалось.

Ленокс рассмеялся.

— Лестная похвала.

— Ну, в таком случае я могу сообщить вдобавок, что помимо стражей, которые несли охрану у комнаты, Джек Сомс и я сторожили эти деньги со стороны Монетного двора, наблюдая происходящее в доме.

— Сторожили? Неужели? — Ленокс был удивлен.

— Да. Без сомнения, вы задавали себе вопрос, почему мы гостили там, хотя оба располагаем столичными резиденциями — причем мы оба предпочитали собственный кров чужому.

— Да, задавал.

— Некоторые из нас в правительстве согласились, что эти деньги нуждаются не только в вооруженных полицейских, им требовались люди прямо на месте. Мы скрывали это почти от всех, даже от членов партии. Бал оказался благовидным предлогом. Барнард сначала протестовал, показывая, что его собственное присутствие в доме как представителя Монетного двора уже обеспечивает достаточную защиту. Самый факт, что мы избрали его дом после покушения на Монетный двор, казался ему достаточным доказательством. Видите ли, ни одно другое место, начиная с Букингемского дворца и кончая самим Парламентом, не выглядело более анонимным и в то же время безопасно публичным. Но в конце концов он признал необходимость присутствия в доме кого-то еще. Разумеется, я немедля предложил свои услуги из-за моей причастности к финансам страны в учреждении, уступающем только Казначейству в этом отношении, сказал бы я.

Ленокс заметно растерялся, но продолжил расспросы:

— А Сомс?

— Не ведущий политический светоч, но лояльный и, бесспорно, патриот. К тому же военной закалки и умеющий обращаться с пистолетом. Могу искренне сказать, что, на мой взгляд, он был убит при исполнении долга.

— Да, это представляется возможным, — сказал Ленокс, понизив голос. В любом случае появление лица Сомса в световом люке над ящиками с золотом становилось понятным. — И это объясняет вашу похвалу ему в некрологе, опубликованном «Таймс» нынче утром, и показавшуюся мне неожиданной.

— Именно так. В любом случае могу сказать, что мы преуспели злополучному убийству вопреки, и деньги, которые в ближайшие день-два будут пущены в оборот, до сих пор целы и невредимы.

— Спасибо, что сообщили мне это.

— Не за что. Но пришел я по другой причине. Этот Итедер подозревает меня.

— А он знает?

— Да.

— Откуда вы знаете?

— Полагаю, вы считаете меня равным по уму инспектору Итедеру, мистер Ленокс?

Ленокс невесело засмеялся.

— Да-да, боюсь, его далеко превосходят люди, много уступающие вам.

— В любом случае я подумал, что самое лучшее будет навестить вас.

— Если быть честным, — сказал Ленокс, — я не так уж уверен, что не подозреваю вас.

Ярость вспыхнула на лице Даффа мгновенно и абсолютно, но он, казалось, справился с собой.

— О чем вы?

— Почему принадлежавший вам пузырек с мышьяком был найден в комнате убитой девушки?

Гнев Даффа словно бы поугас.

— И это все? — спросил он.

— Это все, — сказал Ленокс.

— Он был связан с моей работой для комитета Королевской академии касательно запрещенных веществ. Проблема немалая. Дети, случайно съедающие сыр, предназначенный для крыс, и прочее в том же роде. Особенно в Грачевнике, где контроль не так строг. Нам необходимо пересмотреть закон о мышьяке от тысяча восемьсот шестьдесят первого года.

— Это не объясняет, почему у вас яд, мистер Дафф.

— Разве вы не понимаете то, что я вам говорю?

Ленокс внутренне вздохнул.

— Да, понимаю. Но зачем самому идти и покупать пузырек?

Дафф взмахнул рукой.

— Чтобы проверить, как легко его приобрести. Собственно, я скорее доволен, что вам удалось его проследить. Это значит, что аптекарь должен был записать мою фамилию в какой-то регистрационной книге.

— А что вы сделали с ядом после?

— У меня накопилось пузырьков десять от разных аптекарей, и я попросил экономку избавиться от них. Убийца, должно быть, получил пузырек от нее… Послушайте, вы же мне верите? Как-никак, я пришел сейчас к вам прямо поговорить на эту тему.

Ленокс задумчиво смотрел в огонь, сложив кончики пальцев.

— Это меня и озадачивает, мистер Дафф. Ведь, откровенно говоря, я вам никогда не нравился.

— Если говорить напрямик, сэр, то я считаю ваше занятие полнейшей ерундой, особенно для человека вашего происхождения.

— Именно это я и имел в виду. Почему посетить меня сейчас?

— Но, сэр, вы же должны это знать!

— Признаюсь, я в полном тупике, мистер Дафф.

— Ваш брат.

— Мой брат?

— Да, сэр Эдмунд. Человек, чье мнение я ставлю очень высоко, подобно всем в нашей стране.

Ленокс обалдел.

— Мой брат, вы сказали?

— Вот именно. Конечно же, вы понимаете, какую ценность в последние годы сэр Эдмунд обрел для партии? Люди недооценивают его, я полагаю, из-за того, что у него такой мягкий характер — но более острого ума в Парламенте не сыскать. Могу прямо сказать, что премьер-министр и кабинет не сумели бы руководить партией без его советов.

— Но он не занимает никакого поста.

— Он от всех отказывается.

— И приезжает на сессии не всегда.

— Приезжает, только когда его призывают. Не хочет признания. Но, конечно же, это не так важно, как нынешнее дело, мистер Ленокс?

Ленокс покачал головой.

— Нет-нет, разумеется, нет.

— Что мне делать с Итедером?

Ленокс, хотя еще не совсем оправился от ошеломления, сумел сказать:

— Ничего. Вообще ничего. Предоставьте его мне.

— Пусть так. — Дафф встал.

Ленокс тоже встал и проводил его в прихожую. В первый раз они обменялись рукопожатием почти теплым.

— Может быть, я вас недооценивал, — сказал Дафф.

— Может быть, — согласился Ленокс, улыбаясь. — Доброго вам дня, мистер Дафф.

— И вам того же, — сказал Дафф и вышел на улицу.

Когда он выходил, в дом ворвался легкий сквозняк и обдал Ленокса, заметно его подбодрив. Новообретенные тайны этого дела настоятельно требовали внимания, но сначала минута подумать о брате.

Насколько Ленокс себя помнил, Эдмунд отличался умом, но это качество всегда подчинялось его неизменной доброте и хорошему расположению духа. Ленокс и сам до известной степени был таким. Но кроткий Эдмунд с кровяной подливкой на галстуке? Его жизнь всегда была в первую очередь посвящена холмам Сассекса и домашнему очагу.

Тем не менее, мужчины должны служить родине, как их всегда наставлял отец, и раз Ленокс так ясно помнил этот урок, тем более его должен был помнить Эдмунд.

Ленокс вернулся в кресло и закурил трубку. Дафф… этот аспект дела заслуживал хорошего обдумывания. Однако Ленокс не мог оторваться от мысли о брате.

Только подумать, что Эдмунд сказал так мало! И отправить его на улицы в это самое утро в облачении нищего — одного из нынешних ведущих политиков, по словам Даффа! Ленокс твердо решил хорошенько нажать на брата в следующий же раз, когда они окажутся вдвоем.

## Глава 40


Приближалось время второго завтрака; Ленокс решил, что поест дома. Он попросил Грэхема о чем-нибудь незатейливом, и когда полчаса спустя вошел в столовую, то увидел говядину в соусе с горошком и картофелем, а также полбутылки вина. От вина он отказался и пил воду, потому что хотел сохранить ясность мыслей.

Когда он поел (еда была превосходной), его осенила мысль, и он вернулся к своему столу в библиотеке. Там в коробке из-под сигар он хранил мелкие предметы, улики в этом деле, открыл ее и вынул листок бумаги, тот, который нашел в комнате Даффа с записью «£? ДС?». Ему подумалось, что это, должно быть, инициалы Джека Сомса в связи с какими-то деньгами.

Или все это для отвода глаз? Нежданная откровенность Даффа с ним не укладывалась в рамки обычного, а в подобном деле все необычное настораживало. Об этом стоило поразмышлять, особенно после такого обстоятельного и слишком убедительного объяснения про мышьяк. Не мелькнул ли у него на лице страх, смешанный с очевидным гневом, когда Ленокс заговорил про пузырек? Дафф чересчур уж умен.

Еще один стук во входную дверь, но его Ленокс ожидал.

— Мистер Скэггс, — сказал Грэхем, впуская сыщика без доклада.

Скэггс был одет очень аккуратно в черный сюртук и серые брюки из толстой материи, показавшиеся жутко теплыми Леноксу, который по-прежнему искал способ избавления от своих мук в холодную погоду.

— Мистер Ленокс, — сказал Скэггс и приподнял шляпу.

— Как поживаете, милейший? И как ваша младшая дочка?

Скэггс ухмыльнулся до ушей.

— Цветет, сэр, ну, прямо-таки цветет.

— Еще бы! Заботами такой превосходной матери.

Теперь он чуть-чуть покраснел.

— Ну, да, конечно, такой женщины поискать.

— Ну, а как прошла работа, мистер Скэггс?

— Да так-сяк, думается, сэр.

— Должен сказать, я что-то не совсем вас понимаю.

— Так, мистер Ленокс, коли я правильно предположил, что вы расследуете мисс Пруденс и мистера Джека Сомса, а я это понял, потому как мистер Родерик Поттс, тот, кого вы поручили мне расследовать, проживал в доме, где они умерли, в таком случае я могу быть вам полезен или же нет. Однако, думается, я могу безоговорочно вычеркнуть его из списка подозреваемых, хотя судить об этом предоставлю вам.

— Боже мой! В любом случае это много больше, чем я надеялся, мистер Скэггс.

Вновь сыщик приподнял шляпу.

— Благодарю вас, сэр.

— На каком основании вы сделали такой вывод?

— Ну, сэр, вы дали мне поручение следить за мистером Поттсом и узнать о нем все, что сумею. Вот факты вкратце: очень богат, равнодушен к положению в обществе, собственно говоря, чурается его, чрезвычайно добр даже к самым отдаленным своим родственникам и знакомым, вдовец, одна дочь, зеница его ока, жертвует большие суммы на благотворительность, но по-прежнему занимается своими предприятиями.

— В общем и целом идеальный подозреваемый.

Скэггс ухмыльнулся.

— Угу. Во всяком случае, я прикинул, что надо бы узнать побольше. Почему, собственно, он гостил в доме?

— Вот именно.

— А потому я сам нанялся в дом к мистеру Барнарду.

— Скэггс! Не может быть!

— Да-да. Поспособствовал бал. Меня взяли временно в лакеи, и я работал до и после бала. Один из армии временной прислуги. Приятель в бюро по найму был у меня в долгу.

— Превосходно!

— И вот почему я могу сказать с абсолютной уверенностью, что мистера Сомса он не убивал. Весь вечер я следовал за мистером Поттсом и ни на секунду не спускал с него глаз.

— Скэггс, дайте пожать вашу руку. У вас блестящее будущее, знаете ли!

Они обменялись рукопожатием.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Скэггс.

— Да, но почему Поттс живет у Барнарда?

— Я прикинул было, что он мог все равно приложить руку к этому делу, а потому — и не стыжусь признаться в этом — я прибег к подслушиванию. И потому лишился места, сэр! — Они оба посмеялись. — Экономка меня застукала, и я не очень пожалел, когда под конец увидел ее спину. Но я узнал правду. Оказывается, мистер Поттс готовится отдать половину своего состояния, так как его дочка помолвлена, и он запишет эти деньги на ее имя. Она выходит замуж за фермера где-то на севере — славного парня, который напоминает мистеру Поттсу его самого. Из рабочей среды, можно сказать. Вопреки деньгам.

— Как! Не за герцога?

— Ни в коем случае. В разговоре с мистером Барнардом мистер Поттс прямо-таки яростно поносил графов и им подобных, целившихся в ухажеры. Сказал, что он выше всего этого. Фермер получил образование, как и его дочь, и вообще джентльмен, но отнюдь не граф, судя по тому, что я услышал. Сказал, что его деньги обременяют ему руки, и он насмотрелся такой бедноты вокруг себя, что счел правильным отдать их. И словно бы дал понять, что, возможно, до конца жизни еще раздаст значительный их процент. Он советовался с мистером Барнардом как с одним из ведущих финансистов страны.

— Люди — это нечто поразительное, мистер Скэггс.

— Что так, то так. И, во всяком случае, совет мистера Барнарда пришелся Поттсу совсем не по вкусу — а именно: оставить их себе. И мистер Поттс удалился крайне рассерженным, говоря, что поищет совета у кого-нибудь еще.

— Замечательно!

— Как я сказал, сэр, возможно, все это для отвода глаз, но у него не было причины полагать, что их подслушивают, и в общем и целом, он выглядит самым благородным человеком из всех, кого я видывал. Да, конечно, он жестковат. Без этого денег не наживешь, но, видите ли, мистер Ленокс, в глубине он хороший человек.

— Да, я вижу, мистер Скэггс. Безусловно.

Про себя Ленокс вспомнил, как обыскивал комнату этого человека, и ему стало тошно. Тут же ощущение это рассеялось — он вычеркнул мистера Поттса из списка подозреваемых, подумал, что можно послать подарок обрученным, и ему полегчало.

Они еще немного поговорили, затем Ленокс поблагодарил Скэггса, оплатил остальную часть его счета и пожелал ему всего хорошего. Затем — пока Скэггс шел к двери, Ленокс обратил внимание на его сапоги и подумал, что лучше сапог не видывал.

— Мистер Скэггс, если позволите… где вы находите такие сапоги?

Скэггс обернулся в недоумении, но затем сказал с улыбкой:

— А, да. На пробочной подошве, сэр, внутри обшиты теплой фланелью с добавочной резиной для сухости. Очень теплые даже в снегу. — Он приподнял шляпу. — От Лайнхена на Краун-стрит, сэр, и по очень сходной цене.

На Ленокса будто повеяло небесным блаженством. Он попрощался, улыбаясь, и, едва дверь за Скэггсом закрылась, натянул свои старые, никуда не годные сапоги, надел шубу и быстро сел в карету, сказав кучеру, пока еще помнил:

— К Лайнхену на Краун-стрит.

## Глава 41


Покончив с этим приятным делом, Ленокс отправился к Мак-Коннеллу.

— Что ты можешь мне сказать? — спросил он, едва вошел, обойдясь без «Здравствуй».

— Немного.

— Так-так.

— Пойдем наверх.

— Да, конечно.

Они поднялись в личную комнату Мак-Коннелла и прошли в дальний ее конец, где стояли четыре-пять больших столов и где доктор хранил свои инструменты и приборы, а в стенных шкафах выстроились ряды флаконов и пузырьков.

— Мистер Поттс, — сказал Мак-Коннелл, — не он. Во всяком случае, судя по мазку из его пузырька в чемодане.

— Нет?

— У него там был пузырек с очень мерзким ядом.

— Что-что?

— Ядом против насекомых. Абсолютно безвредным для людей. — Мак-Коннелл засмеялся. — Извини за шутку.

— Но зачем он ему?

— А! Я навел справки. Энтомолог-любитель, насколько я понял. Изучает букашек, знаешь ли. По-моему, он составил обзор северных водяных жуков, который опубликовала Королевская академия.

— А!

— Нож тоже ничего не дал. Относительно чистый. Никаких отпечатков пальцев, хотя в любом случае они мало что дали бы. Разумеется, измазан кровью. Никаких порошков, ничего необычного.

Ленокс вздохнул.

— Не важно, — сказал он, — я уже близок к раскрытию. Могу сказать, мне требуется еще лишь один камешек мозаики. Зато какой камешек!

— Мне очень жаль, Чарльз.

— Ничего, ничего. Ну, мне пора. — Он сунул руки в карманы пиджака и пошел назад к двери в сопровождении Мак-Коннелла.

Но тут он ощутил что-то на дне кармана.

— Погоди-ка! — Он извлек это что-то: измятый древесный лист, который нашел у двери Барнарда. — Думаю, ты не знаешь, что это такое, Томас?

— Похоже на лист растения.

Ленокс усмехнулся.

— Но ты не мог бы узнать, какого?

— Конечно. Мне потребуется примерно час. Придется заглянуть кое в какие книги. — Он указал вверх на библиотеку, опоясывающую комнату.

— Приедешь, когда установишь?

— Да, конечно, — сказал доктор.

Ленокс протянул ему лист двумя пальцами.

— Ну, так я пойду, — сказал он. — Ты найдешь меня у меня дома. Я думаю выкурить трубочку и раскрыть это дело.

— Большой замах.

— Как всегда, Томас. Ну, так до свидания.

— Провожать тебя не обязательно?

— Разумеется, нет.

Мак-Коннелл уже почти бежал к своим столам, чтобы зажать лист между двумя стеклами, когда Ленокс вышел. Он скоро нашел свою карету, пожелал доброй ночи сонному Шриву, попросив передать его поклон хозяйке дома, и отправился восвояси.

Вернувшись к себе, он снял сапоги, надел домашние туфли и уютный старый пиджак, затем, как и обещал, закурил трубку и расположился у камина в размышлении. Проблема заключалась вот в чем: он, по сути, мог очистить каждого подозреваемого от подозрений — Поттса, Даффа, Клода, Юстеса, беднягу Сомса и самого Барнарда, у которого, казалось, не было ни малейшего мотива, а к тому же и удобного случая, поскольку он оказался на месте сразу после смерти Сомса. Он попросту не сумел бы вылезти через окно и вернуться в дом с такой быстротой.

Ленокс курил трубку, ждал посетителей и размышлял. Но ощущение, что он оказался перед глухой стеной, его оставило. Теперь он чувствовал, будто, кружась, приближается к цели все ближе и ближе.

Примерно через час после его возвращения домой вошел Мак-Коннелл, раскрасневшийся от холода, но, видимо, довольный.

— Выяснил, — сказал он.

— Да, уже?

— Мне повезло, что я застал Тилни дома… Но лучше я начну сначала.

— Чашку чая или еще что-нибудь?

— Непременно. Чай я пропустил.

— Грэхем? — сказал Ленокс, и дворецкий удалился.

— Японский клен, мой милый Чарльз, называемый Acer palmatum. Редчайшее дерево здесь на Западе. Многие его листья, знаешь ли, выглядят, как обычные кленовые, но, как ты видишь, — он достал из кармана два стекла с зажатым между ними листом и отдал Леноксу, — это кружевной лист с более глубокими выемками и другого очертания.

Тут подали чай, и они оба взяли по чашке и по ломтику жареного хлеба.

— Как ты это установил?

— Заглянул к одному моему знакомому на Бонд-стрит. Ты вряд ли его знаешь. Джон Тилни. Избегает общества за исключением старейших друзей, которым всем, как и ему, уже за семьдесят, но, думается, второго такого знатока деревьев в Англии поискать. У него прямо-таки лес всяких экзотических деревьев в Толливер-Пойнт, его загородном доме. Интереснейший старик. А теперь к делу. Он говорит, что это стойкие деревья, но чувствительные к английским морозам. А потому они есть в ботанических садах только здесь, в Лондоне — причем и эти должны были сбросить листву уже несколько месяцев назад. Следовательно, кто-то сохранял этот лист по меньшей мере месяц.

— Интересно, — сказал Ленокс, а в мозгу у него закружилось колесо.

— Еще как! Понимаешь, такого я и представить себе не мог.

— Как и я.

— И, знаешь, Барнард интересуется редкими деревьями.

— Да, — сказал Ленокс раздумчиво. — И мне известно, что недавно он посетил ботанические сады. Как мог и Юстес. — Он вздохнул. — Да и кто угодно, если на то пошло.

Мак-Коннелл улыбнулся.

— Настоящая работа дарит огромное удовольствие, Чарльз. Иногда я подумываю, не вернуться ли к ней в полную меру. — Теперь он был красен от волнения, а не от холода.

Ленокс помолчал, потом сказал негромко:

— Счастлив слышать это от тебя.

— Но в любом случае мне пора. Спасибо за чай… и за все интересные проблемы этого дела, как оно ни печально.

Мак-Коннелл встал, пожал Леноксу руку и быстро вышел вон.

Ленокс провел кончиками пальцев по стеклу и совсем было погрузился в размышления, но в этот момент входная дверь снова распахнулась — она словно бы сорвалась с петель, так часто ее открывали и закрывали в этот день, — и Ленокс вышел в прихожую посмотреть, кто пришел теперь.

## Глава 42


Пришел Эдмунд.

— Чарльз! Я только что видел Мак-Коннелла.

— Да, он был тут.

— Чарльз, никогда в жизни у меня не было такого увлекательного дня.

Ленокс засмеялся.

— Да, я вижу, — сказал он.

Эдмунд все еще щеголял в смятой одежде и коричневой шапке, которыми его снабдил Ленокс, а его лицо там и сям хранило разводы сажи, придававшие ему полную неузнаваемость, как он весело заявил, а еще он покатался в каком-то мусоре, чтобы пахнуть попротивнее.

Но там, где проглядывало его настоящее лицо, щеки розовели, и он прямо-таки сиял.

— Я упустил мое призвание, Чарльз. Из меня вышел бы превосходный детектив.

— Ну, попрошайка из тебя вышел не хуже. Что ты открыл?

Эдмунд махнул рукой.

— Да ничего. Я намерен вернуться после заседания сегодня вечером. Но до чего же увлекательно! Ускользать от Итедера! А Барнард прошел совсем рядом и даже не взглянул на меня.

— Ты намерен вернуться? Я, право, не хочу причинять тебе столько хлопот, Эдмунд.

— Хлопот? Да я предпочту, чтобы Парламент сгорел дотла, чем изменить мои планы на вечер. Да, быстренько перекусить — скажем, сандвич — и вновь нести дозор. Ах, Чарльз, видел бы ты, как я объяснялся с полицейскими, которые пробовали меня прогнать! Да я бы не променял это на все деньги в фондах!

И тут это произошло: все болтающиеся нити оказались в руке Ленокса, и со всей силой своего ума, которая никогда не подводила его так, как в последние дни, он ощутил — вот оно! Крохотные кусочки мозаики, которые он собирал с таким тщанием, наконец-то сложились воедино.

— Ты все мне открыл, милый братец! — вскричал он. — Да, это может сработать. Я бы тебя расцеловал, не пахни ты так омерзительно.

Лицо сэра Эдмунда вытянулось.

— Что с тобой?

— Да ничего, ничего! — пробормотал сэр Эдмунд. — Я очень рад, Чарльз. Что я такого сказал?

— Так, пустячок, выкинь из головы.

— Значит, мне не надо туда возвращаться? Превосходно, Чарльз. Такая холодина!

Ленокс сразу все понял.

— Ах, нет, Эдмунд, — сказал он. — Ты непременно должен вернуться туда вечером. Прошу прощения за неудобства, которые тебе причиняю, но я вынужден злоупотребить твоей добротой. Жизненно необходимо, чтобы ты продолжал.

— Жизненно необходимо? Ты уверен?

— Абсолютно! Холод, конечно, лютый. У меня самого сапоги прямо-таки бумажные, но нет, мы должны идти вперед.

— Ну, хорошо, — сказал сэр Эдмунд.

— А теперь пойду и я, — сказал Ленокс, собирая свои вещи.

— Отлично, отлично, превосходно. Впрочем, не могу ли я принять ванну, как по-твоему? Твой дом ближе к Уайтхоллу.

— Разумеется, Эдмунд. И помни, я рассчитываю на твою помощь.

С торжественной серьезностью баронет сказал:

— О да, само собой. Я, безусловно, тебя не подведу.

Минуту спустя карета Ленокса загромыхала по Хэмпден-лейн и дальше, к лондонскому Вест-Энду, по заснеженным улицам сквозь густой предвечерний туман, который достигал беззвездного неба в вышине.

Вскоре он уже стучал в дверь своего друга лорда Кабота, с которым провел приятный вечер в «Путешественниках», — вечер после смерти Пру Смит. Вслед за дворецким он вошел в кабинет своего друга.

— Кабот, — сказал он, не потрудившись поздороваться, — вы ведь знакомы с архивариусом?

— Ленокс, как… ну да, знаком. Сын полковника Уоринга, старейшего моего друга.

— Он окажет вам услугу?

— Да, разумеется, все, что угодно, в пределах законности.

— Безотлагательно?

— Да, конечно. Но почему такая спешка, Ленокс? Вы здоровы? — Лорд Кабот был тверд в своих привычках, и Ленокс, который вращался в высшем свете и одновременно занимался своими детективными расследованиями, представлялся ему настоящим дервишем.

— О, вполне… Возник из мутного тумана. Вы поедете со мной?

После минуты умасливания лорд Кабот изъявил согласие, а затем не жалел времени на сборы; собственно говоря, он намеревался никуда не выходить весь день и пополнить каталог своей коллекции китайского фарфора, главной своей страсти. Каталог сильно устарел, был плохо составлен и не включал многие из замечательных приобретений последнего времени. Так он объяснил сгорающему от нетерпения Леноксу, который в минуты досуга с большим интересом слушал такие подробности.

Вскоре лорд Кабот завершил свои объяснения, а затем потратил много времени на поиски своего плаща, а затем и шляпы, пока Ленокс изнывал в молчании. Но наконец они сели в карету Ленокса и покатили в сторону Темзы, где вблизи Иглы Клеопатры находился Архив.

Это большое здание было построено из старинного римского белого камня, щеголяло мраморными колоннами и рядом стальных дверей вдоль всего фасада.

Они вошли в одну из них и спросили сына полковника Уоринга по имени Морган. Он оказался приятным молодым человеком лет тридцати, который уже занял видный пост и, как лорд Кабот заверил Ленокса по дороге, должен был достичь еще многого. Молодой мистер Уоринг сказал, что Ленокс, безусловно, может посмотреть интересующие его документы. Вскоре лорд Кабот распрощался, а Ленокс получил в свое распоряжение финансовые документы, охватывающие весь рынок за последнее столетие, которые тщательно сохранялись после того, как лопнул Мыльный Пузырь Южных Морей.

«Пузырь» был единственной причиной их сохранения на радость Леноксу. Он помнил, как его дед пересказывал ему детские воспоминания его собственного отца про «Пузырь» в начале восемнадцатого века. То, что произошло, было на редкость просто. Испанский король Филипп V впервые согласился разрешить весьма небольшому числу английских кораблей посещать порты его владений, и была создана «Компания Южных Морей» (с согласия Парламента), чтобы посылать эти корабли в эти моря.

Однако люди быстренько позабыли, что соглашение допускало туда лишь горстку кораблей, и, рисуя в воображении разработку огромных, еще не тронутых золотых запасов Чили и Перу, не говоря уж о других, пока еще не известных возможностях, они начали усердно вкладывать свои деньги. Вскоре Компания стоила уже миллионы фунтов, хотя еще не владела даже одним кораблем и не имела каких-либо конкретных целей. Самообман вкладчиков в «Компанию Южных Морей» был поистине невероятным: всего лишь надежда и мечты, пришпориваемые апломбом и алчностью других людей.

Затем в сентябре 1720 года цены на акции рухнули. Кое-кому удалось сбыть их по верхней цене, но практически все остальные продавали по нижайшей, так как спроса почти не было, а регулирования цен, разумеется, не существовало. Бедные семьи были разорены и впали в нищету. Богатые семьи увидели, как их состояния критически уменьшились. Болезненное потрясение длилось годы, а ужас перед капиталовложениями передавался от поколения к поколению. Почти все современные финансовые правила восходят к промахам этой единственной компании, так же, как и консервативность рынка царствования королевы Виктории.

Ленокс думал обо всем этом мимоходом и благодарил свою счастливую звезду за документы, которые можно было посмотреть. В помощь ему был дан молодой клерк по фамилии Трокмортин. Паренек сначала выглядел крайне недовольным, что его оторвали от обычных обязанностей, — но лишь до той минуты, пока Мартин Уоринг не велел ему пошевеливаться: он заинтересован в успехе Ленокса.

Помещение, где хранились документы, было темным, так как свет падал лишь из нескольких окошек высоко под потолком, и, хотя оно было чистым, воздух пропитался запахом затхлости. И оно было большим, набитым от пола до потолка кипами бумаги, и после начального возбуждения предстоящая ему задача оглушила Ленокса.

С трех до шести он прочесывал документы, связанные с финансовой историей «Пасифик траста». Насколько он сумел понять, эта компания занималась продажей заморских товаров в Европе по сходным ценам. Как Ост-Индская компания и ей подобные, выглядела она относительно надежной. Со времени «Закона о Мыльном Пузыре» каждая компания такого типа должна была иметь королевскую хартию, а они выдавались крайне скупо. Но Ленокса не интересовала деятельность «Пасифик траста». Он искал только имя.

Трудился он прилежно, но безуспешно. Работа была трудной, так как расположение документов менялось от алфавитного к хронологическому порядку, и к шести часам вечера даже клерк, теперь уже усердный, выдохся. А потому Ленокс отправил кучера в «Фортнум и Мейсон» за корзиной ужина, который он разделил с Трокмортином в сумрачной тишине архивного зала, расположившись за маленьким столом, на который водворились супница и кусок ростбифа — его они запивали отличным кларетом.

Трокмортин рассказал Леноксу, что помогает родителям и надеется на повышение. Высшей его целью было стать старшим клерком в какой-нибудь крупной финансовой фирме. Ленокс слушал внимательно, пока они ели десерт — сдобный персиковый пирог, а затем они с новой энергией принялись за поиски.

Десять минут спустя Ленокс обнаружил первый нужный документ. Датирован он был несколькими годами раньше, но либо попал в эту кипу по ошибке, либо по чьей-то загадочной системе. Просмотрев его, Ленокс радостно вскрикнул и попросил молодого клерка помочь ему разобраться в некоторых пунктах для пущей уверенности. Клерк подтвердил его подозрения.

— Так я и думал, так я и думал, — сказал Ленокс.

А затем удача вновь заявила о себе: всего двадцать минут спустя обнаружился другой документ, вновь подтвердивший подозрения Ленокса.

— Пожмите мне руку, молодой человек, — сказал он. — Пожмите мне руку. Мы отлично поработали — преотлично, — и нынче вечером, думается мне, вы послужили лондонскому Сити более, чем всегда.

— С гордостью пожму, мистер Ленокс, — сказал клерк. — Всегда буду счастлив поработать с вами.

Затем Ленокс ушел с бодрыми пожеланиями, а Трокмортин убрал последнюю кипу на место и отправился домой к матери и отцу, которые очень волновались и передержали ужин.

Пожалуй, следует рассказать, что Ленокс, как ни был занят, вспомнил про своего молодого друга и послал его матери две прекрасные ножки барашка и ящик своего любимого портвейна для мистера Трокмортина-старшего. И, хотя и через много лет, но последние слова клерка оказались пророческими. Он помог Леноксу в деле амулета королевы, которое имело куда большие последствия, чем обещало на первый взгляд, и прогремело при дворе после своего успешного завершения.

## Глава 43


Ленокс ехал по улицам Лондона домой в самом начале девятого. Да, все складывается один к одному, думал он. Лист, свеча, странность применения bella indigo, сплетни о финансах Сомса, подоконник, нож, воск на полу, газетные статьи и относительная безопасность золота Монетного двора. Только одно он еще не определил: личность людей, которые на него напали. Но, конечно, это тоже в свой черед выяснится.

Он сидел у камина, курил трубку и перебирал в уме кусочки мозаики так, чтобы они плотнее прилегали друг к другу. Он оттачивал грани создавшегося у него впечатления и строил дело. Оно, пожалуй, могло быть принято судом — да, могло, но приходилось уповать на признание, ведь, конечно же, адвокаты будут приглашены самые именитые. Да, ну что же, пора заехать к Итедеру, однако в первую очередь его лояльность принадлежала кому-то другому.

— Грэхем! — позвал он, и дворецкий вошел в библиотеку. — Грэхем, вы не попросите леди Джейн заглянуть сюда? Я бы навестил ее сам, но я хочу показать ей кое-что, и мне надо дождаться возвращения брата.

— Слушаю, — сказал Грэхем.

Несколько минут спустя в библиотеку вошла леди Джейн, стягивая перчатки и улыбаясь.

— Чарльз, как ты? Ты знаешь, меня ждут у герцогини. — На ней было серое вечернее платье.

— А не поехать ты не можешь?

— Во всяком случае, опоздать я могу. А что?

— Ты не присядешь?

— Ну, конечно, — сказала она и подошла к дивану. — А я заходила днем выпить чаю, но тебя не было.

— Ты не поверишь: я выполнял обязанности младшего клерка.

— Твои предлоги, чтобы избегать меня, становятся, по-моему, все абсурднее.

Он засмеялся.

— Да, пожалуй. Но больше я не буду. Я во всем разобрался.

Эта новость подействовала на леди Джейн совершенно неожиданным образом. Она побледнела и заговорила далеко не сразу. Но наконец сказала:

— Ах, Чарльз, я так благодарна.

— Да-да. Я пригласил тебя сюда, так как жду Эдмунда, но мне хотелось рассказать тебе немедленно.

— Благодарю тебя. Да, конечно. Такое облегчение! — Она вздохнула. — Так кто же это?

— Могу ли я пройтись с тобой по всему делу? К заключению я пришел только-только.

— Ну, разумеется.

Ленокс сложил кончики пальцев и попыхтел трубкой, зажатой в уголке рта. Он прищурил глаза, уставился на огонь и выждал минуту-другую, прежде чем заговорить.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Начнем с наиболее поразительного факта в этом деле.

— Как тебе угодно.

— Обычно при двух убийствах убийца либо психопат, либо второе убийство совершается для сокрытия первого.

— Особо поразительным это не кажется.

— Да, конечно, будь все именно так. Однако даже при всем моем опыте я обнаружил нечто уникальное. Первое убийство было совершено для сокрытия ВТОРОГО, то есть убийства Джека Сомса много дней спустя.

— Я не понимаю, Чарльз. Ну, не совсем.

— Видишь ли, и я не понимал. Я тебе не говорил, но в дни вслед за убийством Пру Смит я пребывал в полной растерянности: я все время оказывался в тупике, и все нити, за которые я дергал, провисали безрезультатно. Я устроил перекличку обычных мотивов, и ни один не подходил.

— Я догадывалась, — сказала леди Джейн. — Потому-то я и решила потратить некоторое время на Джорджа Барнарда.

— Ах, вот почему? Мне крайне жаль, что я понудил тебя на подобное.

— И напрасно.

— Сдвинулся с места я только после смерти Джека — и все завертелось, как обычно бывает при расследовании большинства убийств. Иными словами, к разгадке убийства Пру Смит я смог приступить только после смерти Джека, как ни печально. Сожалею, что это так, но ничего не поделаешь.

— Да, я понимаю, — сказала леди Джейн. — Но, Чарльз, все-таки КТО же это?

— Скоро доберусь. Прости, что я так тяну, но я пока еще собираю все улики воедино. Ну, хорошо. Позволь, я продолжу. Сразу же стало ясно, что список подозреваемых короток. Bella indigo безумно дорог, и к тому же, хотя я держал это при себе, есть еще одна убедительная причина, ограничившая список подозреваемых. У Мак-Коннелла ушел целый день на опознание яда, а он специалист. Этот яд мог использовать только эксперт, только опытный знаток или по меньшей мере искусный любитель.

— Или кто-то знакомый с этим любителем.

— А! Совершенно верно. Ты проницательнее, чем был я. Ну, я попросил экономку Барнарда — а также Грэхема для независимого подтверждения — определить тех, кто имел доступ к Пру Смит в соответствующее время. Список был кратчайшим: Дафф, Сомс, Юстес Брамуэлл, Барнард, Родерик Поттс, Клод Барнард и, разумеется, вся домашняя прислуга.

— Однако прислугу ты как будто отмел? — вопросительно сказала леди Джейн.

— Да. Я отмел их из-за дороговизны и неизвестности bella indigo. Перед самой смертью Сомса я подумывал заняться ими, особенно молодым человеком, помолвленным с Пру Смит, но тут появился новый след. И с этого момента все ограничивалось вышеперечисленными. Родерик Поттс не мог совершить ни того, ни другого убийства. Он в момент смерти Джека Сомса находился под непрерывным наблюдением, и, следовательно, было маловероятно, что он убил Пру. Однако сбросить его совсем со счетов я не мог вплоть до сегодняшнего утра. Я как-то упустил из вида, что Поттс очень дороден и не слишком здоров. А требовались быстрые упругие ноги и гибкое тело, чтобы бесшумно спуститься по лестнице, убить кого-то физически, а затем выскользнуть в окно. Не абсолютный вывод, но в сочетании с прочими фактами близкий к тому.

Леди Джейн терпеливо слушала эти объяснения.

Ленокс откинулся на спинку и пожевал мундштук трубки, прежде чем продолжить.

— После Поттса у нас есть Дафф. Признаюсь, я подозревал его с самого начала. То, что в его распоряжении был пузырек мышьяка, одновременно представлялось как изобличительным, так и до невозможности простым. И как раз нынче утром он посетил меня, что, в зависимости от точки зрения, либо полностью доказывало его непричастность, либо делало его главным моим подозреваемым. Думается, не снизойди на меня нечто вроде прозрения, я бы пошел по его следу, но это оказалось ненужным. И мне в голову пришло еще кое-что. Я говорил тебе о дорогостоящем имуществе, спрятанном в доме Барнарда. И Дафф находился там, чтобы его оберегать. Так он мне сказал, а подобная ложь столь легко поддавалась разоблачению, что должна была быть правдой. Ведь убей он двух людей, чтобы украсть задуманное, а затем и укради, так даже Итедер подумал бы в первую очередь на него. Нет, полагаю, это осталось бы невероятным, даже если бы я не раскрыл дела.

Итак, у нас теперь всего четверо: Джек Сомс, Клод Барнард, Юстес Брамуэлл и наш добрый знакомый, леди Джейн, Джордж Барнард. Исключим Джека Сомса, и у нас остаются три имени. Если хочешь, можешь назвать меня глупцом, каких свет не видывал, поскольку мне с самого начала следовало свести дело к этим четверым, и даже, когда я это сделал, выбрал я из них Джека Сомса. Поразительное слабоумие! Мое единственное оправдание — вывернутый наизнанку мотив. Итак, кто это? Теперь я скажу тебе…

Но открытие пришлось отложить по меньшей мере на несколько минут. В библиотеку — явно с чем-то новеньким, — запыхавшись, ворвался сэр Эдмунд, как и утром, в своем непривлекательном одеянии.

— Чарльз… Чарльз… — сказал он, отдуваясь. — Я его видел… он посмотрел… я укрылся от его взгляда… откуда он мог видеть…

Он выпрямился, так как совсем изогнулся, и взял себя в руки. Ленокс тоже уже встал и теперь похлопал брата по спине.

— Превосходно! Превосходно!

— Я был…

— Можно я догадаюсь?

Эдмунд посмотрел на него с изумлением.

— Да, конечно.

— В комнату вошел человек, двигаясь очень быстро, и встал на колени на полу.

— Ну, да! — Эдмунд вытаращил глаза.

— Он заглянул под кровать, а потом несколько раз провел ладонью по полу.

— Да, опять верно!

— Потом он встал в сильной растерянности, может быть, даже постоял так, а затем выбежал вон, будто от удара молнии.

— Ты из меня дурака сделал, Чарльз?

— Что ты, Эдмунд! Да ни за что на свете!

— Значит, ты знаешь, кем был этот человек?

— Думается, да. Это был Клод Барнард?

Эдмунд посмотрел на него в полном изумлении.

— Да… да, он самый.

## Глава 44


Трое старых друзей сидели на двух кожаных диванах посреди леноксовой библиотеки с Грэхемом на заднем плане. Снаружи стоял лютый холод, но в камине бурно пылал огонь, и в комнате веяло приятным теплом.

Эдмунд и леди Джейн сидели напротив Ленокса, который весь вечер напролет нетерпеливо притоптывал ногой и каждые несколько минут вскакивал, чтобы навести порядок на книжной полке или помешать в камине. И Эдмунд, и леди Джейн привыкли видеть его таким при развязке дела: чуть-чуть нервным, чуть-чуть догматичным, проверяющим и перепроверяющим известные ему факты.

Тем не менее, Эдмунда мучило разочарование, и после секунды тишины он сказал страдальчески:

— Полагаю, моя работа оказалась бесполезной. Ничего-ничего, Чарльз, — добавил он, когда Ленокс протянул ему руку. — Было очень увлекательно. На большой палец.

— Бесполезной, Эдмунд? Не сердись. С моей стороны было нехорошо отнять у тебя твою историю, но я был слишком увлечен. А что до бесполезности, я весь прошлый час ломал голову, как поддержать эти обвинения в суде. Бесполезно! Не думаю, что все газеты могли бы за год сообщить мне лучшую новость! Получить твое подтверждение, причем неопровержимое!

— Правда? — сказал Эдмунд, чуть ободрившись.

— Да оно бесценно, милый братец.

— Это было волнующе.

— Ничто, ничто, кроме полного признания, не могло бы помочь мне больше. Когда я отправил тебя на улицу, я как раз надеялся, что ты сумеешь увидеть что-нибудь в таком роде.

Эдмунд теперь совсем воспрянул духом и повернулся к леди Джейн.

— Ах, Джейн, — сказал он (потому что тоже рос с ней), — ты бы поразилась, увидев меня там! Переодетым до неузнаваемости.

Леди Джейн, которая уже давно созерцала костюм Эдмунда, сказала с гримаской:

— Говорю это на правах твоего старейшего друга, Эдмунд. Ты выглядишь не наилучшим образом.

— Возможно, возможно, но оно того стоило.

Она улыбнулась, потом повернулась к Леноксу и сказала:

— Значит, это был Клод?

Эдмунд кивнул, но Ленокс предостерегающе поднял палец.

— Нет, — сказал он. — Нет, не совсем.

И Эдмунд, который — бедняга! — перенес за прошедшие минуты много взлетов и падений, пробормотал с некоторой растерянностью:

— Как так? О чем ты?

— Клод, как ты, наверное, помнишь, Эдмунд, по твоему же собственному свидетельству, на балу имел полное алиби.

— Я мог и ошибиться, — сказал Эдмунд.

— Ты не ошибся. Клод не убивал Джека Сомса.

— Черт! — воскликнул Эдмунд.

— Клод хладнокровно отравил Пруденс Смит, а вот его двоюродный брат, Юстес Брамуэлл, убил Джека Сомса, тоже хладнокровно, во время бала.

В последовавшем молчании леди Джейн и Эдмунд сидели, застыв в абсолютной неподвижности, а Ленокс, который, правду сказать, имел склонность к драматическим эффектам, направился к столу, взял щепоть табака из сигаретницы и снова раскурил трубку, прежде чем вернуться на диван.

— По раздельности? — наконец сказал Эдмунд.

— Нет. В полной согласованности. Настолько, что у каждого было полное алиби касательно одного из убийств, что на некоторое время и сбило меня со следа. А будь дело предоставлено Итедеру, полагаю, Ярд остался бы с носом. На редкость умные ребята, и умный план. Я сталкивался с подобным и раньше — братья Олхоффен. Обычно один — главарь и уговаривает второго.

Леди Джейн все еще молчала, и Ленокс осознал, что на краткую минуту забыл, почему он вообще оказался втянутым в это дело.

— Прости, Джейн, — сказал он.

После паузы она отозвалась:

— Нет, я благодарна тебе.

— Лучше, что оно раскрыто.

— Да, конечно, — согласилась она.

Некоторое время все трое молчали. Наконец леди Джейн снова заговорила:

— Как ты это определил?

Теперь Ленокс встал и начал расхаживать по комнате, отвечая на ее вопрос, пока она и Эдмунд продолжали сидеть, а Грэхем все так же стоял у двери.

— Все было очень неясно, крайне неясно, но, как я уже говорил, Эдмунд, сегодня утром я сузил круг подозреваемых до двух кузенов и их дяди. И тогда, как обычно в таких случаях, серии мелких и не таких уж мелких подробностей начали складываться воедино у меня в уме. Я нашел древесный лист, редкий лист, там, где ему никак не следовало находиться — вблизи от подоконника окна Пру Смит, из которого выпрыгнул Юстес, убив Сомса, а позднее я вспомнил, что при моей первой с ним встрече я заметил, что из его кармана торчат веточки и листья. Такое часто можно видеть у ботаников, когда они собирают образчики, и потому тогда я не придал этому никакого значения. Но позднее припомнил.

— Но это мог быть и Барнард, — сказала леди Джейн. — Ты помнишь, как он сводил меня в ботанические сады?

— Да, ты права. Это несколько осложнило дело. Но другие улики помогли покончить с этой путаницей.

— Какие другие улики? — спросил Эдмунд.

— Свеча. Я сразу заметил, что в комнате Пру Смит была свеча, ни разу не зажигавшаяся. Грэхем, напомните мне, что вам сказала горничная.

— Она сказала, сэр, что экономка выдает новые свечи очень скупо.

— Вот именно. Сведение не просто полезное, но многозначительное. Только потому, что вы узнали это, Грэхем, несколько позже я, случайно увидев Клода с расстегнутой манжетой, обратил внимание на маленький ожог выше запястья.

— Пру и Клод, должно быть, подрались, — осторожно предположил Грэхем. — Пятна воска на полу, сэр, — добавил он, словно спохватившись.

— Вот именно. Мы с Мак-Коннеллом обнаружили пятна воска на полу комнаты Пру Смит. Теперь я полагаю, что умерла она, поскольку подслушала, как Клод и Юстес говорили про Сомса, и вступила в конфликт с Клодом, с которым была близка. Во время ссоры они, возможно, схватились и сметали на пол всякие вещи, включая, как согласен Грэхем, свечу, обрызгавшую воском пол и обжегшую Клода. Быть может, перед тем Пру держала свечу, чтобы посветить им. В любом случае двое молодцов увидели в этом улику — в сломавшейся свече — и заменили ее. Разумеется, живя наверху, они могли иметь столько свечей, сколько им требовалось.

— Но если между ними произошла драка, — сказал Эдмунд, — то использование яда не было ли слишком уж окольным способом?

— Ты прав, — сказал Ленокс. — Полагаю, Клод уговорил ее на какое-то время придержать язык. Предположу, что она с неохотой согласилась и тем дала им достаточно времени отравить ее. Между прочим, я нашел еще кое-что подозрительное: носовой платок под кроватью в комнате Юстеса: он пахнул перечной мятой и воском, возможно, из-за частичек воска на нем. Предполагаю, Юстес вытер руку кузена его собственным платком, а затем припрятал платок, зная, что у него нерушимое алиби касательно убийства Пру Смит — на случай, если ему понадобится шантажировать Клода, а то и выдать его полиции с платком в качестве улики.

А затем добавилось еще кое-что — молодой Хилари, член Парламента (я сидел рядом с ним на балу), упомянул мимоходом, что Клод и Юстес, члены его клуба, вроде бы близки — не разлей вода. Вспомнил я его слова совсем недавно. Кроме того, он упомянул (но какое-то время спустя, и я не уловил связи), что оба они теперь при деньгах.

Мне бы следовало обратить внимание на это сразу, и тогда бы я заметил еще многое. Их алиби были слишком уж безупречными. Сначала услышать, что Юстес писал картину, всецело и надолго погрузившись в это занятие столь увлеченно, что подчеркнуто ни разу комнату не покидал, а затем услышать от него на следующий день, что он кое-как наляпал оставшуюся краску? Почему он сначала был таким требовательным к себе, а затем таким небрежным? Ради нерушимого алиби, сохранять которое на другой день не требовалось. Мне, право же, следовало заметить это тогда же. Всякий раз, когда алиби выглядит непробиваемым, его необходимо расследовать.

— То же относится и к Клоду, — сказал Эдмунд. — Пожалуй, следить за ним было слишком уж легко.

— Вероятно, ты прав. Хотя действовал ты безупречно, они, по твоим словам, заметили твое внимание. Насколько помнится, он строил тебе рожи.

— Совершенно верно, — сказал Эдмунд.

— Однако это как-то не согласуется, — сказала леди Джейн. — Зачем сообщать Эдмунду, что они его заметили?

— Чрезмерная уверенность в себе, — сказал Эдмунд.

— Верно, — продолжал Ленокс. — Когда они на секунду встретились, и Клод ударил Юстеса, они, видимо, мгновенно составили план: Клод облегчит слежку за собой, а Юстес тихо исчезнет. В конце-то концов, у Юстеса было его алиби, а под подозрением находился Клод. Но не принимай к сердцу, Эдмунд. Они одурачили меня с куда большей легкостью, чем тебя.

Ленокс задумчиво постучал трубкой по ладони.

— Но зачем? — продолжал он. — Зачем все это? Зачем убивать Сомса и даже убить кого-то еще, чтобы подобраться к Сомсу? Какой властью он обладал? Я пришел к выводу, что ценность в доме Барнарда было бы крайне трудно унести, а именно это в первую очередь заботит взломщика — вспомните непреходящую популярность бриллиантов! — и что убийство Пру Смит и Джека Сомса ни на йоту не разрешило бы эту проблему. Как, по-твоему, Эдмунд?

— Абсолютно верно, — сказал Эдмунд. — Особенно в доме, полном народа. Ведь через дом должны были бы незаметно пройти двадцать человек. И бал не слишком подходящее время для этого.

— Вот именно. Так зачем же? Во-первых, нам известно, что Клод и Юстес принадлежат к совсем небогатым ветвям семьи. Однако, как оба с охотой признались, они по достижении совершеннолетия получили от дяди по десять тысяч фунтов. И были обеспечены финансово. Подозреваю, что Барнард точно так же обеспечил брата и сестру. Он большой гордец и, подозреваю, поддерживал их не столько по доброте душевной, сколько ради того, чтобы ему не кололи глаза бедностью его родственников.

— Помнится, он мне говорил, что его племянники обеспечены на всю жизнь, — сказала леди Джейн.

— Да? Совершенно в его духе. Но так или иначе, у обоих племянников имелись деньги. Юстес сказал, что свои вложил в железнодорожный фонд под четыре процента, а Клод сказал, что нашел выгодное помещение капитала в Америке. Вот так. Несомненно, они могли ожидать побольше после смерти Барнарда — но, думается, ни тот, ни другой не хотел до тех пор трудиться в поте лица. Заметьте, они все еще живут у него, хотя обычно молодым людям не терпится обзавестись собственным кровом. Это факт, который следует придержать. Я скоро вернусь к нему.

Что дальше? Я рекомендовал Итедеру проглядеть газеты с оповещениями о смерти Сомса, а он безмятежно проигнорировал мой совет. Как легко угадать, в моих построениях они стали ключом к делу.

Почему, хотя он располагал достаточными средствами, люди поговаривали, будто Джек Сомс разорен? Кто пустил этот слух? Я прикинул, что это маневр для отвода глаз. Слух пустили наши молодцы. Полагаю, они начали с дяди, который, как хорошо известно нам троим, любит посплетничать после бокала вина. Они к тому же знали, — он взглянул на Эдмунда, — что под одной крышей с ними находится эта ценная вещь. Быть может, Пру Смит за несколько недель до бала проведала про их план украсть ее и молчала только из-за уговоров Клода, и они решили, что это слишком рискованно.

— Почему вы сразу не заподозрили Клода, если мне дозволено спросить, сэр?

(Это был Грэхем.)

— Они разыграли это очень умно. Пока Сомс еще не был убит, им требовался способ снять подозрения с Клода, у которого не будет алиби для убийства Пру Смит. То ли чувство юмора, то ли они предвидели, что Сомс поведет себя глупо и доверчиво, но, подозреваю, что они подтолкнули Итедера (и меня) заподозрить Сомса. Они пустили сплетни, что он разорен, зная, что ум детектива всегда нацелен на поиски мотива. А фактически реальным мотивом вовсе не была ценность в доме Барнарда, из-за которой я заплутался еще больше и оставил племянникам предостаточную свободу рук, пока они не убили Сомса, успев к тому времени запастись алиби.

Но это лишь прикидки. Вернемся к фактам. Сомневаюсь, что так уж много людей прочли в «Пост», что на самом деле Сомс вовсе не был разорен, но я-то прочел. И, что важнее, полагаю, вы все читали некролог в «Таймс». Припомните его — или любые в респектабельных газетах. Они все подчеркивали одно и то же: спортивные успехи, труды в Парламенте, положение в обществе и его НЕДАВНЮЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В ПРАВЛЕНИИ «ПАСИФИК ТРАСТ». Это последнее, как я понял сегодня, и было самым важным. И подсказал мне это ты, Эдмунд.

— Как это я умудрился?

— Ты сказал, что не променял бы что-то там НА ВСЕ ДЕНЬГИ В ФОНДАХ. И я увидел, что все время не замечал простейшей улики. Ценность в доме Барнарда, как я уже сказал, не была причиной преступления. За ним стоял «Пасифик траст».

Для меня это хороший урок. Оказывается, голосование в правлении «Пасифик» последние полгода крайне занимало финансовый мир. Грэхем, вы пытались подтолкнуть меня ознакомиться с этим — тем больше вам чести. Мне следовало прислушаться к вам.

— Я рекомендовал это по неверной причине, сэр.

— Но вы что-то почувствовали. Я редко читаю финансовые новости. Возможно, считаю себя даже выше этого, если быть честным, — Сити и все такое прочее. Колоссальная ошибка, которую я заметил только по милости Господней. С этого дня я буду читать финансовые газеты от первой до последней строчки. Грэхем, принуждайте меня, если я начну увиливать, хорошо?

— Слушаю, сэр, — сказал Грэхем, чуть приподняв брови и с легкой улыбкой на губах.

— «Пасифик траст»… Ну, не стану докучать вам подробностями. Эта компания очень преуспевала, и акционеры получали положенные дивиденды, а цена акций утроилась. Однако число акционеров очень МАЛО. Минимум капиталовложения составлял восемнадцать тысяч фунтов. Ну, а в Англии лишь немногие располагают восемнадцатью тысячами фунтов, и еще меньше таких, кто имеет достаточно сверх означенной суммы, чтобы пуститься в подобную спекуляцию. И вот тут-то и возникает Сомс. Достаточно сказать, что он заседал в правлении и примерно месяц назад ему принадлежал решающий голос в постановлении, определяющем дальнейшую судьбу компании.

В банке накопились доходы, так распределить ли их между акционерами или пустить в оборот? Распределение означало, что вклад в восемнадцать тысяч превратится в чистые сто восемьдесят тысяч, не считая уже полученных дивидендов. Однако тогда компания по сути прекратит существование, и акции не будут стоить практически ничего. Тем не менее, многие акционеры склонялись к этому варианту.

Если же пустить их в оборот, «Пасифик траст» стала бы одной из богатейших компаний в Англии. Вклад в восемнадцать тысяч означал бы выплату первоначальных восемнадцати тысяч, и акционеры сохранили бы свои акции, которые во мгновение ока обрели бы большую ценность, которая продолжала бы расти и расти. Однако ближайшую выплату акционеры получили бы, скажем, лет через двадцать или тридцать.

Буквально каждый сторонний наблюдатель отдавал предпочтение второму варианту, указывая, что за такой срок новообретенное богатство далеко превзойдет даже заманчивые сто восемьдесят тысяч. Голос Сомса, как я упомянул, был решающим. Компания постановила выплатить восемнадцать тысяч фунтов и укрепить статус «Пасифик траста» — выбор, означавший долгосрочную стабильность.

Собственно, выбор был хорош во всех отношениях. Благодаря голосу Сомса каждый вкладчик получал назад свой начальный вклад и сохранял акции, которые в конечном счете станут неизмеримо более ценными. Мало-помалу большинство акционеров приняли свершившийся факт. За исключением двоих — Клода и Юстеса.

— ЧТО-О? — почти хором сказали Эдмунд и леди Джейн.

— Полученные от дяди двадцать тысяч фунтов они вложили в «Пасифик». Я весь день провел, просматривая документацию «Пасифик», и наконец нашел то, что думал найти: сертификат совместного владения. Они вложили деньги вместе четыре года назад — совместно, что допускается правилами компании. А вовсе не вложили их, как утверждали, в четырехпроцентные ценные бумаги и в некую американскую компанию соответственно. А где ложь, там и мотив.

— Но откуда они так много знали про финансы? — спросила леди Джейн. — Им помог дядя?

— Подозреваю, что инициатива принадлежала Юстесу. Клод был не против спекульнуть, но он мне видится именно таким, а Юстес, мне кажется, жаждет вести жизнь джентльмена. И он умен. Его злит ощущение неравенства, порожденное в нем богатым дядей. Как и Клода. Сто тысяч фунтов от «Пасифик траст», принося чистых пять тысяч годового дохода, обеспечили бы им обоим возможность никогда больше не зарабатывать своим трудом до конца их дней, а вы согласитесь, что сумма весьма приличная для кого бы то ни было.

Но если бы они получили по десять тысяч каждый без всякой гарантии получить что-либо еще в ближайшие десятилетия, они оказались бы прочно на мели. Большинство людей в Англии смогли бы прожить на такую сумму всю жизнь. Но не два молодых джентльмена со вкусом к лондонской роскоши, когда некие юные аристократы живут на содержании в семь тысяч годовых, получая их поквартально.

— Марчмейнским мальчикам выплачивается и побольше, — прожурчала леди Джейн.

— Вот именно. Такая сумма отнюдь не гарантировала привольную жизнь ни тому, ни другому. Недурные деньги, но не такие, какие позволили бы им постреливать птиц, иметь несколько породистых лошадей, путешествовать, жить в Лондоне и за городом, вступить в брак, который поднял бы их социальный статус — с титулованными невестами, например. Вот чего, подозреваю, хотели они оба.

— Должно быть, они узнали, как намерен проголосовать Сомс, когда он начал охранять золото, бедняга, — сказал Эдмунд.

— Думаю, ты прав. Они, конечно, тщательно следили за голосованием и, кроме того, знали, как я почерпнул из «Таймс» после смерти Сомса, что следующая вакансия в правлении практически обещана Джеймсу Мейтленду как одному из главных вкладчиков компании и что он склонялся к выбору более непосредственной выгоды для вкладчиков.

Что произошло затем, мы знаем. Они планировали убить Сомса в благоприятных условиях бала, который обеспечил бы сумятицу любому происшествию. И с готовым фальшивым следом из-за ценной вещи в доме Барнарда, непременно собьющим с толку любого сыщика. Пру Смит, работавшая наверху, видимо, была там в разгар утра, когда слуги перекусывают, а другие обитатели дома отсутствуют до времени второго завтрака. Думаю, она ускользнула наверх навестить Клода. Клод и Юстес, полагавшие, что вокруг никого нет, каким-то образом обнаружили, что ошиблись. Они умиротворили Пру Смит, улестили, запугали, не знаю, как именно, но тем или иным способом убедили ее промолчать. Теперь, подумав, я полагаю, они, наверное, сказали ей, что просто фантазировали вслух о том, чего ни в коем случае не собираются сделать. А ей хотелось верить Клоду. Не следовало, конечно, но, думаю, что было именно так.

Вот, пожалуй, и все. Полагаю, особенной опасности, что молодцы покинут Лондон, нет. Они думают — в частности, из-за путаницы, которую создает Юстес, — что им все сошло с рук. В конце-то концов, у обоих есть алиби. Но мы-то знаем, что их алиби не выдержат проверки — а приключение Эдмунда сегодня вечером доказывает это безоговорочно. Вот почему я и отправил тебя туда, милый братец.

И у леди Джейн, и у Эдмунда нашлось несколько вопросов, на которые Ленокс ответил, либо постарался найти наиболее вероятный ответ. Наконец, когда их любопытство было удовлетворено, детектив встал.

— Будьте так добры, пошлите записки Итедеру и доктору Мак-Коннеллу с просьбой заглянуть сюда сегодня вечером, — попросил он Грэхема.

— Я пошлю их незамедлительно, сэр.

## Глава 45


Вскоре Эдмунд поднялся наверх, чтобы принять горячую ванну, пока Ленокс показывал леди Джейн новую заказанную им карту. Карту Персии. Он отправится на юг из Исфагана в Шираз, сообщил он ей. Она засмеялась и предположила, что это долгое путешествие и что-нибудь ему да помешает, но он упрямо отказывался допустить этот факт. Он сказал, что наймет гида, и что они с Грэхемом сядут в горный поезд, новый и по-настоящему скорый. Он спросил, а не хочет ли она поехать, и она сказала, нет. Спасибо, но что она с нетерпением ждет дня, когда они вместе отправятся в Италию, в чем давно уже поклялись. Именно там она провела свой медовый месяц.

— Ах, Чарльз… Венеция! Ты когда-нибудь бывал там?

— Нет, только в Риме.

— Она изумительна. И Флоренция, Сиена… как живо я помню все это.

Он улыбался, слушая, как она говорит ему о местах, которые объездила, когда была юной и замужней, но думал он совсем о другом: о том, как думает, что никогда еще она не была столь красивой, даже когда он видел ее на свадьбе, всего лишь двадцатилетней и сияющей.

Вскоре Эдмунд спустился вниз, заметно более чистый и счастливый. Он тоже поглядел на карту Персии и высказал мнение, что, может быть, на этот раз его брат, и правда, отправится в путешествие.

В дверь постучали в тот момент, когда Ленокс бережно сложил карту и поместил ее в старую подставку для зонтиков. У входной двери он столкнулся с Грэхемом и сказал, что сам ее откроет, ожидая увидеть Мак-Коннелла или Итедера.

Но на крыльце, слегка заснеженный, с глазами, налитыми кровью, стоял Клод Барнард.

— Мистер Ленокс? Могу я поговорить с вами?

— Ну, да, — ответил Ленокс в полной растерянности. — Грэхем, пожалуйста, проводите мистера Барнарда в малую гостиную. Я сейчас же к вам присоединюсь, — сказал он Клоду.

Он поспешил в библиотеку.

— Пришел Клод Барнард, — предупредил он, не давая им времени опомниться. — Джейн, ты останешься тут или вернешься домой, как сочтешь нужным. Эдмунд, а ты встань у двери малой гостиной, будь так добр. В случае, если он прибегнет к насилию, я дам знать нашим старым посвистом. — Это был птичий посвист, которым они пользовались в детстве. Он мог означать «берегись!», или «я тут», или «на помощь!».

— Да, конечно, — сказал Эдмунд. — Конечно.

— Я бы пригласил тебя внутрь, но он может выйти из равновесия.

— Тем более причин сделать так, Чарльз.

— Нет. С твоего разрешения, я абсолютно против.

Эдмунд пожал плечами. И минуту спустя Ленокс вошел в малую гостиную, а Эдмунд встал у двери.

Войдя, Ленокс немного помедлил. Комната была небольшой, редко используемой, полной ошибок: неудобные кресла, неудачно задуманное бюро, посредственная картина. Единственным ее достоинством было окно, выходившее в сад за домом. Там и стоял Клод, куря сигарету, засунув другую руку в карман пиджака.

Он выглядел печальным и заметно осунувшимся даже за последние два-три дня. Он не услышал, как вошел Ленокс, и несколько секунд Ленокс смотрел на него с грустью. Жалости он, конечно, почти не испытывал, но обаяние молодого человека сменилось меланхолией.

— Мистер Барнард? — наконец сказал Ленокс.

Клод обернулся.

— А, мистер Ленокс! Холодный сегодня выдался денек, верно?

Наступило молчание.

— Не угодно ли присесть?

Клод кивнул, и лицом друг к другу они оба опустились в уродливые кресла, набитые конским волосом.

— Боюсь, я не могу сделать комплимент вашему вкусу, мистер Ленокс.

— Я редко захожу в эту комнату.

— А… вот что.

— Чем я могу помочь вам, мистер Барнард?

Клод горько засмеялся.

— Помочь мне? Ну-ну.

— Мне выразиться иначе? Что вы хотите сказать мне?

— У меня ощущение, будто я живу во сне, мистер Ленокс. Все обернулось так… так скверно.

— Да, именно так, — сказал Ленокс.

Клод резко вскинул голову.

— Я не уверен, что, собственно, вам известно.

— Напротив, мне известно все.

Теперь молодой человек посмотрел на него с удивлением.

— Все? Но, конечно же, нет.

— Да, уверяю вас.

— Так не скажете ли?

— Вы и ваш кузен Юстес убили Пруденс Смит и Джека Сомса, чтобы получить полные дивиденды по вашим акциям «Пасифик траст».

Клод тряхнул головой.

— Да, вижу, что так. — Он вздохнул. — Моим единственным утешением было прийти к вам по собственной воле, а теперь я лишился и его.

— Напротив, — сказал мистер Ленокс. — Вы поступили именно так. Ведь вы легко могли бы находиться сейчас по ту сторону Ла-Манша. Однако это ни в коей мере не искупление.

— Искупление? Говорю же вам… — Он умолк и закурил новую сигарету. Немного погодя он заговорил снова: — Да, я пришел к вам по собственной доброй воле. Не сомневаюсь, что мне висеть. Но что угодно, лишь бы не жить в этом кошмаре ни минутой дольше.

— Инициатором был Юстес.

— Юстес… Юстес… Вы бы не поверили, мистер Ленокс, но вопреки всем его занудным мнениям и неприятным манерам он способен быть убедительнее всех в мире.

— Лучше начните сначала, — перебил Ленокс.

Клод пыхнул сигаретой.

— Если вы знаете все, не вижу, зачем мне надо унижаться и рассказывать.

Ленокс расслышал ноту упрямства в голосе молодого человека и вместо того, чтобы читать ему нотацию, сказал мягко, но категорически:

— Все началось с вашего дяди, не так ли?

Клод растерянно посмотрел на него.

— Да, — начал он медленно. — Полагаю, это правда. Дядя Джордж. — Внезапно, будто пришпоренный мыслью, что его выслушают сочувственно, он разразился потоком слов. — Вы не поверите. Он… он прямо-таки жесток с членами нашей семьи, если на то пошло. Дал нам деньги, чтобы не оказаться в неловком положении, знаете ли, а потом колол этим глаза нам всем, стравливал нас между собой. Сделал наших родителей врагами. Вот почему мы с Юстесом сблизились: мы его ненавидели.

— Продолжайте, — сказал Ленокс.

— Полагаю, объективно он был к нам добр: снабжал нас карманными деньгами, платил за университет, позволил нам жить у него, как нам было удобно. Но не могу передать его постоянные упоминания и наедине с нами, и в обществе о том, скольким мы ему обязаны. Это было ужасно.

— А затем он дал вам деньги, ведь так?

Будто осознав, что был слишком откровенен, Клод угрюмо замедлил свою речь.

— Да, он дал нам некоторую сумму.

— И что вы с ней сделали?

— Думаю, вы уже знаете.

— Однако вы можете объяснить, что чувствовали. Я знаю только факты.

Вновь поощренный к откровенности, Клод сказал:

— Он дал нам по десять тысяч каждому. И вот тогда Юстес пришел ко мне.

— Он пришел к вам?

— Нас объединяла наша неприязнь к дяде, но все равно мне мой кузен не нравился. Тем не менее, он был неотразим. Сказал, что нашел для нас способ разбогатеть, для нас обоих, а мы оба знали, что в подобных вещах он большой дока. По-моему, он заправлял бюджетом своей собственной семьи лет с шести-семи, уберег их от страшного перепада от богатства к бедности, который испытал я. Видите ли, наш дядя уделял свою помощь, когда и как ему вздумается. — По лицу Клода скользнула тень его детского гнева.

Ленокс опять, скрыто его подталкивая, сказал:

— Значит, он нарисовал вам радужную картину?

— Он меня убедил. Сказал, что нам больше никогда не надо будет работать. И, конечно, он был прав. Даже согласись мы с решением правления, то, разумно распоряжаясь деньгами, мы вполне могли бы жить на то, чем располагали, не говоря уж о росте цены акций. Но, понимаете, он задурил мне голову грезами о неограниченном богатстве… — Клод раздавил сигарету о подоконник открытого окна и запустил руку в волосы. — Десять тысяч фунтов ни в какое сравнение с ним не шли.

— Насколько понимаю, были долги, — сказал Ленокс, предлагая Клоду новую сигарету.

— К чему тянуть, — с горечью ответил Клод. — Ведь вы уже знаете. Я много пил, влез в карточные долги, а неоплаченных счетов накопилось столько, что волей-неволей мне пришлось бы поужаться. Из десяти тысяч фунтов у меня осталось бы от силы три-четыре тысячи. Конечно, большая сумма, но недостаточная, чтобы жить так, как я хотел жить… Или нет. Как я хотел бы показать дяде Барнарду: вот, как я живу! — Вновь по его лицу скользнула та же тень гнева. — Даже во всем себе отказывая, я израсходовал бы их за пять лет.

Ленокс понимал, что наступил момент, требующий большого такта.

— И Юстес предложил выход…

Клод промолчал, но затем кивнул.

— Да, он меня убедил. Сказал, что, убрав Сомса из правления, мы будем богаты, и конец всем моим тревогам, тревогам моей семьи, всем ехидствам дяди Барнарда. В один присест по сто тысяч каждому.

— Сначала об убийстве речи не было, ведь так?

— В начале не было. Сперва мы просто распустили слухи, что Сомс — пьяница и остался без гроша. Мы думали, что, может, его выведут из правления, в согласии с общественным мнением. Боюсь, мы сильно подпортили ему жизнь, бедняге. — Говоря это, он взглянул на Ленокса почти с вызовом, но лицо детектива сохраняло невозмутимость. Клод продолжал, будто рухнула плотина. — Ничего не получилось, и, понимаете, мало-помалу Юстес убедил меня, что от этого зависят самые наши жизни. Как я вам уже сказал, происходило это будто во сне: убить кого-то, спрашиваю вас? У меня было достаточно денег, друзей хоть отбавляй, богатый дядюшка, пусть и тиран — так как же меня удалось уговорить? Какое безумие! Но до меня дошло только после смерти Пру… а тогда уж от этого зависела самая моя жизнь. Я не мог пойти на попятный, твердил Юстес.

— Продолжайте.

— Нет. Я и так уж наговорил лишнего. Я даже не знаю, какую помощь вы можете мне оказать. — Он стоял у окна, продолжая курить.

Ленокс почти прошептал:

— Наверное, это было нелегко — убить девушку, которую вы знали… которая, возможно, вам нравилась.

— Нравилась? — угрюмо сказал Клод, быстро оборачиваясь к Леноксу. — Да, она мне нравилась, это правда… Помните, как я ужинал один наверху в «Скачках»? Я думаю, именно тогда я по-настоящему понял, что произошло. Когда я очнулся, то в первый раз увидел, каким коварным, жутким человеком был мой кузен… был на самом деле. И меня охватила такая тоска! Это не оправдание, нет, но это правда.

— Что значит: вы очнулись?

— Понимаете, когда я убил Пру, я этого на самом деле не понимал. Юстес дал мне какой-то яд, он его выцыганил у нашего дяди, и еще пузырек с ядом для отвода глаз из комнаты экономки. — Ленокс кивнул сам себе. — Он ведь знает ботанику и пользовался им для растений. А мне откуда было знать? Я Оксфорд еле окончил со степенью третьего класса. Она, думается мне, слышала, как мы говорили про Сомса. И бедняжка Пру настолько доверяла мне, что решила поговорить со мной напрямик. — Он раздавил сигарету и взял новую, предложенную Леноксом. — Он не казался реальным, этот яд. Я как-то не связывал его со смертью Пру, хоть это и звучит странно. Такой маленький пузырек, будто с лекарством.

— Но вы же дрались, не так ли?

— Дрались?

— И вам требовалось заставить ее молчать достаточно долго, чтобы успеть отравить ее после драки. — Заметив, что Клод намерен возразить, Ленокс добавил чуть более резко: — Послушайте, была борьба, в которой вы обожглись.

— Да, вижу, вы, и правда, знаете все. Мы действительно сцепились. Шепотом, чтобы нас не услышали. Но она была жутко рассержена. И я действительно обжегся. Но под конец я убедил ее промолчать, пока я уговорю Юстеса отказаться от плана. Я сказал, что это была просто болтовня.

— Вот так вы ее обманули?

Наступило долгое молчание. Ленокс знал, что подошел момент, когда Клод либо попытается бежать, либо сломается. Неторопливо, без единого резкого движения он достал запыленную бутылку и две стопки из отвратительного гардероба, завещанного ему той или иной тетушкой. Клод был не первым подозреваемым, кого он приводил в эту комнату. Он медленно наполнил стопки ржаным виски и протянул одну молодому человеку. Клод поглядел на нее, помедлил долю секунды, затем взял ее и сделал глоток. С надломом в голосе он продолжал:

— Сделать это для меня было пыткой. В то утро я много выпил, но не это было истинной причиной, почему я не отступил. Это только поспособствовало. Я ревновал, понимаете. Суть в том, что она мне по-настоящему нравилась… что я почти любил эту горничную. — Он засмеялся с таким недоумением на лице, что почти казалось, будто он говорит о ком-то другом, о каком-то другом случае. Ленокс вспомнил Дека и Джеймса, их разные реакции. Очевидно, в Пру таилось нечто особое, и трое молодых людей не просто любили, они были одержимы.

Более не нуждаясь в частых подталкиваниях Ленокса, Клод продолжал:

— И Юстес — он же такой умный! — рассказал мне в то утро про парня из кабака, тайком забиравшегося к ней в комнату. Про Дека. Не знаю, как он это рассчитал, но меня охватила ярость. Она меня пожирала. Я спустился вниз… я подмешал яд в ее стакан с водой… притаился в коридоре. Смотрел, как она пьет, и испытывал почти счастье, знаете ли. Потом сменил свечу, положил записку и оставил какой-то другой пузырек, какой надо было оставить. Вот так.

— И, сделав это, должны были помочь с Сомсом.

Клод взглянул на Ленокса прямо-таки с удивлением, будто прежде разговаривал сам с собой.

— Это правда, — сказал он. — У меня не было алиби на то время, когда умерла Пру, а потому мне требовалось алиби для второго убийства. Я раскаивался, но, вы знаете, не хотел попасть в тюрьму или на виселицу.

Ленокс снова сел в кресло. Снег теперь валил густо. Клод все еще стоял у окна, и теперь, когда оба замолчали, ночь исполнилась глубокой тишью.

— Виселица… нет, не думаю. На минуту мне пришло в голову, что вы пытаетесь провести меня, что на самом деле вы использовали Юстеса. Но вижу, это не так. Необходимо было, чтобы бескровное убийство совершили именно вы, более легкое, то, которое казалось нереальным. Ваш кузен, несомненно понимая, что вы неспособны вонзить человеку нож между ребер, и подтолкнул вас к пределу, за который вы не могли перешагнуть. — Он помолчал. — Нет, виселица навряд ли. Двадцать-тридцать лет тюрьмы скорее всего.

Словно возвращенный пощечиной к реальности, Клод сказал:

— Тридцать лет? — Вид у него был ошеломленный.

Ленокс кивнул.

— Время по-настоящему проснуться, Клод. Это же вовсе не было шуткой.

Секунду спустя Клод вышел из оцепенения. Ленокс полуожидал этого, но все равно был захвачен врасплох. Клод смел его с дороги и кинулся к двери. Времени на птичий посвист не оставалось. Ленокс сумел только прохрипеть «Эдмунд!» настолько громко, насколько был в силах. Затем поднялся с пола (в его теле все еще прятались отголоски полученных побоев) и побежал к двери. По ту ее сторону Клод вырывался из рук Эдмунда, крепко его обхвативших.

## Глава 46


Явился Мак-Коннелл и выслушал всю историю от леди Джейн. Грэхем получил записку от Итедера — он напал на превосходный след, и у него нет времени приехать. Четверо друзей негромко разговаривали в библиотеке о Клоде, который, несколько успокоившись, теперь сидел в малой гостиной за запертыми окнами и дверью.

— Лучше позволь ему переночевать в какой-нибудь из спален, — сказала леди Джейн. — Отвезешь его завтра. На улице настоящая вьюга.

Ленокс заколебался и спросил, а поступил бы он так, если бы Пру Смит и Джека Сомса убил Бартоломью Дек? Но мало-помалу остальные трое уговорили его поступить милосердно. Это ведь последняя ночь, которую Клод проведет удобно перед долгими, долгими годами.

А потому Ленокс смягчился, обеспечил молодого человека грелкой и мягкой постелью и затем запер дверь комнаты для гостей снаружи, а утром, хотя не пожелал завтракать с ним, послал ему завтрак наверх. И он представлял себе, как его гость, сидя в кресле в роскошно обставленной спальне ест последнюю вкусную трапезу своей юности.

Горячий след Итедера остыл, и он наконец удостоил их своим присутствием, выслушал всю историю, тут же сказал, что «ожидал чего-то подобного», посетовал на распущенность (пожалуй, справедливо) молодых «аристократов, которым никогда не приходилось заработать даже фунт» и арестовал Клода. Клод сам отгладил свой костюм и аккуратно завязал галстук. Выглядел он очень мрачно, но как будто испытывал некоторое облегчение.

Далее необходимо было разыскать Юстеса. В доме Барнарда, куда Ленокс и Мак-Коннелл заехали в первую очередь, его не оказалось. Как и в тех клубах, членом которых он был. Они вернулись к Барнарду и попросили, чтобы их проводили в комнату Юстеса. У нее по-прежнему был жилой вид, но количество личных вещей заметно поубыло с того дня, как Ленокс впервые побывал тут, и под конец, как всегда обаятельная, мисс Гаррисон неохотно сообщила им, что мистер Брамуэлл отбыл с дорожным сундуком, сказав, что уезжает на несколько дней домой навестить свою мать.

Выслушав это и спустившись вниз, Ленокс и Мак-Коннелл на мгновение остановились на пороге входной двери, разговаривая. Затем поблагодарили экономку и спустились на свежеоснеженный тротуар.

— Полагаю, нам придется последовать за ним туда, — сказал Ленокс.

— Да, — согласился Мак-Коннелл. — Он ведь не может знать, что его ищут.

Ленокс было умолк, а затем воскликнул со всей поспешностью:

— Идем, идем! Нельзя терять ни минуты.

Не спрашивая объяснения, Мак-Коннелл вскочил в свой экипаж, по настоянию Тото запряженный четверней, и поманил Ленокса за собой.

— Куда? — спросил он, едва оба сели.

— К реке! — крикнул Ленокс. — И гоните как можете.

— Пароход? — сказал Мак-Коннелл, когда колеса быстро застучали по булыжнику.

— Да-да, пароход! — сказал Ленокс. — Ах, как глуп я был! Как глуп на протяжении всего дела! Недооценить такого умного человека! Никогда не прощу себе, Томас!

— Но откуда ты знаешь, что он направился на пароход?

— Полный сундук? Чтобы несколько дней погостить на Севере? Нет-нет-нет! А поезда из Англии отбывают нерегулярно и едут медленно, однако пароходы отбывают ежедневно, и перехватить пароход куда труднее, чем поезд! Все указывает на это, Томас. Наверное, он проследил Клода до моего дома и понял, что игра проиграна.

В порт они прибыли очень скоро и пробежали мимо домиков, где люди покупали билеты, ожидали и прощались. Да, сообщил им кассир, сейчас отплывает пароход в Египет и дальше в Азию, и да, свободные каюты еще есть.

Они выбежали на пристань, и Ленокс оглядывал палубу, пока Мак-Коннелл вглядывался в лица пассажиров еще у сходней.

— Ничего, — сказал доктор, когда толпа поредела, и Ленокс тоже ничего не увидел.

— Отчаливаем! — крикнул капитан, и в ту же секунду Мак-Коннелл закричал, тыча пальцем:

— Вот он!

На фордеке действительно стоял Юстес Брамуэлл — несомненно, он, темноволосый, в сером костюме. Он даже не потрудился укрыться у себя в каюте до отплытия, настолько был уверен, что Ленокс не догадается о его планах. Позади них раздался вскрик, но их глаза оставались прикованными у Юстесу.

Ленокс подбежал к капитану.

— Мы должны взойти на борт, — сказал Ленокс, — там преступник.

— Вы из полиции? — спросил капитан.

— Нет, но мы ее заменяем, — объяснил Ленокс.

— Сожалею, пароход закрыт для свободного доступа. — Он намеревался сам пройти по сходням, но пока Мак-Коннелл тщетно убеждал капитана, к ним метнулся последний пассажир.

Последний пассажир с тревогой протянул капитану билет. При нем не было никакого багажа.

— Третий класс, — сказал капитан, разорвал билет и кивнул на сходни. Он сумел противостоять мольбам Ленокса и Мак-Коннелла, один раз даже с силой их оттолкнув; и после пяти минут ожидания, не появятся ли еще пассажиры, сам поднялся на палубу и сбросил конец.

Ленокс стоял на пристани, ощущая полную безнадежность, а Мак-Коннелл удалился, чтобы без всякого толка поставить в известность полицию, и тут Ленокс что-то увидел. Последнего пассажира, который бросился на пароход без багажа. Его глаза были устремлены на Юстеса, и он только раз оглянулся на Ленокса. При этом он указал на Юстеса и придал лицу вопросительное выражение. Ленокс кивнул: да, это убийца. Он знал, что решает судьбу Брамуэлла, и тем не менее кивнул.

Человек этот был одет в черный как смоль костюм. После кивка Ленокса он медленно направился к Юстесу и остановился в нескольких шагах от него, глядя пронзительно, ненавидяще. Это был Джеймс, лакей, жених Пру. И Ленокс ясно увидел неизбежный ход дальнейших событий. Он поманил к себе Мак-Коннелла, когда пароход медленно поплыл, и попросил его больше ничего не предпринимать. Он указал на Джеймса и Юстеса, разделенных несколькими шагами, и сказал доктору, что произойдет.

Ленокс послал предупреждение в Египет задержать Юстеса, но никаких результатов не ожидал. И шесть дней спустя, когда по прибытии парохода в Каир капитан отправил английским властям следующее сообщение, затем подхваченное газетами, он удивился не более, чем тому, что утром взошло солнце.

Крайне мало известно о гибели двух мужчин, которые плыли на пароходе Ее Величества «Британия» на Дальний Восток. В первую же ночь плавания их, согласно капитану, в поздний час смыло за борт. Один был пассажиром первого класса, другой — третьего. Власти предполагают, что пассажиром первого класса был Юстес Брамуэлл, один из двух убийц в деле Джека Сомса, которое так талантливо распутал инспектор Итедер, прежде чем были бы погублены еще жизни. Предполагается, что произошел несчастный случай.

## Глава 47


Несколько дней спустя Ленокс обратил мысли к своему рождественскому визиту к брату, начиная с нынешнего вечера. После разоблачительных замечаний Ньютона Даффа ему все еще не терпелось задать таску Эдмунду — быть может, за ужином и запыленной бутылкой вина их отца. И, разумеется, леди Джейн будет там всего в нескольких милях у своего брата, в доме, в котором выросла.

Однако в настоящую минуту Ленокс находился в месте, сулившем даже еще большую меру блаженства, чем Ленокс-хаус, дом его детства. Он был в мастерской Лайнхена на Краун-стрит в респектабельном квартале у Лейстер-сквер. Не то место, которое он отыскал бы сам, подумалось ему. Благодарение небу за Скэггса.

— Да. Три пары на пробковой подошве. Две черные, одна коричневая, все на фланелевой подкладке, — сказал он, повторяя свой заказ. Он приезжал сюда два дня назад, и теперь сапоги были готовы.

— Упаковать? — спросил мистер Лайнхен, благодушный седовласый толстячок.

— Нет, коричневую пару, с вашего дозволения, я надену.

— Желаете, чтобы мы упаковали ваши старые сапоги?

Ленокс содрогнулся.

— Надеюсь, я никогда их больше не увижу.

Мистер Лайнхен рассмеялся.

— Ну, за эти я ручаюсь, мистер Ленокс. Вы пришли куда следовало. Признаюсь, я не слишком высокого мнения о сапогах, которые вы носили.

— Как и я, мистер Лайнхен. Я не в силах их терпеть долее секунды.

Мистер Лайнхен снова посмеялся, взял нестерпимые сапоги, сброшенные Леноксом, и подал коричневую пару, сшитую точно по его ногам согласно мерке, которую мистер Лайнхен снимал на глазах у Ленокса, доставляя ему неизъяснимое наслаждение.

Ленокс надел чистую пару носок, специально захваченных с собой, а затем сапоги, и не был разочарован. Мгновенно теплые, но мягкие — да, именно то, что ему истинно требовалось. Рассыпавшись в благодарностях, он получил от сапожника пакет с двумя другими парами, мысленно сказал спасибо Скэггсу за его практичность и вышел на улицу, где, новому снегу вопреки, его ноги остались теплыми и сухими. Райское блаженство!

До вечернего отбытия в Ленокс-хаус ему предстояли еще два дела. Первое — менее приятное. Он назвал кучеру Бау-стрит и Скотланд-Ярд. Это был день повышения Итедера в чине. К снижению преступности в Вест-Энде, его участке, добавились еще мальборовская подделка и убийство Джека Сомса. Хотя было холодно, Ленокс увидел, что Итедер и Генри Докинс, начальник полиции, стоят на тротуаре у ворот, беседуя с толпой из, может быть, пятнадцати журналистов и группы обывателей. Несколько минут оба что-то отвечали под не исчезающую с лица Итедера широчайшую улыбку. Ленокс принял это не слишком к сердцу, хотя и чувствовал, что его провели.

Когда с ответами было покончено, журналисты задвигались туда-сюда, фотографируя обоих героев дня, а также юных отпрысков Итедера. Итедер пожал руку Ленокса, но вниманием его не удостоил. Однако после того, как фотографирование завершилось, Итедер подвел к Леноксу мальчугана лет восьми. Они отошли немного в сторону.

— Мой сын, мистер Ленокс. Джон.

— Как поживаешь, Джон?

— Что следует сказать? — сказал Итедер, обращаясь к мальчику.

— Благодарю вас, сэр, — сказал мальчик.

Взгляды Ленокса и Итедера встретились. Ленокс протянул руку, Итедер ее пожал, а затем сыщик и его сын отошли. Забираясь в свою карету, Ленокс подумал: «Довольно-таки нелепо!» Но когда карета покатила, он волей-неволей почувствовал себя немного растроганным.

Во второй раз они остановились на Кларк-лейн перед конторой мистера Керра, агента по организации путешествий.

— Мистер Керр! — сказал Ленокс, входя. Комната была пыльной, но хорошо освещенной и заваленной бумагами, расписаниями и картами.

— А! Мистер Ленокс!

— Он самый, мистер Керр.

— Пришли спланировать путешествие?

— Вот-вот, мистер Керр.

Пожилой агент кисло усмехнулся.

— Не вижу, для чего. Вы никогда никуда не ездите, а я ничего не зарабатываю.

— Как так, мистер Керр? Я же ездил в Москву всего пару лет назад.

— Девять.

— Ну, дела поправятся, мистер Керр.

— Не мои, с такими-то клиентами.

— А! Тут вы не точны, с вашего позволения. Только одно слово, мистер Керр: Персия. Что у вас есть?

— Что у меня есть? Пустые обещания. А как насчет Франции?

— Ну-у-у, мне пришлось отказаться. Но ведь Грэхем принес пятьдесят фунтов, разве нет?

— Угу, угу, — сказал мистер Керр брюзгливо, но и слегка смягчившись.

— Превосходно. Ну, а теперь, что у вас есть касательно Персии? Я подумываю о поездке по четырем городам, если бы вы сумели ее устроить с туземным гидом. Я могу немножко свернуть с избитых путей.

Разговор начал обретать конкретность, и очень медленно мистер Керр достал нужные карты и сказал, что да, быть может, ему известен человек, знакомый с персидской глушью. Постепенно, как ему удавалось всегда, Ленокс разговорил старого ворчуна, и к концу оба были равно увлечены. Люди постоянно советовали ему обратиться к какому-нибудь другому агенту, но Леноксу нравился их ритуал и то, как упрямый мистер Керр заражался его энтузиазмом. Кроме того, он обладал качеством, поднимавшим его в глазах Ленокса много выше всех остальных: мистер Керр тоже любил планировать поездки. Он обрел свое призвание, так как принадлежал к тому же роду мечтателей, что и Ленокс, когда дело шло о путешествиях.

Ленокс ушел час спустя, унося несколько исписанных листков, пообещав вернуться после Нового года спланировать все поточнее. Кто знает, поедет ли он в Персию — но, планируя, он всегда верил, что на этот-то раз отправится в путешествие непременно.

На обратном пути он попросил кучера высадить его в конце Хэмпден-лейн и радостно зашагал по улице с букетиком цветов в руке. Это были незабудки, и он вручил их Керку с запиской: «Благодарю тебя за все. Скоро увидимся!»

Затем он зашагал назад, к своему дому рядом, все еще наслаждаясь теплотой ног, и ублаготворенно поднялся на собственное крыльцо, а в прихожей ему была вручена телеграмма.

Клод Барнард признал себя виновным в убийстве, как только ему предъявили обвинение, избавившись от тягот процесса, и получил тридцать пять лет тюрьмы взамен виселицы благодаря тому, что Ленокс приватно призвал судью проявить милосердие.

Пожалуй, практичнее сообщить о его дальнейшей судьбе сейчас же. Поскольку судьба его кузена уже решилась, Клод действительно получил двести тысяч фунтов, свою долю и долю Юстеса, когда правление «Пасифик траст» вновь проголосовало — вопреки тщетным настояниям широкой публики почтить память Джека Сомса, оставив в силе поданный им голос. Кузены официально распорядились, что в случае смерти одного из них владение их объединенными акциями перейдет ко второму. Или в случае смерти их обоих — их семьям в равных долях.

В первый год заключения эти деньги жестоко дразнили Клода, так как ему удавалось лишь иногда расходовать фунт-другой на еду получше и отдельную камеру. Но постепенно, когда миновало несколько лет, он полностью смирился со своим жребием и даже написал трактат «Об английских тюрьмах», очень хорошо принятый, поскольку память о его преступлении почти стерлась, а его раскаяние было явным и наглядным.

Затем, на десятом году заключения, Клод принялся жертвовать свои деньги на благотворительные начинания, которые выбирал со всем тщанием. К тому времени, когда через девятнадцать лет он был освобожден за примерное поведение, он успел раздать весь капитал, кроме сорока тысяч фунтов. Строились предположения, что он пытался откупиться от своих воспоминаний, и вполне могло быть так, однако сирот и обездоленных женщин, получивших эти деньги, не интересовали побуждения дарителя, и даже если он был повинен в том, что использовал свое золото, чтобы облегчить совесть, это не меняло факта, что он делал колоссально много добра.

Ему было сорок, когда он вновь стал свободным человеком. Он поселился в маленькой, но удобной квартирке в тихой части Лондона, а зимой уезжал в теплые страны. В сорок пять лет он написал еще один трактат под названием «Об изменении человеческой воли», и не будет преувеличением сказать, что труд этот в свое время обрел статус классического второго порядка и его все еще иногда снимали с полок даже после преждевременной смерти Клода в пятьдесят три года от алкоголя.

Ленокс видел его всего один раз на лондонской улице. Случилось это в теплый солнечный июньский день вблизи входа в Гайд-парк. Клод, казалось, не мог произнести ни слова, а когда Ленокс сказал: «Рад видеть, что вы употребили свое состояние на благо города», Клод только кивнул, а затем почти убежал, сутулясь, держа под мышкой пачку книг.

## Глава 48


Ленокс вернулся домой в новых сапогах и прошел в библиотеку. Там он старательно привел в порядок свой письменный стол и забрал несколько последних книг, которые забыл попросить Грэхема упаковать с остальными. Затем обвел комнату внимательным взглядом и закрыл дверь.

Грэхем ждал в прихожей. После того как Ленокс поглядел там и сям, все ли в порядке, и даже поднялся к себе в спальню, они отправились на Паддингтонский вокзал и успели к вечернему поезду в Маркетхаус.

Грэхем отправил их багаж еще накануне, но захватил утренние газеты и читал их, пока Ленокс вновь пытался штудировать «De Rerum Natura».[173] В школе он этот стихотворный трактат не терпел, так как был вынужден задалбливать его наизусть, но теперь решил, что следует сделать новую попытку.

И усердно прочел значительную часть томика, отложив его, только когда вечерние сумерки начали окутывать ландшафт, а поезд въехал в Сассекс — ту часть страны, которую он признавал лучшей. Полчаса он смотрел в окно под неслышный перебор своих негромких мыслей.

Они уже приближались к Маркетхаусу, когда Грэхем спросил его:

— Вы сегодня заглядывали в «Дэйли телеграф»?

— Пролистал утром.

— Финансовые страницы?

— Ну-у… нет.

Грэхем поднял брови самую чуточку.

— Завтра, — сказал Ленокс, махнув рукой.

— Там есть статья, сэр, в которую стоит заглянуть.

— У меня нет настроения, право.

Однако Грэхем не отступал в своей мягкой манере:

— Я не совсем разобрался, сэр. Может быть, вам удастся?

Ленокс неохотно взял газету и пробежал глазами по заголовкам, затем раскрыл, прочел колонку объявлений о пропажах, а затем сообщения о последних преступлениях в Лондоне. Наконец, держа свое обещание, он открыл финансовый раздел. Прочитал длинные статьи и даже проглядел короткие, чтобы ничего ему не говорящие фамилии и названия компаний, упомянутые в новостях, были бы убраны про запас на чердак его сознания.

Но статья, действительно приковавшая его внимание, была именно той, на которую указал Грэхем, — краткий столбец внизу последней страницы. Его он перечитывал снова и снова, наморщив лоб, поднеся страницу к самым глазам, так как свет уже почти угас.

Он сосредоточивался на заметке, даже когда они с Грэхемом сошли с поезда и сели в ожидавшую карету. И в карете он упорно штудировал этот уголок газеты, пока, наконец, на полпути к Ленокс-хаусу, который находился в добрых двадцати минутах езды от станции, не бросил всю газету на пол и не прижал ладони к лицу.

— Сэр? — сказал Грэхем.

— Черт побери, какой же я дурак, Грэхем, — сказал Ленокс. — Вы были совершенно правы. Дайте мне хорошего пинка в брюки, если я опять пропущу ваши слова мимо ушей.

— Но ваше мнение, сэр?

Ленокс прочел заметку вслух не столько для Грэхема, сколько для себя.

По сведениям «Дэйли телеграф» деньги нации две недели находились в хороших руках: мистера Джорджа Барнарда. Большинство читателей скажет, что так было уже порядочно времени, на что «Телеграф» отвечает, что мы утверждаем это в буквальном смысле. После нескольких нападений на Монетный двор, которые, как теперь полагает полиция, предпринимались членами шайки Молотка, быстро действующие члены правительства, включая лорда Рассела и мистера Гладстона, посоветовались и решили, что деньги, которые вскоре должны быть пущены в обращение, лучше укрыть в комнате-сейфе в доме мистера Барнарда. Там они пребывали в безопасности до дня, когда были пущены под наблюдением в обращение. Однако 19 100 фунтов исчезли, хотя мистер Барнард отнес это к налетам на Монетный двор, указав, что правительству повезло, что оно не потеряло больше, и что сохранение остальных денег было обеспечено быстротой их действий. Пропавшую сумму составляли монеты, сложенные в один ящик. «Спектейтор» указывает, что 19 100 фунтов хотя и солидная сумма для большинства людей, в делах правительства она незначительна, если учесть, что общая сумма столь успешно спрятанного золота составляла примерно 2 000 000 фунтов.

— Странно, я согласен, — сказал Грэхем. — Как вы это толкуете, сэр?

Прошло менее недели после того, как Клод Барнард признал себя виновным, и все это время что-то грызло Ленокса. Он не сомневался в своей убежденности в виновности молодого человека и был уверен в смерти Юстеса Брамуэлла, но где-то в глубине сознания он ощущал темные пятна в оценке этого дела, и размышлял о них без конца, пусть и тихо, точно поток, точащий камень.

— В деле Смит-Сомса была еще одна интрига, Грэхем, — сказал он, — тихо пульсировавшая под орудованиями кузенов. И не заметить ее! — Он стукнул кулаком по сиденью. — А теперь отпечатки следов стерлись.

— Могу я спросить, что вы подразумеваете, сэр?

Ленокс, однако, уже вновь погрузился в свои мысли.

— Как долго? — пробормотал он, а затем, секунду спустя, покачал головой и сказал: — Вполне возможно…

Снова он заговорил несколько минут спустя, в начале длинной подъездной дороги к дому, которая петляла несколько миль среди густого леса.

— Знаете, Грэхем, я угодил в капкан уверенности, будто я умен.

Грэхем ничего не сказал, но его брови опять чуть поднялись.

— Мне следовало уделить больше внимания Барнарду.

— Да, сэр?

— Да, безусловно. Немедленное напускание тумана, будто это было самоубийство, а затем замена молодого сообразительного Дженкинса на тупоголового Итедера, и наконец, наш странный завтрак с глазу на глаз и его настойчивые требования, чтобы я держался в стороне от случившегося. А я, болван, пропустил их мимо ушей, счел обычной его недоброжелательностью.

— Но что за ними стояло, сэр? — спросил Грэхем.

Ленокс вздохнул.

— Деньги украл он, Грэхем. Доказательств у меня не хватает, но я нутром чувствую, что это так. Он украл девятнадцать тысяч, и кто знает, сколько еще. Вы, конечно, помните людей, которые напали на меня. Полагаю, вы были правы с самого начала. Когда один пробурчал фамилию Барнарда, то не потому, что Барнард — известная политическая фигура.

— Согласен, сэр. Как я уже говорил, они не выглядели любителями читать светскую хронику.

— Вот именно. Вы попали в точку с самого начала — их подослал он. Кроме того, я уверен, что нападения на Монетный двор подстроил он. Молоток, вытатуированный над глазом одного… Разумеется, теперь я понимаю, что он из «Молотка», шайки, которая командует в Грачевнике. Неудивительно, что эти парни привели вас туда. Мне следовало сообразить это гораздо раньше. Неимоверная тупость! Возглавляет шайку субъект по фамилии Молотокинг, и он стоит за большинством организованных краж в восточной части Лондона. Некоторые из самых влиятельных членов шайки обзаводятся такой татуировкой в знак преданности. В тех кругах это почитается за большую честь.

Зачем было нападать на меня? Ни в коем случае нельзя было допустить моего участия в расследовании. Но зачем было нападать на Монетный двор? Он же находится под бдительнейшей охраной. Барнард мог время от времени гарантировать ненадежных охранников, ведь он управляет Двором, но риск был слишком велик. И вот Барнард сам предлагает спрятать золото в его бронированной комнате. Ньютон Дафф во время нашей встречи упомянул, как первоначально Барнард возражал против охраны в его доме. Дескать, он сам способен сберечь золото. Может ли что-нибудь быть прозрачнее? Повторяю еще раз: доказательств у меня нет, но уверен я абсолютно.

А затем сумма! Девятнадцать тысяч сто фунтов. На уровне клерков. Сумма, которую заметят, но не станут доискиваться. Сумма, на которую джентльмен может прожить годы и годы, но не сумма столь броская, чтобы вызвать особое любопытство. Интересно, Грэхем, сколько раз он крал подобные суммы? Сколько раз присваивал несколько сотен фунтов, а затем и по нескольку тысяч, по мере того, как рос в чинах. И все это время, заметьте, отправлял свои обязанности столь безупречно, что оставался выше подозрений.

Грэхем было заговорил, но Ленокс поднял ладонь.

— Нет, Грэхем. Я знаю это безусловно. Все твердит мне об этом. Великая тайна денег Джорджа Барнарда — я ее раскрыл. И никто ничего не знал, даже те, кому подобное известно всегда.

Карета приблизилась к крыльцу и остановилась.

— Пока еще я не могу этого доказать, — сказал Ленокс, — но докажу.

Он все еще не открыл дверцу кареты.

— Вполне возможно, сэр, — сказал Грэхем.

— Не просто возможно, Грэхем, но безусловно. И вам следует отнестись к этому с большей гордостью. Вы понудили меня прочесть заметку, и вы проследили этих негодяев до Грачевника.

— Что вы предпримете теперь? — спросил Грэхем.

— Я должен разыскать напавших на меня. Теперь я уверен, что подослал их Барнард. Ведь Клод упомянул бы про них, будь он или его кузен замешаны тут. А Юстес, полагаю, считал свой план слишком хитрым, оценивал свой ум слишком высоко, чтобы прибегнуть к подобному средству. Его план уже срабатывал. Барнард — вот единственный ответ. Но он перегнул палку. Ему следовало бы не касаться этих денег, раз уж я предпринял расследование в его доме. — С решительным видом Ленокс добавил: — Да, он об этом пожалеет. Ему следовало бы затаиться.

Только тогда он вышел из кареты поздороваться с братом, невесткой и своими племянниками.

## Глава 49


Теперь, почти месяц позже, Ленокс привык снова жить в Ленокс-хаусе и чувствовал себя счастливым: занимался тем-сем на протяжении дней, крепко спал на протяжении холодных ночей, вновь в лоне своей семьи, вновь в доме своего детства; читал без помех, вкусно ел и давал отдохнуть уму. Он заключил с собой сделку, что начнет думать о Барнарде, только когда возвратится в Лондон, а это было еще нескоро.

Как-то в воскресенье в разгар дня он вернулся после долгой прогулки по имению. Он гулял так каждый день. Проходил мимо чащобы старых деревьев в конце парка, приветствуя их, как друзей, а затем переходил через ручей, который отделял парк от нетронутых акров, где они с Эдмундом играли в детстве. Примерно через три мили он оказался возле трех больших арендованных ферм в южном конце имения, где деятельность кипела даже зимой. Паслись лошади, ветеринары осматривали стельных коров, а собаки пасли остальных — и ряды курятников, куда жена фермера приходила под вечер каждого дня, чтобы собрать новый урожай яиц. Жизнь, которую он любил. Некоторое время он наблюдал все эти картины, а затем поворачивался и направлялся домой.

И вот, вернувшись, он ненадолго задержался в малой гостиной, чтобы погреть лицо и руки у большого камина. Ноги его, разумеется, всегда оставались теплыми, спасибо мистеру Лайнхену.

Дом был обширный, солидной постройки — два крыла под прямым углом в форме буквы «L». В более старом крыле находился большой зал, где висели фамильные портреты, а также часовня, где семья провела это самое утро. Но тамошние спальни, тесные и средневековые, стояли запертые. Все они спали в новом крыле.

Ленокс пользовался своей старой комнатой, которую сэр Эдмунд сохранял исключительно для него. Она примыкала к достаточно большому кабинету, где он хранил вторые экземпляры некоторых любимых книг, тома истории Римской империи и журналы, посвященные английской археологии, плюс фотографии и документы из университета, которые он иногда перебирал. Имелись там письменный стол и маленький камин, и по утрам он в халате и шлепанцах пил там чай, занимаясь письмами, перед тем как присоединиться к остальным за завтраком.

Согревшись, он прислонил прогулочную трость к стене и отправился на поиски брата. Вероятнее всего, Эдмунд был у себя в библиотеке, куда обычно уединялся в отсутствие своей семьи, а Молли ведь забрала мальчиков в город в театр. Братья были в доме одни.

Как-то странно думать, что это библиотека Эдмунда, она же всегда была библиотекой их отца, куда юные Эдмунд и Чарльз входили, чтобы получить нагоняй, похвалу или наказание с самых нежных лет до поступления в Харроу, а затем в Оксфорд. Но теперь ее усеивали вещи, принадлежащие девятому баронету: синие парламентские книги, письма и портрет Молли. Прежними выглядели старый письменный стол, книги на полках, и в глубине — оконце ромбовидной формы.

Ленокс и его брат всегда были близки и проводили много времени вместе. Но во время этого визита, сидя тут до глубокой ночи, они беседовали более значимо, чем когда-либо прежде. Обсуждали свою семью — ведь так, как они, никто больше уже не помнил их родителей, и до чего же хорошо было говорить о них друг с другом! Под конец они заговорили о подлинной роли Эдмунда в Парламенте, которую его скромность столько времени прятала. А Ленокс рассказывал брату о старых расследованиях, про которые прежде не считал нужным упоминать, и они обсуждали дела имения.

Теперь, когда Чарльз постучал, Эдмунд действительно оказался там и пригласил его сесть.

— Я только что с прогулки. Скажи, Адамсы все еще арендуют ферму Дарроу?

— Да, конечно. А ты помнишь старика Адамса?

— Помню ли? Да он столько лет наводил ужас на нас обоих!

Братья рассмеялись.

— Да, — сказал Эдмунд. — Боюсь, он умер, но его сын содержит ферму в порядке. И извлекает из нее очень неплохой доход.

— Рад слышать. А ты помнишь…

И завязался ностальгический разговор о прежних арендаторах, перешедший в воспоминания об их школьных учителях, а когда они умолкли, уже подошло время обеда.

— Молли и мальчики вернутся?

— Не думаю. Они непременно зайдут в «Герб Леноксов». Мальчики ведь считают это самым захватывающим приключением. А Молли, правду сказать, любит заглядывать туда. Боюсь, это ее маленькая слабость. Впрочем, заправляет там старик Джос Тернер, а он надежный человек и держит в руках почти всю политику в Маркетхаусе.

И завязался новый разговор о Джосе Тернере и его отце, тоже Джосе.

Пообедать они решили в библиотеке. Уже почти стемнело, ведь зимние ночи наступают рано. Эдмунд зажег пару ламп, и они пообедали с небольших подносов перед теплым огнем, а снаружи повалил снег.

Воскресенье было тихим днем, но в понедельник в доме опять стоял дым коромыслом. Молли пригласила погостить приятельницу, а на день — довольно чопорную, но добродушную пожилую даму, леди Милтон, мальчики же с несколькими сыновьями соседей водворились в классную комнату в старом крыле дома. Эдмунд поехал верхом с управляющим осмотреть поля, которыми после смерти старого бездетного арендатора решил заняться сам, и Чарльз, державший тут кобылу-трехлетку, поехал с ними.

На второй завтрак семья весело собралась вместе в обществе младшего священника, только что женившегося на застенчивой юной девушке, и леди Милтон, изображавшей своего рода крестную мать Молли.

После завтрака Ленокс удалился в свой маленький кабинет и сел к огню с одной из книг, на днях присланных книготорговцем, которого он попросил снабжать его в деревне всякими новинками. Очерки об итальянских художниках с цветными вкладками, доставлявшие ему большое удовольствие.

Однако он вскоре отложил книгу, чтобы, прежде чем вернуться к художникам, записать пришедшие ему в голову несколько мыслей о Барнарде с пометкой узнать мнение Мак-Коннелла.

Он поглядел в окно. Да, подумал он, ему здесь очень хорошо, он очень счастлив в кругу своей семьи. Но останется он еще только на десять дней, а не на три недели, как планировал. И хотя он улыбнулся перспективе этих десяти дней, улыбнулся он и перспективе возвращения на Хэмпден-лейн, где любой звонок в дверь мог означать новое расследование.

И тут его мысли прервались — он увидел на фоне неба одинокую фигуру. Он сообразил, что весь день ждал увидеть ее, ибо день этот был тем днем, когда, по словам леди Джейн, она собиралась навестить брата, который совсем недавно стал следующим графом после смерти их отца.

Он все время поглядывал, не появится ли карета, но, конечно же, осознал он, приехать она могла только верхом. Она же была замечательной наездницей даже зимой — какой была еще в детстве, когда они вместе скакали по окрестностям. Так типично для нее, подумал Ленокс, сидя спиной к огню и закинув ноги на стол; особая сила, недоступная большинству женщин, пронизывала ее, даже когда она казалась слабой. Так мало женщин ездит верхом!

Еще несколько минут — и воссоединение стало полным. Она поцеловала Молли и Эдмунда, вручила мальчикам (которым разрешили покинуть классную комнату) небольшой подарок и поздоровалась с леди Милтон. И наконец, она поцеловала Чарльза в щеку и посмотрела ему в глаза счастливым взглядом (а ее шляпка ерзала по его волосам), и сказала, что очень рада увидеться с ним снова — без него Лондон совсем опустел.

Чарльз высказал мнение, что подошло время чая, и все общество учтиво согласилось остаться, хотя леди Милтон и сказала, что потом должна будет отбыть.

Чарльз не мог не воздать должное Молли: обилием и разнообразием ее угощение почти не уступало тому, которым потчевала гостей его мать. Горячие тартинки и сухарики, и несколько сандвичей для мальчиков, которые проглотили их почти мгновенно, как когда-то Чарльз с Эдмундом. И по куску кекса для всех за столом, и через полчаса Чарльз и леди Джейн болтали между собой непринужденно и весело, а остальное общество тоже разделилось на отдельные группки, и все выпили по третьей чашке чая.

Вскоре, к несчастью, леди Милтон была вынуждена уехать, Эдмунд вернулся в свой кабинет познакомиться с новым сообщением о французском альянсе, а мальчики вышли на свежий воздух продолжать сложную игру, которую никто, кроме них, понять не мог. Молли же с приятельницей поднялись наверх побыть наедине, и сосед с соседкой остались одни.

— Боюсь, мне пора, — сказала леди Джейн, — пока не стемнело.

Чарльз поглядел в окно.

— Уже сумерки, — сказал он. — Можно, я поеду с тобой?

— Совсем не обязательно, такой холод, знаешь ли.

— А! Но я обзавелся новыми сапогами и в любом случае никогда не мерзну.

— Ну, если так, — сказала она, — то благодарю.

И они взяли у дворецкого свои пальто и прошли к аллее, где им пришлось ждать своих лошадей совсем недолго.

— Ты должен приехать завтра на ужин, — сказала леди Джейн в минуту ожидания. — Стивен (ее брат) просил пригласить тебя.

— Ну, конечно, — сказал Чарльз. — А как долго ты думаешь тут пробыть?

— Недели две или около того.

— Ну так, пожалуй, мы будем видеться часто.

— Да, — сказала она и улыбнулась.

Воздух холодил, но ночь дышала красотой, и они поскакали бок о бок галопом через парк в открытые поля. Они быстро ехали на запад, дружно болтая и смеясь, и несколько минут спустя Эдмунд, случайно подняв глаза в библиотеке, увидел только, как в дальней дали их уменьшившиеся фигуры на фоне бледной тьмы раннего вечера слились в одну.

К. Дж. Сэнсом

Темный огонь

СЕМЕЙСТВО УЭНТВОРТА УОЛБРУКСКОГО В ЛОНДОНЕ


ГЛАВА 1

Выехав поутру из дома на Канцлер-лейн, я направился в Гилдхолл, чтобы обсудить некоторые обстоятельства дела, в котором я был задействован по поручению Городского совета. Несмотря на то что днем мне предстояла встреча с одним человеком и это обстоятельство не оставляло меня ни на минуту в покое, прогулка по Флит-стрит в тот ранний час доставила мне немалое удовольствие. На ясном голубом небосклоне уже показалось пылающее огнем дневное светило, обещая очередной жаркий день. Должен заметить, что столь теплая погода в конце мая нашим краям вовсе не свойственна. Однако, предвкушая ее с самого утра, я под мантию надел лишь легкий дублет. Пока мой старый конь Канцлер трусил по зеленым аллеям с недавно распустившейся листвой, я в очередной раз предался размышлениям, последнее время все чаще занимавшим мой ум. А не оставить ли мне судебную практику и не удалиться ли от городской суеты Лондона на заслуженный отдых? Через два года мне должно стукнуть сорок – весьма солидный возраст для мужчины. Возраст, с которого начинает свой отсчет зрелость. Впрочем, если дела будут идти успешно, оставлять их не будет никакой нужды, и тогда жизнь моя не претерпит особых перемен. За подобными рассуждениями я не заметил, как мы с Канцлером миновали Адмиральский мост со статуями королей Гога и Магога, а впереди замаячила городская стена. Смахнув с себя некоторую расслабленность, я внутренне собрался, готовясь к очередной встрече со свойственными Лондону дурным запахом и шумной суматохой.

В Городском совете у меня состоялся разговор с мэром Холлисом и барристером из муниципалитета. Городской совет проводил судебное разбирательство дела, касающегося одного из особо отличившихся своей алчностью скупщиков земельных угодий, которые в прошлом принадлежали монастырям. Замечу, что в ходе церковных реформ эти божьи обители были закрыты и подверглись повсеместному разрушению. Причем последняя из них была стерта с лица земли совсем недавно, а именно весной 1540 года. Тем редким спекулянтом, о котором ныне шла речь, к моему стыду, оказался представитель школы барристеров, редкий негодяй и мошенник по имени Билкнэп. Завладев небольшим лондонским монастырем, он не спешил подвергнуть его уничтожению, а превратил в своего рода доходный дом, пользовавшийся дурной славой во всей округе. Кроме всего прочего, для своих жильцов он вырыл большую выгребную яму. Однако сделал это из рук вон плохо, поэтому все близлежащие дома, находившиеся в собственности Городского совета, стали страдать от проникающих в их подвалы зловонных отходов.

В ходе разбирательства данного дела Билкнэп был призван к исполнению предписанных ему законом обязательств. Однако негодяй направил протест в Высокий суд Англии, упирая на неправомерность выдвинутых в его адрес обвинений. Незаконными он считал их лишь на том основании, что, согласно первоначальному церковному уставу, монастырь к ведомству Городского совета не принадлежал. Слушание дела в суде было назначено через неделю. В разговоре с Холлисом я взял на себя смелость предположить, что ответчик, вероятней всего, будет признан виновным. Но также не упустил случая заметить, что этот тип принадлежал к тем ненормальным мошенникам, которые весьма редко попадаются на пути защитников закона. Такие, как он, скорее согласятся получить сомнительное удовольствие от пустой траты времени и средств на всякого рода уловки, нежели признать собственное поражение и принять надлежащие меры, как подобает поступить всякому цивилизованному человеку.

Я намеревался вернуться домой той же дорогой через Чипсайд. Однако когда добрался до перекрестка с Лэд-лейн, то обнаружил посреди Вуд-стрит перевернутую телегу, перегородившую всю улицу. Часть груза, который представлял собой медный лом и замшелую черепицу, снятую с крыш монастыря Святого Варфоломея, просыпалась на дорогу, образовав весьма внушительных размеров кучу. Телега была довольно крупная и запряжена парой больших тяжеловозов. И хотя кучер успел одного из них освободить от хомута, второй беспомощно лежал на боку меж оглоблей. Отчаянно колотя огромными копытами по черепице, он превращал ее в столь мелкие осколки, что в воздух вздымались тучи пыли. Охваченный ужасом, конь ржал, блуждая обезумевшим взором по окружавшей его толпе зевак. Я услышал, как кто-то обмолвился, что подобными телегами, но движущимися в обратном направлении, была запружена дорога вплоть до самого Крипплгейта.

Надо сказать, что подобными сценами в Лондоне уже никого не удивить. Грохот камня при разрушении старых зданий в последнее время стал привычным. Однако пустующей земли в перенаселенном городе образовалось настолько много, что ни придворные, ни прочие падкие до легкой добычи люди, на плечи которых свалилось все это добро, не представляли, как с ним управиться.

Развернув Канцлера, я решил проехать другим путем и направил коня в сторону ведущего в Чипсайд хитросплетения узких улочек, которые подчас были столь тесными, что по ним с трудом мог проехать всадник, рискуя при этом задеть головой выступающие карнизы домов. Несмотря на ранний час, мастерские уже были открыты, а на улицах толпились люди – ремесленники, уличные торговцы и разносчики воды с оплетенными соломой кувшинами. Надо сказать, данное обстоятельство существенно замедляло мое продвижение вперед. Поскольку на протяжении целого месяца погода стояла засушливая, дождевые бочки опустели, что в свою очередь повысило спрос на привозную воду, а следовательно, и прибыли тех, кто ее доставлял в дома. Я снова вспомнил о предстоявшей мне встрече, мысль о которой терзала меня с самого утра и на которую при данном стечении обстоятельств я, скорее всего, мог опоздать.

Вследствие жаркой погоды сточные воды в канаве издавали столь густое зловоние, что, когда оно ударило мне в нос, я невольно сморщился. Потом откуда ни возьмись появилась свинья, перепачкавшая свое рыло в каком-то непонятном мусоре. Она неожиданно бросилась наперерез моему коню, так что я едва успел отдернуть его в сторону, невольно помянув при этом нечистого. Сорвавшиеся с моих уст проклятия не ускользнули от слуха идущих впереди меня двух молодых подмастерьев в голубых дублетах. Судя по раскрасневшимся и несколько припухшим лицам, они возвращались домой с затянувшейся дружеской пирушки. Один из них, коренастый парень с грубыми чертами лица, услышав мои ругательства, обернулся. Его преисполненный презрительной усмешки взгляд заставил меня тотчас прикусить язык и пришпорить коня. Я словно увидел себя его глазами: бледнолицый горбатый служитель закона в черной мантии и с футляром на поясе, в котором хранилось перо вместо меча.

Оказаться на широкой мостовой Чипсайда было воистину большим облегчением. Возле лавок рынка сновали толпы людей. Ютящиеся под яркими навесами торговцы зазывали покупателей, беспрестанно выкрикивая: «Что желаете купить, господа?» Иные спорили с почтенными домохозяйками, которых легко было отличить по белым чепцам. Среди прочих прогуливалась по рынку в сопровождении вооруженной охраны некая знатная дама, белоснежное лицо которой прикрывал от солнечных лучей тряпочный козырек на шляпке.

Проезжая мимо собора Святого Петра, я услышал громкий крик продавца газетных листовок. Тощий парнишка в черном, заляпанном грязью дублете громогласно вещал толпе: «В Уолбруке пойман и доставлен в Ньюгейт детоубийца!» Приблизившись к нему, я остановил коня и протянул юнцу фартинг. Послюнявив палец, тот вытащил очередной листок и передал мне. Потом поспешно развернулся и, обращаясь к толпе, продолжил на еще более высокой ноте: «Самое страшное преступление года!»

Чтобы прочесть написанное на газетном листе сообщение, я остановился в тенистом местечке возле собора. В его окрестностях по обыкновению собралось множество нищих – как взрослых, так и детей. Прислонившись к стенам храма, тощие оборванцы не стеснялись обнажать свои раны и увечья, взывая к жалости прохожих. Поспешно отворотив взор от их молящих взглядов, я вернулся к чтению газеты. Подгравюрой, изображавшей совершенно безликое, окаймленное беспорядочной гривой волос женское лицо, я прочел:

«В Уолбруке совершено ужасное преступление. Ревнивой кузиной убит ребенок. В прошедший воскресный вечер 16 мая сего года в прекрасном доме сэра Эдвина Уэнтворта Уолбрукского, члена гильдии торговцев шелком и бархатом, на дне глубокого садового колодца со сломанной шеей был найден его сын, мальчик двенадцати лет. По показаниям дочерей сэра Эдвина пятнадцати и шестнадцати лет от роду, его столкнула туда кузина, Элизабет Уэнтворт, сирота, которую сэр Эдвард после смерти ее отца призрел в своем доме из милосердия. Девушка доставлена в Ньюгейт, где должна будет предстать перед судом, назначенным на 29 мая сего года. Она отказывается отвечать на вопросы обвинения, поэтому, вероятней всего, будет подвержена пытке. В случае же признания состава преступления ей предстоит отправиться в Тайборн в ближайший день казни».

Наскоро напечатанная на дешевой бумаге листовка оставила чернильные пятна у меня на пальцах. Засунув ее в карман, я развернулся и направил коня по Патерностер-роу. Происшествие, о котором я узнал из первых рук совсем недавно, ныне стало предметом дешевой шумихи. Виновна девушка или нет, навряд ли можно рассчитывать на беспристрастное отношение к ней со стороны лондонских законников. Нельзя не признать, что повсеместное распространение книгопечатания имело положительные стороны. К примеру, оно позволило нам обрести Библию на английском языке, которая ныне стала достоянием каждой церкви. Между тем у этого новшества была и оборотная сторона. На нас посыпались подобные газетные листовки, сулившие немалые доходы их подпольным создателям, равно как и корм палачам. Воистину правы были наши предки, утверждая, что нет ничего прекрасного в подлунном мире, чему бы человек не придал своего извращенного назначения.

Когда мы с Канцлером добрались до дома, солнце стояло уже в зените. Развязав ленту головного убора, я почувствовал, что под ней выступила испарина. Едва я спешился, как дверь отворилась и на пороге появилась Джоан, моя прислуга, на пухленьком лице которой запечатлелось явно беспокойное выражение.

– Он здесь, – озираясь, шепнула она преисполненным волнения голосом. – Дядя той девушки…

– Знаю.

Не исключено, что, проезжая по улицам Лондона, Джозеф тоже видел листовку, извещавшую об убийстве своего племянника.

– В каком он расположении духа? – осведомился я.

– Весьма мрачном, сэр. Я проводила его в гостиную. И принесла ему бокал пива.

– Спасибо.

Я передал поводья светловолосому худощавому мальчугану, который резво выскочил мне навстречу. Его недавно наняла ко мне на службу Джоан, чтобы он помогал ей в работе по дому. Канцлер к нему еще не привык и потому упрямо топтался на месте, так что однажды едва не наступил парню на босую ногу. Саймон, так звали юнца, отвесил мне поспешный поклон и, ласково разговаривая с конем, повел его в стойло.

– Нельзя ему позволять ходить босиком, – сказал я. – Надо бы приобрести для него башмаки.

– Но он не желает их надевать, сэр, – покачала головой Джоан. – Твердит, что они натирают ему ноги. Я не раз ему говорила, что в порядочном доме положено носить обувь. – Скажите ему, что он получит шесть пенсов, если неделю проходит в башмаках, – произнес я и, вздохнув, добавил: – Ну да ладно. Пора идти. Джозеф, верно, меня заждался.

Джозеф Уэнтворт для своих пятидесяти с небольшим лет был человеком краснощеким и весьма упитанным. На нем был великолепного покроя дублет из шерстяной ткани приятного коричневого оттенка, хотя и слишком теплый для стоявшей на дворе погоды, поэтому неудивительно, что его обладатель чувствовал себя в нем крайне неуютно. Вид Джозефа соответствовал роду его занятий: работяга фермер, владелец небольшого участка неплодородных земель где-то в Эссексе. Двое его младших братьев в свое время отправились искать удачу в Лондон. Он же предпочел остаться в отцовской деревне. Два года назад мне довелось вести дело по защите его фермы от притязаний одного крупного землевладельца, вознамерившегося превратить ее в пастбища для своих овец. Джозеф пришелся мне весьма по душе, поэтому, когда несколько дней назад я получил от него письмо, сердце мое сжалось от боли. Меня подмывало сказать ему честно, что вряд ли мне удастся помочь в интересующем его вопросе. Однако тон послания был крайне отчаянным, поэтому отказать сразу я просто не решился.

Когда он увидел меня, его лицо тотчас прояснилось. Он поспешно подошел ко мне и горячо пожал руку.

– Добрый день, сэр Шардлейк! Рад вас видеть! Надеюсь, вы получили мое письмо?

– Да, получил. Скажите, вы остановились в Лондоне?

– Да, в небольшой гостинице в Куинхите. Мой брат отказал мне в ночлеге, потому что я встал на защиту племянницы. – Его карие глаза горели отчаянием. – Вы должны мне помочь, сэр. Очень вас об этом прошу. Вы должны помочь Элизабет.

Я решил, что не стоит ходить вокруг да около, и сразу достал из кармана листовку, купленную у мальчишки-газетчика в Лондоне.

– Читали это, Джозеф? – протянув ее своему гостю, осведомился я.

– Да, – ответил он, проведя пятерней по черным кудрявым волосам. – И как только совесть позволяет им говорить подобные вещи? Разве она не считается невиновной, пока не доказана ее вина?

– По закону считается. Но на практике зачастую происходит совсем иначе.

Он достал из кармана искусно вышитый носовой платок и вытер им лоб.

– Я навещал Элизабет в Ньюгейте сегодня утром. О господи, до чего же жуткое место! Она по-прежнему отказывается говорить. – Он провел рукой по круглой, плохо выбритой щеке. – Но почему? Почему она отказывается говорить? Ведь это ее единственная возможность спасти себе жизнь! – Он бросил на меня умоляющий взор, будто я знал правильный ответ.

– Погодите, Джозеф, – предупредительно подняв руку, остановил его я. – Давайте-ка лучше присядем. И начнем с самого начала. Я знаю только то, что вы написали мне в письме. А значит, не намного больше того, что изложено в этой листовке.

Он с виноватым видом потянулся к стулу.

– Прошу прощения, сэр. Я не слишком хорошо владею пером.

– Итак, насколько я понимаю, один из ваших братьев является отцом погибшего при странных обстоятельствах мальчика. Правильно я говорю? А второй, добрая ему память, был отцом Элизабет?

Джозеф молча кивнул, делая усилие, чтобы взять себя в руки. – Да, мой брат Питер был отцом Элизабет. Еще мальчишкой он уехал в Лондон, где работал подмастерьем в красильной мастерской. В общем, дела у него шли не так уж плохо, пока Франция не наложила запрет на вывоз своего товара. Словом, за последнее время торговля буквально сошла на нет.

Я кивнул. В самом деле, с тех пор как Англия разорвала отношения с Римом, Франция наложила запрет на торговлю квасцами, которые играли существенную роль в красильном деле. Не зря у нас в стране ходили слухи, будто даже сам король был принужден носить черные чулки.

– Жена Питера умерла два года назад, – продолжал Джозеф. – Когда прошлой осенью на Питера напала кровавая чума, денег хватило только на то, чтобы оплатить похороны. И ничего не осталось для Элизабет.

– У них в семье она была единственным ребенком?

– Да. Она хотела жить со мной, но я думал, что ей будет лучше с Эдвином. Я привык к холостяцкой жизни. Вы же знаете, что у меня никогда не было жены. К тому же у Эдвина были деньги и дворянский титул. – В его голос закралась крупица горечи.

– И ко всему прочему, как следует из этого газетного сообщения, он торгует шелком и бархатом.

Джозеф кивнул:

– У Эдвина умная голова. Будто специально созданная для такого дела. Когда он еще мальчишкой вслед за Питером отправился в Лондон, то прямиком направился в мануфактуру. Он нутром чуял, где можно было получить наибольшую прибыль. Теперь у него великолепный дом неподалеку от Уолбрука. Честно говоря, Эдвин сам предложил взять к себе Элизабет. К тому времени он уже дал пристанище нашей матери. Она уехала с фермы десять лет назад. Вскоре после того, как перенесла оспу и потеряла зрение. Эдвин всегда был ее любимцем. – Его лицо чуть тронула кривая улыбка. – Три года назад у него умерла жена, и делами в доме начала заправлять наша мать. Надо сказать, что, несмотря на свои семьдесят четыре года и полную слепоту, она тем не менее умудряется держать всех в ежовых рукавицах.

Я заметил, что он вертит в руке носовой платок с таким усилием, что вышивка на его концах стала рваться.

– Выходит, Эдвин вдовец?

– Да. И отец троих детей. Сабины, Эйвис и Ральфа.

– Как следует из газетного листка, обе девочки уже достигли подросткового возраста. Значит, они были старше своего брата.

– Да, обе светловолосые, хорошенькие. Кожа у них такая нежная. Словом, они целиком пошли в свою мать. Только и делают, что болтают о моде, о кавалерах, о танцах и всяких прочих девичьих пустяках. По крайней мере, до последней недели все было именно так.

– А как выглядел Ральф? На кого он был похож? Джозеф снова стал терзать в руках носовой платок.

– Он был целиком и полностью порождением своего отца. Эдвин всегда хотел видеть в нем продолжателя своего дела. До Сабины жена родила ему трех сыновей, но ни один из них не дожил до годовалого возраста. Потом на свет появились две дочери, и лишь за ними – сын. Бедняга Эдвин был без ума от счастья. Может, поэтому он так его избаловал.

Джозеф запнулся.

– Почему вы так считаете?

– Ральф был сущим чертенком. Вечно придумывал какие-нибудь хитрости. Бедная мать была не в силах с ним справиться. – Он закусил губу. – Тем не менее смех у него был жизнерадостный. Помнится, в прошлом году я привез ему шахматы, и они ему так пришлись по вкусу, что он быстро выучился в них играть. И даже вскоре победил меня.

В тоне его голоса я ощутил, что Джозеф глубоко переживает одиночество, в которое поверг его разрыв с родственниками. Должно быть, нелегко ему дался этот шаг.

– Как вы узнали о смерти Ральфа? – тихо осведомился я.

– Я получил письмо от Эдвина. Он послал его скорым гонцом на следующий день после трагического происшествия. Просил меня приехать в Лондон. Ему нужно было опознать тело Ральфа, но в одиночку он этого сделать не мог.

– И вы поехали в Лондон? Это было неделю назад?

– Да. Мы совершили опознание тела. Это было ужасно. Бедный Ральф лежал на грязном столе в своем маленьком дублете. В лице не было ни кровинки. Бедный Эдвин не выдержал и заплакал. Я никогда не видел, чтобы он прежде себе это позволял. Он рыдал у меня на плече, приговаривая: «Мой мальчик, мой маленький мальчик. Чертова ведьма!»

– Очевидно, имея в виду Элизабет? Джозеф кивнул:

– Потом мы предстали перед лицом закона, чтобы дать свидетельские показания. Слушание дела было недолгим. Я даже был удивлен, что все так быстро закончилось.

– Да, – кивнул ему в ответ я. – Гринуэй не любит долго церемониться. Кто именно давал свидетельские показания?

– Прежде всего, Сабина и Эйвис. До чего же странно было видеть их там. До сих пор не пойму, как им удавалось сохранять спокойствие и самообладание. Мне казалось, что обе бедняжки будут трепетать от постигшего их семью ужаса. Они поведали суду о том, что в роковое утро занимались рукоделием в доме. А Элизабет сидела под деревом у садового колодца и что-то читала. Они видели ее через окно в гостиной. Равно как видели то, что к ней подошел Ральф и о чем-то с ней заговорил. Потом они услышали крик. Страшный, удаляющийся крик. Они оторвались от работы и обнаружили, что Ральф куда-то исчез.

– Исчез?

– Да, исчез. Они сразу выбежали в сад. Элизабет стояла на краю колодца. Лицо ее было искажено таким гневом, что девочки поначалу боялись к ней приблизиться. Меж тем Сабина все же осмелилась спросить, что произошло. Но Элизабет ей ничего не ответила. И вообще с тех пор больше не вымолвила ни слова. Сабина рассказала, что они взглянули на дно колодца, но ничего не смогли разглядеть, ибо он был слишком глубоким.

– Это был действующий колодец?

– Нет. Из-за поступающих на протяжении многих лет нечистот грунтовые воды в Уолбруке стали грязными и непригодными к употреблению. К тому же Эдвин вскоре после того, как купил этот дом, провел к нему под землей трубу для подачи воды. Это было как раз в тот год, когда король женился на Анне Болейн.

– Должно быть, данное новшество вылилось ему в весьма кругленькую сумму.

– Эдвин – человек состоятельный. Однако ему все же следовало чем-нибудь заколотить колодец сверху. – Он потряс головой. – Давно надобно было это сделать.

Я живо представил картину падения в темный колодец, дикий крик ребенка, отзывающийся эхом от его сырых каменных стенок. И несмотря на жаркий день, меня бросило в дрожь.

– Что девочки рассказывали еще? – Эйвис побежала в дом дворецкого, Нидлера. Он принес веревку и спустился на дно колодца. Ральф лежал со сломанной шеей. Его бедное тельце было еще теплым. Нидлер его вытащил наружу.

– А сам управляющий давал свидетельские показания?

– О да. Дэвид Нидлер тоже предстал перед судьями. – Джозеф почему-то нахмурился.

– Этот человек вам несимпатичен? – мельком взглянув на него, спросил я.

– Весьма наглый тип. Вечно глумливо на меня смотрит. Косится всякий раз, когда я навещаю свою родню.

– Выходит, согласно показаниям девочек, ни одна из них не видела, что на самом деле произошло?

– Нет. Они оторвались от своего занятия лишь после того, как услышали крик. Элизабет часто сидела в саду одна. Ее отношения с остальными членами семейства не сложились с самого начала. Особую неприязнь она питала к Ральфу.

– Ясно. – Я прищурил один глаз. – А что из себя представляет Элизабет?

Откинувшись на спинку стула, он положил смятый носовой платок себе на колени.

– В некотором роде она похожа на Ральфа. Такие же темные волосы и глаза, как у прочих представителей нашей ветви семейства. Помимо этого, она унаследовала у нас еще одну характерную черту – делать все по-своему. Родители потворствовали ее прихотям, ибо она у них была единственным ребенком в семье. Она могла быть дерзкой. Могла выдвигать свои требования тоном, который не подобает иметь молодой девушке. И вместо того чтобы разделять заботы своих сверстниц, предпочитала изучать книги. Кроме того, она неплохо играла на спинете и обожала вышивать. Она еще молода, сэр, очень молода. И, уверяю вас, у нее доброе сердце. Она всегда выручала всех уличных котов и собак.

– Понятно.

– Однако нужно признать, что после смерти Питера она изменилась. И неудивительно. Сначала у нее умерла мать, потом отец. Затем продали их дом. Она замкнулась в себе, сэр. Перестала быть приветливой и разговорчивой девушкой, которую я некогда знал. Когда после похорон Питера я сказал ей, что для нее будет лучше, если она переедет к Эдвину, а не ко мне, сначала она метнула в меня исполненный невыразимого гнева взгляд. А потом отвернулась и больше не обронила ни слова.

Воспоминания, очевидно, растрогали моего гостя, ибо в уголках его глаз я заметил навернувшиеся слезы, которые он попытался подавить.

– И когда она переехала к Эдвину, отношения с членами его семьи, насколько я понимаю, сложились не лучшим образом?

– Да. После смерти ее отца я навещал их несколько раз. Поверьте, сэр, я проявлял искреннюю заботу об Элизабет. И всякий раз, когда я там появлялся, Эдвин с моей матерью заявляли мне, что общаться с ней становится все труднее и труднее. Говорили, что подчас она бывает просто невыносимой.

– В каком смысле?

– Отказывается со всеми разговаривать. Часами не покидает своей комнаты. Отказывается от еды. Даже не заботится о том, чтобы поддерживать в чистоте и порядке свою одежду. Если кто-нибудь пытается ей сказать слово в упрек, она либо молчит, либо впадает в истерику, требуя оставить ее в покое.

– Значит, со своими двоюродными сестрами и братом она тоже не слишком ладила?

– Думаю, что Сабина и Эйвис в ее присутствии чувствовали себя несколько неловко. Они говорили следователю, что пытались заинтересовать ее своими девичьими увлечениями, но Элизабет всякий раз указывала им на дверь. Ей уже восемнадцать, сэр. Она несколько старше, чем они. Тем не менее все они еще девчонки. Дети Эдвина вхожи в высокие круги общества. И могли бы многому научить Элизабет. – Он снова закусил губу. – Я так надеялся, что она сумеет устроить свое будущее. И вот к чему это привело.

– А почему вы считаете, что более других она невзлюбила Ральфа?

– Как раз это мне и непонятно. Эдвин как-то обмолвился, что стоило Ральфу приблизиться к ней, как она метала на него такой взгляд, что любого на его месте мог бы пробрать тихий ужас. Я имел возможность убедиться в том собственными глазами, когда гостевал у них в нынешнем феврале. Это случилось за столом во время обеда, на котором присутствовали все домочадцы. Неприятный выдался тогда вечер, сэр. Мы ели жареное мясо, брату оно весьма пришлось по вкусу, а вот Элизабет, по всей видимости, нет. Во всяком случае, сидя за столом, она играла со своим куском на тарелке. Моя мать сделала ей строгое замечание, но та не приняла его к сведению. Потом к ней довольно мирно обратился Ральф, спросив, нравится ли ей красное мясо. Она внезапно побледнела и, положив нож, смерила его таким злобным взглядом, что я даже заподозрил…

– Да.

– Я заподозрил, что у нее не все в порядке с головой.

– Не знаете ли вы какой-нибудь причины, из-за которой Элизабет могла бы питать ненависть к этой семье?

– Нет. Эдвин сам был озадачен. Не мог понять, что с ней происходит с тех самых пор, как она перебралась в их дом.

Меня интересовало, не было ли в доме сэра Эдвина какой-нибудь тайны. Каких-нибудь известных Джозефу обстоятельств, о которых он знал, но не говорил, – тех, которые зачастую являются обычным делом в семье. Хотя мне казалось, что он был со мной вполне откровенным.

– После того как нашли тело, – продолжал он, – Дэвид Нидлер запер Элизабет в ее комнате и послал письмо Эдвину. Брат примчался домой на лошади и бросился к комнате Элизабет. Но она наотрез отказалась отвечать на его вопросы. Тогда он вызвал констебля. – Джозеф развел руками. – Что еще ему оставалось делать? Он беспокоился за безопасность дочерей и своей престарелой матери.

– А как проходил допрос? Неужели Элизабет так ничего и не сказала? Ни единого слова?

– Нет. Следователь предупредил, что ее показания являются единственной возможностью себя защитить, тем не менее она продолжала сидеть, тупо взирая на него своим холодным пустым взглядом. Это привело его в сущее бешенство. И судей тоже. – Джозеф вздохнул. – Суд признал, что Ральфа убила Элизабет Уэнтворт, и ее приказали отправить в Ньюгейт. Там ей предстоит выслушать свой смертный приговор. За проявленную по отношению к судьям дерзость он распорядился поместить ее в Яму. А потом…

– Да?

– Потом Элизабет обернулась и посмотрела на меня. Всего на секунду. Сколько горечи и отчаяния было в этом взгляде, сэр. Ни капли гнева, одна лишь горечь. – Джозеф снова закусил губу. – В старые добрые времена она меня любила. Обожала гостить у меня на ферме. Братья считали меня деревенщиной, а Элизабет любила нашу ферму. Как только приезжала к нам, сразу бросалась навестить животных. – Он грустно улыбнулся. – Совсем маленькой она пыталась заигрывать с овцами и свиньями, как это делала со своими котятами и щенками. И очень удивлялась, когда они не отвечали ей взаимностью. – Он начал расправлять свой носовой платок. – Вот это она вышила для меня. Два года назад. Во что я только сейчас его превратил! Когда я навещал ее в этом ужасном месте, где она находится ныне, то пришел в ужас. Вся в грязи, она лежит, не вставая. Как будто смирилась с судьбой и ждет смерти. Я умолял ее со мной поговорить, но она смотрит сквозь меня, будто никого перед собой не видит. А суд назначен на эту субботу. Осталось всего пять дней. – Голос его оборвался и перешел в шепот. – Подчас я думаю, что она ненормальная.

– Погодите, Джозеф. Пока нет никаких оснований так думать.

Он поднял на меня умоляющий взор.

– Вы сможете ей помочь, сэр Шардлейк? Сможете ее спасти? Вы моя последняя надежда.

С минуту я молчал, тщательно подбирая в уме слова.

– Против нее выдвинуты слишком серьезные обвинения. Их достаточно, чтобы признать ее виновной. Если Элизабет ничего не скажет в свою защиту… – Я запнулся, после чего добавил: – А вы уверены, что она невиновна?

– Да, – не задумываясь ответил он, стукнув кулаком себя в грудь. – Я чувствую это сердцем. Она всегда была доброй душой. Единственной из всех представителей нашей семьи, у которой я встретил истинную доброту. Даже если предположить, что она не вполне здорова рассудком. Господь свидетель, это вполне может быть. Тем не менее я не могу поверить, что она способна убить двенадцатилетнего мальчика.

Я сделал глубокий вдох.

– Когда она предстанет перед судом, ее спросят, признает ли она себя виновной или нет. Если она ответит отрицательно, то по закону пытки к ней будет применять нельзя. Однако будет гораздо хуже, если она вовсе откажется говорить.

– Знаю, – кивнул Джозеф.

– В таком случае ее подвергнут так называемому peine forte et dure1. При этой пытке люди испытывают сильные и острые боли. Сначала ее, закованную в цепи, бросят в темницу Ньюгейта. Потом под спину подставят острый камень, а на грудь водрузят доску, поверх которой будут класть груз.

– Если б она только заговорила… – Исторгнув стон, Джозеф закрыл лицо руками.

Но несмотря на его отчаяние, я продолжал. Он должен был знать, что предстоит вынести его племяннице.

– Еды и воды ей будут давать очень мало. А груз класть поверх доски с каждым днем все больший. И так будет до тех пор, пока она не заговорит или не умрет от удушья под действием давящего на нее пресса. В конце концов наступит миг, когда ее позвоночник сломается. – Я остановился. – Некоторые смелые личности отказываются отвечать на выдвинутые в их адрес обвинения и позволяют замучить себя до смерти. Дело в том, что, пока их вина не доказана, государство не имеет права присвоить себе их собственность. Есть ли у Элизабет какая-нибудь собственность?

– Никакой. Вырученных за продажу дома средств хватило лишь на то, чтобы покрыть долги Питера. После этого остались гроши, и те все пошли на его похороны.

– Послушайте, Джозеф. А что, если она и впрямь совершила это ужасное злодеяние, к примеру, в приступе беспамятства. А ныне чувствует себя такой виноватой, что хочет умереть средь мрака темницы. Об этом вы никогда не думали?

Он покачал головой.

– Нет. Я не могу в это поверить. Просто не могу поверить.

– Вы знаете, что при разбирательстве дел осужденных преступников не дозволено проводить коллегиальное судейство?

Он мрачно кивнул:

– Причина заключается в том, что улики, необходимые для вынесения обвинительного приговора, являются столь неопровержимыми, что никакого совета не требуется. Боюсь, это сущая чепуха, ибо дела обыкновенно рассматриваются чрезвычайно поспешно. А решение судей являет собой не более чем обыкновенное предпочтение того или иного мнения. Зачастую они милуют осужденных лишь на том основании, что большинство служителей закона предпочитают лишний раз не отправлять людей на виселицу. Но в данном случае, – я бросил взгляд на лежавший на столе злосчастный газетный лист, – речь идет о детоубийце. Поэтому их симпатии будут на другой стороне. Ее единственная надежда – согласиться на защиту и рассказать мне все, что произошло. И если она в самом деле действовала в приступе помешательства, я мог бы сослаться на ее невменяемость и просить суд о помиловании. Это спасло бы ей жизнь. Ее отправили бы в сумасшедший дом. А у нас появилась бы возможность ходатайствовать за нее у короля.

Я понимал, что это потребует значительной суммы денег, гораздо больше той, которой располагал Джозеф.

Он поднял на меня глаза, и впервые за время нашего разговора я заметил искру надежды в его взгляде. Я понял, что слова «просить суд о помиловании» сказал, не подумав, и тем самым невольно выразил свое согласие взяться за это дело.

– Но если она будет молчать, – продолжил я, – ей никто не сможет помочь.

Он подался вперед и горячо сжал мою руку своими влажными ладонями.

– О, благодарю вас, сэр Шардлейк. От всей души благодарю. Уверен, вы спасете ее.

– Однако у меня такой уверенности отнюдь нет, – резко произнес я, после чего добавил: – Но я попытаюсь.

– Я вам за все заплачу. У меня не так много средств, но я вам заплачу за труды.

– Я должен поехать в Ньюгейт и встретиться с ней. Осталось всего пять дней. Нужно увидеть ее как можно скорее. Но меня держит одно дело в Линкольнс-Инне. Боюсь, я смогу завтра освободиться только к вечеру. Давайте для начала встретимся с вами в таверне «Метла». Той, что находится по соседству с Ньюгейтом. В девять часов вас устроит?

– Да, да. – Он встал и, засунув носовой платок в карман, пожал мне руку. – Вы хороший человек, сэр. Божий человек.

«Скорее, ненормальный и бесхребетный», – заметил я про себя.

Тем не менее лестные слова Джозефа меня глубоко тронули. Я знал, что все члены его семейства были убежденными реформаторами, и услышать подобные заверения из их уст можно было крайне редко.

– Моя мать и брат убеждены в ее виновности. Они пришли в ярость, когда я сказал, что хочу ей помочь. Но я должен узнать правду. Во время дознания я обратил внимание на одно весьма странное обстоятельство. Нас с Эдвином оно просто поразило…

– Что именно?

– Мы увидели тело мальчика спустя всего два дня с того времени, как он умер. Хоть весна в этом году выдалась теплой, трупы хранятся в глубоком подвале, где достаточно холодно. Бедняжка Ральф находился там в своей одежде. Тем не менее от него невообразимо разило вонью. Смердело так, как от отрубленной коровьей головы на скотобойне в жаркое лето. От этого запаха мне даже стало дурно. И следователю тоже. Я думал, что Эдвин лишится чувств. Что это может значить, сэр? До сих пор не могу решить эту загадку. Что бы это могло означать?

– Друг мой, мы не можем понять сути половины окружающих нас вещей. Хотя подчас они ровным счетом ничего не значат.

Джозеф покачал головой.

– Однако Господь желает, чтобы мы искали истину. Он дает нам ключи. К тому же, сэр, если это дело не будет решено и Элизабет умрет, истинный убийца, кто бы он ни был, останется на свободе.

ГЛАВА 2

На следующее утро я снова направился в Сити. День, как и прежде, выдался жарким, и отражавшиеся от ромбоидальных окон домов яркие солнечные блики слепили мне глаза.

У позорного столба возле Королевского штандарта стоял мужчина средних лет в хлопковом колпаке на голове и буханкой хлеба на шее. Как явствовало из надписи, он был булочником, который продал с недовеском хлеб. Его одежда носила на себе следы гнилых фруктов, однако большинство прохожих не обращали на него никакого внимания. Самым ужасным в этом наказании, пожалуй, было уничижение. Однако так я думал, пока не бросил на мужчину взгляд и не обнаружил, что каждое его движение вызывало гримасу боли на лице несчастного. Долго находиться со связанными руками и ногами и склоненной вперед головой было весьма нелегко. Представив себя на его месте, я содрогнулся, едва ли не физически ощутив ту боль, которая могла бы при этом пронзить мою спину. Кстати говоря, благодаря Гаю в последнее время она беспокоила меня гораздо меньше. У Гая была небольшая аптекарская лавка в узком переулке сразу за Олд-Бардж. Лавка находилась в огромном старинном здании, некогда весьма величественном. Ныне оно выглядело весьма обветшавшим и являло собой не более чем сдающееся в аренду дешевое жилье. По полуразрушенной зубчатой стене буйствовал плющ, а на ее гребне свили себе гнезда грачи. Я направился в сторону переулка, предвкушая встречу со спасительной тенью.

Когда я остановил коня напротив лавки Гая, у меня появилось неприятное чувство, что за мной кто-то наблюдает. Улица пребывала в тишине, большинство лавок из-за раннего часа были закрыты. Спешившись, я привязал коня к перилам, пытаясь ничем не выдать своего беспокойства. Все органы чувств у меня были напряжены, я пытался прислушаться к тому, что делалось у меня за спиной. Внезапно я резко обернулся и быстро окинул взглядом переулок.

Однако успел лишь выхватить взглядом некое движение на верхнем этаже Олд-Бардж, прежде чем закрывшиеся ставни поглотили собой того, кто питал ко мне некий нездоровый интерес. На какой-то миг мне стало не по себе. Потрясенный неожиданным поворотом событий, я на мгновение замешкался, но вскоре ко мне вернулось присутствие духа, и я направился в лавку.

На вывеске над дверью значилось одно имя: «Гай Малтон». Окна были уставлены лишь стеклянными флаконами с аккуратными наклейками, в отличие от прочих аптекарей, питавших пристрастие выставлять на витринах своих заведений чучела аллигаторов и прочих устрашающих диковин. Постучав в дверь, я вошел. Как обычно, внутри царил образцовый порядок и чистота, различные снадобья и травы хранились в банках, ровными рядами выстроившихся на полках. Ударивший мне в нос мускусный запах тотчас возродил в памяти вид рабочей комнаты брата Гая в монастыре в Скарнси. А длинная аптекарская одежда темно-зеленого цвета при мрачном освещении казалась почти черной, так что во мраке комнаты ее можно было принять за сутану. Брат Гай сидел за столом. Насупленное лицо выдавало глубокое сосредоточение. Особенно, когда он доставал из банки примочку, чтобы наложить ее на обожженную руку сидевшего перед ним коренастого, с угловатым лицом молодого человека. Я почувствовал аромат лаванды. Подняв на меня глаза, Гай улыбнулся, внезапно обнажив свои белоснежные зубы.

– Одну минуту, Мэтью, – произнес он со свойственным ему шепелявым акцентом.

– Прошу меня простить, что я явился несколько раньше, чем обещал.

– Ничего страшного. Я уже почти закончил.

Кивнув, я опустился на стул и взглянул на висевший на стене схематический рисунок. Посреди концентрических кругов был изображен обнаженный человек. Он олицетворял собой связь людей с Творцом посредством различных природных стихий. И напоминал некую жертву, приколотую к арочной мишени. Внизу для каждого из четырех природных элементов значился соответствующий тип человеческого характера: земля – меланхолики, вода – флегматики, воздух – сангвиники, огонь – холерики.

Наконец молодой человек издал вздох облегчения и поднял взор на Гая.

– Клянусь именем Иисуса, мне уже стало легче.

– Вот и хорошо. Лаванда обладает охлаждающим и смягчающим свойством. Она оттянет жар из руки. Я дам вам с собой флакон этого средства. Вы будете прикладывать его четыре раза в день.

Юноша с любопытством глядел на темное лицо Гая.

– Прежде я никогда не слыхал о таком целительном зелье, сэр. Уж не в тех ли краях оно произрастает, из которых вы к нам приехали? Не иначе как там все только и делают, что сгорают на солнце.

– О да, господин Петтит, – серьезным тоном ответил Гай. – Если бы мы не носили на себе лавандовые примочки, мы бы все сгорали и сморщивались. Нам даже приходится укутывать ими пальмовые деревья.

Юный пациент бросил на него острый взгляд, очевидно заподозрив в словах Гая насмешку. Я заметил, что большие угловатые руки молодого человека испещрены бледными рубцами. Гай встал и с улыбкой протянул флакон.

– Помните, – предупредительно подняв палец вверх, произнес он, – четыре раза в день. И еще прикладывайте его к ране на ноге, которой вы обязаны вашему худо-лекарю.

– Да, сэр. – Молодой человек встал. – Я чувствую, что жар уже уходит. Последнюю неделю рана адски горела даже от прикосновения ткани рукава. Весьма вам благодарен, сэр.

Достав из-за пояса кошелек, молодой человек протянул аптекарю четыре пенса серебром, после чего вышел из лавки. Когда он скрылся за дверью, Гай обернулся ко мне и, слегка усмехнувшись, произнес:

– Прежде, когда люди отпускали в разговоре со мной подобные замечания, я обычно говорил им, что мы в Гранаде производим собственный снег. Теперь же я с ними соглашаюсь. Надо сказать, что они до конца никогда не уверены, шучу я или нет. Так или иначе, но это помогает им обо мне помнить. По крайней мере, этот парень расскажет обо мне своим друзьям в Лотбери.

– Он литейщик?

– Да, сэр Петтит только что прошел курс обучения. Весьма серьезный молодой человек. Он пролил раскаленный свинец на руку. Но будем надеяться, что это старое доброе средство поможет ему.

– Вам приходится постигать азы предпринимательства, – с улыбкой заметил я, – превращать особенности своей внешности в преимущества.

Аптекарь Гай Малтон, в прошлом брат Гай Малтон, после падения Гранады вместе со своими родителями, людьми мавританского происхождения, бежал из Испании. Врачебное образование он получил в Лувейне. Мы с ним подружились в монастыре в Скарнси во время моей миссии, имевшей место три года назад. В те трудные времена он оказал мне неоценимую поддержку и помощь. Поэтому после того, как монастырь был уничтожен, я со своей стороны приложил все старания, чтобы помочь брату Гаю обрести лекарскую практику в Лондоне. Ввиду темного цвета его кожи и папистского прошлого коллегия докторов отказалась принять его в свои члены. Зато с помощью небольшой взятки мне удалось определить его в гильдию аптекарей, и за небольшое время Гай сумел неплохо развернуться на этом поприще.

– Сэр Петтит прежде обратился к профессиональному лекарю, – покачал головой Гай. – Тот наложил ему на ногу шов, чтобы оттянуть боль из руки. А когда рана на ноге начала воспаляться, убедил парня в том, что это хороший признак. Дескать, его задумка начала работать.

Гай снял с себя аптекарский колпак, выпустив на волю густую гриву кудрявых волос, которые некогда были черными, а теперь почти полностью побелели. Было несколько странно видеть его в таком виде. Он внимательно оглядел меня своим острым взглядом, потом спросил:

– Как вы себя чувствовали в этот последний месяц, Мэтью?

– Лучше. Делаю упражнения два раза в день, как прилежный ученик. Спина беспокоит меня гораздо меньше. При условии, что я не поднимаю тяжестей. Как, например, случилось в гостинице Линкольна, когда мне пришлось ворошить кипы различных бумаг, которые скопились в моей комнате.

– Надо было поручить эту работу своему клерку. – Джон Скелли имеет свойство производить такой беспорядок, что после него ничего невозможно найти. Уникальный экземпляр в своем роде, прямо вам скажу.

– Вы мне позволите взглянуть на вашу спину? – улыбнувшись, спросил Гай.

Он встал, зажег свечу, от которой по комнате растекся сладостный аромат, и закрыл ставни на окнах. Тем временем я снял рубашку и дублет. Гай был единственным человеком, которому я позволял смотреть на свою изуродованную спину. Он велел мне встать, распрямил плечи и предплечья, затем сам зашел сзади и начал аккуратно обследовать рукой мышцы.

– Хорошо, – наконец заключил он. – Неподвижная область значительно уменьшилась, стала совсем небольшой. Можете одеваться. Продолжайте делать упражнения. Как приятно иметь дело с добросовестным пациентом.

– Мне бы очень не хотелось возвращаться к своему прошлому. К тем дням, когда боль с каждым днем все более усиливалась.

Он окинул меня свойственным только ему проницательным взглядом.

– Вас по-прежнему одолевает меланхолия? По крайней мере, я вижу ее признаки у вас на лице.

– Ничего не поделаешь, Гай. Я меланхолик по природе. – Взглядом я указал на схематическое изображение на стене. – Все сущее на земле являет собой соединение четырех основных элементов. Мне же кажется, что у меня наличествует слишком много каждого из них. Я стал средоточием той области, где все они вышли из равновесия.

Гай склонил набок свою темную голову.

– Нет ничего в этом подлунном мире, сэр, что невозможно было бы изменить.

Я покачал головой.

– Теперь я проявляю все меньший и меньший интерес к вопросам политики и законопорядка. Несмотря на то, что некогда они занимали основное место в моей жизни. Но после Скарнси все переменилось.

– Ужасное было время. Вы не тоскуете по тем временам, когда были приближены к власти? – Он слегка поколебался, прежде чем добавить: – К лорду Кромвелю?

Я отрицательно замотал головой.

– Нет, я мечтаю о тихой жизни. Где-нибудь вдали от городской суеты. Скажем, вблизи фермы моего отца. Кто знает, может, я смогу снова вернуться к живописи.

– Вопрос в том, придется ли вам такая жизнь по душе, мой друг. Не наскучит ли она вскоре? И не станет ли тосковать ваш острый ум по нераскрытым преступлениям и нерешенным загадкам?

– В былые времена, возможно, так и было бы. Но теперь Лондон, – я вновь покачал головой, – кишит фанатиками и плутами. Я сыт по горло и теми и другими.

– Ну да, – понимающе кивнул он. – Судебные дела на религиозной почве с каждым годом обретают все больший размах и ожесточенность. Как вы, должно быть, понимаете, я никому не рассказываю о своем прошлом. Веду себя как мышка: тихо и скромно. Дабы не бросаться никому в глаза. Как говорится, хочешь остаться цел – не высовывайся.

– От некоторых из этих дел я просто теряю всяческое терпение. Подчас мне кажется, что, кроме веры в Христа, все остальное не имеет никакого значения. И являет собой не более чем хитросплетения пустых и ничего не значащих слов.

Он криво ухмыльнулся.

– Когда-то вы совсем не так рассуждали.

– Верно. Подчас случалось, что меня даже покидала истинная вера и я считал человека грешным и падшим созданием. – Я слегка усмехнулся. – И это убеждение было тем единственным, во что я мог искренне верить.

Я достал из кармана мятую пасквильную листовку и положил ее на стол.

– Взгляните. Дядя этой девушки был некогда моим подзащитным. Теперь он хочет, чтобы я помог его племяннице. Суд состоится в субботу. Вот почему мне пришлось прийти к вам раньше. В девять у меня назначена с ним встреча в Ньюгейте.

Я рассказал о состоявшемся накануне разговоре с Джозефом. Строго говоря, мне полагалось хранить его в тайне, но я знал, что на Гая можно положиться: он не расскажет о нем ни одной живой душе.

– Она совсем ничего не говорит? – почесывая подбородок, переспросил он, когда я закончил свою речь.

– Ни единого слова, – подтвердил я. – Думаете, она сильно испугалась, когда узнала, что ее подвергнут пыткам? Не тут-то было. Это заставляет меня подозревать, что у нее не все в порядке с рассудком. – Я бросил на Гая серьезный взгляд. – Ее дядюшка опасается одержимости.

Гай склонил набок голову.

– Слишком просто приписать человеку одержимость. Подчас меня одолевают сомнения, был ли человек, из которого наш Господь изгнал беса, на самом деле одержимым. Или всего лишь беднягой-лунатиком.

Я вновь посмотрел на собеседника долгим взглядом.

– Но в Библии довольно ясно сказано, что он был одержим.

– Да, сегодня мы должны безоговорочно верить во все, что написано в Библии, и только в ней. Более того, в ее переводной версии, которую нам предоставил сэр Ковердейл.

Гай усмехнулся. Потом его лицо внезапно стало серьезным, и он начал ходить по комнате взад-вперед, подметая подолом чисто вымытый пол.

– Нельзя считать ее сумасшедшей, – наконец произнес он. – По крайней мере, пока. У человека может быть много причин хранить молчание. Прежде всего, из-за стыда или страха быть разоблаченным. Или ради защиты кого-то еще.

– Или потому, что никто не заботится узнать, что на самом деле с ним произошло.

– Да. Это ужасно. В таком состоянии человек способен на самоубийство.

– Каковы бы ни были у нее причины молчать, мне придется убедить ее в необходимости дать показания. Раз уж я взялся спасать ее жизнь. Пытка прессом влечет за собой жуткую смерть. – Я встал, собираясь уходить. – О, дорогой друг. Как только меня угораздило впутаться в эту ужасную историю? Большинство моих коллег вообще не связываются с подобными преступлениями. Даже близко к ним не подходят. И даже не разрешают осужденным подавать протест. Помнится, однажды я посоветовал сделать это одному из них. Но мне, поверьте, этот поступок не доставил ни малейшего удовлетворения. Терпеть не могу, когда среди присяжных витает дух смерти. Когда знаешь, что через несколько дней кони покатят тележки в Тайборн.

– Так или иначе, но тележки все равно покатятся в Тайборн. И если в вашей власти сделать так, чтобы в одной из них место пустовало…

Я кисло улыбнулся.

– Вы по-прежнему верите в спасение праведностью.

– Разве мы все не верим в праведность милосердия?

– Да, но только тогда, когда на него хватает сил. Мне пора в Ньюгейт. – У меня есть для вас одно зелье, – сказал Гай. – Оно хорошо поднимает настроение. Уменьшает количество черной желчи в животе.

– Нет, спасибо, Гай. – Я поднял руку. – Настроение у меня отнюдь не унылое, поэтому я лучше останусь в том состоянии, которое мне даровал Господь.

– Дело ваше. – Он протянул руку. – Я буду за вас молиться.

– Под вашим большим испанским крестом? Вы по-прежнему держите его в спальне?

– Это наш старый семейный крест.

– Берегитесь констебля. Хотя ныне участились аресты евангелистов, это не значит, что правительство стало смотреть сквозь пальцы на католиков.

– Констебль с некоторых пор стал со мной весьма дружен. В прошлом месяце он купил воды у разносчика, а через час еле доплелся до моей лавки с дикими болями в животе.

– Он пил эту воду? Некипяченую? Каждый дурак знает, что в ней столько грязи, что недолго отправиться на тот свет.

– Он умирал от жажды. Помните, какая стояла жара? Словом, он не на шутку отравился. Я заставил его съесть ложку горчицы, чтобы вызвать рвоту.

Я содрогнулся.

– Но почему горчицу, а не соленое пиво? Его считают лучшим рвотным средством.

– Нет, горчица лучше. Потому что действует почти мгновенно. Он быстро пришел в себя. И теперь, здоровый и довольный, патрулирует свою территорию, восхваляя меня направо и налево. – Его лицо внезапно обрело серьезность. – И все равно: что ни говори, но нашествие иностранцев не слишком приветствуется в наши дни. На улице я все чаще слышу, как мне вслед бросают оскорбительные замечания. Мне даже приходится переходить на другую сторону, когда на пути попадаются подмастерья.

– Мне очень жаль. Увы, времена не стали лучше.

– В городе ходят слухи, что король несчастлив со своей новой супругой. Что Анна Клевская может вскоре уйти со сцены. А вместе с ней и Кромвель.

– Новые слухи – новые страхи. Все как прежде. – Я положил руку ему на плечо. – Наберитесь мужества. И не сдавайтесь. Жду вас к себе отобедать на следующей неделе.

– Спасибо, непременно приду. – Он проводил меня до двери.

Прежде чем покинуть аптекарскую лавку, я обернулся и сказал:

– Не забудьте про молитву.

– Не забуду.

Оседлав коня, я направил его вдоль узкой улочки. Проезжая мимо Олд-Бардж, взглянул вверх на окно, из которого за мной следили. Ставни на нем были по-прежнему закрыты. Но когда я повернул на Баклсбери-стрит, у меня вновь появилось ощущение, будто за мной кто-то следит. Я резко обернулся. Улицы кишели народом, тем не менее я увидел человека в дублете великолепного красного цвета. Скрестив руки на груди, он стоял, прислонившись к стене, и не сводил с меня глаз. На вид ему было около тридцати. Он был крепкого, можно сказать, бойцовского телосложения, широкоплеч, с мужественным торсом и узкими бедрами. Беспорядочная шевелюра густых темных волос окаймляла его твердое, с резко обозначенными чертами лицо, выдававшее крутой нрав, несмотря на спокойное выражение. Встретившись со мной взглядом, он скривился в презрительной усмешке. Тотчас развернувшись, он быстрой и легкой походкой пошел по направлению к Олд-Бардж и вскоре затерялся в толпе.

ГЛАВА 3

По дороге назад к Ньюгейту я долго не мог избавиться от неприятного осадка, оставшегося после встречи с неизвестным. Не был ли он неким образом связан со случаем Уэнтворта? Я имел неосторожность упомянуть о нем в Линкольнс-Инне днем раньше, а слухи среди людей моей профессии, надо сказать, разносятся быстрее, чем среди прачек в Моргейт-филдз. А может, этот парень был послан следить за мной верховной властью? Скажем, чтобы выяснить, в каких я состоял связях с бывшим темнокожим монахом? Впрочем, ныне к политике я не имел никакого отношения.

Канцлер, очевидно ощутив мое волнение, замешкался и заржал. Возможно, причиной его внезапной тревоги была та жуткая вонь, что ударила мне в нос, когда мы проезжали скотобойню. Несмотря на то что городские власти пытались всячески призывать мясников к порядку, в такую жару сочившиеся по каналу на Блэддер-стрит зловонные флюиды были на редкость невыносимы. Если в ближайшее время погода не изменится, мне, пожалуй, придется последовать примеру некоторых состоятельных прохожих и покупать букетик цветов, чтобы прикрывать им нос.

Я проехал через Ньюгейт-маркет, по-прежнему находящийся в тени большой монастырской церкви Серых братьев, за витражными окнами которой король хранил награбленное во французских землях добро. За храмом показалась высокая городская стена и пристроенные к ней пестрые башни Ньюгейта. Главная лондонская тюрьма представляла собой старинное добротное здание. Ни в одном месте Лондона не было сосредоточено так много горя и скорби, как здесь, потому что судьбой большинства ее обитателей становилась смертная казнь.

Я вошел в таверну «Метла», работавшую круглосуточно и благодаря посетителям тюрьмы, должно быть, дававшую немалые прибыли. Вперив потупленный взор в запыленный дворовый сад, Джозеф сидел за столом и медленно потягивал из чарки пиво – легкий напиток, которым у нас принято утолять жажду каждый день. На столе лежал букет цветов. Возле Джозефа стоял хорошо одетый молодой человек, лицо которого являло собой образчик приветливости и дружелюбия. Между тем вид сэра Уэнтворта красноречиво свидетельствовал о том, что от данного разговора он чувствует себя, мягко говоря, не в своей тарелке.

– Пошли, приятель, – говорил незнакомец. – Партия в карты – и твоей тоски как не бывало. Тут неподалеку у меня есть дружки. Мы тебе составим отличную компанию.

Молодой прощелыга был представителем многочисленной армии вымогателей, которыми ныне кишел Сити. Обыкновенно, выбирая себе жертв среди приезжих, каковых нетрудно было отличить по скромной деревенской одежде, мошенники заманивали их в свои сети, чтобы вытряхнуть из них все деньги. – Прошу прощения, – я резко оборвал проходимца, занимая место на соседнем стуле, – нам с этим джентльменом необходимо поговорить наедине. Я его адвокат.

Молодой человек удивленно поднял брови и, обращаясь к Джозефу, добавил:

— В таком случае, сэр, вам все равно придется расстаться с вашими денежками. Правосудие требует толстого кошелька.

Проходя мимо меня, он слегка наклонился и тихо добавил:

– Горбатый кровосос.

К счастью, Джозеф не слышал его слов.

– Я еще раз был в тюрьме, – мрачно произнес он. – Сообщил тюремщику, что приведу с собой адвоката. Заплатил ему еще шесть пенсов, чтобы он разрешил нам свидание. И что хуже, у него тоже оказался экземпляр той самой пасквильной листовки. Он сказал, что за пенни позволяет всем желающим подходить к камере Элизабет. И те через замочную скважину посылают в ее адрес всякие оскорбления. Кажется, это его очень забавляет. Но ведь это жестоко. Разве можно так делать?

– Подобные вещи, как правило, тюремщикам спускаются с рук. По всей очевидности, он рассказал вам об этом, рассчитывая получить от вас вознаграждение. В надежде, что за определенную плату вы уговорите его освободить вашу подопечную от подобных притязаний.

Джозеф поднял руку.

– Мне и так приходится платить за еду, за воду, за все. Большего я себе позволить не могу, сэр. – Он в отчаянии покачал головой. – Эти тюремщики самые бессовестные люди на свете.

– Да. Однако что касается собственной выгоды, им практически нет равных в находчивости и предприимчивости. – Я серьезно взглянул собеседнику в глаза и добавил: – Вчера я был в Линкольнс-Инне, Джозеф. Узнал, что в субботу суд будет проводить судья по имени Форбайзер. Должен заметить, это малоутешительная новость. Ибо этот человек глубоко чтит Библию. Он совершенно неподкупен.

– Но ведь это же хорошо. Я имею в виду то, что он божий человек…

Я замотал головой.

– Поймите, он неподкупен. И тверд, как скала.

– Вы хотите сказать, что его ничто не сможет пронять? Даже бедная и слегка тронувшаяся умом сирота?

– Он ни к кому не питает жалости. Мне доводилось иметь с ним дело при разбирательстве некоторых гражданских дел. – Я слегка подался вперед. – Джозеф, мы должны заставить Элизабет говорить. В противном случае можно будет на ней ставить крест.

Он закусил губу. Этот свойственный ему жест я уже замечал за ним неоднократно.

– Когда я вчера принес ей немного еды, она лежала, тупо вперившись в пустоту. Ни слова благодарности, ни жеста в ответ – ничего. Боюсь, она уже несколько дней не прикасалась к еде. Я купил ей эти цветы. Но навряд ли она на них даже взглянет.

– Ладно, посмотрим, чем я смогу ей помочь.

Он благодарно кивнул, после чего мы встали и направились к тюрьме.

– Кстати говоря, сэр Эдвин в курсе того, что вы обратились ко мне за помощью в этом деле? – спросил по дороге я.

Джозеф отрицательно покачал головой.

– Мы с Эдвином даже ни разу не встречались за последнюю неделю. С тех пор как я взял на себя смелость утверждать, что Элизабет невиновна. Он велел мне убираться из своего дома. – Искра гнева пронзила его лицо. – Он думает, что если я не желаю Элизабет смерти, значит, я против него и всех его потомков. – Впрочем, неважно, говорили вы или нет, – размышляя, произнес я, – он все равно мог об этом узнать.

– Почему вы так считаете, сэр?

– Неважно. Не имеет значения.

Когда мы вошли в здание тюрьмы, Джозеф скукожился, словно под тяжестью невидимого груза. Сначала мы миновали решетку, за которой ютились несчастные заключенные. Протискивая к прохожим свои молящие руки, они взывали к их милосердию во имя Божьей любви. Те узники, которые не имели за душой ни гроша, получали мало или вообще не получали пищи. Во всяком случае, ходили слухи, что некоторые из них умирали голодной смертью. Я сунул в чьи-то скрюченные пальцы пенни, после чего постучал в толстую деревянную дверь. Створка окошка отворилась. Из-под сальной кепки на меня уставилось грубое лицо охранника, и его глаза стали рыскать по моей черной мантии, выдававшей во мне служителя закона.

– Защитник Элизабет Уэнтворт, – представился я, – вместе с ее дядей. Он заплатил за визит.

Окошко захлопнулось, и дверь открылась. На пороге стоял облаченный в грязное одеяние тюремный надзиратель, на поясе которого висела тяжелая палка. Не спуская с нас глаз, он позволил войти. Несмотря на жаркую погоду на улице, от каменных стен темницы потянуло сыростью и холодом. Надзиратель крикнул: «Уильям!», и к нему подошел тюремщик в кожаном джеркине, позвякивая связкой ключей.

– Значит, вы и есть защитник той самой детоубийцы. – При этих словах тюремный надзиратель скривил губы в злобной усмешке. – Читали листовку?

– Да, – коротко ответил я.

– Да она все равно не будет с вами говорить, – покачав головой, продолжал он. – Клянусь, без пытки тут не обойтись. Должен вам сказать, сэр защитник, что по давно установленному закону узников перед тем, как приковать цепями к прессу, положено раздевать донага. Представляете, сначала ее молодые сосочки предадут всеобщему обозрению. А потом возьмут и раздавят тяжелой плитой. Какой срам! Лицо Джозефа скорчилось от гримасы боли.

– Первый раз слышу о таком правиле, – холодно заметил я. – Насколько мне известно, таких законов нет.

Прежде чем ответить, надзиратель смачно плюнул.

– Плевать мне на то, что изобретают ваши крючкотворы. Я знаю только те законы, которые существуют в моей тюрьме. – Он кивнул своему помощнику и добавил: – Проводи их в женское отделение Ямы.

Нас повели по широкому коридору, по обеим сторонам которого располагались камеры. Через закрытые на засов окошки было видно, что на соломенных койках сидели или лежали мужчины, чьи ноги были прикованы к стенам с помощью длинных цепей. В нос нам ударил резкий запах мочи. Тюремщик шел неспешной походкой, побрякивая своими ключами. Открыв тяжелую дверь, он проводил нас по лестнице вниз, где царил полумрак. Наконец мы уперлись в какую-то дверь. Тюремщик отодвинул в сторону створку дверного окошка и заглянул внутрь, после чего, обернувшись к нам, сказал:

– Она все в том же положении, что и вчера, когда я приводил сюда людей. Я разрешал им поглядеть на нее через решетку. Она лежала и молчала как рыба. Только пряталась, когда ее называли ведьмой и детоубийцей.

Он покачал головой.

– Вы позволите нам войти?

Пожав плечами, он открыл дверь. Едва мы переступили порог камеры, как дверь тотчас затворилась, а вслед за ней раздался грохот закрывающегося засова. Яма, самое глубокое и темное место тюрьмы, являла собой как мужскую, так и женскую темницу. Женская камера представляла собой квадратную клетушку, под потолком находилось решетчатое окно, за которым мелькали башмаки и юбки прохожих. Здесь было так же холодно, как и в остальной части темницы, а среди зловонных испарений явственно пробивался запах фекалий. Пол покрывала грязная солома со всевозможным мусором. В одном углу, скорчившись, спала полная женщина в заляпанном пятнами платье. Поначалу мне показалось, что, кроме нее, в камере никого больше нет, и я в недоумении начал озираться по сторонам. Но потом все же увидел в дальнем углу соломенный холмик, очертаниями напоминавший человеческую фигуру. Из него торчала голова с перепачканным сажей лицом, окаймленным кучерявыми, как у Джозефа, волосами. Это лицо с большими и такими же карими, как у дяди, глазами взирало на нас невидящим взором. Ее взгляд был столь странным, что меня невольно продрала дрожь.

Джозеф подошел к племяннице и заговорил с ней, как с ребенком:

– Лиззи, зачем ты закопалась в эту солому? Она же грязная. Тебе холодно?

Девушка ничего не ответила. Глаза ее глядели в пустоту; возможно, они были направлены прямо на нас, а возможно, и нет. Присмотревшись к ней получше, я увидел, что у юной узницы довольно миловидное, благородное, с высокими скулами лицо. Сквозь солому слегка виднелась ее грязная рука. Джозеф потянулся, чтобы коснуться ее, но девушка резко отдернула руку, ничуть не переменив при этом направления взгляда. Я стоял как раз напротив нее, когда ее дядя положил рядом с ней букетик цветов.

– Я принес тебе немного цветов, Лиззи, – произнес он.

Она посмотрела на букет, потом на Джозефа, и, к моему удивлению, взор ее был преисполнен гнева.

Я заметил, что на соломе стояли тарелка с хлебом, вяленой рыбой и бутылка пива. По всей очевидности, еду ей принес накануне Джозеф. Но заключенная к ней не прикасалась. Теперь же в рыбе ютились толстые черные жуки. Элизабет вновь отвернула свой взор.

– Элизабет, – голос Джозефа дрожал, – это сэр Шардлейк. Он твой защитник. Лучшая голова в Лондоне. Он может тебе помочь. Но ты должна с ним поговорить.

Я стал на четвереньки, чтобы взглянуть ей в лицо, стараясь как можно меньше касаться грязной соломы.

– Мисс Уэнтворт, – мягким голосом произнес я, – вы меня слышите? Почему вы отказываетесь говорить? Вы скрываете какую-то тайну? Свою или чужую?

Я на мгновение остановился. Она по-прежнему невозмутимо глядела сквозь меня. В воцарившейся тишине были слышны шаги на улице за окном. Внезапно меня разобрала ярость.

– Вы знаете, что вас ждет, если вы будете упорствовать в своем молчании? – спросил я. – Вас подвергнут пытке прессом. Судья, пред которым вы предстанете в субботу, человек жесткий. На иной приговор можно не рассчитывать. Вам уже рассказали, что представляет собой пытка прессом?

Она по-прежнему ничего не ответила.

– Ужасная медленная смерть, которая может длиться в течение нескольких дней.

При этих словах ее взор оживился и на мгновение устремился на меня. Я увидел в нем такую бездну несчастья и горечи, что не мог при этом не содрогнуться.

– Если вы заговорите, возможно, мне удастся вам помочь. Что бы ни случилось в тот день у колодца, еще не все потеряно. У нас есть возможность вам помочь. – Я запнулся. – Что случилось, Элизабет? Я ваш адвокат. Я никому ничего не скажу. Если хотите, мы можем попросить вашего дядюшку удалиться и поговорить с глазу на глаз. – Да, – подтвердил Джозеф. – Если хочешь, я уйду.

Но она по-прежнему молчала. Я заметил, что она начала рукой хвататься за солому.

– О Лиззи, – в сердцах начал Джозеф, – ведь ты могла бы сейчас читать книжку. Или играть на инструменте. Как делала это год назад. Вместо того чтобы лежать в этом отвратительном месте.

Он заткнул кулаком себе рот и принялся его кусать. Я слегка переместился и поглядел девушке прямо в глаза. Что-то в ее взгляде меня глубоко потрясло.

– Элизабет, я знаю, что сюда приходили люди, чтобы посрамить вас. Хоть вы и спрятали свое тело, они видели ваше лицо. Я знаю, эта солома отвратительна, но вы могли бы укрыть ею и голову. Тогда бы никто вас не смог видеть. Тюремному надзирателю не разрешается никого пускать внутрь. У меня складывается такое впечатление, что вы сами желаете, чтобы они на вас глядели.

По ее телу пробежала судорога, и на какой-то миг мне показалось, что она не выдержит и заговорит, но в следующее мгновение она еще крепче стиснула челюсть. Я видел, как напряглись ее скулы. Выждав некоторое время, я встал на ноги, испытав при этом немало болезненных ощущений. Пока я поднимался, в другом конце камеры раздался шорох. Обернувшись, я увидел, что пожилая дама медленно приподнялась с пола на локти и затрясла головой.

– Она не будет говорить, джентльмены, – хриплым голосом произнесла та. – Я здесь лежу уже три дня. И она за это время не вымолвила ни слова.

– А вы за что сидите здесь? – поинтересовался я.

– Нас с сыном обвиняют в том, что мы украли лошадь. У нас тоже суд в субботу. – Она вздохнула и провела языком по растрескавшимся губам. – Нет ли у вас чего-нибудь попить, сэр? Хотя бы самого жидкого пива?

– К сожалению, нет.

Она перевела взгляд на Элизабет.

– Говорят, в нее вселился демон. И он крепко держит ее в своих лапах. – Она горько рассмеялась. – Демон или не демон – палачу все едино.

Я обернулся к Джозефу.

– Боюсь, я больше ничем не могу тут помочь. Давайте пойдем. – Я осторожно повел его к двери и постучал. Та сразу отворилась. Должно быть, тюремщик нас подслушивал. Я обернулся. Элизабет лежала все так же тихо и неподвижно.

– Старая ведьма права, – сказал тюремщик, запирая за нами дверь на замок. – В нее вселился дьявол.

– В таком случае вам следует быть настороже, когда приводите сюда людей, чтобы поглумиться над ней через решетку в окне, – съязвил я. – Как бы она не превратилась в ворону и не вцепилась кому-нибудь в лицо.

Я повел Джозефа прочь. Минуту спустя мы с ним уже были на улице, где ярко сияло солнце. Мы вернулись в таверну, и я заказал для него кружку пива.

– Сколько раз вы посещали Элизабет с тех пор, как ее посадили в тюрьму? – осведомился я.

– Сегодня четвертый. И всякий раз она молчала, как камень.

– Что ж, я не в силах ее расшевелить. Должен признать, что никогда не имел дело с подобным случаем.

– Вы сделали все, что могли, – разочарованно произнес он.

– Даже если ее признали виновной, – постукивая пальцами по столу, продолжал я, – все равно есть пути, чтобы избавить ее от смертельного приговора. Судьи могут признать, что она совершила преступление в приступе помешательства. Она могла бы, к примеру, заявить, что беременна. Тогда бы ее не имели права повесить до рождения ребенка. Это могло бы дать нам время.

– Время для чего, сэр?

– Как для чего? Для того, чтобы расследовать это дело. И выяснить, что на самом деле случилось.

Он столь резко подался вперед, что едва не опрокинул свою высокую пивную кружку.

– Значит, вы верите в то, что она невиновна? Прежде чем ответить, я посмотрел ему в глаза.

В это верите вы. Хотя, честно говоря, ее отношение к вам бесчеловечно.

– Я верю ей, потому что знаю ее. И потому что, когда увидел ее там… – Он с трудом подбирал слова.

– Хотите сказать, что она произвела на вас впечатление человека, который скорее совершил в жизни огромную ошибку, нежели большое преступление?

– Да, – поспешно подтвердил он. – Да. Именно так. Вы тоже это почувствовали?

– Да. – Я продолжал глядеть на него спокойным взглядом. – Но наши с вами ощущения еще не являются доказательством, Джозеф. К тому же мы можем ошибаться. Служителю закона не подобает опираться в своей работе только на ощущения. От него требуется беспристрастность и обоснованность. Это я вам говорю из собственного опыта.

– Что же мы с вами можем предпринять, сэр?

– Что касается вас, то необходимо посещать ее каждый день. Начиная с сегодняшнего и кончая субботой. Не то чтобы я рассчитывал таким образом заставить ее нарушить молчание. Просто это необходимо делать. Нужно для того, чтобы она знала, что о ней не забыли. Мне кажется, это очень важно. Такое впечатление, будто мы для нее сейчас не существуем. Если она что-нибудь скажет, если ее поведение каким-либо образом изменится, немедленно дайте мне об этом знать. Как только вы меня известите, я нанесу ей еще один визит.

– Хорошо, сэр, – сказал он.

– Но если она по-прежнему будет молчать, то мы встретимся с вами перед судом в субботу. Не уверен, что смогу заставить Форбайзера прислушаться к моим словам. Однако постараюсь сделать все, чтобы убедить его, что ваша подопечная действовала в состоянии помешательства…

– Кто знает, может, это не так уж далеко от истины. Во всяком случае, у нее нет никакой причины отвергать мое общество. Так, как она делает сейчас. Кто знает, может, – он заколебался, – может, старуха в самом деле права.

– Нет никакого смысла в том, чтобы строить подобные догадки, Джозеф. Я попытаюсь добиться, чтобы вопрос ее помешательства был передан на рассмотрение присяжных. Уверен, что подобные случаи неоднократно имели место в практике Форбайзера. Тем не менее эти обстоятельства не оказывали никакого влияния на вынесенные им приговоры. Как бы там ни было, это поможет нам выиграть время. Будьте готовы к тому, чтобы услышать самое худшее, Джозеф.

– Нет, сэр. Пока вы с нами, я не теряю надежды.

– И все-таки подготовьтесь к наихудшему исходу событий, – повторил я.

Помнится, Гай во время нашей последней встречи говорил о достоинстве праведности и милосердия. Хорошо рассуждать о подобных вещах, когда не тебе предстоит выступать перед судьей Форбайзером. И уж тем более тогда, когда от твоих слов не зависит жизнь молодой девушки.

ГЛАВА 4

Из Ньюгейта я отправился в свою контору, находящуюся в Линкольнс-Инне, по дороге, которая соединяла ее с моим домом на Канцлер-лейн. Некогда король Эдвард Третий издал закон, запрещающий судебным защитникам вести практику в пределах Лондона. Должно быть, он даже не подозревал, какую добрую службу сослужил нам, обязав переместиться за пределы городской стены. В самом деле, Линкольнс-Инн располагался в полусельской местности посреди простиравшихся во все стороны обширных садов и полей.

Миновав Большие ворота с их высокими квадратными башенками, я оставил Канцлера в конюшне, сам же направился через сторожевой двор к своей конторе. Яркое солнце отражалось бликами на красном кирпиче зданий. Дул легкий приятный ветерок. К счастью, мы находились довольно далеко от городской стены, поэтому он не доносил до нас лондонского запаха нечистот.

Вокруг туда-сюда сновали барристеры2. Судебная сессия начиналась на следующей неделе, поэтому им требовалось привести свои дела в порядок. Среди облаченных в черные мантии и специальные головные уборы законников, разумеется, попадались и обыкновенные молодые джентльмены в ярких дублетах, которые отличались своей важной походкой. Это были потомки джентри3. Они примкнули к школе барристеров только затем, чтобы обучиться лондонским манерам и обрасти нужными знакомствами и связями. Двое из них, судя по всему, возвращались с охоты. За их плечами на шестах висели тушки кроликов, с которых еще не успела стечь кровь. Следом за ними увивались двое псов, не сводивших взгляда с добычи.

Навстречу мне по дорожке из Линкольнс-Инна шел высокий и худой человек. По хищным чертам лица и напускной дружеской улыбке я сразу узнал в нем Стивена Билкнэпа, против которого мне предстояло через несколько дней выступать в королевском суде. Приблизившись, он отвесил мне легкий поклон. Этот привычный жест приветствия, который требовался от всех барристеров, невзирая на их ярые противоречия, являлся ни к чему не обязывающим знаком приличия. Однако в дружеских манерах Билкнэпа всегда сквозила некая насмешливость. Казалось, весь его внешний вид говорил: да, я порядочный негодяй, но тебе все равно придется проявлять ко мне почтительность.

– Брат Шардлейк! – воскликнул он. – Ну и жарища выдалась сегодня! Если дело так пойдет и дальше, скоро все колодцы высохнут.

Попадись он мне на пути в любой другой раз, я бы отделался учтивым ответом и пошел своей дорогой. Однако мне вдруг пришло на ум, что я могу с его помощью кое-что разузнать.

– Что верно, то верно, – поддержал я разговор. – Весна выдалась засушливой.

Встретив с моей стороны на редкость любезное отношение, Билкнэп засиял улыбкой, которую любой не знакомый с ним человек поначалу мог бы счесть вполне искренней и приятной. Но стоило внимательно присмотреться, как становился заметен характерный изгиб его губ, явственно выдававший откровенную подлость и скользкость натуры. И тогда уже всякому становилось ясно, что, сколько ни старайся, никогда не удастся поймать на себе взгляда его маленьких светло-голубых глаз. Из-под головного убора у него торчало несколько непокорных завитков светлых, похожих на проволоку волос.

– Да, наше дело будет рассматриваться на следующей неделе, – сказал он. – Первого июня.

– Верно. Как быстро пролетело время. Если не ошибаюсь, свой иск вы подали в марте. Все же я несколько удивлен, что вы рискнули обратиться с этим вопросом в королевский суд.

– Королевский суд весьма чтит закон о правах собственности. Я приведу в качестве примера случай монахов из монастыря Оукхэма.

Я слегка усмехнулся.

– Да вы, как я погляжу, хорошо осведомлены в этом вопросе. Тем не менее с этими обстоятельствами данный судебный прецедент не имеет ничего общего. Не говоря уже о том, что они произошли две сотни лет назад.

Он улыбнулся мне в ответ, продолжая шарить вокруг глазами.

– И все же должен с вами не согласиться. Ибо к нашему случаю он имеет самое прямое отношение.

Приор в свое оправдание заявил суду, что все вопросы, связанные с нарушением общественного порядка, в том числе и такие, как зловонная сточная канава, находятся вне ведения Городского совета.

– Потому что их собственность находилась непосредственно в ведении короля. Однако монастырь Святого Михаила ныне стал вашей собственностью. Поэтому за всякое нарушение общественного порядка в нем несете ответственность вы и никто другой. Я очень надеюсь, что вы вооружитесь более вескими оправданиями, чем это.

Однако подобные замечания никогда не приводили Билкнэпа в замешательство. Наклонившись, он как ни в чем не бывало принялся рассматривать рукав своей мантии.

– Так что, брат, – непринужденным тоном продолжал я, – у нас еще будет возможность об этом поговорить. Но теперь мне бы хотелось задать вам вопрос совершенно иного рода. Собираетесь ли вы присутствовать в суде в ближайшую субботу?

Я знал, что Билкнэп пользовался дурной репутацией помимо всего прочего еще и потому, что поставлял ложных свидетелей для епископского суда. С этой целью он зачастую мелькал в зале суда в Олд-Бейли, подыскивая заказчиков для своих услуг. В ответ он метнул на меня любопытный взгляд.

– Возможно, – произнес он.

– Мне известно, что его будет вести судья Форбайзер. Насколько быстро он решает дела?

– Настолько, насколько это возможно, – пожал он плечами. – Вы же знаете судей королевского суда. Они считают, что имеют дело исключительно с обыкновенными ворами и убийцами.

– Однако Форбайзер при всей твердости и жесткости его характера хорошо знает и чтит закон. Меня интересует, насколько он способен прислушаться к законным аргументам в пользу осужденного.

Лицо Билкнэпа засияло явным интересом, а глаза, заблестев от любопытства, даже на мгновение встретились с моим взглядом.

– Я слыхал, что вас втянули в дело девушки-убийцы из Уолдбрука. Однако я утверждал, что в это не верю. Вы же человек состоятельный и никогда с такими делами не связываетесь.

– Обвиняемой в убийстве, – ровным голосом поправил его я. – Ей предстоит предстать перед Форбайзером в субботу.

– От него вы ничего хорошего не дождетесь, – участливо заверил он меня. – Как человек, строго чтящий Библию, судья питает яростную ненависть к грешникам. И жаждет как можно быстрее придать их заслуженной каре. Навряд ли вашей подзащитной стоит надеяться на его милосердие. Он либо оправдывает человека, либо осуждает на смертную казнь.

Билкнэп прищурился, очевидно, размышляя о том, как можно использовать обстоятельства данного дела себе на пользу. Но, судя по всему, так и не нашел ничего, за что можно было бы зацепиться. Я же, в свою очередь, пожалел, что вообще завел с ним об этом разговор.

– Я так и думал, – произнес я по возможности непринужденным тоном. – Благодарю вас. Всего хорошего!

– Увидимся в субботу, брат, – ответил он мне. – Желаю удачи. Тем более что она вам очень пригодится.

Когда я вошел в одну из небольших комнат, расположенных на первом этаже здания Линкольнс-Инна, настроение у меня было не из лучших. Кабинет я делил со своим приятелем Годфри Уилрайтом. За стенкой по соседству с нами работал мой клерк, Джон Скелли. С траурным выражением лица он изучал только что подготовленные им документы. Это был высокий, сухопарый молодой человек с длинными, напоминающими крысиные хвосты, темными волосами. Несмотря на свои неполные двадцать лет, он уже был женат и имел ребенка. Я взял Скелли к себе на службу отчасти из жалости к его бедственному положению. Он был выходцем из школы кафедрального собора Святого Павла, неплохо знал латынь. Однако, несмотря на неплохие задатки, оказался совершенно беспомощен в работе. Мало того что он был никудышным переписчиком, но еще ко всему прочему беспрестанно терял какие-нибудь бумаги, о чем я уже упоминал в разговоре с Гаем.

Когда я вошел, мой служащий поднял на меня глаза и с виноватым видом произнес:

– Я только что закончил оформлять документы по делу Бекмена. Но боюсь, что несколько опоздал.

Я взял их у него из рук.

– Это следовало бы подготовить еще два дня назад. Есть какая-нибудь почта?

– Она у вас на столе, сэр.

– Хорошо.

Я вошел в свой кабинет. В нем было мрачно и душно, пылинки витали в луче света, сочившемся через смотрящее на внутренний двор окошко. Сняв мантию и головной убор, я сел за стол и с помощью ножа вскрыл скрепленные печатью письма. Каково же было мое удивление и разочарование, когда я обнаружил, что потерял еще одно дело. Поначалу меня привлекли к сделке, касающейся приобретения магазина на Солт-Уарф. Ныне же в вежливой форме сообщали, что в связи с тем, что продавец изменил свое решение, в моих услугах больше не нуждаются. Я перечитал письмо несколько раз. Должен заметить, дело это было непростое. Во всяком случае, его поручил мне вести член лондонской юридической корпорации «Темпл». На его имя предполагалось оформить купленный магазин, из чего явствовало, что покупатель желал сохранить свое имя в тайне. Но более всего меня насторожило иное обстоятельство. Уже в третий раз за последние два месяца внезапно, без всяких на то причин мне отказывали в ведении дела.

Нахмурившись, я отложил письмо в сторону и принялся изучать подготовленные помощником документы. Они были написаны коряво, внизу одной из страниц красовалось грязное пятно. Неужели Скелли думает, что такое безобразие может пройти? Нет, ему придется все переделать, и я молил Бога, чтобы на сей раз он справился с этой задачей гораздо быстрее. Откинув бумаги в сторону, я взялся за тетрадь, в которой на протяжении многих лет вел записи из учебных судебных процессов и лекций. Полистал те старые страницы, которые были посвящены уголовному праву, однако они оказались слишком скудны, и я не нашел в них ничего о peine forte et dure.

Раздался стук в дверь, и вошел Годфри, мой ровесник и однокашник. Двадцать лет назад мы с ним были рьяными реформаторами. Однако в отличие от меня он не утратил ревностной веры в то, что с падением Рима в Англии может начаться новая эра всеобщего христианского благоденствия. Его узкое, с благородными чертами лицо было явно чем-то обеспокоено.

– Слыхал, что говорят?

– Что еще на этот раз?

– Вчера вечером под одним балдахином с Кэтрин Говард король отправился вниз по Темзе на званый обед в дом вдовствующей герцогини Норфолкской. Они плыли в королевской барже. На виду у всего Лондона. Теперь в городе об этом только и говорят. Не иначе как это был предумышленный жест. Король хотел, чтобы его увидели в обществе новой избранницы. Стало быть, женитьбе с Анной Клевской пришел конец. А союз с Говард означает возвращение к Риму.

Я покачал головой.

– Как же так! Еще во время майского рыцарского турнира рядом с ним была королева Анна. Нет, не может быть, чтобы из-за юной Говард король отказался от королевы. Господь свидетель, за восемь лет он сменил три жены. Нет, вряд ли он пойдет на этот шаг в четвертый раз.

– Думаешь, не пойдет? А ты представь на месте лорда Кромвеля герцога Норфолкского.

– Кромвель тоже бывает достаточно жесток.

– Но только в самых исключительных случаях. Когда это необходимо. Герцогу же в этом вопросе он и в подметки не годится. – Мой приятель сел напротив меня.

– Знаю, – тихо ответил я. – Такой репутации, как у герцога, нет ни у одного тайного советника.

– Кажется, он будет званым гостем на обеде судебных старшин в это воскресенье?

– Да. – Я сделал недовольную гримасу. – Мне представится случай впервые воочию его увидеть. Не слишком радужная перспектива. Тем не менее хочу заметить тебе, Годфри, король никогда не поворачивает часы вспять. Мы получили английскую Библию, а лорд Кромвель – графство.

– Чует моя душа, беды нам не миновать, – покачал головой мой собеседник.

– За последние десять лет беда стала нашей постоянной спутницей. Что ж, коль Лондон занят обсуждением новой темы, возможно, это охладит его пыл по отношению к Элизабет Уэнтворт. – Накануне я рассказал моему давнему приятелю о том, что взялся вести ее дело. Я посетил ее в Ньюгейте. Она не проронила ни слова.

– Тогда ей не миновать пытки, – уверенно заявил он.

– Послушай, Годфри, мне нужно сослаться на какой-нибудь показательный случай в судебной практике. Я хочу заявить, что ее молчание вызвано сумасшествием. И убедить судей, что помешанных подвергать пытке нельзя.

Он уставился на меня большими серо-голубыми глазами. И я невольно отметил, что его взгляд слишком невинен для человека, столько лет отдавшего служению закону.

– А она и впрямь не в себе?

– Возможно. Был такой судебный случай, я в этом уверен.

Я поглядел на него с надеждой: Годфри обладал великолепной памятью и помнил все судебные процессы.

– Да, верно, – сказал он.

– Придется мне воспользоваться библиотекой.

– Когда, говоришь, состоится суд? В субботу? Слишком мало времени. Я помогу тебе.

– Спасибо. – Я благодарно ему улыбнулся. Это было в духе моего друга: он всегда забывал о своих тревогах и приходил ко мне на помощь. Я знал, что страхи его небезосновательны. Он был знаком с евангелистами из общества Роберта Барнса, который за свои проповеди вместе с двумя лютеранами недавно был помещен в Тауэр.

Мы с Годфри провели в библиотеке добрых два часа и перекопали горы старых дел и нашли два-три, которые могли нам пригодиться.

– Я пришлю Скелли, чтобы он это переписал, – сказал я.

– Можешь накормить меня обедом в награду за труды, – улыбнулся мне Годфри.

– С удовольствием.

Выйдя на улицу, мы снова окунулись в невыносимую жару. Среди судебных книг библиотеки я, как обычно, сразу ощутил себя на островке безопасности, порядка и разумности. Однако, выйдя на свет божий, тотчас вспомнил, что судье наплевать на имевшие некогда судебные прецеденты, и тотчас в памяти всплыли слова Билкнэпа.

– Наберись мужества, друг, – сказал мне Годфри. – Если она невинна, Господь не позволит ей претерпеть страдания.

– Мы с тобой оба знаем, Годфри, что мошенники процветают, а невинные страдают. Деревенщина Билкнэп, говорят, у себя в сундуках собрал тысячу золотых ангелов4. Ну да ладно. Пошли, я не прочь поесть.

Пересекая двор, я увидел роскошные носилки с дамастовыми занавесками. Они были поставлены возле входа в комнаты, которые занимали четыре носильщика, одетые в ливреи гильдии торговцев шелком и бархатом. На почтительном расстоянии от них стояли две особы с букетиками цветов в руках. Они сопровождали рослую даму в синем бархатном платье с высоким воротником, которая вела беседу с одним из барристеров высшего ранга по имени Уильям Марчмаунт. Его высокая и раздавшаяся во все стороны фигура была облачена в великолепный шелк, а голова увенчана шляпой с лебединым пером. Помнится, под его покровительством некогда находился Билкнэп, пока у Марчмаунта не лопнуло терпение выносить бесконечные хитроумные выходки пройдохи. Уильям поддерживал репутацию честного человека и весьма гордился этим обстоятельством.

Смерив даму внимательным взглядом, я заметил у нее на груди цепочку с золотым футлярчиком для ароматического шарика. Должно быть, мой пристальный взор не укрылся от ее внимания. Ибо она тотчас что-то шепнула Марчмаунту, и тот жестом попросил меня остановиться. Предложив даме опереться на свою руку, он повел ее навстречу к нам. За ними последовали и провожатые, громко шурша юбками по камням мостовой.

Компаньонка Марчмаунта, особа лет тридцати, была чрезвычайно хороша собой, с прямым открытым взглядом. Ее великолепные светлые волосы покрывал французский капюшон, спереди украшенный жемчужинами. Выбившиеся из-под него несколько непокорных прядей развевались на легком ветерке.

– Сэр Шардлейк, – произнес Марчмаунт зычным голосом; лучезарная улыбка заиграла на его румяном лице, – позвольте мне представить вам мою заказчицу и доброго друга, леди Онор Брейнстон. Брат Мэтью Шардлейк.

Она протянула руку. Коснувшись ее длинных белых пальцев, я отвесил ей легкий поклон:

– Весьма польщен, сударыня.

– Прошу прощения за то, что отвлекаю вас от дел, – произнесла она чистым контральто, приправленным легкой хрипотцой. Интонации ее голоса явственно выдавали аристократку. Ее полные губы растянулись в улыбке, и на щеках появились девичьи ямочки.

– Ну что вы, сударыня, вы ничуть меня не отвлекаете. – Я собирался было представить ей Годфри, но не успел этого сделать, ибо она тотчас продолжила, не обратив на его присутствие никакого внимания:

– Я имела честь беседовать с сэром Марчмаунтом. А когда увидела вас, то сразу узнала. Мне описал вас граф Эссекский во время нашего последнего обеда. Он пел вам дифирамбы как одному из лучших служителей закона в Лондоне.

Граф Эссекский. Кромвель. А я уж было думал, вернее сказать, тешил себя надеждой, что обо мне давно позабыли. В следующий миг до меня дошло, что узнала она меня по моей горбатой спине.

– Весьма признателен, – учтиво произнес я.

– Да, он весьма экспансивен, – заметил Марчмаунт.

Хотя тон его голоса был непринужденным, выразительные карие глаза пристально изучали меня. Я вспомнил, что он не был сторонником реформ. Любопытно, какие интересы подвигли его отобедать вместе с Кромвелем.

– Люди с хорошей головой всегда желанные гости за моим обеденным столом. Я собираю их посостязаться в остроумии, – продолжала леди Онор. – Лорд Кромвель предложил вас как одного из претендентов.

– Вы чересчур мне льстите, сударыня. – Я поднял руку в протестующем жесте. – Я обыкновенный служитель закона. Всего лишь тот, кто честно исполняет свои обязанности.

Вновь улыбнувшись, она тоже подняла руку в знак возражения.

– Нет, сэр. Я слыхала, что вы не простой служитель закона. Но тот, кто в один прекрасный день может стать барристером высшего звена. Я пришлю вам приглашение на один из моих сладких вечеров. Если не ошибаюсь, вы живете на Канцлер-лейн?

– Вы хорошо осведомлены, сударыня.

– Стараюсь быть в курсе дел, – засмеялась она. – Свежие вести и новые друзья помогают мне разгонять вдовью скуку. – Она обвела взглядом окрестности, с интересом изучая деревенский пейзаж. – Как замечательно, должно быть, жить за пределами лондонского зловония.

– Я слыхал, что у брата Шардлейка великолепный дом. – В голосе Марчмаунта послышались острые нотки, а в темно-карих выпуклых глазах мелькнул огонек. Он рассмеялся, обнажив два ряда белоснежных зубов. – Это, так сказать, преимущества земельного закона. Правильно я говорю, брат? – Уверена, что он его заслужил честным и праведным трудом, – ответила вместо меня леди Онор. – Теперь я должна перед вами извиниться. У меня встреча в Торговой палате. – Подняв руку, она развернулась, собираясь уходить. – Я не замедлю дать знать о себе, сэр Шардлейк.

Марчмаунт, поклонившись нам, повел леди Онор к носилкам. Усадив в них свою спутницу, что потребовало от него немалых усилий, он с величавостью хорошо оснащенного корабля отправился в свой кабинет. Слегка покачиваясь, носилки стали прокладывать себе путь к воротам, а вслед за ними степенной походкой двинулись дамы.

– Прости меня, Годфри, – проводив их взглядом, произнес я. – Я было собрался тебя представить, но она начисто лишила меня этой возможности. Не слишком вежливо с ее стороны.

– Аристократы все невежи, – напрямик заявил он. – Впрочем, мне не очень-то и хотелось быть представленным. Ты хоть знаешь, кто она такая?

Я отрицательно покачал головой. Меня никогда не интересовало лондонское общество.

– Она вдова сэра Харкурта Брейнстона. Самого крупного торговца в Лондоне. По крайней мере, он являлся таковым, пока не умер три года назад. Ее муж был значительно старше ее, – неодобрительно добавил он. – На его похороны пришло шестьдесят четыре нищих. По одному на каждый год его жизни.

– Ну и что же здесь не так?

– Она из аристократической фамилии Воген. Той самой, что потерпела крах в тяжелые времена. Мистрис Онор вышла замуж за Брейнстона ради его денег. А с тех пор как его не стало, завоевала себе репутацию первой дамы Лондона. Она пытается вернуть своей фамилии прежний вес, который та утратила в войнах между Ланкастером и Йорком.

– Это семейство имеет древние корни, не так ли?

– Да. А теперь представь, что ныне любимое занятие леди Онор – усаживать папистов и реформаторов за своим обеденным столом. И получать от этого сомнительное удовольствие. – Он бросил на меня убедительный взгляд. – Недавно она пригласила епископов Гардинера и Ридли. И завела с ними разговор о пресуществлении. Разве можно так играть с вопросами, касающимися религии? – В его голосе послышались жесткие нотки. – Они требуют глубокого размышления, от которого зависит судьба наших бессмертных душ. Помнится, именно так ты всегда говорил, – добавил он.

– Да, говорил, – вздохнул я. Моего друга весьма беспокоило то, что за последние годы я утратил значительную долю религиозного пыла. – Выходит, она разделяет убеждения как папистов, так и реформаторов.

– У нее за столом сидят Кромвель и Норфолк. Однако она не питает преданности ни к тем ни к другим. Не ходи к ней, Мэтью.

Я колебался. Сила и загадочность, которые источала эта дама, на долгое время лишили меня покоя, всколыхнув что-то давно забытое в глубине души. Но в то же время оказаться посреди споров, о которых упоминал Годфри, было для меня малопривлекательной перспективой. Кроме того, несмотря на лестные слова, которые, по всей очевидности, послал в мой адрес Кромвель, встречаться с ним я не имел ни малейшего желания.

– Ладно, посмотрим, – неопределенно пробубнил в ответ я.

Годфри бросил взгляд в сторону, где находился кабинет Марчмаунта.

– Держу пари, он многое бы отдал, чтобы получить такую родословную, как у нее. Я слыхал, что он до сих пор использует Оружейную коллегию для прикрытия своего происхождения. А между тем его отец был обыкновенным рыботорговцем.

Я рассмеялся.

– Да уж, такую партию он мимо себя просто так не пропустит. Представляю, до чего ему хочется соединиться с кем-нибудь из благородных кровей.

Неожиданная встреча на время отвлекла меня от текущих забот, но стоило нам переступить порог обеденного зала, как они захлестнули меня с прежней силой. Под высоким сводчатым потолком в конце длинного стола сидел в гордом одиночестве Билкнэп. Не отрываясь от чтения толстой книги, он яростно орудовал ложкой, запихивая еду в рот. «Монахи в монастыре Оукхэма». Не иначе именно так называлось дело, которое он жадно изучал, чтобы сослаться на него, выступая против меня в Вестминстер-холле через неделю.

ГЛАВА 5

Уголовный суд Олд-Бейли представлял собой небольшое и весьма скромное по внешнему виду здание, примыкающее к внешней стороне городской стены напротив Ньюгейта. Оно было начисто лишено архитектурных излишеств, свойственных гражданским судам Вестминстер-холла. Между тем проходившие здесь судебные разбирательства касались не денег и собственности, а увечий и смерти.

Утром в субботу я прибыл сюда в назначенное время. Обыкновенно по субботним дням слушания дел не происходило. Однако грядущая судебная сессия, которая должна была начаться на будущей неделе, требовала большой занятости ее участников. В связи с этим было решено перенести судебное разбирательство на более ранний срок, дабы до начала собрания законников поставить точку на уголовных делах. Сжимая в руке папку бумаг, являвших собой выписки из образцовых судебных процессов, я вошел в зал суда и занял свое место на скамье.

Судья Форбайзер восседал на возвышении и изучал лежавшие перед ним документы. Его красная мантия ярким пятном выделялась на фоне мрачно одетой толпы. Народу в зале суда собралось немало. Проходящие здесь судебные процессы, и в особенности случай с мисс Уэнтворт, вызвали у общественности большой интерес. Я поискал глазами Джозефа и обнаружил, что он сидит на краю скамьи, под давлением толпы прижавшись к окну. Весь его облик свидетельствовал о сильном волнении, я сразу обратил внимание на то, что он кусает губы. В знак приветствия я поднял руку, пытаясь внушить ему уверенность, которой на самом деле сам далеко не ощущал. Он посещал Элизабет в тюрьме каждый день, но за это время она по-прежнему не проронила ни слова. Я встретился с ним накануне вечером и сказал, что буду строить свою защиту, упирая на ее помешательство, ибо ничего иного нам не остается.

Немного поодаль я заметил человека, необычайно похожего на Джозефа, должно быть, его родного брата, Эдвина. Он был одет в отороченный мехом зеленый дублет добротного вида. Лицо его выражало явное беспокойство. Заметив на себе мой взор, он метнул в меня гневный взгляд и еще крепче завернулся в свое одеяние. Значит, он знал меня в лицо.

Перед Эдвином, на другом ряду, сидел тот самый молодой человек, который следил за мной у аптекарской лавки Гая. На этот раз на нем был строгого покроя дублет темно-зеленого цвета. Подбородком он опирался на согнутую в локте руку, которую самым бесцеремонным образом поместил на перила, отделявшие слушателей от судей. Его устремленный на меня взгляд был вызывающим и источал некий нездоровый интерес. Я нахмурился, и, будто в ответ, он мне коротко улыбнулся, после чего, слегка поерзав на месте, принял более удобное положение. Как я и думал, они послали следить за мной этого негодяя. Очевидно затем, чтобы выбить меня из седла. Но не тут-то было. Что-что, но этого сделать им не удастся. Я поправил на себе мантию и бодрым шагом направился к скамье, на которой обычно сидели адвокаты и которая сейчас пустовала, поскольку данное разбирательство было связано с уголовными преступлениями. Стоило мне на нее опуститься, как я заметил в проходе Билкнэпа. Он разговаривал с одним из постоянных членов суда, представителем священнослужителей.

В те времена по-прежнему существовало множество злоупотреблений духовным саном. Если обвиняемый признавался виновным, тогда, объявив себя по церковным законам духовным лицом, он имел право для получения наказания быть переданным в руки священника. Все, что требовалось сделать для подачи иска, – это доказать свою грамотность посредством чтения начала пятьдесят первого псалма. Однако король Генрих Восьмой ограничил использование этого права, разрешив применять его только к тем осужденным, которые совершали незначительные преступления. Между тем установление продолжало существовать. Те, кто проходил успешно испытание проверкой грамотности, помещались в церковную тюрьму и пребывали там до тех пор, пока священник не удостоверится в их раскаянии. Данное обстоятельство подтверждалось двенадцатью свидетелями, имевшими достойное положение в обществе, которые давали показания в пользу оправдания осужденного. У Билкнэпа была целая армия таких свидетелей, которые за определенную плату могли подтвердить что угодно. Хотя подобная область его занятий была хорошо известна всем в Линкольнс-Инне, среди барристеров никогда не практиковались доносы друг на друга.

Едва я занял свое место, как Форбайзер устремил свой взор на меня. Было невозможно предугадать его расположение духа, поскольку желчное лицо судьи неизменно носило маску хладнокровного презрения к человеческой греховности. У него была длинная, аккуратно подстриженная поседевшая борода и черные, как угли, глаза, которые впились в меня ледяным взором. Появление на уголовном процессе барристера означало лишнее беспокойство, мешающее судебному разбирательству.

– Что вас сюда привело? – спросил он. Прежде чем ответить, я поклонился.

– Я здесь представляю госпожу Уэнтворт, ваша честь.

– Да? Ну ладно. – И он вновь погрузился в чтение своих бумаг.

Поднялся легкий шум. Это в зал вошли двенадцать присяжных, обратив на себя взоры присутствующих. Вслед за этим открылись двери клетушек, и стража ввела дюжину оборванцев-заключенных. Дела обвиняемых в наиболее серьезных преступлениях – тех, которым грозила смертная казнь, – было принято слушать первыми. Громко гремя цепями и связывающими их между собой наручниками, узники пошаркали к скамье подсудимых. Зал наполнился столь жутким зловонием, что некоторые из присутствующих были вынуждены закрыть свои носы принесенными букетиками цветов. Однако всколыхнувшее зал волнение, казалось, не произвело никакого впечатления на Форбайзера. Элизабет шла в конце шеренги, вслед за полной женщиной, обвиняемой в краже лошади. Соседка юной Уэнтворт по камере крепко держала за руку молодого человека в лохмотьях, который сильно дрожал и едва сдерживал слезы. Не иначе как это был ее сын. Прежде я имел возможность лицезреть лишь лицо Элизабет. Теперь же, увидев ее в полный рост, я отметил, что она была весьма миловидной особой. На ней было серое домашнее платье, помятое и перепачканное после недельного пребывания в Ньюгейте. Я пытался поймать ее взгляд, но она не поднимала головы, тупо вперившись глазами в пол. По залу пробежал ропот, и я заметил, что ее жадно пожирает глазами один молодой человек с острыми чертами лица.

Осужденные заняли свои места на скамье подсудимых. Лица большинства из них были искажены гримасами страха. А молодой конокрад трясся как осиновый лист. Форбайзер метнул на него строгий взгляд. После этого чиновник вышел вперед и каждого из обвиняемых попросил подтвердить или отвергнуть свою вину. Каждый отвечал на его вопрос: «Не виновен». Последней была Элизабет.

– Элизабет Уэнтворт, – серьезным тоном произнес клерк, – вы обвиняетесь в жестоком убийстве Ральфа Уэнтворта, совершенном шестнадцатого мая сего года. Что вы можете сказать в свою защиту – виновны или не виновны?

Я почувствовал, как в зале нарастало напряжение. Я не вставал с места, ибо должен был выждать время и посмотреть, воспользуется ли она последней возможностью говорить. Я глядел на нее умоляющим взором. Но она еще сильней опустила голову, так что спутанные волосы окончательно скрыли ее лицо. Форбайзер, подавшись вперед, ровным и непроницаемым тоном произнес:

– К вам обращаются с вопросом, мисс. В ваших интересах было бы лучше на него ответить.

Она подняла голову и посмотрела на судью таким же взглядом, каким взирала на меня в камере заключенных. Пустой, отсутствующий, ничего не выражающий, он был будто направлен сквозь тебя. От этого взора Форбайзер даже слегка покраснел.

– Мисс Уэнтворт, вы обвиняетесь в одном из самых злостных преступлений против Бога и человечества. Принимаете вы или нет суд присяжных?

Она даже не шевельнулась, по-прежнему продолжая хранить молчание.

– Что ж, хорошо. Мы вернемся к этому в конце нашего заседания. – Сощурившись, он на миг смерил ее пристальным взглядом, после чего добавил: – Приступим к первому делу.

Я глубоко вздохнул. Пока служащий зачитывал обвинения каждого из заключенных, Элизабет стояла неподвижно. Не сменила она своего положения и в течение следующих двух часов и лишь временами переминалась с ноги на ногу.

Мне не доводилось бывать на уголовных судах уже несколько лет. Поэтому я был несколько удивлен беспечной скоротечностью проходящего процесса. После предъявления обвинения каждому из подсудимых в зал вызывались свидетели. Они приносили клятву в том, что будут говорить правду и только правду. Заключенным позволялось задавать вопросы своим обвинителям, а также приводить своих собственных свидетелей. На протяжении рассмотрения нескольких дел суд превратился в балаган. Участники процесса снизошли до того, что принялись обмениваться между собой отборной бранью, и Форбайзер громким надрывным голосом был вынужден призвать их к тишине и порядку. Против конокрада выступил хозяин постоялого двора. И сколь толстая дама, мать вора, ни упорствовала в том, что никогда не бывала на месте преступления, в котором ее обвиняли, перевес оказался на стороне обвинителя, который привел с собой еще двух свидетелей. Бедняга-конокрад все это время молча трясся от страха, временами издавая всхлипывания. Через некоторое время присяжные удалились на совещание. Они собирались в специальной комнате и находились там без еды и питья до тех пор, пока не достигали согласия в вынесении приговора, что обыкновенно продолжалось совсем недолго. В минуты ожидания подсудимые от волнения переминались с ноги на ногу, гремя цепями. В зале поднялся шум.

После долгого пребывания большого числа людей в душной комнате она пропиталась резким зловонием. Проникающий через окно солнечный луч сильно прогрел мне спину, и я ощутил, что сам начинаю покрываться испариной. Данное обстоятельство заставило меня выругаться про себя: судьи терпеть не могут потеющих защитников. Я огляделся. Джозеф сидел на прежнем месте, погрузив голову в ладони. Его брат не спускал с Элизабет ледяного неподвижного взгляда. Глаза его были слегка сощурены, а рот плотно сжат. Тот парень, который устроил за мной слежку, откинулся назад на своей скамье, сложив руки на груди.

Наконец присяжные вернулись. Служащий протянул Форбайзеру пачку листов, которые являли собой решение судебных заседателей. Зал затаил дыхание. Узники уставились на бумажки, от которых зависели их судьбы. Даже Элизабет на миг подняла глаза. Пятеро подсудимых были признаны невиновными в краже, а семеро – виновными. Среди последних оказалась и толстая дама со своим сыном, которого звали Паллен. Когда был прочтен их приговор, мать в отчаянии обратилась к судье, взывая к его милосердию и моля пощадить сына, которому недавно исполнилось всего девятнадцать лет.

– Мистрис Паллен. – Форбайзер слегка скривил нижнюю губу, и краснота проступила сквозь его аккуратно выстриженную бородку. Этим характерным жестом он всегда выражал свое презрение. – Вы украли лошадь вместе, а значит, вместе повинны в краже. Поэтому вам придется разделить одну петлю на шее. Из толпы донесся легкий смешок, но Форбайзер метнул в зал резкий взгляд. Он не любил проявления столь жестокого легкомыслия в суде, несмотря даже на то, что оно было вызвано его шуткой. Конокрад снова зарыдал, и старуха схватила сына за руку.

Констебль снял с оправданных узников цепи, и те радостно засеменили к выходу. Тех же, кому был вынесен обвинительный приговор, повели обратно в Ньюгейт. Когда грохот их цепей затих, Форбайзер обратился к Элизабет – единственной обвиняемой, оставшейся сидеть на скамье подсудимых.

– Итак, мисс Уэнтворт, – прохрипел он, – будете ли вы говорить теперь?

Ответа не последовало. По залу прокатился шум, но Форбайзер тотчас пресек его строгим взглядом. Я встал, но он жестом велел мне сесть на место.

– Погодите, брат. Сейчас я обращаюсь к этой госпоже. Считаете ли вы себя виновной или нет. Ведь на это так просто ответить.

Она по-прежнему стояла как вкопанная и молчала. Форбайзер сжал губы.

– Что ж, очень хорошо. Закон весьма точно диктует нам, как поступать в таких случаях. Вы будете подвергнуты пытке peine forte et dure. В конце концов вас раздавит пресс, если вы будете упорствовать в своем молчании.

Я снова поднялся с места.

– Ваша честь, – начал было я.

Он обернулся ко мне, устремив суровый взгляд.

– Это уголовное дело, брат Шардлейк. Нам не обязательно выслушивать ваше мнение. Надеюсь, вам известна эта маленькая подробность?

В зале кто-то захихикал. Не иначе как большинство собравшихся были бы не прочь увидеть Элизабет на виселице.

Я набрал в легкие побольше воздуха.

– Ваша честь, я хочу обратиться к вам не по поводу убийства. Но по поводу состояния ума моей подзащитной. Я уверен, что она не может отвечать на ваши вопросы по причине умственного помешательства. Она невменяема. Вследствие этого наказание пыткой для нее не представляет никакого страдания. Я прошу подвергнуть ее обследованию.

– Состояние ее ума могут оценить присяжные тогда, когда она подвергнется испытанию, – отрезал Форбайзер. – А это непременно случится, если она наотрез откажется отвечать на наши вопросы.

Я бросил на Элизабет короткий взгляд. Теперь она глядела на меня, но все тем же мертвым мрачным взором.

– Ваша честь, – продолжал я уверенным тоном, – я бы хотел процитировать случай Анона на королевском суде Англии в тысяча пятьсот пятом году. В нем говорится, что осужденный отказывался признавать или отрицать свою вину. И тогда встал вопрос о его умопомешательстве. И присяжным было предписано его обследовать. – Копию упомянутого мною судебного процесса я протянул судье: – Вот, будьте добры, возьмите…

– Нет, не надо. – Форбайзер затряс головой. – Я прекрасно помню этот случай. Равно как знаю и другой. Случай Беддлоу, имевший место в королевском суде в одна тысяча четыреста девяносто восьмом, который говорит о том, что вопрос помешательства подсудимого имеют право решать только присяжные, и никто иной.

– Принимая во внимание оба этих случая, я смею надеяться, ваша честь, что моя подзащитная, как представительница слабого пола, может рассчитывать на некоторое снисхождение. Тем более что она даже не достигла совершеннолетнего возраста.

Толстая, блестящая от влажности нижняя губа Форбайзера вновь искривилась в презрительной усмешке.

— И по-вашему, мы должны составить список присяжных, которым надлежит определить, является ли она нормальной или нет. А вы, в свою очередь, выиграете время для своей подзащитной. Нет уж, увольте, брат Шардлейк. Этого вы не добьетесь.

– Ваша честь, но, если моя подзащитная погибнет под пыткой, вы никогда не узнаете, что на самом деле произошло. Основание достаточно веское. Справедливость призывает нас провести полное исследование данного случая.

– Теперь вы, кажется, подвергаете сомнению сам подход к данному делу. Нет, я не позволю… – Но она же может быть беременной, – в отчаянии перебил его я. – Мы же ничего толком не знаем. Потому что она ничего не говорит. Нам следует подождать, чтобы проверить эту возможность. Пытка может убить нерожденное дитя.

Очередная волна гула прокатилась по залу суда. Выражение лица Элизабет изменилось. Теперь она глядела на меня с откровенным гневом.

– Желаете ли вы, сударыня, просить суд об отсрочке, ссылаясь на свой живот? – спросил Форбайзер.

Она слегка потрясла головой, потом вновь опустила ее, так что лица не стало видно из-за волос.

– О, насколько я могу судить, вы понимаете по-английски. – Он вновь обернулся ко мне. – Вы хватаетесь за любую возможность, чтобы оттянуть время, брат Шардлейк. Я этого не позволю.

Ссутулившись, он снова обратился к Элизабет:

– Может, вы еще и не достигли совершеннолетия, мисс. Но зато давно достигли возраста, когда следует отвечать за свои поступки. Вы прекрасно знаете, что хорошо и что плохо в глазах Бога. Вам предъявляется обвинение в сокрытии страшного преступления. А вы тем не менее отказываетесь отвечать на вопросы суда. Я приговариваю вас к пытке прессом, которая начнется с сегодняшнего дня.

Я вновь вскочил с места:

– Ваша честь…

– О господи, да угомонитесь же вы наконец! – рявкнул Форбайзер, треснув кулаком по столу. Потом он подал знак рукой констеблю и сказал: – Уведите ее.

Тот поднялся к скамье подсудимых, и в его сопровождении Элизабет направилась к двери. Она шла, не поднимая головы.

– Пресс – гораздо более медленная смерть, чем петля, – услышал я, как одна женщина говорила другой. – Так ей и надо. – С этими словами за ними закрылась дверь.

Я сидел, сжав ладонями голову. Слышал вокруг гул голосов и шуршание одежды выходящих из зала суда людей. Многие из них пришли сюда только затем, чтобы поглазеть на Элизабет. Мелкие воришки, кража которых была размером менее шиллинга, вряд ли кого-то могли заинтересовать. Тем, которых признали виновными, грозило заполучить клеймо или потерять уши. Интерес к ним проявлял разве что Билкнэп, рыскавший все это время возле дверей. Дело в том, что осужденные в мелких преступлениях еще имели возможность воспользоваться милостью священнослужителя. Вместе с прочими зал покинул Эдвин Уэнтворт. Я успел увидеть его спину, когда он выходил через дверь. Джозеф остался сидеть на скамье один, провожая неутешным взором своего брата. Молодой человек с хищными чертами лица к этому времени уже исчез, очевидно удалившись вместе с сэром Эдвином. Я подошел к Джозефу.

– Мне очень жаль, – произнес я. Он схватил меня за руку.

– Сэр, пойдемте со мной. Пойдемте в Ньюгейт. Когда ей покажут пресс, который должны будут на нее положить. Когда она увидит камень, который подопрет ее спину… это так ее испугает, что она начнет говорить. Это может ее спасти, не правда ли?

– Да, и тогда ее снова подвергнут суду. Но боюсь, Джозеф, она не заговорит.

– Но давайте попытаемся. Пожалуйста. Сделаем последнюю попытку. Пойдемте со мной.

Я на миг закрыл глаза, после чего произнес:

– Что ж, будь по-вашему.

Когда мы направились в сторону выхода, Джозеф, издав легкий стон, схватился за живот.

– О, какое несчастье, – воскликнул он. – От беспокойства у меня желудок вовсе вышел из строя. Нет ли здесь поблизости уборной? – Там, за углом. Я подожду вас. Только постарайтесь поскорей. Ее повели прямо на пытку.

Он стал прокладывать себе дорогу через толпу. Оставшись один, я присел на скамейку, но вскоре услышал приближающиеся со стороны зала суда шаги. Дверь резко распахнулась, и помощник Форбайзера, полный низкорослый мужчина, шелестя полами мантии, подбежал ко мне с раскрасневшимся от спешки лицом.

– Брат Шардлейк, – запыхавшись, произнес он, – как хорошо, что я вас нашел. Я боялся, что вы уже ушли.

– А в чем, собственно говоря, дело? Он протянул мне лист бумаги.

– Судья Форбайзер пересмотрел решение, сэр. Он просил меня передать вам вот это.

– Что это?

– Он передумал. У вас есть две недели, чтобы убедить мисс Уэнтворт заговорить.

Я уставился на него непонимающим взором. Я мог ожидать такого от кого угодно, только не от Форбайзера. Кто-кто, но он был менее всего склонен пересматривать свои решения. Что-то в этом деле было не то. Выражение лица служащего, казалось, скрывало за собой некую тайну.

– Копия этого документа уже передана в Ньюгейт.

Сунув бумагу мне в руку, он тотчас ретировался и вскоре скрылся за дверьми зала суда.

Я взглянул на переданный мне лист. Он содержал короткий приказ, подписанный острым почерком Форбайзера. В нем говорилось, что Элизабет Уэнтворт надлежит вернуть в камеру Ямы и продержать там еще двенадцать дней, до десятого июня – на этот день было назначено повторное рассмотрение дела. Я сидел, озираясь по сторонам и пытаясь взять в толк, что же могло произойти за последние несколько минут.

Вдруг кто-то коснулся моей руки. Когда я поднял глаза, то увидел стоящего возле меня молодого человека с хищными чертами лица. Я вновь нахмурился, и он в свою очередь опять скривил губы в язвительной усмешке, обнажив ровные белые зубы.

– Сэр Шардлейк, – произнес он, – вижу, вы уже получили приказ.

Голос его был резким, под стать внешности, а картавое «p» выдавало простолюдина.

– Что вы хотите этим сказать? Кто вы? Прежде чем представиться, он слегка поклонился.

– Джек Барак, сэр, к вашим услугам. Это я уговорил судью Форбайзера, чтобы вам вручили этот приказ прямо сейчас. Разве вы не заметили, как я выскользнул из зала с заднего хода?

— Нет. Но… что все это значит?

Улыбка его погасла, и лицо вновь стало непроницаемым.

– Я служу лорду Кромвелю. От его имени я убедил судью предоставить вам дополнительное время. Этот упрямый осел жуть как не хотел этого делать. Но лорду Кромвелю не принято перечить. Уж это вы не хуже меня знаете.

– Но почему Кромвель?

– Он не прочь с вами потолковать, сэр. Он здесь, рядом. В Роллз-хаусе. И просил меня препроводить вас туда.

От неожиданного поворота дел у меня заколотилось сердце.

– Но зачем? Что ему от меня нужно? Мы не виделись с ним почти три года.

– У него к вам есть некоторое поручение, сэр. – Барак поднял брови и, широко открыв свои карие глаза, уставился на меня откровенно наглым взглядом. – Две недели жизни девчонки – предварительная плата за ваши услуги.

ГЛАВА 6

Провожая глазами Барака, торопливо шагавшего к конюшням, я чувствовал, что сердце мое бешено колотится, а щеки горят. Мне было прекрасно известно, что лорд Кромвель не чурается запугивать судей. И все же я полагал, что он по мере возможности пытается улаживать дела законным путем и отнюдь не считает грубый наскок лучшим способом разрешения всех противоречий. Да и такой человек, как Барак, вовсе не подходил для выяснения отношений с судьей. Впрочем, Кромвель, возвысившийся до положения первого министра, по-прежнему оставался сыном содержателя харчевни из Путни. Поэтому он охотно прибегал к услугам людей низкого происхождения, разумеется в том случае, если они были достаточно сметливы и решительны. Но, господи боже, чего Кромвель хочет от меня? В последний раз, расследуя по его поручению дело об убийстве, я погрузился в пучину злых страстей, о которой до сих пор вспоминал с содроганием.

Барак вскочил на прекрасную гнедую кобылу с лоснящимися гладкими боками. Пока я седлал Канцлера, он выехал из конюшни и начал нетерпеливо гарцевать перед дверью.

– Готовы? – процедил он сквозь зубы. – Его светлость хочет увидеть вас немедленно.

Выехав на улицу и поудобнее устроившись в седле, я принялся украдкой разглядывать своего спутника. Как я уже успел заметить раньше, жесткий взгляд свидетельствовал о суровом нраве, а крепкое сложение – о том, что он сумеет постоять за себя в любой схватке. На бедре у него висел меч, за пояс был заткнут кинжал. Однако же в колючих глазах несомненно светился ум, а уголки большого чувственного рта были слегка подняты вверх, словно Барак собирался осыпать кого-то насмешками.

– Подождите минуту, – бросил я, увидев, что через двор к нам бежит Джозеф. На пухлых его щеках рдели красные пятна, шляпу он судорожно сжимал в руках. Я сообщил ему, что судья Форбайзер изменил свое решение, однако не стал объяснять причины.

– Ваша речь спасла Элизабет, сэр, – ответил он на это. – Вы сумели тронуть его честь.

Джозеф в любых обстоятельствах сохранял достойную удивления наивность. Поглаживая бок Канцлера, Джозеф устремил на меня сияющий благодарностью взор.

– Мы с этим джентльменом должны спешить, Джозеф, – сказал я. – Меня ждет еще одно срочное дело.

– Понимаю, сэр. Вы должны добиться справедливости для другого несчастного, да? Но вы не оставите нас?

Я искоса посмотрел на Барака; тот едва заметно кивнул.

– Да, конечно. Я непременно свяжусь с вами, Джозеф. Знаете, сейчас, когда у нас появилось время для того, чтобы тщательно расследовать все обстоятельства смерти Ральфа, я рассчитываю на вашу помощь.

– Я к вашим услугам, сэр. Готов сделать все, что в моих силах.

– Так вот, мне хотелось бы, чтобы вы попросили вашего брата Эдвина принять меня в своем доме. Скажите ему, что виновность Элизабет вызывает у меня некоторые сомнения и я хочу услышать о случившемся от него самого.

На лицо Джозефа набежала тень.

– Это необходимо, Джозеф, – мягко произнес я. – На самом деле я уверен в том, что Элизабет не убивала Ральфа. Но я должен поговорить со всеми членами семьи. И осмотреть дом и сад.

Джозеф прикусил губу и нерешительно кивнул.

– Я попытаюсь, сэр, – пробормотал он. — Надеюсь, он даст согласие.

– Вот и замечательно, – сказал я, похлопав его по плечу. – А сейчас я должен ехать.

– Я обо всем расскажу Элизабет! – крикнул он нам вслед. – Расскажу ей, что благодаря вашему красноречию она сумела избежать страшной смерти!

Услышав это, Барак бросил на меня взгляд, полный откровенной насмешки.

Мы двинулись по Олд-Бейли. Судебный архив находился неподалеку, прямо напротив Линкольнс-Инна. Он располагался в нескольких зданиях, прежде именовавшихся Домом обращения. Здесь получали религиозные наставления евреи, желающие обратиться в христианство. С тех пор как столетия назад все иудеи были изгнаны из Англии, здесь расположился архив Судебной палаты лорд-канцлера. Впрочем, время от времени здесь находили пристанище иудеи, неизвестно какими путями проникшие в Англию и выразившие намерение принять истинную веру. Здесь же находилась контора Шести клерков, которая управляла судом лорд-канцлера. Должность главы Дома обращения предполагала и исполнение обязанностей главного хранителя архива.

– Мне казалось, лорд Кромвель сложил с себя обязанности главного хранителя архива, – заметил я, обернувшись к Бараку.

– Но в этом здании у него по-прежнему есть кабинет. Здесь он работает, когда не хочет, чтобы его беспокоили.

– Можете вы наконец сказать, зачем я столь срочно понадобился лорду Кромвелю?

– Милорд расскажет вам об этом сам, – покачал головой Барак.

Мы поднялись на холм Лудгейт. День снова выдался жаркий. Встречавшиеся нам женщины с корзинками, полными продуктов, закрывали лица легкой тканью, дабы защитить их от пыли, летевшей из-под колес карет и повозок. Я бросил взгляд вниз, на красные черепичные крыши и широкую ленту реки, сверкавшую на солнце. Был час отлива, и густой ил, отливавший грязной желтизной из-за сточных вод, ежедневно извергаемых в реку, окаймлял берега широкими зловонными полосами. В последнее время по Лондону ходили упорные слухи о том, что по ночам над кучами отбросов пляшут какие-то огненные искры; многие считали это предзнаменованием грядущих бедствий.

Я вновь предпринял попытку вытянуть из Барака хоть какие-нибудь сведения.

– Насколько я понимаю, речь идет о каком-то весьма важном деле. Форбайзер не из тех, кого легко запугать.

– Как и все законники, он прежде всего беспокоится о собственной шкуре, – презрительно процедил Барак.

– Неведение начинает меня томить, – пожал я плечами. – Неужели я имел несчастье вызвать гнев лорда Кромвеля?

– Пока нет, – усмехнулся Барак. – Вам, напротив, предоставляется случай заслужить его одобрение. Для этого надо лишь выполнить то, что граф от вас потребует. Я же сказал, милорд хочет дать вам поручение. Но поспешим. Нам нельзя терять времени. Мы въехали на Флит-стрит. Над монастырем Белых братьев висело облако пыли, так как все его здания сносили. Домик привратника покрывали леса, рабочие при помощи резцов сбивали со стен лепные украшения. Один из них подбежал к нам, предупреждающе вскинув грязную руку.

– Прошу вас, господа, остановитесь на минуту, – крикнул он.

– Мы едем по делам лорда Кромвеля, – нахмурившись, процедил Барак. – Прочь с дороги.

Рабочий вытер руку о холщовый фартук.

– Прошу прощения, сэр. Я всего лишь хотел предупредить вас. Церковь вот-вот взорвут, и грохот может испугать лошадей.

– Посмотрите-ка… – начал Барак, однако договорить ему не удалось.

Над монастырской стеной взметнулись языки пламени, а за ними последовал оглушительный взрыв, в сравнении с которым раскат грома казался комариным писком. Потом раздался грохот падающих камней, сопровождаемый ликующими возгласами рабочих. Нас окутало облако пыли. Кобыла Барака, как выяснилось, была не из пугливых – она лишь слегка заржала да отпрянула в сторону. Но бедняга Канцлер тут же взвился на дыбы, едва не выбросив меня из седла. К счастью, Барак успел схватить выпавшие у меня из рук поводья.

– Успокойся, приятель, успокойся, – несколько раз произнес он.

Канцлер внял увещеваниям и перестал бить в воздухе ногами. Однако весь дрожал. Да и я тоже.

– Испугались? – усмехнулся Барак.

– Испугался. Спасибо, что пришли мне на выручку.

– Господи боже, ну и пылища.

Облако пыли, смешанной с мельчайшими частичками пороха, оседало прямо на нас. За несколько мгновений моя мантия и камзол Барака приобрели серый оттенок.

– Давайте быстрей выберемся отсюда.

– Мне очень жаль, господа, – раздался за нашими спинами обеспокоенный голос рабочего.

– Обойдемся без твоих сожалений, олух, – через плечо огрызнулся Барак.

Мы повернули на Канцлер-лейн. Лошади все еще не успокоились, к тому же им досаждали жара и мухи. Пот катил с меня градом, а Барак, казалось, даже не замечал палящего солнца. Несмотря на его отталкивающие манеры, я был ему благодарен. Если бы не он, я бы неминуемо свалился с лошади.

Я бросил тоскливый взгляд на столь хорошо знакомый вход в Линкольнс-Инн и вслед за Бараком въехал в ворота судебного архива, расположенные напротив. Над комплексом зданий возвышалась величественная церковь. Стражник в желто-синей ливрее, которые носили люди Кромвеля, стоял у дверей с пикой. Барак кивнул ему, и тот, поклонившись, сделал знак мальчику, который взял наших лошадей под уздцы и повел в конюшню.

Барак распахнул дверь, и мы вошли в церковь. Свитки пергамента, перевязанные красными лентами, лежали здесь повсюду: они были сложены вдоль стен, покрытых росписями на библейские сюжеты, громоздились на церковных скамьях. Тут и там судейские клерки в черных мантиях перебирали свитки и просматривали их в поисках прецедентов. Несколько человек ожидали у дверей конторы Шести клерков, когда им выдадут предписание или назначат дату слушания их дела.

Мне ни разу не доводилось бывать здесь, ибо в тех редких случаях, когда приходилось направлять дело в суд лорд-канцлера, я поручал всю бумажную канитель своему помощнику. Я обвел глазами бесконечные ряды свитков. Барак поймал мой взгляд. – Если призраки старых евреев на досуге захотят почитать, они вряд ли найдут здесь что-нибудь занимательное, – усмехнулся он. – Идемте, нам сюда.

Он направился к боковой капелле. У дверей стоял еще один стражник в желто-синей ливрее. Я мысленно удивился тому, что Кромвель вынужден окружать себя таким количеством вооруженных охранников. Барак негромко постучал и вошел. Я последовал за ним, ощущая, как сердце едва не выскакивает из груди.

Стены в боковой капелле оказались побелены, дабы скрыть росписи, которые Кромвель считал нечестивым идолопоклонничеством. Часовня была превращена в просторный кабинет; вдоль стен высились книжные шкафы, перед внушительных размеров письменным столом стояло несколько стульев. Неровный свет проникал сюда сквозь витражное окно, расположенное под самым потолком. В углу, за низеньким столиком, сидел какой-то человек в черной мантии. Вглядевшись, я узнал в нем Эдвина Грея, секретаря лорда Кромвеля. Он работал на лорда Кромвеля уже пятнадцать лет, еще с тех пор, как тот входил в свиту кардинала Вулси. В те времена, когда я пользовался расположением Кромвеля, мне нередко приходилось иметь дело с его секретарем. Увидев нас, Грей поднялся и поклонился. Круглое розовое лицо его, обрамленное редеющими седыми волосами, выражало откровенное беспокойство.

Грей пожал мне руку; я заметил, что пальцы его потемнели от въевшихся в кожу чернил. Когда он кивнул Бараку, во взгляде его мелькнула плохо скрываемая неприязнь.

– Рад приветствовать вас, мастер Шардлейк. Как поживаете, сэр? Давненько мы с вами не виделись.

– Неплохо, мастер Грей. А как ваши дела?

– Тоже неплохо, учитывая, сколь тревожные настали времена. Граф только что получил важное письмо и должен его прочитать. Но он примет вас с минуты на минуту.

– В каком он расположении духа? – рискнул я осведомиться.

– Сами увидите, – несколько замешкавшись, ответил Грей.

Вдруг он резко повернулся, потому что дверь распахнулась и в комнату вошел Томас Кромвель. Лицо его было хмурым и озабоченным, однако же, стоило ему увидеть меня, улыбка осветила тяжелые черты.

– Мэтью, Мэтью! – с неподдельной радостью воскликнул он, крепко сжал мою руку и опустился на стул.

Я не видел своего всесильного патрона более трех лет и теперь незаметно разглядывал его. Одет он был, по своему обыкновению, очень скромно: в черную мантию и темно-синий камзол, на котором, впрочем, сверкал орден Подвязки, недавно пожалованный ему королем. Присмотревшись к лорду Кромвелю, я был поражен произошедшей переменой. Казалось, грубые черты его лица еще сильнее налились тяжестью вследствие постоянных тревог и забот. Каштановые волосы графа теперь стали почти совсем седыми.

– Как поживаете, Мэтью? – осведомился Кромвель. – Надеюсь, ваша адвокатская практика процветает?

Я замешкался, думая о делах, которых недавно лишился.

– Благодарю вас, милорд, у меня все хорошо, – ответил я наконец.

– А в чем это вы выпачкали свою мантию? А вы – свой камзол, Джек?

– Это всего лишь пыль, милорд, – ответил Барак. – Мы проезжали мимо монастыря Белых братьев как раз тогда, когда там взорвали дом собраний. Нас едва не завалило обломками.

Кромвель расхохотался. – Ну а мое поручение? – спросил он, бросив пронзительный взгляд на Барака. – Вы выполнили его?

– Разумеется, милорд. С Форбайзером не было никаких хлопот.

– Я знал, что он не будет упрямиться, – усмехнулся Кромвель и вновь повернулся ко мне. – Когда я узнал о том, что вы ведете дело Уэнтвортов, у меня появились кое-какие соображения. Я решил, что, как в старые добрые времена, мы с вами можем помочь друг другу.

Кромвель широко улыбнулся. Откуда ему знать, что я занимаюсь этим делом, с недоумением спрашивал я себя. Впрочем, граф, как известно, имеет глаза и уши повсюду, а уж в Линкольнс-Инне у него более чем достаточно осведомителей.

– Я очень признателен вам за доверие, милорд, – осторожно заметил я.

– Я знаю, Мэтью, что вы – неутомимый борец за справедливость, – прищурился Кромвель. – Жизнь этой девушки много значит для вас?

– Да, милорд, – кивнул я и подумал о том, что в последнее время все мои мысли были поглощены исключительно делом Элизабет.

«Любопытно, почему?» – пронеслось у меня в голове.

Несомненно, увидев это беспомощное и беззащитное создание, распростертое на грязной соломе Ньюгейтской тюрьмы, я был потрясен до глубины души. Если Кромвель избрал Элизабет в качестве рычага, при помощи которого он собирается на меня воздействовать, он сделал правильный выбор.

– Я уверен, что девушка невиновна, милорд. Кромвель предупреждающе вскинул руку.

– Меня это ничуть не волнует, – отрезал он, устремив на меня испытующий взгляд.

Я вновь поразился силе, которую источали его темные глаза.

– Мне нужна ваша помощь, Мэтью. В одном чрезвычайно важном и секретном деле. Вы поможете мне, а я, со своей стороны, обещаю, что казнь вашей подзащитной будет отсрочена на двенадцать дней. За это время вы должны выполнить мое поручение. Так что в нашем распоряжении меньше двух недель. Садитесь, – добавил он, кивнув на стул.

Я повиновался. Барак подошел поближе и встал у стены, скрестив на груди руки. Бросив взгляд на письменный стол Кромвеля, я заметил миниатюрный портрет в изящной серебряной рамке. Женщина, изображенная на портрете, была мне незнакома. Проследив за моим взглядом, Кромвель нахмурился и отвернул рамку.

– Джек – верный и преданный слуга, – кивнул он в сторону Барака. – Он – один из тех немногих, кому известна эта история. Всего таких восемь человек, включая меня, Грея и его величество короля.

При упоминании монарха глаза мои полезли на лоб от удивления. Сняв шляпу при входе в церковь, я держал ее в руках и теперь принялся невольно вертеть и мять ее.

– Один из пятерых оставшихся вам тоже хорошо известен, Мэтью, – с усмешкой сообщил Кромвель. – Вам нет нужды превращать свою шляпу в тряпку. Я не собираюсь предлагать вам вступить в сделку с собственной совестью. – Кромвель откинулся на спинку стула и покачал головой. – Признаюсь, Мэтью, когда вы расследовали убийство в Скарнси, я был излишне нетерпелив. Я осознал это слишком поздно. Но никто из нас и представить не мог, каким сложным и запутанным окажется это дело. Вы знаете, как высоко я ценю ваш ум, вашу проницательность и ваше умение в любых обстоятельствах докопаться до правды. Я отдавал должное вашим достоинствам уже давно, еще в ту пору, когда мы были молодыми реформаторами. Помните те времена? – Губы Кромвеля тронула улыбка, однако на лице по-прежнему лежала тень. – Времена, когда мы были исполнены надежд и благих намерений.

На несколько секунд граф погрузился в молчание. Я вспомнил о слухах, согласно которым устроенный Кромвелем брак короля с принцессой Клевской навлек на него гнев монарха, и подумал о том, что они, вероятно, недалеки от истины.

– Могу я узнать, кто тот старый знакомый, о котором вы упомянули, милорд? – осмелился я прервать молчание.

Кромвель кивнул.

– Вы знаете Майкла Гриствуда? Линкольнс-Инн – это замкнутый тесный мирок, в котором все знают друг друга.

– Вы имеете в виду поверенного, который работал на Стивена Билкнэпа? – уточнил я.

– Именно его.

Я прекрасно помнил этого суетливого коротышку с острым и пронзительным взглядом. Он поддерживал дружеские отношения с Билкнэпом и, подобно своему приятелю, находился в постоянном поиске выгодных авантюр. Однако Гриствуд не обладал расчетливостью и трезвостью Билкнэпа, и все его замыслы, как правило, оборачивались крахом. Как-то раз он обратился ко мне за советом в одном сложном деле о дележе имущества. Будучи не слишком сведущим в тонкостях закона, он совершенно запутался в этом деле и был очень признателен мне за помощь. Впрочем, свою благодарность он выразил весьма своеобразно: пригласил на обед, во время которого обрушил на мою голову целый поток безумных проектов, от участия в которых я счел за благо отказаться.

– Это человек того же сорта, что и Билкнэп, только более низкого полета, – усмехнулся я. – Кстати, я давно не видел его в Линкольнс-Инне. Говорят, он получил место в Палате перераспределения монастырского имущества.

– Получил, – кивнул Кромвель. – Он поступил под начало Ричарда Рича и, подобно своему патрону, должен был содействовать избавлению нашей страны от монастырей.

Кромвель сложил ладони домиком и подпер ими подбородок.

– В прошлом году монастырь Святого Варфоломея в Смитфилде дал согласие на добровольный роспуск, – продолжал он. – Гриствуда направили туда, дабы он надзирал за составлением описи монастырских ценностей, направляемых королю.

Я кивнул. Монастырь Святого Варфоломея был одним из самых крупных в стране. Насколько мне было известно, настоятель его вступил в сговор с Кромвелем и Ричем, и в награду за уступчивость ему была обещана большая часть монастырских земель. То был более чем щедрый куш, в особенности для человека, который, согласно принесенному обету, должен был провести свои дни в нужде и лишениях. Говорили, что ныне отец Фуллер, сраженный изнурительной болезнью, находится при смерти. Многие считали, что Господь покарал его за согласие на закрытие больницы для бедных, издавна находившейся при монастыре. Впрочем, кое-кто полагал, что Божья кара здесь ни при чем и что настоятеля отравил медленно действующим ядом Ричард Рич, уже успевший вселиться в его прекрасный дом.

– Вместе с Гриствудом в монастырь поехало несколько служащих из Палаты перераспределения, – продолжал Кромвель. – Им следовало определить, что из церковного убранства представляет наибольшую ценность, какая утварь подлежит переплавке, а какую следует сохранить и все прочее. Гриствуд обратился к монастырскому библиотекарю с просьбой показать ему самые ценные книги. Служащие из Палаты перераспределения обычно выполняют подобные поручения с величайшим тщанием. Они заглядывают в самые укромные уголки, даже в те, про которые сами монахи давно думать забыли.

– Я знаю.

– Так вот, в церковном подвале, в затянутом паутиной углу они обнаружили нечто весьма любопытное.

Кромвель подался вперед, его темные глаза, казалось, хотели просверлить меня насквозь.

– Некое вещество, утраченное человечеством столетия назад, вещество, давно превратившееся в легенду и недостижимую мечту алхимиков.

Я в изумлении смотрел на Кромвеля. Подобный поворот событий оказался для меня полной неожиданностью. Мой собеседник натужно рассмеялся.

– Вижу, вы решили, что я вздумал рассказывать вам сказки, да? Скажите, Мэтью, доводилось вам когда-нибудь слышать о греческом огне?

– Не уверен, – пожал я плечами. – Хотя это название представляется мне смутно знакомым.

– Сам я впервые услышал о нем всего несколько недель назад. Так вот, греческий огонь – это некое жидкое вещество неизвестного состава, которое еще восемь веков назад византийские императоры использовали в сражениях против персов. При помощи специальных орудий они метали этот огонь во вражеские корабли, и те моментально воспламенялись с кормы до носа. Греческий огонь горит даже на воде, и за считаные минуты он способен уничтожить целый флот. Формула, по которой его изготавливали, содержалась в строжайшей тайне и передавалась от одного византийского императора к другому. В конце концов она была утеряна. На протяжении столетий алхимики пытаются ее восстановить, однако все их усилия остаются безрезультатными. Дайте-ка мне пергамент, Грей, – окликнул Кромвель, прищелкнув пальцами.

Грей поднялся из-за стола и вручил своему патрону кусок ветхого пергамента.

– Взгляните, Мэтью, – сказал Кромвель, протягивая свиток мне. – Только обращайтесь с ним осторожно.

Я бережно взял драгоценную реликвию. Пергамент был очень древним, углы истрепались, а в центре зияла дыра. Я разглядел несколько слов по-гречески, над которыми находился рисунок, выполненный без всякой перспективы, – такими в прежние времена монахи-переписчики украшали книги. На рисунке были изображены два весельных судна, противостоящих друг другу на водной глади. Из золотой трубы, стоявшей на носу одного корабля, вырывались алые языки огня, воспламенявшие корабль противника.

– Судя по всему, и рисунок и надпись сделали монахи, – заметил я.

– Вы правы, – кивнул Кромвель.

Потом он погрузился в молчание, словно собираясь с мыслями. Я бросил взгляд на Барака: тот весь превратился в слух. Лицо его было сосредоточенным и серьезным, на нем не осталось и следа недавней насмешливости. Грей, скрестив руки на груди, не сводил глаз с пергамента.

Кромвель заговорил вновь, отчетливо, но негромко:

– Прошлой осенью, когда Гриствуд находился в монастыре Святого Варфоломея, один из клерков Палаты перераспределения попросил его заглянуть в церковь. В церковном подвале, посреди всякого хлама, был обнаружен запаянный бочонок. Когда его открыли, выяснилось, что он полон густой темной жидкости, издававшей отвратительный запах. По словам Гриствуда, так должно смердеть в нужнике Люцифера. Никогда прежде он не видел ничего подобного. Майкл Гриствуд любопытен, и потому он решил как следует все рассмотреть. На бочонке он увидел металлическую табличку, на которой было выгравировано имя – «Алан Сент-Джон». И латинские слова: «Lupus est homo homini».

– Человек человеку волк, – перевел я.

– Да, это прекрасно можно сказать по-английски. Но монахи питают неодолимую любовь к латыни. Так вот, Гриствуд спросил у монастырского библиотекаря, нет ли в его книгохранилище каких-нибудь сведений о человеке по имени Сент-Джон. Тот порылся в каталоге и действительно нашел упоминание о некоем капитане Сент-Джоне, передавшем монастырской библиотеке целый ящик древних рукописей, посвященных греческому огню. Сам Сент-Джон умер в монастырской больнице более ста лет назад. Он был старым солдатом, по найму служил в Константинополе, когда тот был захвачен турками. И он рассказал монахам много интересного. – Кромвель вскинул бровь. – По его словам, некий византийский библиотекарь, вместе с ним спасшийся на лодке из осажденного города, передал ему бочонок с греческим огнем, а также формулу, по которой это вещество можно изготовить. Сам библиотекарь нашел все это, разбирая старинные рукописи. Он отдал бочонок и формулу Сент-Джону, дабы столь мощное оружие оказалось в руках христиан, а не проклятых турецких язычников. Видите, пергамент разорван?

– Да, действительно.

– Гриствуд вырвал отсюда формулу, которая была написана по-гречески над рисунком, а также описание конструкции аппарата для метания греческого огня. Разумеется, он был обязан доставить столь важную находку мне – ибо все монастырское имущество ныне является собственностью короля. Однако Гриствуд этого не сделал.

Кромвель нахмурился, у губ его залегли глубокие складки. В воздухе повисло молчание, и, взглянув на собственные руки, я увидел, что они вновь мнут шляпу. Наконец лорд Кромвель заговорил по-прежнему тихим, но звучным голосом:

– У мастера Гриствуда есть старший брат Сэмюель. Более известный как Сепултус Гриствуд, алхимик.

– Сепултус, – пробормотал я. – По-латыни это значит «погребенный».

– По всей видимости, выбирая себе подобное имя, он хотел намекнуть, что в голове его погребены знания, недоступные простым смертным. Многие алхимики предпочитают величать себя загадочными латинскими именами, дабы скрыть собственное невежество и бессилие. Так вот, услыхав от своего брата Майкла историю о греческом огне, Сепултус решил, что формула стоит целого состояния.

Я судорожно сглотнул, только сейчас начиная осознавать, сколь важным является дело, за которое мне предстояло взяться.

– Бесспорно, эта формула представляет собой огромную ценность, – заметил я. – Но лишь в том случае, если она подлинная. Алхимики щедры на обещания всякого рода чудес, но большинство их изобретений гроша ломаного не стоят.

– О, в подлинности этой формулы нет никаких сомнений, – заверил Кромвель. – Я собственными глазами видел греческий огонь в действии.

При этих словах я, сторонник церковной реформы, убежденный в том, что осенять себя крестным знамением – кощунственный и нелепый предрассудок, почувствовал сильнейшее желание перекреститься.

– Братья Гриствуды потратили несколько месяцев на то, чтобы, руководствуясь формулой, самостоятельно изготовить греческий огонь. Лишь в марте этого года Майкл Гриствуд обратился ко мне. Разумеется, человек, занимающий столь низкое положение, не мог лично явиться ко мне на прием и вынужден был прибегнуть к услугам посредников. Один из них принес мне пергамент и прочие документы, найденные в монастыре. Все, кроме формулы. А еще я получил письмо от братьев Гриствудов, в котором говорилось, что им удалось получить греческий огонь. Они предлагали продемонстрировать его в действии. Обещали предоставить формулу – в том случае, если я пожелаю с ней ознакомиться. Взамен они требовали закрепить за ними исключительное право на производство греческого огня.

– Но формула отнюдь не является их собственностью, – сказал я, взглянув на разорванный пергамент. – Как вы совершенно справедливо заметили, милорд, подобно прочему монастырскому имуществу, она должна была перейти во владение короля.

Вы правы, Мэтью, – кивнул Кромвель. – Братья присвоили себе то, что им не принадлежит, и это давало мне полное право бросить их в Тауэр. Там у них быстро развязались бы языки. Именно так я и намеревался поступить, получив письмо. Но по зрелом размышлении я отказался от этого намерения. Несомненно, подумал я, сейчас эти пройдохи настороже и могут скрыться прежде, чем их успеют схватить. А сбежав из Англии, они не остановятся перед тем, чтобы продать формулу нашим врагам – французам или испанцам. От подобных мошенников можно ожидать любого предательства. И я решил подыграть им, по крайней мере до тех пор, пока они не убедят меня в том, что греческий огонь существует в действительности. А потом ничто не мешало мне застигнуть братьев врасплох и арестовать за кражу королевского имущества как раз в тот момент, когда они будут торжествовать победу. Кромвель поджал губы.

– Однако мой расчет оказался неверным, – проронил он и устремил недовольный взгляд на Грея, по-прежнему стоявшего у меня за спиной. – Сядьте наконец, господин секретарь, – буркнул он, – нечего стоять над душой у Мэтью. Он ничем не повредит этому пергаменту.

Грей отвесил поклон и с непроницаемым лицом вернулся к своему столу. Наверняка он привык к подобным выпадам со стороны своего патрона. Барак не сводил с Кромвеля глаз, и взгляд его был полон почти сыновней почтительности. Кромвель откинулся на спинку стула.

– Англия взбудоражила всю Европу, Мэтью, – изрек он. – Ведь она стала первым большим государством, вышедшим из-под власти Рима. Папа мечтает, чтобы Франция и Испания объединились и подавили нас. Эти страны не намерены вести с нами торговлю, на Канале уже ведется необъявленная война с французами. Большую часть доходов, полученных в результате уничтожения монастырей, мы вынуждены тратить на усиление военной мощи державы. Если бы вы узнали, насколько велика эта сумма, волосы у вас на голове встали бы дыбом. Мы возводим на побережье новые укрепления, строим корабли, производим ружья и пушки…

– Мне все это известно, милорд. Угроза военного вторжения буквально висит в воздухе.

– Да, для тех, кто верен Реформации, это действительно угроза. Есть и такие, кто рассчитывает на подобное вторжение и связывает с ним свои грязные планы. Надеюсь, Мэтью, со времени нашей последней встречи вы не превратились в паписта?

И Кромвель вперил в меня сверлящий, невыносимо пронзительный взгляд.

– Нет, милорд, – поспешно ответил я, сжимая в руках свою злополучную шляпу.

– По моим сведениям, вы не кривите душой, – удовлетворенно кивнул Кромвель. – Мне известно, что вы утратили прежний пыл. Но я знаю также, что вы не стали моим врагом, в отличие от многих прежних сподвижников. Итак, вы понимаете, насколько важно для Англии получить новое мощное оружие, которое сделает наш флот непобедимым. – Да, милорд, но…

Я смолк в нерешительности.

– Продолжайте.

– Милорд, нам не стоит уподобляться безнадежному больному, который в отчаянии хватается за средства, предлагаемые шарлатанами. Уже много веков алхимики обещают людям всякого рода чудеса, но на поверку большинство из этих чудес оказывается обманом.

– Вижу, прежняя проницательность не изменила вам, Мэтью, – одобрительно кивнул Кромвель. – Как и прежде, вы сразу умеете определить самое слабое место любой конструкции. Но вы забыли о том, что я видел греческий огонь. Здесь, в этом кабинете я встретился с братьями Гриствудами и сказал, что буду иметь с ними дело лишь в том случае, если они покажут мне греческий огонь в действии. Я предложил им уничтожить при помощи этого вещества старый корабль, который мы специально поставим на якорь на заброшенной пристани в Дептфорде. Джек все устроил, и через несколько дней, ранним утром, мы отправились в Дептфорд. Там мы с Джеком стали свидетелями того, как Гриствуды за несколько минут спалили корабль.

Кромвель недоуменно развел руками и покачал головой. По всей вероятности, перед глазами у него вновь встала картина, так потрясшая его воображение.

– Гриствуды привезли с собой диковинное металлическое приспособление, которое соорудили сами, – продолжал Кромвель. – Что-то вроде длинной трубки, припаянной к большому баку, соединенному с насосом. И стоило им привести этот механизм в действие, как из трубки вырвался поток жидкого пламени, который сразу охватил весь корабль и сожрал его в мгновение ока. Я был так поражен, что едва не свалился в воду. Это совсем не походило на взрыв, который можно устроить при помощи пороха. То был неукротимый, всепожирающий огонь…

Кромвель вновь покачал головой.

– Тот, кто сам не видел этого, не может представить, как он был стремителен и беспощаден. Словно дыхание чудовищного дракона, – слегка пожав плечами, добавил Кромвель. – Но то была отнюдь не магия, Мэтью. Братья Гриствуды обошлись без всяких заклинаний и загадочных жестов. Я уверен, это не колдовство и не шарлатанство, это новое потрясающее изобретение, точнее, древнее изобретение, которое долгие годы было забыто. Через неделю мы устроили еще одну проверку, и результат был столь же впечатляющим. Тогда я рассказал о греческом огне королю.

Я бросил взгляд на Грея, который ответил мне едва заметным кивком. Кромвель перевел дыхание.

– Король принял мой рассказ с воодушевлением, на которое я не смел и рассчитывать. Вы бы видели, как сияли его глаза! Он даже соизволил похлопать меня по плечу, хотя уже давно не оказывал мне подобной милости. И разумеется, он пожелал незамедлительно увидеть, как действует греческий огонь. В Дептфорде стоит на якоре старое военное судно, «Милость Божья». Я приказал, чтобы его перегнали сюда к десятому июня. Через двенадцать дней король должен увидеть, как оно будет уничтожено посредством этого вещества.

«Десятое июня», – пронеслось у меня в голове. Именно в этот день истечет отсрочка, данная Элизабет.

– Откровенно говоря, требование короля застало меня врасплох, – продолжал Кромвель. Я и думать не думал, что он будет так настаивать на немедленном показе. До сей поры при встречах с Гриствудами я уклонялся от каких-либо обещаний. Но более так продолжаться не может. Я должен получить и формулу, и греческий огонь, который они произвели. И в этом мне поможете вы. – Понятно, – выдохнул я.

– Я рассчитываю, Мэтью, что вы пустите в ход свое умение убеждать и находить веские доводы. Майкл Гриствуд давно знает вас и питает к вам уважение. Полагаю, если вы напомните ему, что по закону формула является собственностью короля, и монарх выразил настоятельное желание получить ее в свое распоряжение, Гриствуд не станет противиться. С этим делом необходимо покончить как можно быстрее. Джеку я уже выдал сто фунтов золотом, которые братья Гриствуды получат в качестве награды. А вы напомните этим продувным бестиям, что со мной лучше не ссориться. В случае, если они откажутся пойти мне навстречу, им обоим не миновать Тауэра и дыбы.

Голова моя кружилась при мысли о том, что мне придется участвовать в деле, вызвавшем столь горячий интерес короля. Но отказать Кромвелю было невозможно. К тому же в руках его находилась жизнь Элизабет.

– Где живет Майкл Гриствуд? – осведомился я, испустив глубокий вздох.

– Майкл, его жена и его братец Сепултус живут в собственном доме, в Куинхите, в приходе Всех Святых. Дом старый, но просторный, и их лаборатория находится именно там. Отправляйтесь прямо сегодня. Джек поедет с вами.

– Прошу вас, милорд, после того как я выполню ваше поручение, позвольте мне вернуться к моим обычным занятиям. Все эти годы я вел спокойную и размеренную жизнь, и, должен признаться, она вполне отвечает моему характеру.

Я ожидал, что в ответ на подобную просьбу Кромвель обрушит на меня поток упреков, но он лишь косо усмехнулся.

– Разумеется, Мэтью. Привезите мне формулу и греческий огонь и можете вновь возвращаться к своему спокойному времяпрепровождению. – Он вперил в меня пристальный взгляд. – Но, надеюсь, вы благодарны за то, что вам предоставлена высокая честь способствовать исполнению королевского желания.

– Чрезвычайно благодарен, милорд.

– Тогда не теряйте времени и отправляйтесь в Куинхит, – изрек Кромвель, поднимаясь из-за стола. – Если Гриствудов не окажется дома, непременно отыщите их. Джек, в конце дня вы должны вернуться сюда и рассказать мне о том, что вам удалось сделать.

– Да, милорд.

Я встал и поклонился. Барак направился к дверям. Прежде чем последовать за ним, я повернулся к своему патрону.

— Милорд, дозволено ли мне будет узнать, почему для выполнения этого поручения вы выбрали именно меня?

Краешком глаза я видел, как Грей предостерегающе качает головой. Но вопрос был уже задан.

– Майкл Гриствуд знает вас как человека кристальной честности и отнесется к вам с доверием, – склонив голову, ответил Кромвель. – А я, в свою очередь, убежден в том, что вы – один из тех немногих, кто не будет пытаться извлечь из этого дела собственную выгоду. Для этого вы слишком честны.

– Благодарю вас, – тихо произнес я. Лицо Кромвеля стало суровым и жестким.

– К тому же вы слишком обеспокоены участью девицы Уэнтворт, — добавил он. – И никогда не осмелитесь мне противоречить.

ГЛАВА 7

Оказавшись на улице, Барак бесцеремонно приказал мне подождать, пока он приведет лошадей. Я стоял на ступенях Дома обращения, смотрел на Канцлер-лейн и думал о том, что вот уже второй раз Кромвель втягивает меня в дело, чреватое весьма опасными последствиями. Но иного выбора у меня не было; даже если мне хватило бы твердости духа воспротивиться Кромвелю, не следовало забывать о несчастной Элизабет. Барак возвратился верхом на своей верной кобыле, ведя под уздцы Канцлера. Я взобрался в седло, и мы двинулись к воротам. На лице Барака застыло сосредоточенное и непроницаемое выражение.

«Что это за имя такое, Барак, – думал я про себя. – Явно не английское, хотя на иностранца мой спутник ничуть не похож».

Мы остановились у ворот, чтобы пропустить длинную процессию, состоявшую из угрюмых подмастерьев, принадлежавших, судя по красно-синим кокардам, к гильдии кожевенников. На плечах они несли луки, некоторые держали в руках длинные фитильные ружья. Вследствие угрозы военного вторжения всем молодым людям ныне полагалось проходить обязательное военное обучение. Процессия направилась в сторону Хоборн-филдз.

Мы, напротив, поскакали в Сити.

— Значит, вы видели своими глазами, как действует греческий огонь, Барак, – прервал я молчание, намеренно избрав несколько надменный тон. Про себя я твердо решил, что не дам этому молодому невеже одержать надо мной верх.

– Не орите так, – процедил он, бросив на меня грозный взгляд. – Вовсе ни к чему, чтобы об этом узнали все зеваки на улицах. Да, я все видел. И все происходило именно так, как рассказывал граф. Не будь я сам свидетелем этого, ни за что бы не поверил.

– При помощи пороха можно проделывать множество впечатляющих трюков. На одном из последних праздничных шествий я видел дракона, который изрыгал огненные шары и…

– Вы что, думаете, меня так просто обвести вокруг пальца? Нет, там, в Дептфорде, порохом даже не пахло. То, что я там видел, еще нигде никогда не использовалось, по крайней мере в Англии.

Он отвернулся и направил свою лошадь в толпу, снующую у Лудгейта.

Мы ехали по Темз-стрит, продвигаясь чрезвычайно медленно, так как улица сейчас, в обеденное время, была запружена народом. Жара достигла своего пика, и пот градом лил с бедного Канцлера. Я чувствовал, как солнце немилосердно припекает мне щеки. Всадники и прохожие вздымали целые облака пыли, и я невольно закашлялся.

– Осталось немного, — бросил Барак. – Скоро свернем к реке.

Тут в голову мне пришла мысль, которой я решил поделиться со своим спутником.

– Странно, почему Гриствуд не обратился к лорду Кромвелю через сэра Ричарда Рича. Ведь Гриствуд служит в Палате перераспределения, а Рич – глава этого учреждения.

– Гриствуд не доверял Ричу. Всякому известно, что тот своей выгоды не упустит. Скорее всего, Рич выманил бы у Гриствуда формулу и попытался бы использовать ее в собственных интересах. А от Гриствуда нашел бы способ избавиться.

Я кивнул. Сэр Ричард по праву считался блестящим знатоком закона и сведущим политиком; но столь же заслуженной была и его репутация самого жестокого и неразборчивого в средствах человека в Англии.

Мы оказались в лабиринте узких улочек, ведущих к Темзе. Впереди блеснула река. Как и всегда, по ее коричневой глади сновали туда-сюда многочисленные лодки, весельные и парусные. Долетевший с реки ветер принес тяжелый запах гниения: прилив все еще не наступил, и кучи ила, тянувшиеся вдоль берега, испускали зловонные испарения под палящими лучами солнца.

Вулф-лейн оказалась длинной узкой улицей, вдоль которой тянулись старые обшарпанные дома, неприглядные лавки, давно пришедшие в упадок, и дешевые пансионы. На одном из самых больших домов я увидел красочную вывеску, изображавшую Адама и Еву, а меж ними – философское яйцо, легендарный запечатанный сосуд, в котором металл может превращаться в золото. То был знак, указывающий, что в этом доме живет алхимик. Сам дом явно нуждался в ремонте, со стен его пластами отлетала штукатурка, а на черепичной крыше не хватало нескольких плиток. Подобно многим зданиям, возведенным на болотистой прибрежной почве, дом заметно покосился на одну сторону.

Входная дверь была распахнута настежь, и, к немалому своему удивлению, я увидел в проеме молодую женщину в простом платье служанки; она обеими руками держалась за дверной косяк, словно боялась упасть.

– Что это она? – обернулся ко мне Барак. – Никак напилась среди бела дня?

– Понятия не имею, – пожал я плечами. Предчувствие чего-то ужасного сжало мне сердце. Заметив нас, женщина испустила пронзительный вопль:

– Помогите! Ради всего святого, помогите! Произошло убийство!

Барак соскочил с седла и бросился к женщине. Я торопливо привязал обеих лошадей к ограде и последовал за ним. Барак придерживал девушку за плечо; она громко всхлипывала, вперившись в него обезумевшим от испуга взглядом.

– Успокойся, красавица, – с удивившей меня мягкостью произнес Барак. – Скажи нам, что случилось?

Сделав над собой усилие, служанка перестала всхлипывать. Она была очень молода и, судя по круглым румяным щекам, недавно приехала из деревни.

– Хозяин, – пролепетала она. – Господи боже, хозяин…

Я заметил, что от дверного косяка, за который цеплялась девушка, отлетело несколько щепок. Дверь, висевшая на одной петле, явно была взломана. Заглянув в дом, я разглядел длинный темный коридор, увешанный выцветшими гобеленами, на которых были изображены три короля, приносящие дары младенцу Иисусу. А потом я увидел нечто, заставившее меня судорожно вцепиться в руку Барака. Плетеные циновки на полу были покрыты следами. Кровавыми следами.

– Что здесь произошло? – выдохнул я. Барак осторожно потряс девушку за плечи.

– Мы пришли сюда, чтобы помочь. Давай, прекращай лить слезы, красавица. Скажи для начала, как тебя зовут.

«Вполне вероятно, злоумышленник, взломавший эту дверь, по-прежнему находится в доме», – подумал я и сжал рукоять кинжала, висевшего у меня на поясе. – Меня зовут Сьюзен, сэр, – дрожащим голосом ответила девушка. – Я здесь в услужении. Сегодня мы с хозяйкой отправились в Чипсайд за покупками. А когда пришли, увидели, что дверь… вы сами видите, что сделали с дверью. А там наверху мой хозяин и его брат… – Девушка вновь всхлипнула и опасливо заглянула в дом. – Господи боже, сэр, они оба мертвы…

– А где твоя хозяйка?

– В кухне. – Служанка испустила тяжелый вздох. – Когда она увидела, что с ними случилось, сразу стала как каменная. С места не могла двинуться. Я усадила ее на стул и сказала, что позову на помощь. Но стоило мне дойти до двери, я почувствовала, что вот-вот упаду. Больше мне не сделать ни шага.

Говоря все это, девушка не выпускала руки Барака.

– Ты смелая девушка, Сьюзен, – заявил он. – Надеюсь, у тебя хватит сил отвести нас к своей хозяйке?

Девушка повернулась и двинулась по коридору. При виде кровавых следов она вздрогнула, судорожно сглотнула и еще крепче сжала руку Барака.

– Судя по следам, убийц было двое, – заметил я. – Один – крупный малый, другой – ростом поменьше.

– Похоже, мы попали в переделку, – пробормотал Барак.

Сьюзен провела нас в просторную кухню, окно которой выходило в мощенный булыжником двор. Пол был давно не мыт, очаг почернел от сажи, потолок покрывали темные разводы.

«Как видно, все хитроумные прожекты Майкла Гриствуда оказались не слишком выгодными», – подумал я.

За большим деревянным столом, явно служившим семье на протяжении многих лет, сидела хозяйка. Худая и низкорослая, она оказалась старше, чем я ожидал. На ней был белый фартук поверх дешевого платья, из-под белого чепца выбивались пряди седых волос. Сидела она прямо и неподвижно, вцепившись руками в край стола, и лишь голова ее слегка дрожала.

– Боюсь, потрясение оказалось для бедной женщины слишком сильным, – прошептал я, обернувшись к Бараку. – Сейчас она вряд ли что-нибудь соображает.

Служанка приблизилась к своей хозяйке.

– Сударыня, – неуверенно проговорила она. – Эти люди пришли, чтобы помочь нам.

Женщина вздрогнула и устремила на нас невидящие глаза. Я успокоительно вскинул руку и осведомился:

– Насколько я понимаю, вы мистрис Гриствуд?

– Кто вы такие? – спросила она.

В глазах ее мгновенно зажглись настороженные огоньки.

– Мы пришли по делу к вашему мужу и его брату. А Сьюзен рассказала нам, что сегодня в ваш дом вломились преступники и…

– Они наверху, – едва слышно прошептала мистрис Гриствуд. – Наверху. Оба убиты.

Она переплела свои жилистые руки так, что костяшки побелели.

– Можем мы посмотреть? – со вздохом спросил я.

– Если вы в состоянии выдержать подобное зрелище, – закрыв глаза, проронила она.

– Сьюзен, оставайтесь здесь, со своей хозяйкой, – распорядился я. – Идемте, Барак.

Барак кивнул. Если он, подобно мне, внутренне и содрогнулся от страха, то, надо признать, виду не подал. Мы направились к дверям, а Сьюзен опустилась на стул рядом с хозяйкой и неуверенно коснулась ее руки.

Мы вновь прошли мимо гобеленов, которые, насколько я мог судить, были вытканы еще в незапамятные времена, и по узкой деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Состояние упадка, в котором пребывал дом, здесь было еще заметнее: многие ступеньки провалились, а стену пересекала глубокая трещина. Кровавых следов на втором этаже оказалось еще больше, и где-то в глубине дома кровь капала с медленным и размеренным стуком.

Поднявшись, мы обнаружили несколько дверей, выходящих в коридор. Все они были заперты, за исключением одной. Подобно входной двери, она висела на одной петле и замок был разбит мощным ударом. Я набрал в грудь побольше воздуха и вошел.

Комната оказалась просторной и светлой. В воздухе носился какой-то странный запах, напоминавший запах серы. Подняв глаза к потолку, я увидел, что на балках выведены латинские изречения.

– «Auero hamo piscari», – вслух прочел я и тут же перевел: – «Рыбачить на золотой крючок».

Впрочем, обитателям этой комнаты более не суждено было рыбачить. На полу, покрытом осколками стеклянных трубок и реторт, лежал, раскинув руки, человек в усеянном пятнами фартуке алхимика. Лицо его было превращено в кровавое месиво; один голубой глаз, выбитый из глазницы, казалось, внимательно смотрел на меня. Я ощутил, как мои внутренности болезненно сжались, и поспешно отвернулся.

В лаборатории царил полный разгром, скамьи и стулья были опрокинуты, осколки стекла валялись повсюду. У камина я увидел обломки большого деревянного сундука, обитого железом. Теперь он превратился в груду потрескавшихся досок, металлические обручи были изогнуты и покорежены. Тот, кто порубил сундук топором – а без топора здесь явно не обошлось, – вне всякого сомнения, обладал недюжинной силой.

Рядом с сундуком лежал на спине Майкл Гриствуд; тело его наполовину прикрывала насквозь промокшая от крови карта звездного неба, которая упала со стены. Шея была почти полностью перерублена, и поток крови, хлынувший из артерии, залил пол и забрызгал стены. К моему горлу вновь подкатил мучительный приступ тошноты.

– Это ваш собрат по ремеслу? – спросил Барак.

– Да, – кивнул я.

Глаза Майкла были широко распахнуты, рот приоткрыт, словно он все еще пытался испустить вопль ужаса.

– Что ж, золото лорда Кромвеля ему не понадобится, – изрек Барак.

Я метнул на него осуждающий взгляд.

– Мертвецу деньги ни к чему, – ничуть не смутившись, пожал плечами Барак. – Давайте спустимся вниз.

Бросив последний взгляд на убитых, с которыми, казалось, разделался мясник, я вслед за Бараком спустился в кухню. Сьюзен, похоже, оправилась от потрясения и уже успела поставить на плиту большую кастрюлю с водой. Мистрис Гриствуд по-прежнему сидела неподвижно, сцепив на коленях худые жилистые руки.

– В доме еще кто-нибудь живет, Сьюзен? – осведомился Барак.

– Нет, сэр.

– Может кто-нибудь прийти и побыть с вами? – обратился я к мистрис Гриствуд. – Есть у вас родственники или близкие друзья?

– Нет, – проронила она, и на лице ее вновь мелькнуло настороженное выражение.

– Нет так нет, – со своей обычной бесцеремонностью заявил Барак. – Сейчас я поеду к лорду Кромвелю и сообщу ему обо всем. Он решит, что делать дальше.

– Надо бы сообщить констеблю… – начал я.

– К чертям констебля! – перебил Барак. – Прежде всего об убийстве должен узнать граф. А вы оставайтесь здесь с ними. – Он указал на женщин. – Последите, чтобы они никуда не выходили.

Сьюзен устремила на него взгляд, полный ужаса.

– Вы хотите сообщить об убийстве лорду Кромвелю, сэр? – дрожащим голосом пролепетала она. – Но, клянусь, мы ни в чем не виноваты.

– Не беспокойтесь, Сьюзен, – мягко заметил я. – Лорд Кромвель должен обо всем узнать. Он… – Я замешкался, не зная, стоит ли посвящать служанку в подоплеку случившегося.

– Мой муж и его брат работали на лорда Кромвеля, Сьюзен, – раздался голос мистрис Гриствуд, холодный и резкий. – Я знала, что добром это не кончится. Но напрасно я предупреждала этих безмозглых идиотов, что с лордом Кромвелем лучше не связываться. Майкл никогда меня не слушал.

Она вперила в нас свои выцветшие голубые глаза, в которых теперь полыхала откровенная злоба.

– И вот что стало с ним и с его братцем Сепултусом. Безмозглые идиоты.

– Богом клянусь, женщина, вам лучше придержать язык, – взорвался Барак. – Вряд ли пристало поносить собственного мужа, который лежит там наверху с перерезанным горлом!

Я посмотрел на него, удивленный столь неожиданной вспышкой негодования; вероятно, Барак был потрясен не меньше моего, но успешно скрывал свои чувства под напускной бравадой.

– Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь, – бросил он мне, резко повернулся и вышел из кухни. Сьюзен не сводила с меня умоляющих глаз, мистрис Гриствуд вновь погрузилась в оцепенение.

– Ни вам, ни вашей хозяйке нечего бояться, Сьюзен, – заверил я, попытавшись растянуть губы в улыбке. – Вам придется ответить на несколько вопросов, только и всего.

Однако бедную девушку слова мои мало успокоили: подобно большинству жителей Англии, она испытывала трепет при одном упоминании о лорде Кромвеле.

«Господи, и угораздило же меня попасть в историю, – сокрушенно думал я. – И почему этот наглец Барак считает себя вправе отдавать мне приказы?»

Подойдя к окну, я выглянул во двор и с удивлением заметил, что покрывавший землю булыжник почернел от копоти; стены, выходившие во двор, тоже потемнели и обуглились.

– У вас что, недавно был пожар? – обратился я к Сьюзен.

– Мастер Сепултус все время проводил во дворе какие-то опыты, – сообщила она и перекрестилась. – Что-то у него так лязгало и шипело, что просто жуть. К счастью, он никогда не просил, чтобы я ему помогала.

– Сепултус не хотел, чтобы мы видели, чем он занимается, – вновь подала голос мистрис Гриствуд. – Когда они с моим мужем устраивали во дворе свои дурацкие опыты, нам со Сьюзен было запрещено даже заходить в кухню.

– И часто они этим занимались? – спросил я, разглядывая почерневшие камни.

– Они начали устраивать опыты во дворе лишь в последнее время, сэр, – ответила Сьюзен. – Я приготовлю травяной настой, сударыня, это немного нас успокоит, – повернулась она к хозяйке. – У меня много сушеных целебных трав. Вы выпьете с нами настоя, сэр?

– Нет, благодарю.

На некоторое время в кухне воцарилось молчание. Мысли мои перескакивали с одного на другое. Возможно, формула греческого огня по-прежнему находится в лаборатории. Возможно, там все еще хранится какое-то количество этого необыкновенного вещества. Надо воспользоваться возможностью и осмотреть комнату сейчас, прежде чем туда войдет кто-нибудь еще. И хотя перспектива вернуться в залитую кровью лабораторию вызвала у меня содрогание, я заставил себя встать и, приказав женщинам оставаться в кухне, двинулся вверх по лестнице.

У дверей я немного помедлил, собираясь с духом, и решительно вошел. Бедный Майкл был моложе меня, ему было около тридцати пяти. Яркие лучи предзакатного солнца, проникшие в комнату, играли на его мертвом лице. Я вспомнил, как во время нашего совместного обеда в Линкольнc-Инне он показался мне похожим на пронырливого грызуна – такие же маленькие пронзительные глазки и любопытный нос. Не в силах вынести полного ужаса взгляда мертвеца, я торопливо отвернулся.

В голову мне пришло, что с обоими братьями разделались с какой-то оскорбительной небрежностью. Судя по всему, убийцы взломали дверь и прикончили их, словно животных на скотобойне. Каждому хватило одного удара топором. Скорее всего, преступники наблюдали за домом, выжидая, когда женщины уйдут на рынок. Наверное, Майкл и Сепултус, услыхав, как кто-то ломится во входную дверь, заперлись в лаборатории, тщетно пытаясь спастись.

Еще раз взглянув на Майкла, я заметил, что поверх рубашки у него тоже надет грязный фартук. Как видно, он помогал своему брату. Но над чем они работали? Я окинул комнату глазами. Никогда прежде мне не доводилось бывать в лаборатории алхимика. Я старался держаться от подобных людей подальше, так как знал, что среди них немало обманщиков и шарлатанов. Однако изображения алхимических лабораторий мне случалось видеть, и, припоминая их, я сообразил, что в этой чего-то не хватает. Сосредоточенно нахмурившись, я прошел вдоль стены, заставленной полками. Битое стекло хрустело у меня под ногами. На одной из полок теснились книги, однако все прочие были пусты. Судя по круглым отпечаткам, оставшимся на пыльной поверхности, раньше здесь стояли колбы и склянки. Да, на картинках разнообразные сосуды с загадочными жидкостями и порошками являлись непременной принадлежностью обители алхимика. А в этой комнате их не было. Другим обязательным атрибутом лаборатории на изображениях были причудливо изогнутые реторты для перегонки веществ. Несомненно, злоумышленники превратили их в осколки, усеявшие пол.

«Они забрали с собой все вещества, с которыми работал Сепултус», – пробормотал я себе под нос.

Сняв с полки одну из книг, озаглавленную «Epitome Corpus Hermeticum»5, я торопливо пролистал ее. Абзац, отчеркнутый на полях чернилами, гласил: «Возгонка есть выявление сущности сухого вещества посредством огня, ибо огонь помогает постичь сущность любой вещи, поглощая все прочие ее составляющие». Покачав головой, я поставил книгу на место и повернулся к обломкам сундука. Взглянув на камин, я заметил, что стена над ним почернела в точности так, как стены, выходившие во двор.

Содержимое сундука было разбросано по полу. То были письма и документы, на некоторых из них виднелись кровавые отпечатки пальцев. Значит, убийцы искали какую-то важную бумагу. Среди документов я обнаружил купчую на дом, по которой он переходил во владение Майкла Гриствуда и его брата Сепултуса, а также брачный контракт Майкла Гриствуда и Джейн Стори, заключенный десять лет назад. Согласно этому контракту отец Джейн после своей смерти оставлял все имущество зятю; мне не часто доводилось сталкиваться с контрактами, составленными на столь выгодных для одной из сторон условиях.

На полу что-то блеснуло, и, наклонившись, я поднял золотую монету. Она выпала из валявшегося рядом кожаного кошелька, в котором я обнаружил еще двадцать монет. Итак, преступники не тронули деньги. Вне всякого сомнения, их интересовало нечто другое. Я встал и сунул монету в карман. К запаху серы, пропитавшему комнату, начал примешиваться еще один. То был сладкий, тошнотворный аромат тления. Направляясь к двери, я услышал, как что-то хрустнуло у меня под каблуком. То были крохотные весы, при помощи которых Сепултус отмерял необходимые для опытов порции веществ. Что ж, они ему больше не понадобятся. Бросив последний взгляд на печальные останки братьев, я вышел из комнаты.

Джейн Гриствуд, погруженная в оцепенение, по-прежнему сидела у стола, Сьюзен, пристроившись рядом, прихлебывала что-то из деревянной чашки. Она встретила меня встревоженным взглядом, а хозяйка даже головы не повернула. Я достал из кармана золотую монету и положил на стол перед Джейн. Она наконец соизволила меня заметить.

– Что это?

– Я нашел это наверху, среди обломков сундука, принадлежавшего вашему мужу. На полу валяется кошелек, полный золотых, а также все документы относительно дома и прочие важные бумаги. Вам лучше убрать все это.

– Документы относительно дома, – кивнула мистрис Гриствуд. – Я полагаю, теперь он принадлежит мне. Правда, мне никогда не нравилась эта покосившаяся развалина. Я была против того, чтобы его покупать.

– Да, дом перейдет к вам, но лишь в том случае, если Майкл не имеет сыновей.

– Нет у него никаких сыновей, – с неожиданной горечью произнесла она и внимательно посмотрела на меня. – Вижу, вы знаете законы. И разбираетесь в правах наследования.

– Я адвокат, сударыня, – не слишком любезно ответил я, ибо хладнокровие, с которым эта женщина приняла смерть мужа, произвело на меня отталкивающее впечатление. Я понимал Барака, который набросился на нее с упреками. – Думаю, вам лучше прямо сейчас спрятать деньги и документы. Скоро в этом доме будет полно народу.

– Я не могу туда подняться, – проронила она, вперившись в меня взглядом.

Внезапно глаза ее полезли на лоб, а голос сорвался на пронзительный визг.

– Не заставляйте меня туда подниматься! Ради всего святого, не заставляйте! Я не могу на это смотреть!

И она разрыдалась, отчаянно завывая, словно попавшее в капкан животное. Сьюзен робко взяла ее за руку.

– Если не возражаете, я сам принесу документы и деньги, – заявил я, ощущая неловкость за свою недавнюю резкость.

Поднявшись наверх, я принялся подбирать с пола кошелек и бумаги. Запах тления все более явственно ощущался в горячем воздухе. Поскользнувшись на чем-то, я едва не упал. Я вздрогнул, решив, что наступил в лужу крови. Однако, вглядевшись, различил, что то была совсем другая жидкость – бесцветная и прозрачная. Она вытекла из маленькой стеклянной бутылочки, валявшейся у камина. Я окунул в жидкость пальцы, потом потер их друг о друга и принюхался. Жидкость, подобно воде, ничем не пахла, однако была вязкой и липкой. Я поднял бутылочку и закрыл ее пробкой, которую обнаружил рядом. Никакого ярлычка на пробке не оказалось. Поколебавшись, я взял немного странной жидкости на язык и тут же сморщился и закашлялся, ибо рот мне обожгло, точно огнем.

С улицы донеслись шаги, и, подойдя к окну, я увидел Барака в окружении дюжины стражников в ливреях. Когда я спустился вниз, они уже вошли в дом; расшатанные половицы отчаянно скрипели под их тяжелыми шагами. Сьюзен испуганно вскрикнула при виде такого количества вооруженных мечами людей. Мистрис Гриствуд встретила непрошеных гостей суровым взглядом. Барак сразу заметил, что я держу в руках какие-то бумаги.

– Что это? – резко спросил он.

– Семейные документы и деньги. Они хранились в сундуке наверху. Я хочу отдать их мистрис Гриствуд.

– Дайте мне посмотреть.

Я нахмурился, однако протянул ему бумаги.

«По крайней мере, этот молодой грубиян умеет читать», – усмехнулся я по себя.

Пробежав глазами документы, Барак открыл кошелек и пересчитал монеты. Потом, вполне удовлетворенный, положил бумаги и деньги на стол перед мистрис Гриствуд. Она придвинула их к себе.

– А формулу вы, случайно, не обнаружили? – спросил Барак, устремив на меня испытующий взгляд.

– Нет, я не видел там ничего похожего. Если листок с формулой хранился в сундуке, убийцы забрали его с собой.

– Вы знаете что-нибудь о старинных рукописях, которые находились у вашего мужа и его брата? – спросил Барак, повернувшись к Джейн Гриствуд. – О формуле некоего вещества, над которой они работали.

Она устало покачала головой.

– Ничего я не знаю. Они никогда не рассказывали мне о своих делах. Упомянули только, что выполняют какую-то важную работу для лорда Кромвеля. Что за работа, они не говорили. Да я и сама не хотела об этом знать.

– Эти люди должны обыскать ваш дом от подвала до чердака, – непререкаемым тоном заявил Барак. —

Пропала чрезвычайно важная бумага, и нам необходимо ее найти. После обыска двое из них останутся здесь, чтобы охранять вас.

– Мы что, под домашним арестом? – спросила мистрис Гриствуд, недовольно прищурившись.

– Нет, но ради вашего же блага вам лучше не выходить из дома. Возможно, вам угрожает опасность.

Джейн Гриствуд кивнула, сняла чепец и запустила пальцы в свои жидкие седые волосы.

– Конечно, нам угрожает опасность, тем более, входная дверь разбита в щепки, – проронила она. – Теперь всякий может войти в дом.

– Дверь непременно починят, – заверил Барак и обратился к одному из стражников, здоровенному детине. – Займись дверью, Грин.

– Хорошо, мастер Барак.

– Лорд Кромвель желает незамедлительно с нами встретиться, – сообщил Барак, повернувшись ко мне. – Сейчас он в своем доме в Степни.

Я заколебался. Поездка к лорду Кромвелю отнюдь не входила в мои планы.

– Это приказ, – процедил Барак, от которого не ускользнуло мое замешательство. – Я сообщил графу о случившемся. И эти новости не слишком его обрадовали.

Я счел за благо не перечить и вслед за Бараком вышел из дома.

ГЛАВА 8

Проезжая верхом через Сити, я рассеянно смотрел на снующую вокруг толпу. Царившие на улицах шум и оживление казались странными после мертвенной тишины печального дома, где я провел несколько часов. Нам пришлось проделать длинный путь, ибо дом лорда Кромвеля находился далеко за городскими стенами. Лишь один раз мы остановились, чтобы пропустить процессию – священники в белых сутанах окружали человека, облаченного в рубаху из грубой мешковины. Лицо его было перемазано сажей, в руках он держал охапку хвороста. За ним следовало множество людей – прихожане того прихода, к которому он принадлежал. Несомненно, то был слишком ярый сторонник Реформации, ныне отказавшийся от своих убеждений, признанных еретическими. Вязанка хвороста и следы сажи на лице служили напоминанием об огненной казни, неминуемо ожидавшей его в том случае, если бы он проявил упорство. По лицу раскаявшегося грешника текли слезы – скорее всего, отречение его было вынужденным. Впрочем, его душевные муки не шли ни в какое сравнение с телесными муками несчастных, чьи тела пожирает неумолимый огонь.

Я искоса взглянул на Барака. Он взирал на процессию с откровенным отвращением.

«Любопытно, каково его мнение обо всем этом», – подумал я.

Впрочем, каковы бы ни были его убеждения, проворства и выносливости ему не занимать. Быстрота, с которой он успел съездить к Кромвелю и вернуться в Куинхит со стражниками, была достойна изумления. И при всем этом он отнюдь не выглядел усталым, в то время как я едва держался в седле. Наконец процессия скрылась из виду, дав нам возможность продолжить путь. К счастью, к вечеру жара пошла на убыль, и дома бросали на улицы желанную тень.

– Что у вас в кармане? – спросил Барак, когда мы подъехали к Епископским воротам.

Я сунул руку в карман и обнаружил там книгу Сепултуса. Как видно, я машинально захватил ее с собой, вместо того чтобы поставить на полку.

– Это алхимический трактат. – Я пристально посмотрел на Барака. – Вижу, вы мне не слишком доверяете. Вы что, думали, что в тех бумагах, которые я передал мистрис Гриствуд, спрятана эта пресловутая формула?

– Сейчас такое время, что никому нельзя доверять, – невозмутимо пожал плечами Барак. – В особенности если состоишь на службе у графа. К тому же вы законник, – добавил он с дерзкой ухмылкой. – А всякому известно, с законниками лучше держаться настороже. Тот, кто этого не делает, проявляет crassa neglentia, как говорит ваша братия.

– То есть преступную небрежность, – перевел я. – Вы что, знаете латынь?

– О да. Я знаю латынь, и я знаю законников. Среди них много сторонников реформы, так ведь?

– Пожалуй, – осторожно заметил я. – Согласитесь, забавно, что сейчас, когда мы избавились от монахов, лишь законники сохранили за собой право щеголять в черных мантиях, называть друг друга братьями и избавлять людей от их денег.

– Знаете, все эти шутки по поводу законников успели обрасти длинными бородами, – резко бросил я. – И мне они порядком надоели.

– Но не станете же вы отрицать, что ваши собратья принимают обет повиновения, а вот от обета воздержания и бедности они очень далеки, – не унимался Барак.

Его вороная кобыла шла резвой рысью, и, чтобы не отставать, мне приходилось пришпоривать бедного Канцлера. Мы проехали через Епископские ворота и вскоре увидели впереди дымовые трубы трехэтажного особняка впечатляющих размеров, который построил себе Кромвель.

Последний раз я был здесь три года назад, в пронзительно холодный зимний день. Тогда, несмотря на мороз, у боковых ворот особняка ожидала целая толпа народу. Точно такая же толпа стояла здесь и сейчас, под жаркими лучами предвечернего солнца. То были бедняки, которых отверг Лондон, босые, облаченные в жалкие лохмотья. Некоторые опирались на самодельные костыли, на лицах других виднелись рубцы и язвы, оставленные тяжкими недугами. С каждым днем в Лондоне становилось все больше людей, лишившихся крова и работы. После уничтожения монастырей сотни служек оказались выброшенными на улицу. Больные, находившиеся в монастырских больницах и лазаретах, ныне остались без ухода и попечения, так же как и сироты из монастырских приютов. И сколь ни жалка была милостыня, раздаваемая монахами, теперь бедняки лишились даже этой поддержки. Разговоры о создании благотворительных школ и больниц до сей поры оставались всего лишь разговорами, проекты, благодаря которым многие люди могли бы получить работу, не шли далее бумаги. Кромвель меж тем перенял у богатых землевладельцев обычай в определенные дни раздавать милостыню, рассчитывая таким образом снискать расположение горожан. Мы миновали толпу нищих и въехали в главные ворота. У парадного подъезда нас встретил слуга. Он попросил нас подождать в холле. Через несколько минут появился Джон Блитмен, управляющий лорда Кромвеля.

– Добро пожаловать, мастер Шардлейк, – провозгласил он. – Давно вы у нас не были. Видно, адвокатская практика занимает все ваше время?

– Да, это довольно хлопотливое занятие.

Тут вмешался Барак, который уже успел отвязать от пояса меч и вместе со своей шляпой передать его мальчику-слуге.

– Граф ждет нас, Блитмен.

Управляющий бросил на меня извиняющийся взгляд и провел нас в глубь дома. Через минуту мы оказались у дверей кабинета Кромвеля. Блитмен осторожно постучал, и из-за дверей раздался сердитый голос хозяина:

– Войдите!

В кабинете главного министра мало что изменилось с того дня, когда я был там в последний раз. Здесь по-прежнему теснились письменные столы, заваленные докладами, проектами и счетами. Несмотря на яркий солнечный свет, льющийся сквозь высокие окна, комната производила гнетущее впечатление. Кромвель сидел за массивным письменным столом. Казалось, с утра он успел постареть на несколько лет: спина его сгорбилась, голова устало поникла, а взгляд, устремленный на нас, был так мрачен, что я невольно вздрогнул.

– Итак, вы не успели поговорить с братьями Гриствудами, – изрек он, не тратя времени на приветствия. – Приехав, вы обнаружили, что они мертвы.

Голос Кромвеля звучал холодно и размеренно.

– Да, милорд, – произнес я с сокрушенным вздохом. – Братья Гриствуды убиты. Причем чрезвычайно жестоким способом.

– Я оставил там верных людей, которые займутся поисками формулы, – добавил Барак. – Если понадобится, они перевернут дом вверх дном.

– А что говорят женщины?

– Ничего, – пожал я плечами. – Обе слишком испуганы. К тому же они, похоже, ничего не знали о делах Майкла и Сепултуса. Я велел им не выходить из дома. А еще попросил ваших людей поговорить с соседями. Может, кто из них видел, как убийцы вламывались в дом. Впрочем, вряд им удастся что-нибудь выяснить. Похоже, жителей Вулф-лейн не слишком заботит то, что происходит в соседних домах.

– Кто-то меня предал, – процедил Кромвель. – Кто-то разделался с Гриствудами, чтобы разрушить мои планы. – Он вперил в меня тяжелый взгляд. – Что скажете, Мэтью? Наверняка у вас есть какие-то соображения по поводу этого убийства.

– Я полагаю, убийц было двое. Они ворвались в дом, взломав дверь топором. Потом проникли в лабораторию, где пытались спрятаться братья Гриствуды, убили их и вскрыли сундук. Там, в сундуке, хранился кошелек с золотыми монетами, однако убийцы его не тронули. Скорее всего, в сундуке находились бумаги, содержащие формулу, и убийцы об этом знали, – добавил я после недолгого колебания.

При последних моих словах Кромвель еще плотнее сжал свои тонкие серые губы.

– Почему вы так в этом уверены? – подал голос Барак.

– Я ни в чем не уверен! – возразил я с внезапной горячностью и тут же, сделав над собой усилие, заговорил спокойно и невозмутимо. – Но злоумышленники явно не обыскивали комнату. Их интересовал только сундук. Даже книги на полках не тронуты, а разве книга – не самое удобное место для того, чтобы спрятать листок бумаги? Да, я забыл сказать, с полок исчезли сосуды с какими-то растворами и порошками. Скорее всего, их тоже взяли убийцы. Судя по всему, они точно знали, что им надо искать.

– Значит, исчезли все смеси и эликсиры, которые Гриствуды получили в результате своих опытов, – проронил Кромвель.

– Это всего лишь моя догадка, милорд, – сказал я, бросив на него тревожный взгляд.

Однако Кромвель лишь задумчиво кивнул.

– Смотрите и учитесь, Джек, – неожиданно заявил он, кивнув в мою сторону. – Вам выпала удача работать вместе с истинным мастером, который не упускает ни одной детали. – Он вновь вперил в меня свои выцветшие глаза. – Я надеюсь на вас, Мэтью. Надеюсь, что вы поможете мне разгадать эту загадку.

– Но, милорд…

– Больше я никому не могу довериться, – с пылом заявил он. – Я просто не решаюсь. Если слухи о произошедшем дойдут до короля…

Кромвель осекся, вздрогнул и испустил тяжкий вздох. Впервые я видел этого всесильного государственного мужа столь растерянным и испуганным.

– Вы должны разгадать эту загадку, – повторил он. – Приложите к этому все свои силы. Используйте все средства.

Я молчал, уставившись на роскошный ковер у себя под ногами. Сердце мое бешено колотилось. Один раз лорд Кромвель уже попросил меня расследовать убийство, и в результате я оказался в пучине алчности, мести и жестокости. Я чувствовал, как все мое существо противится новому погружению в кровавый кошмар.

Кромвель, казалось, прочел мои мысли. В глазах его вспыхнуло негодование. – Богом клянусь, Мэтью, вы не слишком благодарны, – процедил он. – Вы думаете, я отсрочил пытку под прессом, которая ожидала эту девчонку, ради ваших прекрасных глаз? Нет, ее жизнь – это награда за ту помощь, которую я рассчитываю от вас получить. Если я того пожелаю, Форбайзер быстро переменит свое решение. Сейчас на карту поставлена моя собственная жизнь. И дело всей моей жизни. Дело, в которое вы когда-то так горячо верили.

Перед моим внутренним взором предстала Элизабет, беспомощно распростертая на грязной соломе.

«Если я дерзну ослушаться приказа Кромвеля, он не остановится перед тем, чтобы бросить меня в тюрьму, – пронеслось у меня в голове, – я слишком много знаю».

– Я сделаю все, что в моих силах, милорд, – едва слышно произнес я.

Кромвель долго не сводил с меня глаз, потом повернулся к Бараку.

– Джек, принесите Библию. Прежде чем я расскажу вам то, что намерен рассказать, вы поклянетесь на Библии хранить тайну, Мэтью. Тогда я буду вполне уверен, что вы не расскажете об услышанном ни одной живой душе.

Барак принес роскошное издание Библии на английском языке, которое, согласно приказу Кромвеля, должно было находиться в каждой церкви, раскрыл его и положил на стол. Я взглянул на красочную первую страницу. На ней был изображен король Генрих, восседавший на троне. По одну сторону от него стоял Кромвель, по другую – архиепископ Кранмер. Король вручал им новые издания Библии, а те, в свою очередь, передавали их народу. Судорожно сглотнув, я коснулся священной книги.

– Скажите: клянусь, что буду держать в глубочайшей тайне все обстоятельства, связанные с греческим огнем, – произнес Кромвель.

Я послушно повторил за ним клятву, чувствуя, как крепнут невидимые узы, связывавшие меня с бывшим моим патроном.

– Поклянитесь, что сделаете все, что в ваших силах, – подсказал Кромвель.

– Клянусь сделать все, что в моих силах. Кромвель удовлетворенно кивнул; впрочем, в позе его по-прежнему ощущалось нечто угрожающее. Он походил на дикого зверя, со всех сторон обложенного охотниками. Он взял что-то со стола и принялся вертеть в своих огромных руках. Я разглядел, что это тот самый миниатюрный портрет, который стоял на его столе в Доме обращения.

– Над делом Реформации нависла угроза, Мэтью, – негромко проговорил Кромвель. – Я знаю, об этом сейчас много говорят, но истинное положение вещей хуже всяких слухов. Герцог Норфолк и епископ Гардинер постоянно вливают яд в уши королю и настраивают его против меня. Король боится, и опасения его день ото дня усугубляются. Он боится, что чтение Библии лишит простых людей покорности и смирения и в результате страна будет ввергнута в кровавый хаос, подобный тому, что устроили анабаптисты в Мюнстере. Убежденные сторонники реформы рискуют угодить на костер. Вы слышали о том, что Роберт Барнс арестован?

– Да, – кивнул я и горестно вздохнул. Разговор этот был слишком тяжел для меня.

– Постановление из шести догматов, которое короля вынудили принять в прошлом году, – это очевидный отказ от прежних позиций, возвращение на путь, ведущий к владычеству Рима. Теперь король хочет запретить низшим классам читать Библию. Сейчас он больше всего опасается военного вторжения…

– Но Англия сможет защитить себя…

– Оставьте, Мэтью. Нам ни за что не устоять против совместного удара, нанесенного Францией и Испанией. На наше счастье, король Франциск и император Карл никак не могут договориться друг с другом. Сейчас вражда между ними вспыхнула с новой силой, и угроза нападения на Англию несколько ослабела. Но в любой момент все может измениться.

Кромвель снова взял миниатюру и положил ее на обложку Библии.

– Помню, раньше вы очень неплохо рисовали, Мэтью. Вы по-прежнему занимаетесь этим?

– Нет, милорд, – ответил я, удивленный столь резкой сменой предмета разговора. – В последнее время мне не до живописи.

— Скажите, каково ваше мнение об этом портрете?

Я внимательно посмотрел на миниатюру. На портрете была изображена молодая женщина с привлекательным, хотя и не слишком выразительным лицом. Каждая деталь была выписана с такой потрясающей точностью, что казалось, вы видите эту молодую особу воочию. Судя по драгоценностям, которыми был расшит ее затейливый головной убор и высокий воротник платья, то была представительница богатого и знатного рода.

– Прекрасная работа, – заметил я. – Такой портрет мог бы принадлежать кисти самого Гольбейна.

– Это и есть Гольбейн, – усмехнулся Кромвель. – А на миниатюре – принцесса Анна Клевская, ныне наша королева. Этот портрет король швырнул мне в лицо. А я поднял его и с тех пор храню у себя. – Кромвель сокрушенно покачал головой. – Я думал, что, устроив брак короля с дочерью немецкого герцога, я разом убью двух зайцев: добьюсь того, что положение Англии в Европе станет более прочным, а процесс Реформации – необратимым. – Он рассмеялся отрывистым, горьким смехом. – Два года после кончины королевы Джейн я занимался тем, что подыскивал королю подходящую принцессу. Можете мне поверить, это было нелегко. О нашем монархе ходит недобрая слава.

Тут Барак предостерегающе кашлянул и бросил на своего господина обеспокоенный взгляд.

– Джек боится, что я наговорю лишнего, – усмехнулся Кромвель. – Но, Мэтью, вы ведь только что дали клятву держать рот на замке, не так ли?

И он снова вперил в меня взгляд своих пронзительных карих глаз, словно хотел насквозь просверлить мой череп.

– Да, милорд, – ответил я, ощущая, что на лбу выступили капли пота.

– В конце концов герцог Клевский согласился выдать за короля одну из своих дочерей. Прежде чем дать согласие на брак, король пожелал увидеть принцессу Анну собственными глазами, однако при дворе ее отца это требование было сочтено оскорбительным. Тогда я послал в Германию мастера Гольбейна с наказом сделать как можно более точный портрет. Ведь всякому известно, он славится тем, что изображения его чрезвычайно схожи с оригиналами, верно?

– Ни один из европейских художников не в состоянии сравниться с ним, – подхватил я. – Так значит, король получил этот портрет и…

– Да, король получил этот портрет. Но как судить о том, соответствует ли изображение истине? Все мы выглядим по-разному в разных обстоятельствах, разных позах и при разном освещении. Трудно составить мнение о наружности человека с первого взгляда. Я приказал Гольбейну представить принцессу Анну в наиболее выгодном свете. Он выполнил мой приказ. Увы, то была роковая ошибка. Посмотрите на портрет еще раз.

– Она изображена анфас, – пробормотал я. – Возможно, в профиль она выглядит не столь привлекательно. – Вы совершенно правы, Мэтью. До тех пор пока не увидишь ее в профиль, ни за что не догадаешься, какой у нее длинный нос. К тому же по этому портрету нельзя судить о ее нескладном костистом теле, от которого постоянно разит потом. И о том, что она ни слова не говорит по-английски. – Плечи Кромвеля устало сгорбились. – В январе, когда принцесса Анна сошла на берег в Рочестере, она с первого взгляда произвела на короля отталкивающее впечатление. А теперь герцог Норфолкский завлекает короля прелестями своей племянницы. Он подучил эту девчонку, как поймать столь крупную рыбу в свои сети. Кэтрин Говард очень хороша собой, ей еще не исполнилось семнадцати. Что ж удивительного, что король попался? Стоит ему увидеть эту юную красотку, у него слюнки начинают течь – в точности как у пса перед куском свежего мяса. Меня он без конца упрекает за то, что я устроил его женитьбу с фламандской кобылой – так он называет леди Анну. И если король добьется того, что этот брак будет расторгнут, и женится на племяннице Норфолка, мне конец. Говарды непременно добьются моей казни и возвращения Англии под власть Рима.

– И тогда все начинания, предпринятые за последние десять лет, пойдут прахом, – медленно проговорил я. – Все страдания и смерти, которые повлекла за собой Реформация, окажутся бессмысленными.

– Хуже, чем бессмысленными, – проронил Кромвель. – Многих реформаторов ожидает участь, по сравнению с которой участь обезглавленного Томаса Мора покажется завидной. – Он сжал свои тяжелые кулаки, встал, подошел к окну и остановился там, глядя на лужайку. – Я делаю все, чтобы обнаружить тайные пружины заговора папистов и открыть королю глаза на истинные намерения некоторых его приближенных. По моему приказу уже арестованы лорд Лисл и епископ Сэмпсон. Последний брошен в Тауэр и уже имел случай познакомиться с дыбой. Но пока мне не удается нащупать нити заговора. Противник слишком хитер. – Кромвель резко повернулся и взглянул мне прямо в лицо. – Я рассказал королю о греческом огне, и он тут же захотел увидеть его в действии. Вы же знаете, король обожает оружие. А все, что связано с флотом, вызывает у него особый интерес. Самое горячее его желание – сделать флот Англии мощным и непобедимым. Тогда мы смогли бы навсегда изгнать Францию с южного побережья. Итак, пообещав королю греческий огонь, я вернул себе его расположение. – Кромвель вновь сжал кулаки. – Враги Англии дорого заплатили бы за формулу. Дабы избежать совершения подобной сделки, я направил тайных соглядатаев в дома всех иностранных послов, все морские порты находятся под неусыпным наблюдением. Мэтью, мне необходимо получить эту формулу. Сегодня двадцать девятое мая. Через двенадцать дней я во что бы то ни стало должен представить греческий огонь королю.

К немалому своему изумлению, я испытал чувство, которое никогда не испытывал по отношению к Томасу Кромвелю. То было сожаление. Впрочем, напомнил я себе, загнанный зверь бывает очень опасен.

Кромвель тяжело опустился на стул и сунул злосчастную миниатюру в карман мантии.

– Для того чтобы обратиться ко мне, Майкл Гриствуд прибегнул к помощи трех посредников, – сообщил он. – Кроме прямых участников этого дела, они – единственные, кому известно о существовании греческого огня. Двое из них – законники, члены корпорации Линкольнс-Инн, хорошо вам известны. Имя первого – Стивен Билкнэп…

– Господи боже, опять Билкнэп. Этому человеку совершенно нельзя доверять. Но насколько мне известно, он поссорился с Гриствудом. – Я тоже об этом слышал. Как видно, они нашли путь к примирению.

– Сейчас я как раз веду иск против Билкнэпа.

– Знаю, – кивнул Кромвель. – Вы рассчитываете выиграть?

– Если в нашем суде существует справедливость, я непременно выиграю.

– Так или иначе, поговорите с Билкнэпом и постарайтесь выяснить, не рассказывал ли он о греческом огне кому-нибудь еще, – произнес Кромвель. – Боюсь, он не удержался, хотя я передавал ему через Гриствуда настоятельную просьбу помалкивать об этом деле.

– Возможно, Билкнэп побоялся вас ослушаться. Он очень осмотрителен. Хотя иногда жадность берет в нем верх над осторожностью.

– Выясните, что и кому он рассказывал, – распорядился Кромвель. – Так вот, Билкнэп был первым в цепочке. Когда Гриствуд сообщил ему о греческом огне, он решил найти человека, который имеет ко мне доступ. И обратился к Уильяму Марчмаунту.

– Неужели? Помню, в прошлом у них были какие-то общие дела. Но Билкнэп – слишком темная лошадка. По-моему, Марчмаунт старается держаться в стороне от подобных людей.

– Марчмаунт вращается в кругах, близких к папистам. Это меня очень настораживает. Расспросите его. Можете прибегнуть к угрозам, можете – к лести. Если считаете нужным, пообещайте ему денег. Думаю, вы сами лучше знаете, каким способом развязать ему язык.

– Надеюсь, мне удастся вызвать его на откровенность, милорд. Но кто же был третьим в цепочке?

– Марчмаунт передал эту историю одной нашей общей знакомой. Леди Брейнстон.

У меня глаза полезли на лоб от удивления.

– Я познакомился с ней всего несколько дней назад. И она сразу пообещала пригласить меня на обед.

– Да, на прошлой неделе я упомянул ваше имя за столом в присутствии леди Брейнстон. Уже тогда я подумывал о том, чтобы прибегнуть к вашей помощи. Очень хорошо, что вы получили приглашение на обед. У вас будет удобный случай поговорить с хозяйкой дома.

– Я непременно поговорю с леди Брейнстон, милорд. Но вот что я хотел сказать: если мне предстоит расследовать столь сложное дело, я должен…

– Что?

– Узнать о греческом огне как можно больше. Необходимо выяснить, что это за вещество, как оно было открыто и как использовалось на протяжении всей своей истории.

– Делайте все, что сочтете нужным, Мэтью. Но помните, время поджимает. Барак своими глазами видел греческий огонь в действии, он расскажет вам, что это такое. Он может даже сопроводить вас в Дептфорд, на заброшенную пристань, где были сожжены корабли.

Я должен также поговорить с монастырским библиотекарем. И, возможно, посетить монастырь Святого Варфоломея, где был обнаружен греческий огонь.

– Вижу, Мэтью, вы до сих по не уверены, что греческий огонь существует в действительности, – с холодной улыбкой изрек Кромвель. – Что ж, скоро все ваши сомнения исчезнут. Что до Бернарда Кайтчина, брата Бернарда, как звали его в монастыре, я уже давно пытаюсь его найти. С тех самых пор, как ко мне обратилась леди Онор. Библиотекаря надо предупредить, чтобы не болтал лишнего. Но, подобно многим бывшим монахам, он куда-то бесследно сгинул.

– Я справлюсь о нем в Палате перераспределения монастырского имущества. Возможно, он обращался туда, чтобы получить пенсию. – Палата перераспределения – вотчина Ричарда Рича, – кивнул Кромвель. – Помните, Рич ничего не должен знать об этом деле. Впрочем, вам не составит труда изобрести причину, по которой вы интересуетесь старым монахом. – Кромвель вновь вперил в меня взгляд. – Я не доверяю сэру Ричарду. Благодаря мне он вошел в королевский совет, но за все мои благодеяния отплатил черной неблагодарностью. Он прекрасно знает, что против меня готовится заговор, и лишь выжидает подходящего момента, чтобы переметнуться в стан моих врагов. Если он сообщит королю о том, что я упустил греческий огонь…

Кромвель смолк и многозначительно вскинул бровь.

– Думаю, мне стоит еще раз поговорить с мистрис Гриствуд, – заметил я. – По моим ощущениям, она о чем-то умалчивает.

– Разумеется, поговорите с ней.

– И наконец, я должен посоветоваться с человеком, сведущим в вопросах алхимии. У меня на примете есть такой. Один аптекарь.

– Надеюсь, не тот страховидный монах из Скарнси? – нахмурившись, осведомился Кромвель.

– Именно он. Поверьте, милорд, этот человек обладает глубокими познаниями. И я не собираюсь посвящать его в это дело. Лишь задам несколько сугубо научных вопросов. Разумеется, если возникнет надобность.

– Не вздумайте рассказывать ему о греческом огне, Мэтью. Насколько мне известно, еще три столетия назад формула его в очередной раз была обнаружена. Но тогда совет в Латерне наложил запрет на ее использование. Заявил, что применение столь сокрушительного оружия слишком жестоко и может повлечь за собой тягостные последствия. Бывший монах, скорее всего, сочтет, что его долг – содействовать выполнению, а не нарушению этого запрета. Или, может быть, пожелает передать формулу Англии или Испании, где католичество по-прежнему процветает и монахи благоденствуют.

– Он никогда не сделает ничего подобного. В этом вы можете не сомневаться, милорд.

– Я вижу, это дело возбудило ваш интерес, Мэтью, – неожиданно улыбнулся Кромвель.

– Да, тут есть над чем поломать голову.

– Если вам что-нибудь понадобится, безотлагательно обращайтесь ко мне, – кивнул Кромвель. – Но помните, времени у нас мало. Вы должны действовать быстро и решительно. Джек будет во всем помогать вам. Он сметливый и проворный малый.

Я в растерянности уставился на Барака. Должно быть, чувства мои слишком откровенно отразились на лице, ибо Барак искривил губы в саркастической ухмылке.

Я привык работать один, – заявил я.

– Но в этом деле вам не обойтись без помощника. Будет удобнее, если Джек пока поживет у вас. Бесспорно, манеры у него грубоватые, но, думаю, вы скоро с этим смиритесь.

Я уже имел возможность убедиться, что Барак отнюдь не питает ко мне доверия. Сейчас мне пришло в голову, что Кромвель тоже не вполне полагается на мою лояльность. Несомненно, он приставил ко мне Барака лишь затем, чтобы тот следил за мной и сообщал своему господину обо всех моих действиях.

– Милорд, – проговорил я после недолгого колебания. – Несмотря на срочность вашего поручения, мне придется уделять время и делу Уэнтвортов, про которое вам хорошо известно.

– Я ничего не имею против, – пожал плечами Кромвель. – Более того, Джек по мере возможностей будет помогать вам и в этом деле. Но, сами понимаете, греческий огонь – прежде всего.

Взгляд его пронзительных карих глаз встретился с моим. – Если вам не удастся найти греческий огонь, пострадаю не только я, но и все мои сторонники. Так что ваша собственная жизнь тоже поставлена на карту.

Кромвель позвонил в колокольчик, и в кабинет вошел Грей. Вид у него был обеспокоенный.

– Грею тоже известно о произошедшем. Каждый день вы будете через него сообщать мне о том, что вам удалось узнать. Все письма и записки направляйте только Грею, и никому другому.

Я кивнул.

– Я никому больше не доверяю, – пробурчал Кромвель. – Ни выскочкам, которых я лично ввел в королевский совет, ни даже своим собственным слугам. Я знаю, среди них полно соглядатаев Норфолка. Но Грей служит мне очень давно, с тех самых пор, когда я только начинал свой путь наверх. Не так ли, Эдвин?

– Да, милорд. Скажите, мастеру Бараку тоже известно о… об этом деле? – добавил он в некотором замешательстве.

– Известно.

Грей ничего не ответил, лишь прикусил губу. Кромвель внимательно посмотрел на него.

– Мэтью способен разрешить все вопросы, которые требуют проницательности и острого ума, – заявил он.

– Да, в этом деле подобные качества необходимы, – заметил Грей.

– Но для разрешения некоторых вопросов необходима также твердая и сильная рука. Как раз такая, как у Джека.

Я бросил взгляд на Барака. Он неотрывно смотрел на своего господина. В глазах Джека плескалась тревога, и я понял, что судьба Кромвеля волнует его до глубины души. Возможно, потому, что судьба эта неотделима от его собственной участи.

ГЛАВА 9

Когда мы вышли из кабинета, Барак заявил, что ему надо кое-что захватить. Я вывел из конюшни Канцлера и в ожидании своего новоиспеченного помощника принялся прохаживаться по двору. До меня доносился приглушенный гул голосов, резкие восклицания: «Не толкайтесь! Не напирайте!» Как видно, раздача милостыни началась.

Мысли мои пребывали в полном смятении. Неужели Кромвель так близок к падению? Неужели угроза, нависшая над Реформацией, так велика? Мне вспомнился недавний разговор с Годфри, а также слухи о неудачном браке короля, упорно ходившие по городу. И хотя мой реформистский пыл давно угас, перспектива скорого возвращения к папизму с его бессмысленными предрассудками и суевериями казалась мне ужасающей. К тому же я слишком хорошо понимал, что подобный поворот вспять чреват новым кровопролитием.

А тут еще этот невежа Барак свалился на мою голову. Теперь мне придется постоянно терпеть общество молодого грубияна, который отнюдь не считает нужным относиться ко мне с уважением. – Чума его забери! – вслух пробормотал я.

– Кого это вы так честите? – раздался за моей спиной насмешливый голос. Обернувшись, я увидал Барака и покраснел от смущения.

– Я тоже иной раз не могу удержаться от крепкого словца, – сообщил он, не дожидаясь моего ответа. – Правда, характер у меня вспыльчивый. А вот про вас милорд сказал, что вы законченный меланхолик. И предпочитаете держать свои чувства при себе.

– Обычно я так и делаю, – отрезал я, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

На плече у Барака висела большая кожаная сумка.

– Здесь бумаги из аббатства и различные сведения о греческом огне, которые удалось собрать графу, – сообщил он, заметив мой взгляд.

Барак вскочил на свою вороную кобылу, и мы выехали из ворот.

– Я умираю от голода, – признался он. – Надеюсь, ваша домоправительница хорошо готовит?

– Без особых изысков, но сытно, – коротко ответил я.

– Вы скоро увидитесь с дядей той девушки? – продолжал расспрашивать Барак.

– Как только вернусь домой, пошлю ему записку.

– Милорд спас ее от пресса, – сказал Барак. – Жуткая смерть.

– Пока она лишь получила отсрочку на двенадцать дней. Это отнюдь не много, когда предстоит распутать два столь сложных дела.

– Да, разобраться тут будет не просто, – покачал головой Барак. – Вы правильно решили, что надо еще раз поговорить с матушкой Гриствуд.

– Почему с матушкой? Насколько я понял, у нее нет детей.

– Да? Неудивительно. Думаю, у ее мужа не было большой охоты покрывать эту старую облезлую овцу.

Хотя нет, на овцу она не слишком похожа. Скорее уж на выдру. Или на ворону.

– Не знаю, почему вы так невзлюбили эту бедную женщину. Но так или иначе, неприязнь – это еще не повод для подозрения, – назидательно изрек я.

Барак в ответ пробормотал что-то нечленораздельное. Я внимательно посмотрел на него и добавил:

– Ваш господин весьма озабочен тем, чтобы сэр Ричард Рич оставался в неведении относительно греческого огня.

– Еще бы! Если Рич пронюхает о нем и об утраченной формуле, он непременно обернет это против графа. Рич так высоко поднялся только благодаря лорду Кромвелю. Но, как сказал милорд, он не из тех, кто способен на благодарность. Ради собственной выгоды он отца родного продаст. Сами знаете, какая о нем ходит слава.

– Знаю. Он начал свое восхождение, дав ложные показания на процессе Томаса Мора. Говорят, он сделал это по настоятельной просьбе лорда Кромвеля.

В ответ Барак лишь пожал плечами. До Эли-плейс мы ехали в молчании. Неожиданно Барак подъехал ко мне вплотную и прошептал:

– Не смотрите по сторонам. За нами следят.

– Вы уверены? – удивленно спросил я.

– Почти уверен. Несколько раз я украдкой оглядывался и заметил одного и того же странного малого. Похоже, этот шельмец следует за нами по пятам. Давайте свернем в церковь Святого Андрея.

Барак подъехал к воротам и быстро соскочил с лошади. Я тоже спешился, хотя и не так проворно.

– Побыстрее, – сквозь зубы процедил Барак и, взяв кобылу под уздцы, завел ее за высокую стену, окружавшую церковь. Я последовал за ним. Притаившись за воротами, Барак осторожно выглянул на улицу. – Глядите, вот он, наш преследователь, – почти беззвучно выдохнул он. – Только не высовывайте голову слишком далеко.

По улице двигалось множество пешеходов, несколько карет и повозок и лишь один всадник, восседавший на белой лошади. То был молодой человек, примерно одних лет с Бараком. По всей видимости, он никогда не давал себе труда расчесывать собственные густые каштановые волосы, спутанные и всклокоченные. По виду он не походил на простолюдина, но лицо его так густо было усыпано отметинами, оставленными оспой, что напоминало головку старого сыра. Мы с Бараком молча наблюдали, как наш преследователь остановился и, прислонив ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, окинул взглядом дорогу, ведущую к Холборн-Бар. Барак потянул меня за руку.

– Этот олух упустил нас из виду, – довольно прошептал он. – Отойдите подальше, не то он вас заметит. Ну и отвратная рожа, прости господи. Похоже, черти изрыли ее своими лопатами.

Я нахмурился, показывая Бараку, что не следует столь бесцеремонно хватать меня. Но он лишь расплылся в улыбке, весьма довольный, что ему удалось обвести рябого вокруг пальца.

– Идемте, обогнем церковь и вернемся по Шу-лейн, – распорядился он и взял свою лошадь под уздцы. Я двинулся вслед за ним по дорожке, идущей вдоль церковного двора.

– Кто это? – спросил я, когда мы обогнули здание. Барак шел так быстро, что, поспевая за ним, я изрядно запыхался.

– Понятия не имею, – пожал он плечами. – Видно, мерзавец преследует нас с тех самых пор, как мы вышли из дома графа. Надо признать, малый он ловкий и осторожный – ведь я заметил его совсем недавно.

Барак ловко вскочил в седло, а я принялся неуклюже взбираться на Канцлера. Сегодня мне целый день пришлось мотаться верхом туда-сюда, и злосчастная моя спина невыносимо ныла. Барак бросил на меня любопытный взгляд.

– Справитесь сами?

– Да, – угрюмо процедил я, наконец взгромоздившись в седло.

– Если вам нужна помощь, я всегда готов подать руку. Я не верю в глупые приметы и не боюсь прикасаться к горбунам.

Я уставился на него, лишившись дара речи от подобной бестактности. Барак же, беззаботно насвистывая, свернул на Шу-лейн.

Почти весь путь до дому я молчал, глубоко уязвленный дерзостью Джека. Однако мне предстояло провести несколько дней в обществе этого невоспитанного нахала и потому следовало узнать о нем побольше.

– На последней неделе за мной следили уже два раза, – нарушил я молчание. – Сначала вы, потом этот рябой.

– Да, мне пришлось потратить на вас уйму времени, – нимало не смутившись, ответил Барак. – Его светлость приказал мне выяснить, каким делом вы сейчас занимаетесь и сможете ли вы справиться с поручением, которое он намерен вам дать. Понаблюдав за вами, я доложил, что действуете вы решительно и, судя по всему, на вас можно положиться.

– Спасибо за лестный отзыв. Насколько я понял, вы давно работаете на графа?

– О да. Мой отец перебрался в Лондон из Путни, из тех самых мест, где отец графа держал харчевню. Когда отец мой умер, мне предложили поступить на службу к лорду Кромвелю. До той поры мне приходилось заниматься разными делами, так что в Лондоне у меня были всякого рода связи, – сообщил Барак с циничной улыбкой. – И граф счел, что я могу быть ему полезен.

– А чем занимался ваш отец?

– Он исполнял почетную должность золотаря, иными словами, чистил выгребные ямы. Бедный старый олух. Как-то раз он упал в одну из них и утонул в дерьме.

Несмотря на нарочито равнодушный тон Барака, на его лице мелькнула тень.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Теперь я один как перст, – жизнерадостно сообщил Барак. – На всем белом свете у меня нет ни единого родственника. А у вас?

– Отец мой, слава богу, жив. У него ферма в Личфилде, в Центральных графствах.

Сообщив об этом, я ощутил легкий укол совести. Отец был уже стар, однако за весь год я ни разу не выбрал времени, чтобы навестить его.

– Так вы из деревни? Где же вы получили образование? Там что, была школа?

– Конечно. Я ходил в школу при Личфилдском монастыре.

– Я тоже учился в монастырской школе, – с гордостью сообщил Барак. – Даже латынь знаю.

– Вот как?

– Да, я ходил в школу при монастыре Святого Павла, и меня там все считали сообразительным малым. Но после смерти отца мне пришлось самому о себе заботиться. Тут уж стало не до учения.

По лицу его вновь пробежала тень, и в глазах мелькнуло странное выражение: то ли грусти, то ли обиды.

– Вот здесь бумаги, которые граф велел передать вам, – сказал он и похлопал свою кожаную сумку. – Они написаны по-латыни, и я вполне могу разобрать, о чем там говорится.

Когда мы подъехали к воротам, Барак принялся с откровенным любопытством разглядывать мой дом.

Я видел, что многочисленные окна и высокие дымовые трубы произвели на него впечатление.

– Неплохо вы устроились, – произнес он, вскинув бровь.

– Теперь, когда мы приехали домой, нам надо кое о чем договориться, – заметил я. – Давайте скажем слугам, что вы представитель одного из моих клиентов и помогаете мне работать над делом.

– Будь по-вашему, – кивнул Барак. – А у вас что, много слуг?

– Двое, – ответил я. – Джоан Вуд, экономка, и мальчик-конюх. И вот еще что. Я попросил бы вас также обращаться ко мне должным образом, – добавил я, вперив в него строгий взгляд. – Конечно, учитывая разницу в нашем положении, вам следовало бы обращаться ко мне «сэр». Но я готов смириться с обращением «мастер Шардлейк». По крайней мере, это звучит вполне уважительно. Надеюсь, разговаривая со мной, вы более не будете забывать, что имеете дело не с собственным братом или, скажем, с собакой.

– Постараюсь, – осклабился Барак. – Подать вам руку, сэр?

– Я вполне справлюсь без вашей помощи. Когда мы спешились, из дома вышел Саймон. Мальчишка восхищенно уставился на лошадь Барака.

– Ее зовут Сьюки, – представил Барак свою кобылу. – Ухаживай за ней хорошенько, парень, а уж я в долгу не останусь. – Он подмигнул Саймону. – Иногда она любит пожевать морковку.

– Хорошо, сэр. Я обязательно угощу ее морковкой.

Саймон поклонился и увел лошадей. Барак проводил его взглядом.

– Почему вы не купите мальчишке башмаки? – осведомился он. – Он изрежет все ноги в кровь об острые камни и корни деревьев. – Он не любит ходить в башмаках. Мы с Джоан уже пробовали его обуть. Но безуспешно.

– Да, с непривычки ходить в башмаках ужасно неудобно, – кивнул Барак. – Кажется, будто ноги заковали в колодки.

В дверях появилась Джоан и бросила на Барака изумленный взгляд.

– Добрый день, сэр, – обратилась она ко мне. – Дозволено мне будет узнать, как прошло сегодняшнее заседание суда?

– Нам удалось добиться отсрочки для Элизабет, – сообщил я. – Через двенадцать дней состоится повторное слушание ее дела. Джоан, это мастер Джек. Он поживет у нас некоторое время. Поможет в работе над одним делом, которое я только что получил. Вы не могли бы приготовить для него комнату?

– Да, конечно, сэр.

Барак поклонился и наградил Джоан обворожительной улыбкой, ничуть не похожей на насмешливую ухмылку, с которой он обращался ко мне.

– Мастер Шардлейк не сказал мне, что его экономка столь миловидна, – заявил он.

Круглое лицо Джоан вспыхнуло от удовольствия, она поспешно поправила седеющую прядь, выбившуюся из-под чепца, и смущенно пробормотала:

– Ах, что вы, сэр…

Я уставился на нее, изумленный тем, что моя проницательная экономка купилась на столь грубую лесть. Меж тем Джоан, все еще полыхая румянцем, повела Барака наверх. Как видно, женщины, падкие на грубоватое мужское обаяние, находят Барака неотразимым, решил я.

– В этой комнате давно никто не жил, сэр, – смущенно лепетала Джоан, поднимаясь по лестнице. – Но там все прибрано.

Я вошел в гостиную. Окно было открыто, и гобелены, на которых представлена история Иосифа и его братьев, колыхались под дуновением теплого ветра. Пол покрывали новые тростниковые циновки, испускавшие резкий запах полыни, которую Джоан использовала, чтобы отпугнуть блох.

Вспомнив, что надо написать Джозефу и договориться о встрече, я поднялся в свой кабинет. Проходя мимо комнаты Барака, я услышал, как моя экономка, словно курица, что-то возбужденно кудахчет об одеялах.

Джоан подала ужин несколько раньше, чем обычно. День был постный, так что мы довольствовались жареной форелью и большой миской клубники. Благодаря необычно теплой весне клубника в этом году поспела рано. Перед едой я прочел молитву, чего давно уже не делал, ужиная в одиночестве.

– Возблагодарим Бога за пищу, которую он послал нам. Аминь, – провозгласил я. Барак закрыл глаза и склонил голову. Стоило мне произнести последние слова, как он жадно набросился на еду. Судя по тому, что куски рыбы отправлялись в рот прямо ножом, о хороших манерах он не имел даже отдаленного представления.

«Любопытно, каковы его религиозные убеждения?» – думал я, глядя на него.

Хотя, вполне может быть, у этого малого вообще нет никаких убеждений.

– После ужина я отдам вам все эти книги и бумаги, – с набитым ртом сказал Барак. – Богом клянусь, там говорится о диковинных вещах.

– Я ознакомлюсь с этими бумагами и решу, как нам следует действовать дальше, – заявил я, решив, что настал подходящий момент напомнить, кто из нас главный. – Но прежде всего я должен составить об этом деле ясное представление. Насколько я помню, первым, кто узнал о греческом огне, был монах-библиотекарь, – принялся я перечислять, загибая пальцы. – Затем Майкл Гриствуд сообщил о нем Билкнэпу, а тот, в свою очередь, Марчмаунту. Марчмаунт рассказал леди Онор, та рассказала Кромвелю. Итак, у нас трое подозреваемых. Полагаю, старого монаха можно смело сбросить со счетов.

– Почему?

– Потому что тот, кто действует против нас, нанял двух негодяев, которые разделались с Гриствудами. Неужели вы думаете, что кто-то из двух законников или леди Онор собственноручно зарубили братьев топором? Подобное вряд ли возможно. Зато все они вполне в состоянии воспользоваться услугами наемных убийц. В отличие от бывшего монастырского библиотекаря, который сейчас живет на весьма скромную пенсию. Я по-прежнему намерен поговорить с ним – так или иначе, он был свидетелем того, как нашли это вещество. Что до Билкнэпа и Марчмаунта, я непременно увижусь с ними завтра, в Линкольнс-Инне. В главном зале дается тожественный обед в честь герцога Норфолка.

Услышав это имя, Барак скривился от отвращения.

– Мерзкий старый олух, – процедил он. – Он ненавидит милорда.

– Об этом знают все, – кивнул я. – Завтра утром мы с вами побываем на пристани, где сожгли старые корабли. А еще я постараюсь повидаться с Джозефом. Потом необходимо съездить в Палату перераспределения. Сейчас у них столько работы, что они открыты даже по воскресеньям. Один раз я могу себе позволить пропустить церковную службу. А вы?

– В моем приходе в Чипсайде слишком много людей. Все они снуют туда-сюда, так что викарий вряд ли берет на заметку, кто пришел в церковь, а кто нет.

Весьма довольный тем, что мне удалось так быстро наметить план ближайших действий, я удостоил Барака улыбкой, столь же насмешливой, как и его собственная.

– Я имел в виду нечто другое. Вы уверены, что за минувшую неделю не совершили серьезных грехов? Вы не чувствуете потребности покаяться в них перед Господом?

– Я служу королевскому верховному викарию, – заявил Барак, недоуменно вскинув бровь. – А король, как известно, является Божьим помазанником. И если я служу королю верой и правдой, значит, я выполняю волю Господа, так ведь?

– Вы и в самом деле в это верите?

– А как же иначе? – ответил он вопросом на вопрос и ухмыльнулся.

Я взял несколько ягод и передал миску Бараку. Он вывалил на свою тарелку половину клубники и щедро сдобрил ее сливками.

– Пока что я не решил, как нам лучше подступиться к леди Онор, – заметил я. – Тут нельзя действовать с наскока.

Свои званые вечера она обычно устраивает по вторникам, – кивнул Барак. – Если до понедельника вы не получите приглашения, я попрошу графа напомнить ей о том, что вас следует включить в число гостей.

– Вижу, вы всячески стараетесь мне помочь, – изрек я, придав своему голосу снисходительные нотки.

– Именно так.

– Значит, вы вполне согласны с ролью моего помощника?

– Конечно, – пожал он плечами. – Ведь его светлость просил меня всячески вам содействовать. Он знает, на что я способен. И я тоже знаю себе цену. А на этого надутого старого олуха Грея я просто не обращаю внимания. Он меня терпеть не может, потому что я не привык разводить церемонии. А он слишком много о себе воображает. Считает, что разбирается в делах графа лучше, чем сам граф. Да только в чем он может разбираться, чернильная душа!

Я не дал себя отвлечь и вновь вернулся к занимавшему меня вопросу.

– Итак, ныне вы мой помощник. Однако поначалу вы действовали как соглядатай, ведущий за мной слежку.

Однако Барак явно не желал продолжать неприятный разговор.

– А что до дела Уэнтвортов, тут с первого взгляда видно, что девчонка не виновата, – заявил он. – Знаете, о ком я вспомнил, глядя на нее в суде? О Джоне Ламберте. Том самом, которого сожгли на костре.

Я слишком хорошо помнил о сожжении Джона Ламберта. То был первый протестантский проповедник, который, по мнению короля, зашел слишком далеко. Полтора года назад он был обвинен в ереси за то, что отвергал возможность превращения хлеба и вина в плоть и кровь Христову. Сам король, в качестве верховного судьи и главы Церкви, вынес ему смертный приговор. То было первым серьезным отступлением с пути Реформации.

– Жестокая казнь, – пробормотал я, вперив в Барака испытующий взгляд.

– Вы на ней присутствовали?

– Нет. Я не охотник до подобных зрелищ.

– Милорд настаивает, чтобы его приближенные присутствовали на казнях еретиков и государственных изменников. Он считает, что таким образом они доказывают свою верность королю.

– Знаю. В свое время он заставил меня присутствовать на казни Анны Болейн.

На мгновение я закрыл глаза, охваченный тягостными воспоминаниями.

– Ламберт умирал медленно. Огонь долго не мог высушить всю его кровь, – донесся до меня голос Барака.

Взглянув на него, я с облегчением убедился, что на лице его мелькнуло выражение ужаса и отвращения. Смерть на костре – одна из самых мучительных, и в дни, когда обвинениям в ереси и государственной измене не было числа, подобного конца опасался каждый. Я вздрогнул и провел рукой по лбу. Голова у меня горела. Как видно, ее напекло солнцем.

– Знаете, почему та девушка напомнила мне Ламберта? – продолжал Барак, опершись локтями на стол. – Он подошел к столбу молча, опустив голову, и ни словом не ответил на насмешки толпы. Она держалась так же. Потом, на костре, он, конечно, кричал во весь голос, – добавил Барак. – Тут любой закричит.

– Вы хотите сказать, что Элизабет держалась как мученица?

– Да, именно мученица, – кивнул Барак. – Это самое подходящее слово.

– Но почему?

– Откуда мне знать? – Он пожал плечами. – Вы правы, что собираетесь поговорить с ее родными. Уверен, побывав у них дома, вы многое поймете.

Мысль о том, что Элизабет ведет себя как мученица, до сих пор не приходила мне в голову, но теперь я понял, насколько она справедлива. Я внимательно посмотрел на Барака. Кем бы ни был этот малый, он отнюдь не глуп.

– Я отправил Саймона с запиской к Джозефу, – сообщил я, поднимаясь из-за стола. – Попросил его зайти сюда завтра к полудню. А до этого мы должны осмотреть место, где вы видели греческий огонь в действии. Так что встать придется рано. Где она расположена, эта пристань?

– Вниз по реке, сразу за Дептфордом.

– А сейчас я должен просмотреть бумаги. Будьте любезны, принесите их. – Хорошо. – Барак с готовностью вскочил. – Вижу, вы не привыкли терять времени даром. Весь завтрашний день расписали по часам. Милорд в вас не ошибся. Не зря он говорил, что вы сразу сообразите, с какого конца браться за дело.

Солнце уже клонилось к закату, когда я устроился в саду, чтобы ознакомиться с содержимым сумки Барака. За последние два года я немало сделал для украшения собственного сада и часто сидел там, наслаждаясь тишиной и ароматом цветов. Замысел сада был чрезвычайно прост: квадратные клумбы разделялись решетками, увитыми плющом. Мне вовсе не хотелось любоваться всякого рода замысловатыми выдумками, которые порождают лишь недоумение; в саду моем царили простота, покой и порядок. Когда-то я думал, что благодаря реформам покой и порядок воцарятся во всем мире, однако давно уже осознал всю тщетность подобных надежд. В последнее время я все чаще мечтал о том, чтобы оставить Лондон, перебраться в деревню и там предаться безмятежной и тихой жизни. Однако до исполнения этого намерения было еще слишком далеко. Радуясь, что наконец остался в одиночестве, я устроился на скамье и раскрыл сумку.

Первым делом я взялся за бумаги, привезенные Майклом Гриствудом из монастыря. То были несколько древних рукописей, которые монахи-переписчики снабдили тщательными иллюстрациями. В каждой из этих рукописей давалось подробное описание того, как использовать греческий огонь. Иногда авторы назвали его также «летучий огонь», иногда «дьяволовы слезы», иногда «темный огонь».

Последнее название привело меня в замешательство.

«Как может огонь быть темным?» – в недоумении спрашивал я себя.

Странное видение предстало перед моим внутренним взором: черный огонь, извергаемый черными глыбами угля. Но тут речь шла совсем о другом.

В сумке обнаружилась также страница, написанная по-гречески. По всей видимости, она была вырвана из книги, посвященной жизнеописанию византийского императора Алексея Первого, который правил четыре столетия назад. Вот что там говорилось:

«На носу каждой из византийских галер имелась труба, увенчанная головой льва, коя была отлита из позолоченной меди. Грозный вид сей головы наводил ужас, а через разверстую ее пасть извергался огонь, который воины направляли на врага благодаря особому устройству. Пизанцы в страхе бежали, ибо они никогда прежде не видели подобного изобретения и были поражены тем, что огонь, который обычно устремляется вверх, может направляться в любую сторону согласно воле человека».

Я отложил страницу. Любопытно, куда исчез аппарат, при помощи которого метали огонь братья Гриствуды? Скорее всего, неизвестные злоумышленники забрали его из дома на Вулф-лейн. Но подобное устройство, выполненное из металла, должно быть тяжелым и громоздким. На руках его не унесешь. Неужели убийцы подогнали к самому дому повозку? Так и не найдя ответа на этот вопрос, я прочел еще один фрагмент, в котором говорилось о том, как огромная арабская флотилия, в 678 году от Рождества Христова вознамерившаяся захватить Константинополь, была полностью уничтожена летучим огнем. Пламя испепелило вражеские корабли прямо на воде.

Утомленными от чтения глазами я окинул лужайку. Пламя, которое горит на воде, пламя, которое человек может направлять по собственному усмотрению. Все это казалось мне совершенно невозможным. Впрочем, я имел весьма смутные представления об алхимии и о чудесах, которых можно достичь посредством соединения различных элементов.

Среди бумаг оказалась лишь одна, написанная по-английски, неровным, корявым почерком.

«Я, Алан Сент-Джон, в прошлом солдат Константина Палеолога, императора Византийского, – говорилось там, – составляю сие завещание в больнице монастыря Святого Варфоломея, в Смитфилде, в одиннадцатый день марта 1454 года».

«То есть примерно год спустя после того, как Константинополь был захвачен турками», – вспомнил я.

«Мне сказали, что смерть моя близка, и я должен покаяться в своих прегрешениях, коих совершил немало, ибо всю свою жизнь я шел тернистым путем наемного солдата. Добрые монахи этой благословенной обители ухаживают за мной с тех пор, как я вернулся на родину после падения Константинополя. Но несмотря на их попечения, тяжкие раны, полученные мною в битвах, в самом скором времени сведут меня в могилу. В заботе, коей окружили меня мои братья во Христе, я вижу проявление любви, которую Господь питает ко всем своим чадам. Поэтому именно монахам я оставляю все документы, в которых содержится тайна греческого огня, известная лишь византийцам. Тайна эта на протяжении столетий передавалась от императора к императору и наконец была утеряна, так же как и последний бочонок с греческим огнем, который волею судеб оказался в моих руках. Один из константинопольских библиотекарей, разбирая хранилище, дабы спасти книги от наступавших язычников, обнаружил бочонок и бумаги. Он вверил их моему попечению, прежде чем оба мы оставили город на одном из кораблей, присланных венецианцами. Я не обучен читать ни по-гречески, ни по-латыни и намеревался, вернувшись в Англию, показать эти бумаги алхимикам. Однако тяжкая болезнь лишила меня возможности выполнить сие намерение. Надеюсь, Господь простит меня, ибо я собирался извлечь выгоду из доверенной мне тайны. Но теперь, когда я покидаю сей мир, деньги мне более ни к чему. Добрые монахи говорят, что такова Божья воля. Господь помешал мне открыть эту ужасную тайну, ибо она неминуемо принесла бы страждущему человечеству лишь новые несчастья и разрушения. Неудивительно, что элемент, коий является главной составляющей греческого огня, называется «слезы дьявола». Покидая сей мир, я завещаю эту тайну монахам, ибо лишь они способны распорядиться ею согласно воле Господа».

Я отложил исписанный листок. Итак, монахи, сознавая, сколь опасное оружие оказалось в их руках, предпочли спрятать и документы, и бочонок в надежном месте. Откуда им было знать, что девяносто лет спустя король Генрих и Кромвель прогонят их прочь и разрушат обитель. Картины падения Константинополя, величайшей трагедии нашей эры, пронеслись перед моим внутренним взором. Я видел, как солдаты и мирные жители в страхе покидают обреченный город, как они мечутся по пристани, погружаясь на венецианские корабли, а за городскими стенами раздаются громовые залпы орудий и дикие крики турок.

Я собрал все бумаги вместе и понюхал их. От них исходил едва заметный аромат мускуса, легкий и приятный. Взяв оставшиеся документы, я убедился, что они испускают тот же самый запах. Он ничуть не походил на ладан, и вряд ли бумаги пропитались им в монастырском погребе. Никогда прежде я не встречался с подобным запахом.

Я провел за чтением два часа; солнце опускалось все ниже и ниже, в воздухе закружились вечерние мотыльки. Привлеченные светом свечей, которые Саймон зажег в доме, они упорно бились в оконные стекла.

Отложив бумаги в сторону, я некоторое время наблюдал за мотыльками. Последние отблески заходящего солнца золотили верхушки деревьев, издалека доносилось мычание коров, которые возвращались с пастбища. Немного отдохнув, я принялся за книги.

По большей части то были греческие и латинские труды, в которых упоминались вещества и явления, сходные с греческим огнем. Я прочел древнюю афинскую легенду о магическом одеянии, которое, износившись, превращается в огонь, прочел отрывок из труда Плиния, где описывались заводи Евфрата, полные легковоспламеняющейся тины. Вне всякого сомнения, историки лишь повторяли далекие от правдоподобия рассказы неизвестных очевидцев, не имея понятия о том, как производится греческий огонь. Среди книг оказалась также пара алхимических трудов, в которых обсуждались вопросы, связанные с философским камнем, наставления Гермеса Трисмегиста, а также определялись соответствия между металлами, звездами и живыми созданиями. Пробежав глазами несколько страниц, я убедился, что книги эти так же далеки от моего понимания, как и та, что я взял в лаборатории Сепултуса.

В последнюю очередь я рассмотрел пергамент, который Кромвель показал мне в своем кабинете. На рисунке был изображен корабль, извергающий греческий огонь, верхняя часть листка была оторвана. Я провел пальцами по неровному краю. Кусок ветхого пергамента стоил Майклу Гриствуду жизни.

– Уж лучше бы монахи сразу все уничтожили, – прошептал я вслух.

Тут по дорожке раздались шаги, и, вскинув голову, я увидал Барака. Он с любопытством рассматривал клумбы.

– Как приятно пахнут эти цветы, – заявил он и кивнул на бумаги, лежавшие рядом со мной на скамье. – Ну, что вы обо всем этом думаете?

– Пока что мне в голову не пришло никаких толковых соображений. Одно могу сказать – о греческом огне написано немало, но, судя по всему, никто из писавших не представляет, какова природа этого вещества. Что до алхимических трудов, то они являют собой собрание туманных намеков и загадочных терминов.

– Как-то раз я попытался прочитать законоведческий трактат, – с ухмылкой заявил Барак. – И у меня сложилось в точности такое же впечатление.

– Надеюсь, Гай сумеет прояснить для нас смысл этих книг, – сказал я, пропустив мимо ушей его выпад.

– Этот старый черный монах – ваш приятель? В квартале, где я живу, его хорошо знают. Богом клянусь, его наружность способна навести страх на всякого.

– Этот человек обладает большими знаниями.

– Да, у нас, поблизости от Олд-Бардж, многие так говорят.

– Значит, вы живете в Олд-Бардж?

– Да. Местечко не слишком приятное, не то что у вас. Зато оно в самом центре Лондона, а мне частенько приходится бывать по делам в Сити.

Барак опустился на скамью и метнул на меня испытующий взгляд.

— Каким бы знатоком ни был ваш ученый монах, вы должны открыть ему как можно меньше. Смотрите, не пускайтесь в лишние откровенности.

– Я всего лишь попрошу его пояснить мне, о чем говорится в этих книгах. Скажу, что это связано с делом одного моего клиента. Гай не будет допытываться, что к чему. Он прекрасно знает, что я, как адвокат, должен хранить секреты клиентов.

– Гай Малтон, так называет себя этот черный аптекарь, – задумчиво произнес Барак. – Бьюсь об заклад, при рождении он получил совсем другое имя.

– Да, раньше его звали Мохаммед Элакбар. Его родители приняли христианство после падения Гранады. Кстати, если уж речь зашла об именах, ваше собственное тоже звучит довольно странно. Барак похоже на Барух, имя, которое встречается в Ветхом Завете. Теперь сторонники Реформации часто дают своим детям подобные имена. Но ведь вы, насколько я могу судить, родились задолго до того, как они вошли в моду.

Барак расхохотался и вытянул свои длинные ноги.

– Сразу видно, вы большой знаток по части имен. Да, отец мой происходит из еврейской семьи, которая давным-давно приняла христианство. Иначе всех моих предков вышибли бы прочь из Англии. Я вспоминаю об этом всякий раз, когда встречаюсь с графом в Доме обращения. Так что, скорее всего, предки мои и в самом деле носили фамилию Барух. У меня есть талисман, крохотная золотая коробочка, которую мне подарил отец. Он говорил, что в нашей семье она передавалась из поколение в поколение. Это все, что он оставил мне в наследство, бедный старый олух.

В насмешливом взгляде Барака вновь мелькнула печаль.

— А еще что-нибудь вам удалось узнать из этих бумаг? – спросил он.

– Нет. Но я предполагаю, что монахи спрятали формулу и бочонок с греческим огнем в церковном подвале, так как сознавали: использование этого вещества грозит человечеству большими бедствиями. – Я пристально посмотрел на Джека. – И они были совершенно правы. Трудно представить себе все разрушения, на которые способно подобное оружие.

Барак ответил мне столь же пристальным взглядом.

– Новое мощное оружие может спасти Англию от вражеского вторжения. А значит, отыскать его необходимо, – отчеканил он.

– Расскажите подробнее о том, что представляет собой греческий огонь в действии, – решил я сменить тему разговора. – Ведь вы видели это собственными глазами.

– Непременно расскажу. Только завтра, когда мы будем на пристани. А сейчас я ухожу в город. Пришел сюда, чтобы сказать вам об этом. Во-первых, мне надо захватить из дома кое-какие вещи. Во-вторых, я хочу прогуляться по тавернам – может, кто из моих осведомителей знает того рябого, который сегодня нас преследовал. И наконец, я собираюсь встретиться с одной славной пухленькой девчонкой. Так что вернусь поздно. Дадите мне ключ от входной двери?

– Ключ попросите у Джоан, – сказал я, метнув в него неодобрительный взгляд. – И не слишком долго гуляйте. Завтра нам рано вставать.

– Не беспокойтесь, я вовсе не намерен валяться в постели до полудня. Увидите сами, я не имею привычки бездельничать, – с улыбкой заявил Барак, которого мое неодобрение ничуть не смутило.

Надеюсь, что нет.

– Да и девчонка моя тоже любит вставать спозаранку. Она вообще отличается редким прилежанием.

И, многозначительно подмигнув мне, он повернулся и поспешил прочь.

ГЛАВА 10

Этой ночью я почти не спал. Удушливая жара и многочисленные образы, теснившиеся у меня перед глазами, не давали мне забыться. Я видел Элизабет, распростертую на грязном полу камеры, усталое, встревоженное лицо Кромвеля, трупы, изрубленные топором. Я слышал, как далеко за полночь вернулся Барак и, стараясь не шуметь, поднялся в свою комнату. Встав с кровати, я преклонил колена и в душной темноте просил Господа ниспослать мне сон, в котором я столь нуждаюсь, а также удачу в делах, ожидающих меня грядущим днем. В последнее время я молился намного меньше, чем прежде, ощущая, что слова мои, вместо того чтобы возноситься к Богу, растворяются в моем собственном сознании подобно дыму. Однако, вернувшись в постель, я провалился в сон и проснулся уже при свете дня. Сквозь открытое окно в комнату проникал теплый ветерок, и Джоан звала меня к завтраку.

Несмотря на беспокойную ночь, Барак сиял, как новая монета, и жаждал бурной деятельности. Он сообщил мне, что ему не удалось ничего выяснить о рябом, но, несомненно, в самом скором времени он нападет на его след. Покончив с завтраком, мы спустились к реке, чтобы нанять лодку. Еще не пробило семь. Я редко покидал дом в столь ранний час, в особенности по воскресеньям, и мне непривычно было видеть город столь пустынным и тихим. Желающих переправиться через реку не было, и лодочники терпеливо ожидали ранних пассажиров у ступеней Темпла. Было время отлива, и к лодке нам пришлось идти по узкому дощатому настилу, проложенному по толстому слою тины. Волны выбросили на берег раздутый труп осла, который испускал столь невыносимое зловоние, что я зажал нос. Наконец мы уселись в лодку, и перевозчик погреб на середину реки.

– Хотите войти в стремнину под Лондонским мостом? – спросил он. – Это будет вам стоить еще два пенса.

Лицо молодого парня уродовали многочисленные шрамы, вне всякого сомнения полученные в драках, которые служат для лондонских лодочников излюбленным развлечением. Я колебался, но Барак опередил меня.

– Давай, – заявил он. – Сейчас вода стоит низко и течение не сильное. Так что мы не слишком рискуем.

Я вцепился в борта лодки, когда мы пронеслись под огромным мостом, на котором теснились дома. Однако лодочник ловко проскочил меж опорами, и мы устремились вниз по реке, мимо Биллинсгейта, где стояли на якоре огромные морские суда, мимо Тауэра, чей грозный силуэт четко вырисовывался на фоне безоблачного неба. Когда мы проплывали мимо новых морских доков в Дептфорде, я в изумлении уставился на огромный военный корабль «Мэри Роз». Мачты его возвышались над крышами стоявших на берегу домов, подобно шпилям готических соборов.

За Дептфордом дома, тянувшиеся вдоль берега, исчезли, а река стала шире, так что дальний берег теперь был едва различим. Сразу за кромкой воды начинались бескрайние болота, поросшие тростником. Редкие пристани, которые мы проплывали, имели заброшенный вид, ибо суда теперь вставали на якорь выше по течению.

– Вон то, что нам надо, — кивнул наконец Барак. Впереди я увидел обветшалый причал, стоявший на деревянных опорах. За ним расстилалась пустошь, покрытая выгоревшей на солнце травой. У самого причала притулился полуразвалившийся дощатый сарай.

– Я ожидал увидеть что-то более впечатляющее, – заметил я.

– Его светлость выбрал эту пристань, потому что здесь никогда не бывает ни души, – пояснил Барак.

Лодочник подплыл к причалу и, остановившись, прикрепил к его краю веревочную лестницу. Барак ловко вскарабкался наверх, я последовал его примеру, хотя и без особого проворства.

– Вернешься за нами через час, распорядился Барак, бросив лодочнику несколько монет. Тот кивнул и отчалил, оставив нас в одиночестве.

Я огляделся по сторонам. Вокруг царила тишина, лишь камыши, качаемые легким ветерком, тихонько перешептывались. Над поверхностью воды у берега порхали разноцветные бабочки.

– Пойду загляну в сарай, – сказал Барак. – Вдруг там поселились какие-нибудь бродяги.

Он подошел к сараю и стал заглядывать в широкие щели между досками. Тем временем взгляд мой привлекла веревка, свисающая из кольца на железной швартовой тумбе. То был узловатый толстый пеньковый канат, которым обычно привязывают корабли. Потянув за него, я обнаружил, что длина каната составляет не более двух футов, а конец его почернел и обуглился.

Шаткая пристань заскрипела под ногами Барака.

– Никого нет, – сообщил он и протянул мне кожаную флягу. – Хотите выпить?

– Спасибо, не откажусь.

Я отвинтил пробку и глотнул слабого пива. Барак кивнул на канат, который я по-прежнему держал в руке.

– Вот и все, что осталось от старого корабля.

– Расскажите мне, как это произошло.

– Давайте отойдем в тень.

Мы устроились в тени сарая. Несколько мгновений Барак молча смотрел на реку, потом взял у меня флягу, сделал несколько глотков и начал свой рассказ. Против всех моих ожиданий, речь его текла плавно и гладко: как видно, воспоминания о пережитом потрясении заставили Барака отказаться от своей обычной отрывистой и грубоватой манеры.

– В марте милорд приказал мне купить старый весельный корабль на мое собственное имя и перегнать его сюда. В одном из доков я отыскал вполне подходящее корыто, длиной около тридцати футов, приобрел его, спустил вниз по реке и поставил здесь на якорь.

– Как-то раз мне довелось проделать на весельном судне путь из Сассекса в Лондон, – вставил я.

– А, значит, вы знаете, что это такое. Длинная неповоротливая посудина. То корыто, что я купил, оказалось на редкость тяжеловесным. На нем перевозили уголь из Ньюкасла, и оно было снабжено и веслами, и парусами. А назвалось оно «Бонавентюр». Название это французское, и корабль, который его носит, должен целым и невредимым выходить из всех передряг, – добавил Барак, покачав головой. – Я уже сказал, милорд выбрал именно эту пристань потому, что здесь всегда пустынно и безлюдно. Он приказал мне прибыть сюда на рассвете, когда на реке точно не будет ни единой лодки, и ждать его. Сказал, что мне предстоит стать свидетелем удивительного события.«Хотя, вполне вероятно, мы с вами не увидим ровным счетом ничего», – заявил он напоследок. Как бы то ни было, я приехал сюда верхом еще затемно. Признаюсь, это было чертовски трудно: пробираться в темноте по узким тропкам, которые ведут через болота. Старый корабль стоял у пристани. Разумеется, желающих похитить такую раздолбанную посудину не нашлось. Я привязал Сьюки и принялся прохаживаться взад-вперед, чтобы немного согреть ноги. Вскорости взошло солнце. Речные птицы встретили его такими пронзительными криками, что я несколько раз вздрогнул. А потом до меня донесся цокот лошадиных копыт, треск камыша, и я увидал милорда. Он тоже прибыл верхом, в сопровождении двух человек. Странно было видеть его в столь пустынном и заброшенном месте. Одна из лошадей тащила тележку, на которой под кучей тряпья было спрятано что-то громоздкое. Всадники въехали на пристань и спешились. Тогда я в первый раз увидал братьев Гриствудов, упокой Господь их души. Судя по виду, они не слишком процветали.

– Да, – кивнул я. – Майкл был не слишком удачливым поверенным. Из тех, кому достаются только незначительные дела. По большей части он выполнял различные поручения других адвокатов. Иными словами, мелкая сошка.

– Понятно, – бросил Барак так резко, что я недоуменно взглянул на него. – Так вот, оба брата были худыми и низкорослыми, и они метали на милорда опасливые взгляды. А граф все время хмурился и явно был чем-то недоволен. Наверное, он считал, что ввязываться в подобное дело – ниже его достоинства. Я понимал: если Гриствуды обманут его ожидания, им придется горько об этом пожалеть. На одном из братьев была маленькая круглая шапочка и длинная мантия, одним словом, полный наряд алхимика. Правда, все это было забрызгано грязью, ведь ему пришлось скакать верхом через болота. А господин мой был в простом черном плаще, который он обычно надевает, когда путешествует в одиночестве. Он представил меня Гриствудам, и они оба сняли шапки и поклонились мне так низко, словно перед ними был сиятельный вельможа.

При этом воспоминании Барак расхохотался.

– Я еще подумал, что никогда прежде не встречал таких потешных олухов. Милорд приказал мне привязать лошадей у сарая, там, где я оставил Сьюки. Когда я вернулся, братья как раз разгружали тележку. Они привезли с собой какие-то диковинные предметы, назначение которых было мне совершенно непонятно: длинную тонкую медную трубу и большой металлический ручной насос, вроде тех, что используются в водопроводе. Граф подошел ко мне и тихо сказал: «Давай осмотрим корабль, Джек. Я хочу убедиться, что здесь нет никакого мошенничества». Тогда я отважился спросить его, для чего все эти приготовления. Он с сомнением взглянул на братьев, которые как раз выгружали из тележки большой железный бак. Судя по тому, как они пыхтели и обливались потом, он был заполнен чем-то тяжелым. Граф недоверчиво вскинул бровь и сказал, что Сепултус – алхимик, он изобрел какой-то невиданный аппарат и обещал показать его в действии. А потом мы поднялись на корабль. Вместе с графом я самым тщательным образом осмотрел судно от кормы до носа. Милорд даже заглянул в трюм и выбрался оттуда, кашляя от угольной пыли. Однако мы не нашли ничего, что свидетельствовало бы о готовящемся обмане. На старой посудине все было в точности так, как в тот день, когда я по дешевке купил ее у торговца кораблями. Когда мы вышли на палубу, братья уже установили на причале свой аппарат, – продолжал Барак. – К металлическому баку они присоединили насос и тонкую трубу. Я ощутил, что из бака исходит какой-то неприятный и на редкость пронзительный запах. Казалось, он через ноздри проникает прямо в мозг. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного.

– Расскажите подробнее о том, как выглядел аппарат.

– Трубка была полая, как дуло ружья. Думаю, длина ее составляла около двенадцати футов. Один ее конец, как я уже сказал, был прикреплен к баку. А над другим братья закрепили фитиль, комок пакли, пропитанной свечным салом.

– А какого размера был бак? В него могла бы вместиться целая бочка жидкости?

– Могла бы, – кивнул Барак. – Но я не знаю, был ли он полон.

– Да, конечно. Прошу вас, продолжайте.

– Когда мы с графом сошли на пристань, Гриствуды уже установили бак на большой деревянный треножник. К своему удивлению, я увидал, что они пытаются разжечь под треножником огонь и возятся с кремнем. Наконец им это удалось. «Горит! – в волнении закричал Майкл Гриствуд. – Горит! Отойдите подальше, милорд, подальше от трубы». Милорд, несомненно, был поражен подобной бесцеремонностью, однако повиновался и встал рядом с братьями. Я последовал его примеру, совершенно не представляя, что должно произойти в ближайшие минуты.

Барак замолчал и уставился на крохотные водовороты, бурлившие у пристани, – наступало время прилива.

– Все случилось очень быстро, – вновь заговорил он. – Майкл выхватил из огня горящий прут и зажег фитиль. Потом он подбежал к насосу и вместе с Сепултусом принялся что есть сил качать его. Через несколько мгновений из трубы вырвался сноп желтого пламени длиной примерно в двенадцать футов. С громовым ревом пламя рассекло воздух и ударило в бок корабля. Видели бы вы, как оно свистело и вращалось в воздухе. Словно что-то… живое.

– Словно огонь, извергаемый драконом, – подсказал я.

– Да, – вздрогнув, кивнул Барак. – Корабль немедленно вспыхнул. Казалось, пламя набросилось на него и принялось с жадностью пожирать, подобно беспощадному хищнику. Горящие обломки падали на воду, и, Богом клянусь, я видел, как вода горит. Видел собственными глазами, как по воде бегали огненные дорожки. Я даже испугался, что сейчас вспыхнет вся река, от пристани до Лондона. Потом братья повернули трубу, снова взялись за насос, и новый язык пламени, такой яркий, что на него больно было смотреть, ударил в корму корабля. Да, этот летучий огонь чрезвычайно походил на чудовищное животное. Корабль превратился в плавучий костер. Жар, испускаемый пламенем, был невыносим. От горящего корабля нас отделяло не менее двадцати футов, но я чувствовал, как пылает мое лицо. Еще несколько залпов, и бедная старая посудина загорелась от кормы до носа. Даже птицы, щебетавшие на болоте, поднялись в воздух и в испуге улетели прочь. Признаюсь, я был едва жив от страха. Я не слишком крепок в вере, но тут мысленно молился Пресвятой Деве и всем святым, просил их защитить меня. Милорд запретил носить четки, а не то я перебирал бы их так яростно, что наверняка разорвал бы нить. Мы молча наблюдали, как пламя пожирает корабль. Клубы черного дыма поднимались в небо. Я взглянул на графа. Судя по всему, он ничуть не был напуган. Скрестив руки на груди, он смотрел на горящий корабль, и глаза его сверкали от радостного возбуждения. А потом я услышал пронзительное ржание. Думаю, оно раздавалось уже давно, но, пораженный жутким зрелищем, я более ни на что не обращал внимания. Охваченные страхом лошади дрожали и метались. Подбежав к ним, я увидел, что они бьют в воздухе ногами, пытаясь вырвать из земли столбы, к которым были привязаны. Я попытался успокоить их, прежде чем они успели поранить друг друга копытами, и мне это удалось, потому что я умею обращаться с лошадьми. Слава богу, Гриствуды прекратили палить из своего орудия, и жалкие останки корабля пошли ко дну. Когда я вернулся на пристань, бедная посудина уже скрылась под водой. Все, что от нее осталось, – обгорелый обрывок каната, который вы видели. Господин мой благосклонно говорил с Гриствудами, а они буквально сияли от счастья, хотя вся их одежда насквозь пропиталась потом. Потом они принялись разбирать свой аппарат и складывать его на тележку.

Барак усмехнулся и покачал головой.

– Вокруг вновь царили тишина и покой. Сгоревший корабль исчез, языки пламени, слава богу, больше не лизали воду. Трудно было поверить, что несколько минут назад в этом тихом месте произошло столь невероятное событие: здоровенный весельный корабль за считаные минуты превратился в горстку пепла.

Барак испустил глубокий вздох и сдвинул брови.

– Но как бы то ни было, это случилось у меня на глазах. Потом, когда Гриствуды уже уехали, граф сообщил мне, что чудовищное пламя называется «греческий огонь». Еще он сказал, что формулу этого вещества Майкл Гриствуд обнаружил в монастыре Святого Варфоломея, и приказал мне держать увиденное в строжайшей тайне.

Я кивнул и подошел к краю пристани. Барак последовал за мной.

– Братья Гриствуды дважды показывали, на что способен греческий огонь. Во второй раз вы тоже присутствовали? – спросил я, глядя на темную мутную воду.

– Нет. Милорд приказал мне найти еще одно судно, больше прежнего. Я приобрел старый корабль и доставил его сюда. Но наблюдать за его сожжением граф отправился без меня. Потом он рассказал мне, что второе судно постигла в точности та же самая участь. Так что на дне наверняка гниют остатки обоих кораблей, – добавил он, взглянув на реку.

– Значит, для того чтобы извергать греческий огонь, необходим особый аппарат, – задумчиво произнес я. – Гриствуды не могли сделать его без посторонней помощи. Хотел бы я знать, кто им помогал. И где они хранили столь громоздкое сооружение?

– Теперь, когда вы слышали мой рассказ, вы верите в то, что греческий огонь действительно существует? – спросил Барак, испытующе глядя на меня.

– Я верю, что вы видели нечто необычайное, – уклончиво ответил я.

На середине реки появился торговый корабль, огромное судно, возвращавшееся в Лондон из какого-то удаленного уголка света. Легкий ветерок раздувал его паруса, высокий нос гордо разрезал волны. Матросы на палубе, завидев нас, принялись кричать и приветственно размахивать руками. Как видно, мы были первыми англичанами, которых они встретили на родной земле. Корабль скрылся из виду, а перед глазами у меня стояла кошмарная картина: я видел, как пламя пожирает его высокие мачты, а люди с отчаянными воплями мечутся по горящей палубе.

– Вам наверняка известно, что сейчас многие убеждены в близком конце света, – тихо произнес я. – Скоро этот мир прекратит свое существование, и Христос снова сойдет на землю, дабы вершить Страшный суд. – И вы тоже в это верите?

– До сегодняшнего дня не верил.

Тут я увидел лодку, которая быстро приближалась к пристани. – Это за нами. Нам пора возвращаться в Лондон. Надо непременно отыскать монастырского библиотекаря.

Мы приказали лодочнику доставить нас в Вестминстер, ибо Палата перераспределения ныне располагалась в Вестминстер-холле. Одолев ступени высокой лестницы, мы остановились около нового дворца, чтобы перевести дух. Солнце поднялось уже высоко; день вновь выдался невыносимо жарким. Стоило мне заметить фонтан, испускавший слабую струю, как на ум сразу пришли трубы, насосы и баки.

– Значит, именно здесь законники устраивают свои словесные баталии, – изрек Барак, с интересом разглядывая величественный северный фасад Вестминстер-холла, украшенный высокими витражными окнами.

– Да, здесь заседает суд по гражданским делам. Вам доводилось там бывать?

– Бог миловал. Подобно большинству честных людей, я стараюсь держаться подальше от подобных мест.

Мы поднялись по ступенькам к северной двери. Стражник, увидав мою адвокатскую мантию, кивнул, и мы вошли внутрь. Зимою это огромное каменное здание промерзает до основания, и все, кто вынужден здесь бывать, отчаянно дрожат от холода. Исключение составляют лишь судьи, которые кутаются в свои меха. Даже сегодня, несмотря на стоявшую на улице жару, по спине у меня пробежали мурашки. Барак поднял глаза к головокружительно высоким резным потолкам, скользнул взглядом по статуям королей, стоявшим в оконных нишах, и восхищенно присвистнул. Свист его отдался эхом под гулкими сводами.

– Да, на Олд-Бейли совсем не похоже.

– Вы правы.

Я окинул взглядом зал. Невысокие перегородки отделяли королевскую скамью от мест, занимаемых гражданским судом и судом лорд-канцлера. Скамьи для судей, лавки, столы были пусты. Завтра начнется судебная сессия, и тогда в огромном зале яблоку будет негде упасть. Я вспомнил, что на следующей неделе мне предстоит выступать здесь против Билкнэпа.

«Выбрать время для подготовки будет нелегко», – подумал я со вздохом.

Из открытой двери в дальнем конце зала доносился приглушенный гул голосов.

– Идемте, – сказал я Бараку и направился в контору Палаты перераспределения.

Тому, что Палата получила разрешение работать по воскресеньям, удивляться не приходилось. Несомненно, именно эта Палата, занимавшаяся продажей бесчисленных монастырских зданий и назначением пенсий бывшим монахам, была перегружена делами более всех прочих учреждений в королевстве. Войдя в комнату, мы увидели два ряда длинных столов, за которыми сидели погруженные в бумаги клерки. Несколько бедно одетых и явно обеспокоенных женщин пытались что-то доказать издерганному и усталому чиновнику.

– Нашей настоятельнице обещали вернуть большое распятие, – умоляюще повторяла одна из них. – Она намеревалась сохранить его в память о нашей прошлой жизни и…

– Об этом нет никаких упоминаний в акте о роспуске монастыря, – нетерпеливо перебил клерк, взглянув в бумаги. – Не понимаю, чего вы добиваетесь? Вы что, хотите устраивать папистские службы и бормотать по-латыни вокруг вашего распятия? Так это запрещено законом.

Мы с Бараком прошли мимо группы хорошо одетых людей, склонившихся над планом, на котором я различил знакомые очертания монастырских церквей и братских корпусов.

– Если снести все здания, землю можно продать намного выгоднее, – донеслось до меня.

Наконец мы оказались у перегородки с надписью «Пенсии». Здесь не было ни души. Я позвонил в колокольчик. В дверях появился пожилой клерк, явно недовольный тем, что его побеспокоили. Я сообщил, что нам необходимо найти одного бывшего монаха. Клерк заговорил было о том, что он очень занят и нам следует прийти в другой день, однако Барак извлек из кармана печать с гербом Кромвеля и сунул ему под нос. Стоило клерку взглянуть на печать, сердитое выражение на его лице сменилось выражением откровенного подобострастия.

– Разумеется, я сделаю все, что в моих силах, – пролепетал он. – Для меня великая честь помочь графу.

– Мы разыскиваем некого Бернарда Кайтчина, – сказал я. – В прошлом он служил библиотекарем в монастыре Святого Варфоломея в Смитфилде.

– Думаю, найти его будет нетрудно, – расплылся в угодливой улыбке клерк. – Он недавно обращался к нам за пенсией.

Служащий открыл один из ящиков стола и, вытащив огромную конторскую книгу, принялся ее листать. Минуту спустя он ткнул в одну из записей своим перемазанным чернилами пальцем.

– Вот он. Бернарду Кайтчину назначена ежегодная пенсия в шесть фунтов два пенса. Здесь указано, что он занимает должность священника в часовне при церкви Святого Андрея в Мургейте. Я так полагаю, господа, все эти часовни тоже неплохо бы закрыть, – неожиданно выпалил он. – Ни к чему позволять священникам день за днем бормотать на латыни заупокойные молитвы. Надеюсь, этому мракобесию скоро положат конец.

Он выжидающе взглянул на нас, рассчитывая, что, будучи людьми Кромвеля, мы выразим бурное одобрение. Но я лишь пробормотал что-то нечленораздельное и, повернув книгу к себе, сам прочел запись.

– Барак, сейчас я вернусь на Канцлер-лейн, мне нужно встретиться с Джозефом. А вы, не откладывая, поезжайте к Кайтчину, – обратился я к своему спутнику. – Скажите ему, что…

Тут я осекся, потому что дверь за спиной клерка распахнулась и, к великому своему изумлению, я увидел Стивена Билкнэпа собственной персоной. На узком его лице застыло хмурое и озабоченное выражение.

– Мастер клерк, мы не закончили, – процедил он. – Сэр Ричард желает узнать…

Увидев меня, Билкнэп, в свою очередь, осекся. В глазах его, которые на мгновение встретились с моими, мелькнуло откровенное удивление.

– Брат Шардлейк…

– Вот уж не думал, брат Билкнэп, что вы занимаетесь пенсиями бывших монахов.

– Да, как правило, я не занимаюсь подобными делами, – с фальшивой улыбкой пробормотал Билкнэп. – Но, видите ли, одному из бывших монахов-пенсионеров предоставлено право на проживание на моих землях в Мургейте. В некотором смысле я несу за него ответственность. Вот и решил выяснить, какая пенсия причитается бедолаге.

– Очень благородно с вашей стороны, – кивнул я и повернулся к клерку. – Мы выяснили все, что хотели. Прощайте, брат Билкнэп, увидимся послезавтра, – добавил я, отвесив Билкнэпу поклон.

Клерк сунул книгу в ящик и скрылся в дверях, пропустив вперед Билкнэпа.

– Все эти россказни про бедного монаха, которому этот пройдоха помогает получить пенсию, – чистой воды выдумка, – нахмурившись, заметил я. – Хотел бы я знать, что на самом деле привело его сюда?

– Он упомянул имя Рича.

– Да, – кивнул я и добавил после недолгого колебания: – Может, стоит сообщить об этом Кромвелю? Пусть хорошенько расспросит клерка?

– Да, но тогда Рич сразу узнает, что мы были в Палате, и, скорее всего, насторожится.

Барак задумчиво провел рукой по своей спутанной каштановой гриве.

– Где-то я его видел раньше, этого узколицего шельмеца.

– Билкнэпа? Где?

– Не могу сразу вспомнить. Это было давно, но, богом клянусь, я его уже встречал.

– Идемте, – сказал я. – Мне надо спешить домой, меня ждет Джозеф.

Утром, уходя из дома, я приказал Саймону привести лошадей в Вестминстер и, выйдя из дворца, увидал его у восточной стены. Мальчишка восседал на широкой спине Канцлера, болтая обутыми в новые башмаки ногами. Мы вскочили на лошадей, предоставив Саймону добираться домой пешком, и выехали со двора.

Когда мы пересекали Чаринг-кросс, внимание мое привлекла роскошно одетая дама, восседавшая на холеном мерине. Лицо ее прикрывала от солнца маска, на голове красовался великолепный убор. За нею следовало трое верховых слуг и две раскрасневшиеся от жары камеристки с букетами цветов. Мерин знатной дамы остановился, чтобы опорожнить мочевой пузырь, и вся маленькая процессия замерла в ожидании. Когда мы подъехали ближе, дама обернулась ко мне. Взгляд ее глаз, поблескивавших в прорезях маски, неожиданно привел меня в смущение. Вдруг незнакомка резким движением подняла маску, улыбнулась, и я узнал леди Онор. Казалось, даже в этот томительно знойный день ей прохладно, несмотря на плотную маску и на то, что пышные дамские наряды отнюдь не приспособлены для подобной жары. Леди Онор приветливо помахала мне.

– Мастер Шардлейк! Надо же, мы снова встретились!

Я остановил Канцлера.

– Счастлив приветствовать вас, леди Онор. Сегодня снова выдался весьма жаркий день, не правда ли?

– Да, жарко. Как я рада, что встретилась с вами, – с неподдельным чувством произнесла леди Онор. – Надеюсь, в ближайший вторник вы не откажетесь пообедать у меня?

– Ваше приглашение – для меня большая честь, – ответил я с поклоном.

Боковым зрением я видел, что Барак стоит рядом со мной, смиренно потупившись, как положено примерному слуге.

– Стеклянный дом на улице Синих Львов, – назвала свой адрес леди Онор. – Любой вам подскажет, где это. Жду вас в пять часов. Подавать будут только сладкие блюда, так что обед не затянется надолго. Но общество соберется чрезвычайно интересное.

– Я буду с нетерпением ждать вторника.

– Кстати, я слышала, что вы защищаете в суде племянницу Эдвина Уэнтворта.

– Похоже, об этом слышал весь Лондон, миледи, – с натянутой улыбкой ответил я.

– Я несколько раз встречала сэра Эдвина на обедах, которые устраивает гильдия торговцев шелком. Он далеко не так умен, как считает сам. Впрочем, деловой сметки и оборотистости у него не отнимешь.

– Вот как?

– О, у вас в глазах уже зажглись любопытные огоньки, – рассмеялась леди Онор. – Сразу видно настоящего адвоката. Не сомневаюсь, больше всего на свете вас занимает то, что связано с делами, находящимися в вашем ведении.

– Я чувствую ответственность за судьбу несчастной девушки, леди Онор.

– Это делает вам честь, – заметила она с едва заметной улыбкой. – К сожалению, я должна вас покинуть. Я собираюсь нанести визит родственникам своего покойного мужа.

Леди Онор вновь опустила маску на лицо, и маленькая процессия двинулась прочь.

– Экая красавица, – пробормотал Барак, провожая леди Онор взглядом. – А уж до чего пышно разодета…

– Сразу видно истинную леди, – заметил я.

– Только, на мой вкус, она слишком много о себе воображает. Мне нравятся женщины скромные, без затей. А с богатыми вдовушками хлопот не оберешься.

– Насколько я понимаю, вы знавали многих богатых вдовушек, Барак?

– Более чем достаточно.

– Но только эта вам далеко не ровня, – со смехом заметил я.

– Как и вам, – пожал он плечами.

– Неужели вы думаете, что я этого не сознаю? Я не настолько глуп и самонадеян.

— Этой женщине неведомо, что такое нужда, – изрек Барак.

– Разумеется, нет. Впрочем, надо сказать, что многие знатные семьи ныне утратили и свое положение, и значительную часть владений.

– А чья в том вина? – усмехнулся Барак. – Во время войны между Йорком и Ланкастером все эти знатные семейства едва не сожрали друг друга. Нет, новые люди, такие как граф, куда лучше понимают, что нужно стране и что нужно им самим.

– Тем не менее лорд Кромвель придает весьма большое значение своему недавно полученному графству. В этом нет ничего удивительного. Каждый мечтает получить герб. Марчмаунт, например, сделал себя истинным посмешищем, много раз пытаясь убедить Геральдическую палату в собственном знатном происхождении. – Тут в голову мне пришла неожиданная мысль. – Возможно, именно по этой причине он постоянно крутится вокруг леди Онор. Женитьба на знатной даме…

Внезапно я осекся, ощутив, что подобное предположение мне весьма неприятно.

– Что, положили глаз на сию прекрасную леди? – насмешливо осведомился Барак. – Не очень-то разумно с вашей стороны. – Он покачал головой. – По-моему, нет ничего смешнее выскочки, который хочет затесаться в чужое стадо.

– Не затесаться в чужое стадо, а подняться вверх по общественной лестнице. Уверен, карабкаться вверх намного лучше, чем спускаться вниз.

– Вполне вероятно, вы правы, – ухмыльнулся Барак. – Только я не собираюсь никого убеждать в том, что принадлежу к древнему роду. Хотя мог бы.

– Вот как? Ах да, у вас же есть старинный медальон, который оставил вам в наследство отец.

– Да, фамильная реликвия, – важно изрек Джек. – Но я предпочитаю помалкивать о своем происхождении. Многие считают евреев кровопийцами и стяжателями. Многие до сих пор уверены, что они убивают христианских младенцев. Давайте поедем побыстрее, – вдруг резко сменил он тему. – Мне еще надо отыскать этого старого монаха.

– Если вам удастся найти Кайтчина, попросите его встретиться со мной завтра. В монастыре Святого Варфоломея.

Барак повернулся в седле.

– В монастыре? Но там сейчас живет сэр Ричард Рич. А граф не хочет, чтобы он узнал о нашем деле. Может, Рич уже что-то пронюхал. Не случайно ваш приятель Билкнэп упомянул его имя.

– Барак, так или иначе, мне необходимо осмотреть место, где был найден греческий огонь.

– Будь по-вашему, – недовольно вскинул бровь Барак. – Но мы должны соблюдать осторожность.

– Господи боже, неужели вы думаете, что я этого не понимаю?

Доехав до Канцлер-лейн, мы расстались. Оставшись в одиночестве, я внезапно ощутил приступ тревоги; воспоминания о вчерашнем преследователе, об изрубленных топором телах упорно приходили мне на память. Я вздохнул с облегчением, когда наконец оказался у ворот собственного дома. Оглянувшись по сторонам, я увидел в другом конце улицы Джозефа. Он брел, уныло сгорбившись, лицо его казалось озабоченным и печальным. Однако, завидев меня, он улыбнулся и вскинул руку в знак приветствия. Почему-то это тронуло меня до глубины души. Я давно уже не встречал человека, который выражал бы ко мне столь сердечное расположение.

ГЛАВА 11

Спешившись, я заметил, что у Джозефа измученный вид: очевидно, он очень страдал от жары. Саймон еще не вернулся, так что я попросил Джозефа пройти в дом, а сам отвел Канцлера в конюшню.

Войдя в холл, я снял шляпу и мантию. В доме было немного прохладней, чем на улице, и несколько мгновений я постоял в полутьме, ожидая, пока на моем разгоряченном лице высохнут капли пота. Когда я вошел в гостиную, Джозеф, устроившийся в моем кресле, смущенно вскочил. Я протестующе махнул рукой.

– Сидите, сидите. День сегодня чертовски жаркий, и я с удовольствием сяду здесь, – сказал я, придвигая к себе деревянный стул. Внимательно посмотрев на Джозефа, я различил, что в усталом его взгляде сияет огонек надежды.

– Сэр, мне удалось добиться успеха, – сообщил он. – Мой брат согласен встретиться с вами.

– Отлично, – кивнул я, наливая нам обоим пива из кувшина, который Джоан предусмотрительно оставила на столе. – Как вам удалось его уговорить? – Это было не просто. Я отправился к нему домой. Им пришлось впустить меня, иначе я поднял бы шум на глазах у слуг. Прорвавшись наконец к Эдвину, я сказал ему, что у вас есть сомнения в виновности Элизабет. Сказал, что вы хотите поговорить со всеми членами семьи, прежде чем решить, стоит ли защищать ее дальше. Поначалу Эдвин держался очень враждебно. Он был зол, что я вмешиваюсь в это дело. А я, признаюсь, не большой мастер лгать и очень боялся, что сам себя выдам.

– Да, Джозеф, то, что вы не умеете кривить душой, видно с первого взгляда, – улыбнулся я.

– Такой уж я уродился. Но ради спасения Лиззи я готов на все. Однако Эдвина мне никак не удавалось уломать. И знаете, кто его убедил? Матушка. Этого я никак не ожидал, ведь она была сильнее всех настроена против бедной девочки, хотя Лиззи и приходится ей родной внучкой. Но матушка заявила, что, поговорив с ними, вы, вне всякого сомнения, убедитесь, что именно Элизабет убила Ральфа. И позволите семье без помех предаваться печали. Сэр, они ждут вас завтра в десять утра. Вся семья будет в сборе.

– Я непременно приду. Вы молодчина, Джозеф.

– Мне больно было говорить им, что у вас есть сомнения по поводу Лиззи. Ведь я знаю, вы убеждены в том, что она не убивала Ральфа, – добавил он, метнув в меня испытующий взгляд. – Но ведь ложь во спасение – не такой уж тяжкий грех, правда?

– Пока мы живем в этом мире, мы не можем избежать грехов.

– Господь часто ставит нас перед выбором, – изрек Джозеф и грустно покачал головой. – Перед трудным выбором.

Я взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Времени у меня оставалось в обрез.

– Простите, Джозеф, но я вынужден вас покинуть. У меня неотложные дела в Линкольнc-Инне. А с вами мы встретимся завтра, у Уолбрукского моста. За несколько минут до десяти.

– Да, конечно, сэр. Я так благодарен вам за то, что вы тратите на нас свое драгоценное время.

– Кстати, Джозеф, вы уже обедали? Можете перекусить у меня. Я попрошу свою экономку подать вам что-нибудь.

– Вы очень добры ко мне, сэр.

Я поклонился и поспешно вышел из комнаты. Заглянув к Джоан, я попросил ее покормить Джозефа и вновь облачился в свою мантию. Ее выстирали всего день назад, однако она уже успела пропитаться городскими миазмами. Мне необходимо было до начала торжественного обеда застать Марчмаунта и Билкнэпа.

«Бедный честный Джозеф, – думал я, шагая по улице. – Знай он только, в какую кошмарную паутину обмана втянул меня Кромвель, он пулей вылетел бы из моего дома. Впрочем, нет. Со мной он связывает последние надежды на освобождение Элизабет. А ради этой несчастной девочки он, по собственному признанию, готов на все».

По пути в Линкольнс-Инн я припоминал рассказ Барака о сожжении старого корабля. Скептический мой ум мешал мне поверить в существование столь невероятного явления, как греческий огонь. К тому же тут не обошлось без участия алхимика, а эта братия, по моему неколебимому убеждению, способна на всякого род мошенничества. Но в том, что Барак без всяких прикрас поведал о событии, которому сам был свидетелем, я не сомневался. А ни мой новый помощник, ни тем более Кромвель отнюдь не относятся к числу людей, которых легко обвести вокруг пальца. Спору нет, мир этот полон всяких чудес, по большей части пугающих и грозных; не зря многочисленные пророки твердят о близком конце света. И все же в глубине моей души по-прежнему тлела искра сомнения. Все услышанное сегодня утром от Барака казалось слишком неправдоподобным.

Впрочем, всему можно найти объяснение, возражал я сам себе. Византийцы так тщательно скрывали тайну приготовления греческого огня, что в конце концов они ее утратили. Но в сегодняшней Европе, раздираемой войнами и религиозными противоречиями, подобную тайну сохранить невозможно. В самом скором времени греческий огонь будет пущен в действие, и что тогда? Корабли, горящие на воде, целые флотилии, уничтоженные за несколько мгновений. Я покачал головой, отгоняя жуткую картину. Странно было размышлять о судьбе мира, шагая по пыльной мостовой Канцлер-лейн, где мне, казалось, был знаком каждый камень. Подобные мысли лучше выбросить из головы. Я должен сосредоточиться исключительно на задаче, которую поставил передо мной Кромвель. После того как вчера мы едва ушли от слежки, я постоянно был настороже и озирался по сторонам. Однако по улице спешили лишь облаченные в мантии адвокаты. Старый знакомый помахал мне рукой и я ответил на приветствие. Бросив мрачный взгляд на Дом обращения, я вошел в ворота Линкольнс-Инна. Привратник отвесил мне поклон.

Прежде всего я отправился в свою контору, ибо должен был оставить записку Годфри. Против всех ожиданий, я обнаружил в конторе Скелли, который, сидя за столом, что-то переписывал. По своему обыкновению, он водил пером ужасно медленно, и при этом так низко наклонился, что едва не касался бумаги носом. Завидев меня, он поспешно привстал и поклонился.

– Что это вы решили работать в воскресенье, Джон? И не надо так низко наклоняться, желчь может ударить вам в голову.

– Я слишком долго возился с купчей по делу Бекмана, сэр. Только вчера ее закончил. А сегодня пришел, чтобы переписать соглашение для Соляной компании.

– Что ж, ценю ваше усердие, – улыбнулся я.

Однако стоило мне заглянуть в бумаги через плечо Скелли, улыбка сползла с моего лица. Он не дал себе труда должным образом развести чернила, и документ покрывали многочисленные брызги.

– Это никуда не годится, – непререкаемым тоном заявил я.

Скелли вскинул на меня покрасневшие от напряжения глаза.

– Что-нибудь не так, сэр? – осведомился он дрожащим голосом.

– Чернила слишком жидкие, – рявкнул я, чувствуя, как испуганный взгляд Скелли приводит меня в ярость. – Разве вы не видите: здесь всюду брызги. А через год чернила выцветут так, что никто не разберет ни слова. Столь важные документы следует переписывать густыми черными чернилами.

– Мне очень жаль, сэр.

Его смиренный вид лишь распалял мое негодование.

– Это соглашение необходимо переписать, – распорядился я. – По вашей милости, Скелли, я вынужден расходовать пропасть хорошей бумаги. Мне придется вычесть ее стоимость из вашего жалованья.

Свирепо сдвинув брови, я вперил взгляд в его перекошенное от страха лицо.

– Что же вы сидите? Принимайтесь за работу. Дверь в контору Годфри распахнулась, и сам он показался на пороге.

– Что произошло? Мне показалось, я слышу сердитые голоса.

– Джон Скелли и ангела способен вывести из терпения, – процедил я. – Не думал, что вы у себя, Годфри. Разумеется, вы не намерены идти сегодня на обед в честь герцога Норфолка?

– Почему же? – пожал плечами Годфри. – Думаю, мне стоит посмотреть, что представляет из себя этот завзятый папист.

– Если уж вы здесь, могу я попросить вас об одном важном одолжении? Пройдем в мой кабинет.

– Да, конечно.

Я закрыл дверь, оставив в конторе растерянного и несчастного Скелли, и предложил Годфри сесть.

– Годфри, я… одним словом, мне поручили новое дело. Чрезвычайно срочное. В ближайшие две недели я буду вынужден посвятить ему все свои силы. Дело Уэнтвортов я, разумеется, не могу бросить. Ни на что другое у меня просто не останется времени. Вы не могли бы заняться другими моими делами? Конечно, за вознаграждение.

– Буду счастлив помочь вам. А что, иск против Билкнэпа вы тоже хотите передать мне?

– Нет, его я доведу до конца сам. Речь идет обо всех прочих делах.

Годфри устремил на меня изучающий взгляд.

– Вид у вас озабоченный, Мэтью. И даже расстроенный.

– Просто я только что вышел из себя и теперь виню себя за это. Но с этим новым делом у меня и без того хватает хлопот, а тут еще этот бездельник Скелли…

– А что за новое дело? Что-нибудь интересное?

– Об этом я не имею права говорить. Давайте я покажу, какие дела я хотел бы вам передать, – сказал я, приподнимая кипу бумаг, лежавшую на столе.

Следующие полчаса я знакомил Годфри с делами, находящимися в моем ведении. Дел этих было не так много, я с облегчением убедился, что в течение ближайших дней мне придется выступить в суде один только раз – на процессе Билкнэпа.

– Теперь я ваш должник, – заявил я, когда мы кончили. – Скажите, у вас есть какие-нибудь новости о вашем друге Роберте Барнсе?

– Он по-прежнему в Тауэре, – с тяжким вздохом ответил Годфри.

– Но, насколько мне известно, Барнс находится в дружеских отношениях с архиепископом Кранмером. Несомненно, архиепископ будет ходатайствовать о его освобождении.

– Надеюсь, – вновь вздохнул Годфри. – На следующей неделе архиепископу предстоит служить мессу в соборе Святого Павла. Ведь епископ Сэмпсон тоже в Тауэре.

Сообщив это, Годфри сжал кулаки. Жест этот напомнил мне, что, несмотря на всю мягкость своего характера, друг мой неколебим в вопросах веры.

– С Божьей помощью мы дадим отпор всем проискам папистов, – заявил он.

– Послушайте, Годфри, в ближайшие дни я постараюсь по мере возможности заглядывать в контору, – перевел я разговор на другую тему. – Прошу вас, не давайте Скелли работать спустя рукава, следите, чтобы он не портил документы. У меня сейчас назначена встреча, но мы с вами еще увидимся во время обеда. Еще раз примите мою благодарность, дружище.

Я спустился по лестнице, пересек внутренний двор и направился в контору Марчмаунта. В большом зале суетились слуги, завершая последние приготовления к торжественному обеду. Четыре юридические корпорации постоянно соперничали, стремясь заручиться покровительством сильных мира сего; несмотря на то, что политические взгляды герцога Норфолка отнюдь не пользовались одобрением среди многих членов Линкольнс-Инна, его присутствие на сегодняшнем обеде воспринималось как большая удача. Постучав, я вошел в контору Марчмаунта. Неимоверное количество книг и бумаг, грудами лежавших на полках, произвело впечатление даже на меня. Несмотря на воскресный день, за столом сидел клерк, погруженный в какие-то документы. Он бросил на меня вопросительный взгляд.

– Барристер у себя?

– Да, сэр, но он очень занят. Сегодня он получил чрезвычайно важное дело в Гражданской палате.

– Скажите ему, что с ним хочет поговорить брат Шардлейк. По поручению лорда Кромвеля.

Глаза клерка расширились от удивления, и, не говоря более ни слова, он исчез в дверях. Через несколько мгновений он появился вновь и с поклоном пригласил меня войти.

Уильям Марчмаунт, подобно многим барристерам высшего ранга, не только работал, но и жил в Линкольнс-Инне. Его приемная, как и большинство адвокатских приемных, поражала богатством и роскошью обстановки. Стены были оклеены дорогими обоями в красных и зеленых тонах. Сам Марчмаунт восседал в резном кресле с высокой спинкой, которое сделало бы честь епископу. Впечатляющих размеров письменный стол был сплошь завален документами. Крупную фигуру Марчмаунта облекал роскошный желтый камзол с ярко-зеленой отделкой, которая подчеркивала багровый цвет его лица. Редеющие рыжеватые волосы были тщательно расчесаны. На кушетке лежала адвокатская мантия, отделанная мехом, а рядом с ней – белая шапочка барристера, свидетельствующая о его высоком звании. Рядом с Марчмаунтом стоял кубок с белым вином.

Уильям пользовался репутацией человека, который весьма горд своим положением и умеет извлечь из него все возможные блага. С тех пор как три года назад он был удостоен звания барристера высшего ранга, его манеры приобрели поистине патрицианское величие, что давало повод для многочисленных острот и шуток. Несомненно, он рассчитывал подняться еще выше и со временем стать судьей. Хотя, по слухам, своим стремительным продвижением он был в значительной степени обязан связям, которые имел в стане противников Реформации, я не мог не отдавать должного его уму и деловой хватке.

Поднявшись, Марчмаунт улыбнулся и слегка склонил голову в знак приветствия. Однако же взгляд его темных глаз был пронзительным и настороженным.

– Добрый день, брат Шардлейк. Надеюсь, вы будете сегодня присутствовать на обеде в честь герцога, который мне удалось устроить.

Он улыбнулся и с нарочитой скромностью опустил взор.

Я понятия не имел о том, что сегодняшний обед – его рук дело. Впрочем, Марчмаунт относился к числу тех, кто имеет привычку преувеличивать собственные заслуги.

– Да, я буду на этом обеде.

– Как идут ваши дела?

– Неплохо, барристер, спасибо.

– Вы не откажетесь выпить вина, брат Шардлейк?

– Благодарю, но в столь ранний час я обычно не пью.

Марчмаунт вновь опустился в кресло.

– Я слыхал, вы занимаетесь делом Уэнтвортов. Должен заметить, дело не из приятных. И, полагаю, вряд ли тут можно рассчитывать на большое вознаграждение.

– Вы правы, – ответил я с натянутой улыбкой. – Вознаграждение более чем скромное. Но я пришел, чтобы поговорить с вами о совершенно другом деле. Впрочем, оно тоже связано с убийством, причем весьма жестоким. С убийством Майкла Гриствуда и его брата.

Я внимательно наблюдал, как Марчмаунт отреагирует на мое сообщение. Однако он лишь грустно кивнул и проронил:

– Да, я слышал об этом прискорбном событии.

– Откуда вы о нем слышали, сэр? – резко спросил я. – Согласно приказу лорда Кромвеля это дело содержится в строжайшей тайне.

– Вчера ко мне приходила его вдова, – развел руками Марчмаунт. – Сообщила о смерти мужа и его брата. Сказала, вы заверили ее в том, что дом теперь принадлежит ей, и попросила перевести все бумаги на ее имя. Когда-то муж ее работал на меня, и теперь она рассчитывает на мою помощь. – Марчмаунт прищурился и посмотрел мне прямо в глаза. – Насколько я понимаю, из дома Гриствудов исчезла формула греческого огня?

Слова эти, казалось, повисли в спертом воздухе. Несколько мгновений мы оба выжидающе смотрели друг на друга.

– Да, барристер, – наконец ответил я. – Именно поэтому лорд Кромвель настаивает, чтобы расследование по делу об убийстве братьев Гриствудов проводилось в обстановке строгой секретности. Однако вдова не теряла даром времени, – заметил я. – Странно, что она не обратилась к Билкнэпу. По-моему, он имел с ее мужем больше общих дел.

– У нее нет денег. А Билкнэп не из тех, кто дает советы бесплатно. В отличие от меня. По всей видимости, ей известно, что я занимаюсь благотворительностью и нередко снисхожу к нуждам бедных людей, – заявил Марчмаунт с самодовольной улыбкой. – Конечно, сам я давно уже не веду столь незначительных дел. Но у меня есть знакомый молодой поверенный, который ей поможет.

«Да, – подумал я, – Марчмаунт принадлежит к разряду людей, которые, занимаясь благотворительностью, словно заключают сделку с Господом и ожидают незамедлительного поощрения свыше».

Впрочем, подобная позиция вполне соответствует догматам старой веры. Несомненно, Марчмаунт будет рад, если процесс Реформации пойдет вспять и в церквях вновь возродятся пышные службы на высокопарной латыни.

– Прошу вас, ничего не говорите вашему молодому коллеге об обстоятельствах, при которых мистрис Гриствуд стала вдовой, – не терпящим возражений тоном заявил я. – Повторяю, лорд Кромвель не желает, чтобы это дело приобрело огласку.

Марчмаунт слегка вздернул голову, давая понять, что находит мой повелительный тон неуместным.

— Что ж, я могу сам оформить документы о переходе дома в собственность вдовы Гриствуд, – проронил он. – Кстати, в разговоре с ней я ни словом не упомянул о греческом огне. А она сообщила лишь, что ее муж и его брат убиты. В наше жестокое время это не такая уж большая редкость.

Марчмаунт немного помолчал и осведомился:

– Официальное дознание проводиться не будет, не так ли?

– Дело находится в ведении лорда Кромвеля, – сообщил я. – И он поручил мне поговорить с каждым, кто знает о существовании греческого огня. Я прошу вас рассказать о своем участии в этом деле, барристер.

Марчмаунт заерзал в кресле, потирая руки. Я заметил, что ладони у него широкие, но холеные и белые, что было даже странно при таком красном лице. На среднем пальце сверкало кольцо с огромным изумрудом. Марчмаунт пытался придать своему лицу выражение безмятежной задумчивости, но я чувствовал, что он встревожен. Новость, которую принесла вдова Гриствуд, наверняка испугала его. Марчмаунт был достаточно умен, чтобы догадаться: Кромвель потребует провести тайное расследование убийства, и каждый, кто каким-то образом возбудит его подозрения, неминуемо окажется в Тауэре.

– Я не слишком хорошо знал Майкла Гриствуда, – наконец процедил Марчмаунт. – Пару лет назад он зашел в мою контору и осведомился, не нужен ли мне помощник. До этого он работал с братом Билкнэпом, но между ними возникла ссора.

– Я слыхал об этом. А вам не известна причина, по которой они поссорились?

– Майкл был не слишком щепетилен и не имел ничего против всякого рода темных делишек, – вскинув бровь, сообщил Марчмаунт. – Однако Билкнэп, как известно, не чурается откровенного мошенничества. А с этим Майкл никак не мог смириться. Я сказал ему, что веду все дела в полном соответствии с законом и от своих помощников требую кристальной честности.

Я кивнул, выражая одобрение столь достойной точке зрения.

– Несколько раз я давал Майклу мелкие поручения, однако, говоря откровенно, он справлялся с ними далеко не лучшим образом. В конце концов я счел за благо отказаться от его услуг. Я слышал, что он поступил на работу в Палату перераспределения монастырского имущества. Это меня ничуть не удивило. Эта Палата – самое подходящее место для тех, кто хочет получать выгоду, не слишком утруждаясь. А покойный Майкл был именно таков. Упокой Господи душу раба своего, – торжественно заключил Марчмаунт.

– Аминь, – добавил я.

– Как-то раз, в марте, ко мне в контору зашел брат Билкнэп, – с тяжким вздохом продолжал Марчмаунт. – Он рассказал мне об удивительной находке, которую Майкл сделал в монастыре Святого Варфоломея. Билкнэп хотел попасть на прием к лорду Кромвелю. – Марчмаунт развел руками. – Признаюсь, сначала я решил, что все это чистой воды выдумки, и поднял Билкнэпа на смех. Но потом он принес мне бумаги, и я понял, что в них содержатся сведения, которые… – Он помедлил, подбирая нужное слово. – Которые, во всяком случае, следует принять во внимание.

– Да, я знаком с содержанием этих бумаг. Но вы сказали, Майкл Гриствуд обратился к вам в марте. Однако мне точно известно, что бумаги найдены им осенью. Почему же он медлил целых шесть месяцев?

– Именно этот вопрос я и задал Майклу. Он ответил, что всю зиму они с братом строили по древним чертежам аппарат для метания греческого огня и пытались сами получить это вещество.

– И что же, их попытки увенчались успехом? – спросил я, вспомнив потемневшие стены во дворе Гриствудов.

– Майкл утверждал, что да, – пожал плечами Марчмаунт.

– Итак, вы способствовали тому, чтобы Майкл Гриствуд встретился с лордом Кромвелем. Гриствуд предлагал вам плату за услуги?

– Я никогда бы не взял у него денег, – изрек Марчмаунт, метнув на меня надменный взгляд. – Я помог им встретиться с графом, ибо полагал, что ему следует узнать о столь любопытной находке. Разумеется, сам я не имею доступа к верховному секретарю, – сказал он и сокрушенно махнул рукой. – Для меня это слишком высокие сферы. Однако я имею честь быть знакомым с леди Онор. Эта дама, красота которой вполне отвечает ее выдающимся душевным качествам, часто встречается с графом. Восхитительная особа, – добавил он, и губы его тронула едва заметная улыбка. – Так вот, я отдал бумаги ей и попросил передать их графу.«Да, ты рассчитывал подняться еще на одну ступеньку по лестнице, ведущей к могуществу и власти», – подумал я.

– А формула? Ведь в тех бумагах, что вы вручили леди Онор, ее не было?

– Нет, не было. Думаю, за исключением самих братьев Гриствудов, никто этой пресловутой формулы не видел. Майкл собственноручно оторвал кусок пергамента, на котором она была записана. Мне он сказал, что спрятал формулу в надежном месте. Он откровенно признавал, что они с братом рассчитывают получить за формулу кругленькую сумму.

– Однако же эти документы являлись монастырской собственностью, а значит, теперь перешли в собственность короля, – заявил я. – Гриствуду следовало доставить их сэру Ричарду Ричу, главе Палаты перераспределения монастырского имущества. А уж тот передал бы их лорду Кромвелю.

– Разумеется, я прекрасно сознавал все это, – развел руками Марчмаунт. – Но что я мог сделать? Я не имею власти над Гриствудом, брат Шардлейк. И я не мог заставить его отдать мне формулу. Можете не сомневаться, первым делом я сказал ему, что он должен безвозмездно передать ее властям, – добавил он, высокомерно вскинув подбородок.

– Итак, вы отдали леди Онор бумаги и сопроводительное письмо.

– Именно так. А потом через нее мне передали письмо от графа, которое я должен был вручить Майклу Гриствуду. Впоследствии через мои руки прошли два или три письма. Все они, разумеется, были запечатаны, и об их содержании мне ничего не известно. Боюсь, это все, что я могу вам сообщить, брат Шардлейк, – сказал он и вновь развел руками. – Я был всего лишь посредником. Ничего об этом загадочном греческом огне я не знаю. Даже не уверен, что он существует в действительности.

– Спасибо, барристер. Вынужден повторить свою просьбу никому не рассказывать об этом деле.

– Я все понял, – кивнул Марчмаунт. – Всегда рад оказать содействие лорду Кромвелю.

– Если вам станут известны какие-нибудь новые сведения относительно греческого огня или же вы что-нибудь вспомните, незамедлительно сообщите мне.

– Разумеется, – изрек Марчмаунт. – Кстати, во вторник мы с вами встретимся вновь, брат Шардлейк. Мы оба приглашены на обед к леди Онор.

– Вот как.

– Дама редкостных достоинств, – заявил Марчмаунт, устремив на меня вопрошающий взгляд. – Ее вы тоже намерены допрашивать?

– Увы, это неизбежно. Я должен задать ей несколько вопросов. Возможно, с вами мне тоже придется поговорить еще раз, – заметил я, поднимаясь. – Не смею более отвлекать вас от дел, барристер. Встретимся во вторник.

Марчмаунт кивнул и улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

– Так как же, греческий огонь существует или нет? – неожиданно спросил он.

– К сожалению, на этот вопрос я не имею права ответить.

Марчмаунт наклонил голову и пристально посмотрел на меня.

– Значит, вы опять работаете на лорда Кромвеля, брат Шардлейк, – негромко произнес он. – Вы знаете, многие полагают, что вы давно уже заслужили звание барристера высшего ранга. В Гражданском суде должны заседать такие люди, как вы, а не ослы, подобные Форбайзеру. Однако же вас обходили званием уже несколько раз. Говорят, причина заключается в том, что вы не пользуетесь расположением сильных мира сего. – Что ж, пусть говорят, – равнодушно пожал я плечами.

– А еще говорят, что лорд Кромвель может в самом скором времени утратить свое положение, – с лукавой улыбкой добавил Марчмаунт. – Если король сумеет отделаться от королевы Анны, могуществу графа настанет конец.

При этих словах Марчмаунт сокрушенно покачал головой.

– Пусть говорят – вот все, что я могу сказать и в этом случае.

Я догадался, что Марчмаунт меня прощупывает, пытается понять, не отношусь ли я к числу тех, кто, испугавшись слухов о близящемся падении Кромвеля, готов переметнуться в стан религиозных консерваторов. Я не стал рассеивать его сомнений, лишь вперил в него внимательный взгляд, скрестив на груди руки.

Марчмаунт слегка усмехнулся.

– Не буду больше вас задерживать, брат Шардлейк, – произнес он, поднявшись со своего кресла и отвесив мне поклон.

Надменный тон, которым простился со мной Марчмаунт, изрядно меня позабавил. Но, взглянув напоследок в его глаза, я вновь заметил притаившийся в них испуг.

ГЛАВА 12

Выйдя во внутренний двор, я увидал, как со всех сторон в Большой зал тянутся законники, облаченные в мантии. Среди них я заметил Билкнэпа, который, по своему обыкновению, шествовал в одиночестве. Друзей среди членов корпорации у него не было, но это обстоятельство, казалось, нимало его не заботило. Времени для серьезного разговора у меня уже не оставалось, и я решил подождать окончания обеда. Присоединившись к толпе, я увидал впереди Годфри и похлопал его по плечу.

Большой зал Линкольнс-Инна был великолепен. Красочные гобелены, покрывавшие стены, выглядели особенно живописно в свете множества свечей. Недавно натертые половицы дубового паркета сверкали. В северной части зала, во главе большого стола для герцога было установлено роскошное резное кресло, подобное трону. Все прочие столы располагались справа от большого и были сервированы превосходными серебряными приборами. Члены корпорации занимали свои места. Среди них было несколько студентов в коротких черных мантиях, которым позволили присутствовать на обеде благодаря их высокому происхождению. Барристеры высшего ранга, отчаянно потевшие в своих белых шапках, заняли самые близкие к герцогу скамьи, старшины корпорации и простые адвокаты довольствовались более дальними.

В качестве старшин мы с Годфри имели право сидеть рядом с барристерами. К немалому моему удивлению, Годфри, усиленно работая плечами, протолкался к скамье, расположенной как можно ближе к герцогу. Я уселся рядом с ним. По другую сторону от меня расположился пожилой старшина по имени Фокс. Он всем надоел бесконечными рассказами о том, как во времена Ричарда Третьего, будучи студентом Линкольнс-Инна, наблюдал за возведением Большого зала. Оглядевшись по сторонам, я увидал Билкнэпа, который сражался с каким-то адвокатом за место напротив меня. Несмотря на то что Билкнэп занимался адвокатской практикой уже пятнадцать лет, вследствие сомнительной своей репутации он отнюдь не пользовался уважением среди собратьев по сословию. Тем не менее он громогласно заявлял свое право на место за почетным столом. В конце концов адвокат счел за благо уступить, как видно, решив, что подобный спор ниже его достоинства. Билкнэп сел, буквально лучась от самодовольства.

Слуга ударил посохом об пол. Все встали. В зал вошли члены правления Линкольнс-Инна. Среди их черных мантий пламенела одна ярко-алая, отороченная широкой полосой белого меха. Она облекала Томаса Говарда, третьего герцога Норфолкского. Я с удивлением заметил, что вельможа невысок ростом и не отличается крепким сложением. К тому же он пребывал в преклонном возрасте – вытянутое лицо избороздили глубокие морщины, а жидкие волосы, спадающие на плечи из-под усеянной драгоценными камнями шляпы, были совершенно седыми.

«Какая заурядная наружность, – пронеслось у меня в голове, – будь герцог в обычном костюме, он ничем не привлек бы к себе внимания».

Дюжина слуг в красно-золотых ливреях дома Говардов встала у стены вдоль всего зала.

Члены правления корпорации, беспрестанно улыбаясь и кланяясь, пригласили герцога садиться. Я видел, что Марчмаунт занял место за большим столом. Он не входил в правление Линкольнс-Инна, но, судя по всему, действительно сыграл решающую роль в устройстве этого обеда. На его красном лице застыло торжествующее выражение.

«Интересно, – подумал я, – насколько близко он знаком с заклятым врагом Кромвеля, который к тому же является заклятым врагом Реформации?»

С любопытством разглядывая морщинистое лицо герцога, я решил про себя, что он отличается суровым и жестоким нравом. Об этом свидетельствовали тонкие, злобно поджатые губы и крупный крючковатый нос. Маленькие черные глазки оценивающе поглядывали на сидящих за столами. В какое-то мгновение пронзительный взгляд герцога встретился с моим, и я поспешно опустил глаза.

Тут подали первое блюдо. То было холодное мясо с гарниром из вареных овощей, вырезанных в форме звезд и полумесяцев и щедро приправленных сахаром и уксусом. В отличие от торжественных ужинов, на ранних обедах не принято подавать затейливо украшенных блюд, вид которых поражает воображение, поэтому основное внимание уделялось изысканному вкусу кушаний.

– Что ж, угощение вполне достойно высокого гостя, – вполголоса заметил я, повернувшись к Годфри.

– Зато высокий гость не достоин угощения, – тихо ответил Годфри, который не сводил глаз с герцога. Во взгляде его, обычно столь дружелюбном, светилась откровенная неприязнь.

– Не надо сверлить герцога глазами. Ему это может не понравиться, – прошептал я, но Годфри лишь пожал плечами.

Герцог тем временем беседовал с казначеем корпорации, барристером Каффли.

– Если Франция и Испания нанесут совместный удар, нам ни за что его не выдержать, – донесся до меня его звучный раскатистый голос. – Они мигом сметут все наши оборонительные укрепления.

– Мало кто располагает столь же богатым военным опытом, как вы, ваша светлость, – с угодливой улыбкой ответил Каффли. – Ведь именно вы разгромили шотландцев в сражении при Флоддене.

– Я и сейчас готов встретиться с любым противником, – пророкотал герцог. – Но надо признать, соотношение сил отнюдь не в нашу пользу. Когда три года назад мне пришлось подавлять восстание на севере, в моем распоряжении было слишком мало людей. Нам с королем пришлось пойти на переговоры и всякого рода посулами убедить повстанцев сложить оружие. А уж потом мы разделались с этим сбродом, – заключил он с ледяной улыбкой. – Отучили их мутить воду.

– Однако с Францией и Испанией справиться будет несколько труднее, – заметил Марчмаунт, перегнувшись через стол.

– Да, несколько труднее, – в замешательстве подхватил Каффли.

– Именно поэтому нам необходим мир, – изрек герцог. – Шаткий союз с несколькими вздорными немецкими принцами вряд ли пойдет на пользу Англии.

– О, я вижу, его светлость удостоил беседы нашего казначея, – прошептал старый брат Фокс, наклонившись ко мне. – Помните, как Томас Мор отказался от должности казначея корпорации? Тогда на него был наложен штраф размером в фунт. Впоследствии, когда он отказался признать Нэн Болейн королевой, король заставил его заплатить куда более высокий штраф.

– Брат Каффли выглядит обеспокоенным, – заметил я, дабы отвлечь старика от неуместных воспоминаний о Томасе Море.

– Еще бы. Ведь Каффли – сторонник Реформации, а герцог не слишком жалует эту братию, – с довольным видом изрек Фокс, закоренелый консерватор. Герцог меж тем наградил казначея ледяной улыбкой.

– Значит, вы хотите позволить читать Библию не только подмастерьям, – во всеуслышанье изрек он. – По-вашему, всякая глупая женщина имеет право читать Божье Слово и толковать его по-своему.

– Запретов не существует ни для кого из истинных христиан, ваша светлость, – неуверенно пробормотал Каффли.

– Надеюсь, долго это не продлится. Король намерен в самое ближайшее время издать указ, дозволяющий читать Библию лишь главам семейств. Впрочем, по-моему разумению, это право следует оставить исключительно священникам. Что до меня, я ни разу в жизни не заглядывал в эту книгу и не имею ни малейшего желания.

Все, кто сидел в верхней части стола, там, где слова герцога были хорошо слышны, словно по команде посмотрели на него. В некоторых взглядах читалось одобрение, в некоторых – растерянность. Герцог обвел собравшихся своими острыми пронзительными глазами, и губы его искривила циничная ухмылка.

Вдруг Годфри вскочил со своего места так резко, что я не успел остановить его. Все взоры устремились на него, а он набрал в грудь побольше воздуху, взглянул прямо в лицо герцогу и произнес громко и отчетливо:

– Божье Слово – это благодать, дарованная всем и каждому. Оно приносит в этот мир негасимый свет, свет добра и истины. Никто не должен быть отлучен от этой благодати.

Слова Годфри эхом разнеслись в гулкой тишине, воцарившейся в зале. У всех собравшихся глаза полезли на лоб. Норфолк подался вперед, опустив подбородок на унизанные кольцами руки, и уставился на Годфри с выражением презрительного недоумения. Я потянул своего друга за мантию, пытаясь заставить его сесть, но он стряхнул мою руку.

– Читая Библию, мы ощущаем, что Иисус по-прежнему с нами, – продолжал Годфри. – Слово Господне помогает нам вырваться из пучины пороков и заблуждений.

Несколько студентов одобрительно захлопали в ладоши, но яростные взгляды членов правления заставили их замолчать. Годфри залился краской, словно внезапно осознал, что отважился на непростительную дерзость. Однако он по-прежнему в упор смотрел на герцога.

– Если мне суждено погибнуть за веру, я поднимусь из могилы, дабы вновь и вновь провозглашать слово истины, – заявил он и, к моему великому облегчению, опустился на скамью.

– Нет, сэр, вряд ли вы подниметесь из могилы, – раздался в напряженной тишине насмешливый голос герцога. – Вам предстоит корчиться в адском пламени подобно многим еретикам, последователям Лютера. И боюсь, сэр, вы оставите этот мир намного раньше, чем рассчитываете. Длинный язык доведет вас до беды и не даст сохранить голову на плечах.

Сказав это, герцог опустился в свое кресло и принялся что-то шептать на ухо Марчмаунту, который метал на Годфри столь негодующие взгляды, словно пытался испепелить его заживо.

– Господи боже, какая муха вас укусила, – пробормотал я, наклонившись к Годфри. – Вам придется дорого заплатить за свою выходку.

Лицо Годфри, обычно столь приветливое, оставалось суровым и непреклонным.

– Мне все равно, – проронил он. – Иисус не оставит меня. Я уповаю на Его бесконечное милосердие и не позволю, чтобы Его слово подвергалось насмешкам и поношениям.

Взгляд его светился праведным гневом. Я с тяжким вздохом отвернулся. Когда дело касалось вопросов веры, кроткий и покладистый Годфри преображался на глазах и превращался в совершенно другого человека – решительного и непримиримого.

Наконец обед кончился. Герцог и его свита покинули зал, и за столами поднялся гул голосов. Годфри сидел под огнем любопытных взглядов неподвижно, потупив голову. Казалось, собственный безумный поступок принес ему огромное удовлетворение. Некоторые законники, по большей части приверженцы традиционной церкви, поспешно встали и вышли прочь. Старый брат Фокс, явно испуганный, был среди них. Я тоже поднялся со скамьи. Годфри укоризненно посмотрел на меня.

– Останьтесь на минуту, – попросил он. – Или вы более не желаете находиться в моем обществе?

– Господи боже, Годфри, за кого вы меня принимаете, – рассердился я. – Я спешу лишь потому, что у меня пропасть работы. И сейчас мне надо срочно поговорить с Билкнэпом, а то он уйдет.

В самом деле, Билкнэп уже направлялся к двери. Я поспешил за ним и нагнал уже во дворе.

– Брат Билкнэп, мне необходимо с вами поговорить, – твердо заявил я.

– Об иске, который вы затеяли против меня? – осведомился он, безмятежно улыбаясь и щурясь от яркого солнца. – Слушайте, ваш приятель, похоже, совсем свихнулся. Что он себе позволяет? Подобная наглость не сойдет ему с рук и…

– Мне нужно поговорить с вами о совершенно другом деле, Билкнэп, – бесцеремонно перебил я. – Лорд Кромвель дал мне весьма важное поручение. Я занимаюсь расследованием убийства Майкла Гриствуда и его брата, которое произошло вчера.

При этих словах у Билкнэпа отвисла челюсть. Если он изображал полное неведение, сделано это было на редкость убедительно. Но по части притворства адвокаты зачастую могут дать сто очков вперед лицедеям, играющим в мистериях.

– Думаю, нам лучше пройти в вашу контору.

Билкнэп, все еще не оправившийся от изумления, молча кивнул и двинулся через двор. Контора его располагалась в угловом здании, на втором этаже. Мы поднялись по скрипучей лестнице, и Билкнэп отпер дверь. В отличие от конторы Марчмаунта, помещение Билкнэпа было обставлено весьма скромно: обшарпанный письменный стол, грубо сколоченные полки, заваленные бумагами. Взор мой сразу привлек огромный, окованный железом сундук, стоявший в углу. Широкие железные обручи и внушительных размеров замок, висевший на сундуке, убеждали, что в нем хранится нечто весьма ценное. По Линкольнс-Инну ходили упорные слухи, что все золото, заработанное путем бесчисленных махинаций, Билкнэп прячет в этом сундуке. Поговаривали даже, что он проводит целые вечера, пересчитывая монеты и любуясь на них. Тратить деньги он, мягко говоря, не любил. О скупости его также ходили легенды, а портные и содержатели харчевен, которым он задолжал, постоянно подавали на него в суд.

Войдя, Билкнэп первым делом бросил взгляд на сундук и, увидев, что тот в целости и сохранности, сразу успокоился. Многие адвокаты сочли бы постыдной репутацию скряги, но Билкнэп, казалось, ничего не имел против. Во всем Лондоне трудно было найти для сундука более безопасное место, чем эта контора, ибо жилые комнаты Билкнэпа находились по соседству, у ворот Линкольнс-Инна стояла стража, а по ночам все здания корпорации охраняли бдительные сторожа. Стоило мне взглянуть на вместилище сокровищ Билкнэпа, я вспомнил другой сундук: тот, что стоял в лаборатории Сепултуса и был превращен злоумышленниками в груду щепок.

Билкнэп снял шляпу и провел руками по своим жестким белокурым волосам.

– Садитесь, брат, – обратился он ко мне.

– Благодарю вас.

Я уселся за письменный стол и бросил беглый взгляд на лежавшие там бумаги. К великому своему удивлению, я заметил, что одна из них написана по-французски, а на другой красуется герб Ганзейского союза.

– Вы ведете дела французских купцов? – осведомился я.

– Да, и они неплохо платят за мои хлопоты. В последнее время у французских купцов постоянно возникают неприятности с таможней.

– Что ж, это вполне понятно. Ведь их страна угрожает нам войной.

– Уверен, что до войны не дойдет. Король сознает, как велика опасность, и сделает все, чтобы ее предотвратить. Вы же слышали, что сказал герцог во время обеда. Нам не выдержать удара. – Билкнэп нетерпеливо взмахнул рукой. – Ради бога, брат, скажите скорее, что произошло с Майклом Гриствудом?

– Вчера утром его обнаружили мертвым в собственном доме. Он был убит неизвестными преступниками, и его брат тоже. Формула исчезла. Я полагаю, вы понимаете, о чем я говорю.

– Бедный мой друг, – пробормотал Билкнэп. – Все это так ужасно.

Взгляд его блуждал по комнате, явно избегая встречаться с моим.

– Вы говорили о формуле еще кому-нибудь, помимо барристера Марчмаунта? – спросил я.

Билкнэп решительно замотал головой.

– Нет, сэр, никому. Когда Майкл принес мне документы, которые он обнаружил в монастыре, я сразу сказал, что их следует показать лорду Кромвелю.

– И потребовать с него плату, не так ли? Несмотря на то что по праву бумаги принадлежат королю, а вовсе не Майклу Гриствуду. Кто первым заговорил о деньгах, вы или Майкл?

Билкнэп на мгновение замешкался, потом взглянул мне прямо в глаза.

– Майкл. Но скажу откровенно, брат Шардлейк, я не стал его отговаривать. Судьба предоставила ему возможность заработать, которую упустил бы только безмозглый дурак. Я предложил поговорить об этом деле с Марчмаунтом.

– И за это Майкл заплатил вам?

– Разумеется, заплатил. Но, – тут Билкнэп вскинул руку, – я был всего лишь посредником, и прошу вас довести это до сведения лорда Кромвеля.

– Я вижу, Билкнэп, что, когда дело касается денег, вам не ведомы ни честь, ни стыд, – презрительно изрек я, вновь взглянув на лежавшие на столе документы. – Вы могли без зазрения совести передать бумаги французам. За столь важные сведения можно получить весьма щедрое вознаграждение.

От возмущения Билкнэп буквально подскочил на месте.

– Что вы такое говорите, брат Шардлейк! Да ведь это было бы государственной изменой! За это живьем выпускают кишки в Тайборне! Неужели вы думаете, что я пошел бы на подобный риск? Плохо вы меня знаете!

В ответ я не проронил ни слова. Билкнэп вновь опустился на стул и разразился нарочитым смехом.

– Кроме того, я был уверен, что все эти бумаги яйца выеденного не стоят. Я свел Майкла с Марчмаунтом, получил с него деньги за посредничество и более не вспоминал об этом деле вплоть до сегодняшнего дня.

Он наставил на меня указательный палец.

– Не надо втягивать меня в это дело, Шардлейк! Клянусь, я не имею к нему отношения!

– А когда Майкл впервые показал вам бумаги?

– В марте.

– Через полгода после того, как он обнаружил их в монастыре? Вы не знаете, почему он выжидал так долго?

– Майкл сказал, что они с братом-алхимиком проводили опыты, пытались сами произвести горючее вещество, руководствуясь формулой. А еще они якобы построили аппарат, при помощи которого можно сжигать корабли. Говоря откровенно, я считал все это выдумками.

«Похоже, Билкнэпу Майкл рассказал в точности то же самое, что и Марчмаунту», – отметил я про себя, а вслух сказал:

– Ах да, аппарат. Вы не знаете, они построили его сами или обращались к кому-нибудь за помощью?

– Понятия не имею, – пожал плечами Билкнэп. – Майкл сказал лишь, что аппарат для метания огня построен и может быть продемонстрирован в действии. Более я ни о чем его не расспрашивал.

– А о том, где хранятся аппарат и формула, Майкл тоже не упоминал?

– Нет. Признаюсь, я едва заглянул в эти бумаги. Майкл показывал их мне, но половина из них была написана по-гречески, и я ничего не разобрал. А то, что я смог прочесть, показалось мне полной чушью. Вы знаете, некоторые старые монахи весьма охочи до подобных выдумок. Они мастерски подделывают старинные документы – просто развлечения ради.

— То есть вы считали, что бумаги Майкла – подделка? Что сам он стал жертвой мошенничества хитроумных монахов? – Я не имел оснований утверждать это с уверенностью, – пожал плечами Билкнэп. – Поэтому и свел Майкла с Марчмаунтом, а после этого счел свою миссию выполненной.

– И вернулись к своим собственным махинациям?

– С вашего позволения, я вернулся к своим делам.

– Что ж, благодарю за откровенность, – произнес я, вставая. – Не буду больше вас задерживать. Запомните, Билкнэп, вы не должны никому рассказывать ни о нашем разговоре, ни о смерти Майкла Гриствуда и его брата. В противном случае вам придется ответить перед лордом Кромвелем.

– У меня нет ни малейшего намерения с кем-либо обсуждать все эти события. Я не желаю, чтобы меня втягивали в эту темную историю.

– Боюсь, это уже произошло, – усмехнулся я. – Увидимся во вторник в Вестминстер-холле, на слушании нашего дела. Кстати, – добавил я с нарочитой небрежностью, – как поживает тот монах, за которого вы хлопотали? Вы разрешили его проблемы с пенсией?

– Да, разумеется.

– Странно, мне казалось, бывшим монахам не разрешается проживать на землях, ранее принадлежавших монастырям.

– Для этого сделали исключение, – процедил Билкнэп, устремив на меня злобный взгляд. – Если вы мне не верите, можете спросить у сэра Ричарда Рича.

– Да, вы упоминали его имя в Палате перераспределения. Я и не знал, что вы пользуетесь покровительством столь влиятельного лица.

– Увы, это не так, – сокрушенно вздохнул Билкнэп. – Просто я знал, что клерк, у которого я наводил справки, нужен сэру Ричарду, и поэтому торопил его.

Поклонившись на прощание, я вышел из конторы. Во всей этой истории с бывшим монахом, о котором так заботился этот пройдоха, несомненно, было что-то не так. Об этом свидетельствовало и поведение Билкнэпа. Он явно испугался, когда я заговорил о нашей встрече в Палате, но сразу обрел уверенность, упомянув о Ричарде Риче. Все это чрезвычайно меня настораживало.

ГЛАВА 13

Я устало брел по Канцлер-лейн, направляясь домой. Барак наверняка уже ждал меня. Общество молодого наглеца успело изрядно меня утомить, и сейчас я наслаждался недолгим отдыхом. Охотнее всего я провел бы остаток дня в собственном саду, однако сегодня нам следовало непременно посетить вдову Гриствуд. Значит, предстояло еще одно путешествие через весь Лондон. В нашем распоряжении осталось всего одиннадцать дней. Мне казалось, слова эти отдаются эхом даже в звуке моих шагов: «всего одиннадцать дней», «всего одиннадцать дней».

Барак уютно устроился в тенистом уголке сада, вытянув ноги на скамье и поставив рядом кувшин с пивом.

– Вижу, Джоан хорошо о вас заботится, – сказал я.

– Да, эта добрая женщина ухаживает за мной, как за наследным принцем, – самодовольно кивнул Барак.

Я опустился на скамью и налил себе кружку пива. Взглянув на Барака, я заметил, что он выкроил время для посещения цирюльника, ибо щеки его были гладко выбриты. Этим они выгодно отличались от моих, поросших жесткой щетиной. Перед столь важным событием, как обед у леди Онор, непременно следовало побриться.

– Ну, как поживают ваши собратья по сословию? – осведомился Барак. – Удалось что-нибудь у них выведать?

– Оба утверждают, что не знакомы с обстоятельствами дела и были всего лишь посредниками. А как ваши успехи? Нашли библиотекаря?

– А как же! – Барак прищурился, глядя на ослепительное полуденное солнце. – Забавный старикашка. Я нашел его в маленькой часовне при церкви. Он как раз бормотал мессу. – По губам Барака скользнула косая ухмылка. – По-моему, встреча со мной была ему не слишком приятна. Во всяком случае, во время нашей беседы он дрожал, как кролик. Но, так или иначе, завтра в восемь утра он будет ждать нас у ворот монастыря Святого Варфоломея. Я предупредил его, чтобы не вздумал нас дурачить. Иначе ему придется иметь дело с графом.

Я снял шляпу и принялся обмахивать свое разгоряченное лицо.

– Что ж, хорошо, что вы все устроили. А сейчас нам пора на Вулф-лейн, к вдове Гриствуд.

– Да отдохните немного, – рассмеялся Барак. – С вас пот катит градом.

– Неудивительно, – усмехнулся я. – Ведь я работал, пока вы тут нежились в тенечке да потягивали пиво. Хватит прохлаждаться.

Я поднялся со скамьи.

– Время не ждет.

Мы направились в конюшню. Канцлер, которому весь вчерашний день пришлось провести под седлом, еще не оправился от усталости и вышел под палящее солнце без особого удовольствия. Старый мой конь очень сдал за последний год; следовало подумать о том, чтобы отправить его на покой, на деревенское пастбище. Я вскарабкался в седло, неловко зацепившись за него мантией. В такую жару разгуливать в мантии было сущим мучением, и все же я предпочитал не снимать ее, ибо знал, что в мантии имею более представительный вид. Во время разговора с вдовой Гриствуд это обстоятельство могло оказаться очень важным.

Выехав со двора, я предался размышлениям о предстоящем разговоре. Прежде всего следовало выяснить, известно ли мистрис Гриствуд об аппарате для метания греческого огня; в том, что она что-то скрывает, я не сомневался.

– Вы, как я вижу, по части закона, что называется, собаку съели, – прервал Барак поток моих размышлений. – Скажите, есть в вашем ремесле какой-нибудь секрет?

– Что вы имеете в виду? – неохотно откликнулся я, чувствуя, что вопрос обернется новой дерзостью.

– У каждого ремесла есть свой секрет, разве не так? Опытные мастера передают эти секреты своим ученикам. Плотники знают, как сколотить прочный и устойчивый стол, астрологи знают, как по звездам определить судьбу человека. А какие секреты известны законникам? Мне всегда казалось, что они знают лишь, как плести из слов сети и с их помощью выуживать у людей побольше денег.

Свои слова Барак сопроводил наглой ухмылкой.

– Что ж, в таком случае вам следует попробовать разобраться в каком-нибудь законоведческом вопросе – из тех, что изучают студенты юридических корпораций, – изрек я подчеркнуто невозмутимым тоном. – Тогда вы сразу поймете, что труд адвоката не столь уж легок. Английские законы вырабатывались на протяжении столетий, они включают в себя множество тонкостей, и все эти тонкости необходимо учитывать. Лишь твердое знание закона помогает людям улаживать все свои споры на основах справедливости.

– А мне кажется, большинство ваших собратьев прилагают все усилия, чтобы заставить людей забыть об этой самой справедливости. Не зря милорд говорит, что в законах о частной собственности сам черт ногу сломит.

Барак бросил на меня испытующий взгляд, словно проверяя, отважусь ли я возразить самому Кромвелю.

– Насколько я понимаю, Барак, вы близко знаете и самих законников, и их работу?

– О да! – заявил он, озираясь по сторонам. – После того как мой отец умер, мать вновь вышла замуж – за поверенного. Можете не сомневаться, то был редкостный умелец молоть языком. Впрочем, по части всяких там законоведческих тонкостей он был не слишком сведущ, как и наш бедный друг Гриствуд. Тем не менее он делал неплохие деньги, создавая людям препоны, а потом, в меру собственного разумения, пытаясь их разрешить.

– Разумеется, отнюдь не все законники кристально честны. И далеко не все обладают достаточными знаниями, – проворчал я. – Для того чтобы лишить несведущих адвокатов права заниматься практикой, существуют юридические корпорации. Но среди моих товарищей по сословию немало добросовестных людей, которые прилагают все усилия, отстаивая права, предоставленные человеку законом.

Слова эти даже мне самому показались невыносимо высокопарными. И все же язвительная ухмылка, с которой выслушал их Барак, задела какие-то чувствительные струны в моей душе.

Мы пересекли Чипсайд и остановились возле Грейт-кросс, дабы пропустить стадо овец, которое брело в сторону Шемблс. Длинная очередь водоносов с вед-рами на плечах томилась в ожидании у главного водопровода. Я заметил, что струйка воды, бьющая из фонтана, стала совсем тонкой и жалкой.

– Если засуха не прекратится в ближайшее время, Лондон ждут серьезные неприятности, – заметил я.

– Это точно, – согласился Барак. – Обычно мы держим на Олд-Бардж несколько ведер с водой на случай пожара. А этим летом пришлось от этого отказаться: воды не хватает.

Я окинул взглядом ближайшие здания. В нарушение правила, предписывающего возводить городские дома исключительно из камня, чтобы избежать пожара, в большинстве своем они были деревянными. Зимы в Лондоне сырые, и в бедных кварталах воздух неизменно пропитан тошнотворным запахом плесени и гниения. Но в сухую жаркую пору над городом нередко разносится предупреждающий крик: «Пожар!» Летом опустошительные пожары становятся столь же насущной угрозой, как и неумолимая чума.

Чей-то пронзительный вопль заставил меня вздрогнуть. Из дверей булочной вышвырнули оборванную девочку-нищенку, по виду никак не старше десяти лет. Прохожие с любопытством наблюдали, как девочка отчаянно молотила в закрытую дверь крохотными кулачками.

– Вы украли моего братика! – кричала она. – Я знаю, вы сделали из него начинку для пирогов!

Слова ее были встречены оглушительным взрывом хохота. Жалобно всхлипывая, девочка еще несколько раз ударила в дверь, а потом, словно внезапно обессилев, калачиком свернулась у порога. Какая-то добрая душа бросила к ее ногам мелкую монетку.

– Что это с ней? – спросил я, обернувшись к Бараку.

– Лишилась рассудка, только и всего, – пожал он плечами. – Эта маленькая нищенка с младшим братом побиралась неподалеку от Уолбрука и Биржи. Скорее всего, они оба жили в каком-нибудь монастырском приюте для сирот и после его закрытия оказались на улице. Несколько недель назад ее брат пропал. И с тех пор девчонка совсем спятила. Бросается на людей, кричит, что они его убили. Этот лавочник далеко не первый, на кого она напустилась с обвинениями. Ну а люди знай себе хохочут.

По лицу Барака внезапно пробежала тень.

– Бедное создание, – добавил он с неожиданной горечью.

– С каждым годом нищих становится все больше, – сказал я, покачав головой.

– Подобный удел ожидает всякого, кто слишком слаб для постоянной борьбы за существование, – глубокомысленно изрек Барак и тронул поводья. – Двигай, Сьюки.

Я взглянул на девочку, по-прежнему сидевшую у дверей. Руки ее были тонкими, как прутья, сквозь ветхие лохмотья просвечивало костлявое тельце.

– Что вы там застряли? – со своей обычной бесцеремонностью окликнул меня Барак.

Вслед за ним я двинулся по Фрайдей-стрит, потом свернул на Вулф-лейн. Даже в этот жаркий солнечный день узкая улочка имела мрачный вид, верхние этажи домов, нависающие над мостовой, не пропускали лучей солнца. Многие здания так сильно покосились, что казалось, они вот-вот рухнут. Подъехав к дому, на котором висела вывеска алхимика, я заметил, что дверь кое-как отремонтировали при помощи нескольких гвоздей и деревянных планок. Мы спешились, и Барак постучал. Я тем временем отряхивал свою мантию, покрытую слоем пыли.

– Любопытно, как на этот раз встретит нас эта общипанная старая ворона, – проворчал Барак.

– Господи боже, Барак, нельзя ли обойтись без подобных выражений? Будьте снисходительнее. Не забывайте, эта женщина только что потеряла мужа. – И ей на это ровным счетом наплевать. Все, что ее волнует, – как побыстрее перевести дом на свое имя.

Дверь распахнул стражник, присланный Кромвелем. Увидев Барака, он отвесил почтительный поклон.

– Добрый день, мастер Барак.

– Добрый день, Грин. Все тихо?

– Да, сэр. Тела уже унесли. «Интересно, куда?» – подумал я. Возможно, у графа есть потайное место для трупов, о которых никому не следует знать.

В холле появилась юная служанка Сьюзен. В противоположность нашей прошлой встрече, сегодня она выглядела спокойной и невозмутимой.

– Здравствуй, Сьюзен! – приветствовал ее Барак. При этом он подмигнул, заставив девушку залиться румянцем. – Как поживает твоя хозяйка?

– Сегодня ей лучше, сэр.

– Мы должны поговорить с ней, – заявил я.

Сьюзен присела и провела нас в дом. Проходя через холл, я коснулся ветхого гобелена. Он был тяжелым и пропах пылью.

– Где ваш хозяин купил эти гобелены? – осведомился я. – Я вижу, это старинная работа. И на редкость искусная.

Сьюзен с отвращением взглянула на гобелены.

– Он привез их из монастыря Святой Елены, сэр. Там они висели в доме матери-настоятельницы. В Палате перераспределения от них отказались. Решили, что они слишком выцвели и уже ничего не стоят. Терпеть не могу эти старые тряпки, сэр. При каждом сквозняке они так хлопают, что я всякий раз вздрагиваю.

Сьюзен проводила нас в гостиную, из окна которой открывался вид на обгоревший двор, и отправилась за хозяйкой. Стены просторной комнаты покрывали великолепные дубовые панели, однако мебель оказалась грубой и дешевой, и столового серебра в буфете почти не было. Как видно, купив этот дом, Гриствуды растратили все свои средства. В качестве клерка Палаты перераспределения Майкл зарабатывал немного. А что касается его брата-алхимика, тот вряд ли имел постоянный доход.

Тут в комнату вошла вдова Гриствуд. На ней было то же самое простое дешевое платье, что и вчера, на бледном лице застыло напряженное выражение. Она приветствовала нас небрежным реверансом.

– К сожалению, мистрис Гриствуд, я должен задать вам еще несколько вопросов, – произнес я самым что ни на есть учтивым тоном. – Мне известно, что вчера вы виделись с барристером Марчмаунтом.

– Мне следует подумать о собственном будущем, – процедила вдова, метнув на меня злобный взгляд. – Заботиться обо мне некому. Что касается барристера Марчмаунта, я всего лишь сообщила ему, что Майкл умер. Или я и на это не имею права?

– Почему же, имеете. Вам просто не следует распространяться об обстоятельствах смерти вашего мужа. По крайней мере, до той поры, пока они не будут выяснены окончательно.

– Я поняла, – утомленно вздохнула она.

– А сейчас я хотел бы еще кое-что узнать о событиях вчерашнего дня. Думаю, вам лучше сесть, ведь разговор предстоит не столь уж короткий.

Вдова неохотно опустилась на стул.

– Скажите, когда утром вы со Сьюзен уходили за покупками, вам не показалось, что ваш муж и его брат чем-то обеспокоены?

– Нет, – проронила она, скользнув по мне усталым взглядом. – Они оба были точно такими же, как и всегда. Мы со Сьюзен пришли на рынок к самому открытию и вернулись в полдень. В тот день Майкл не пошел в Палату. Он собирался помочь брату в од-ном из этих идиотских опытов, от которых весь дом пропитался мерзким запахом. Вернувшись с рынка, мы увидали, что дверь взломана. А еще – следы… кровавые следы. Сьюзен не хотела заходить в дом, но я ее заставила.

Вдова немного помолчала, словно в нерешительности, и заговорила вновь.

– Я чувствовала, что в доме уже нет… никого живого. – На мгновение что-то дрогнуло в ее непроницаемом лице. – Мы поднялись наверх и увидели их… Майкла и Сэмюеля.

– Насколько я понимаю, Сьюзен – ваша единственная служанка? – уточнил я.

– Да, единственная, причем на редкость глупая и нерасторопная. Мы не можем себе позволить иметь нескольких слуг.

– И никто из соседей ничего не видел и не слышал?

– Женщина, живущая в соседнем доме, уже рассказала вашим людям, что слышала какой-то шум и лязг. Но ее это ничуть не удивило. Сэмюель постоянно шумел, когда занимался своими опытами.

– Мне хотелось бы еще раз осмотреть его лабораторию. Вы в состоянии подняться вместе со мной?

Вчера при одном упоминании о лаборатории в глазах вдовы вспыхивал ужас, но сегодня она лишь равнодушно пожала плечами.

– Как вам будет угодно. Тела уже унесли. После того как вы осмотрите комнату, могу я убрать ее? Мне надо как-то зарабатывать себе на жизнь, и я рассчитываю пустить туда жильцов.

– Да, разумеется, вы можете привести комнату в порядок.

Вдова провела нас по скрипучей лестнице, беспрестанно сетуя на отсутствие денег, вынуждающее ее сдавать комнату. Барак строил гримасы за спиной вдовы, беззвучно подражая ее бормотанию. Я метнул в него суровый взгляд.

Оказавшись на верхней площадке, мистрис Гриствуд внезапно смолкла. Дверь в лабораторию по-прежнему болталась на одной петле. Я скользнул взглядом по другим дверям, выходившим в коридор.

– А там что за помещения? – обратился я к вдове.

– Наша спальня, комната Сэмюеля и еще одна – в ней он хранил всякое барахло.

– Сэмюель?

– Или Сепултус, если вам так угодно, – процедила она, поджав губы. – Сэмюель – его настоящее имя, данное ему при крещении. Сепултус, – повторила она, и в голосе ее послышались язвительные нотки.

Я распахнул самую дальнюю дверь. Увы, мгновенно вспыхнувшая у меня надежда на то, что здесь хранится аппарат для метания греческого огня, не оправдалась. В комнате обнаружилось лишь несколько сломанных стульев, треснувших фляг и колб. В углу стояла бутыль из-под уксуса, в которой плавала огромная заспиртованная жаба. Барак заглянул в комнату из-за моего плеча. Я поднял огромный изогнутый рог, лежавший на куске ткани. От него явно было отрезано несколько маленьких кусочков.

– Господи боже, что это такое?

– Рог единорога, – пренебрежительно фыркнула вдова Гриствуд. – Так, по крайней мере, утверждал Сэмюель. Он показывал его посетителям, чтобы произвести на них впечатление. А маленькие кусочки измельчал в порошок и добавлял в свое месиво. Если мне не удастся найти жильцов, мне придется варить из этого рога суп, – с горькой усмешкой добавила она.

Я закрыл дверь и окинул глазами коридор: голые стены, одну из которых пересекала глубокая трещина, пыльные тростниковые циновки на полу.

– Да, этот дом, того и гляди, рухнет, – заметила вдова Гриствуд, проследив за моим взглядом. – Как и все дома на этой улице, он построен на речном иле. В такую жару, как сейчас, ил высыхает, и дом начинает разваливаться на глазах. Иногда он так трещит, что я вздрагиваю от испуга. Наверняка в самом скором времени он обрушится и погребет меня под обломками. Что ж, как говорится, нет худа без добра. Так я разом избавлюсь от всех своих бед.

Барак возвел глаза к потолку, а я откашлялся, не зная, что на это сказать.

– Можно нам пройти в лабораторию? – спросил я наконец.

Хотя тела убрали, пол по-прежнему покрывала засохшая кровь, запах ее смешивался со зловонием серы. Вдова Гриствуд взглянула на забрызганную кровью стену, и лицо ее, и без того бледное, приобрело сероватый оттенок.

– Я присяду, если не возражаете, – едва слышно прошептала она.

Чувствуя себя виноватым за то, что заставил бедную женщину войти в эту страшную комнату, я принес стул и помог вдове сесть. Через несколько мгновений она, казалось, пришла в себя и посмотрела на изрубленный в щепки сундук.

– Майкл и Сэмюель купили его прошлой осенью, – сообщила она. – С трудом втащили на второй этаж. Мне они никогда не говорили, что в нем хранят.

– А что хранилось здесь, вы знаете? – спросил я, указав на пустые полки.

– Всякие эликсиры, порошки и прочая дрянь, с которой возился Сэмюель. Сера, известь и еще бог знает что. Из-за его проклятых опытов мне приходилось мириться с постоянным шумом и вонью. Когда он готовил на огне свои мерзкие снадобья, я всякий раз боялась, что дом взлетит на воздух, словно монастырская церковь, – проскрежетала мистрис Гриствуд, кивнув в сторону камина. – Убийцы забрали с собой все склянки, не знаю для какой надобности. Видно, те великие знания, которыми кичился Сэмюель, в конце концов довели его до гибели. А заодно с ним и Майкла.

Голос ее задрожал; она судорожно сглотнула и вновь придала своему лицу непроницаемое выражение. Я видел, что эта женщина с трудом сдерживает обуревавшие ее чувства.

«Что сейчас бушует в ее душе, – спрашивал я себя. – Печаль? Гнев? Страх?»

– Что-нибудь еще исчезло?

– По-моему, нет. Но я могла забыть. Я старалась заходить сюда как можно реже.

– Я вижу, вы не слишком высокого мнения о ремесле, которым занимался брат вашего мужа?

– Мы с Майклом не знали горя, пока Сэмюель не предложил купить сообща большой дом и поселиться всем вместе. Дело в том, что срок аренды на его бывшую лабораторию истек. Сэмюелю неплохо удавалось очищать известь для производства пороха, но, когда он брался за более сложные опыты, у него все выходило из рук вон плохо. Как и все алхимики, он был слишком высокого мнения о себе, – с горестным вздохом изрекла вдова. – Пару лет назад он вообразил, что изобрел способ укреплять олово. Сэмюель утверждал, что нашел формулу сплава в какой-то из своих старых книг. Но на деле у него ничего не вышло, и гильдия литейщиков олова подала на него иск. А Майкл всегда был слишком доверчив. Он не сомневался, что в один прекрасный день опыты его обожаемого братца принесут им целое состояние. Последние несколько недель Майкл и Сэмюель часами торчали в этой лаборатории. Они твердили, что им удалось открыть какую-то великую тайну. – Она скользнула взглядом по забрызганной кровью двери. – Мужчины всегда слишком самонадеянны. – А они никогда не упоминали о некоем греческом огне? – спросил я, не сводя глаз с лица вдовы. Однако во взгляде ее не мелькнуло ни малейшего проблеска интереса.

– Нет. Во всяком случае, я этого не слышала. Впрочем, все их дела меня не касались.

– Вы говорили, что они постоянно проводили опыты, иногда здесь, иногда во дворе. Возможно, у них было особое приспособление, огромный бак с припаянными к нему трубками? Вы когда-нибудь видели нечто подобное?

– Нет, сэр. Уж конечно, такую махину я бы заметила. Во двор они выносили всего лишь какие-то фляги с жидкостями и порошками. Так значит, люди графа перевернули мой дом вверх дном в поисках этого приспособления? А я думала, они ищут какие-то бумаги.

– Да, они искали бумаги, – кивнул я.

При упоминании об аппарате в глазах вдовы вспыхнули настороженные огоньки, и это не ускользнуло от моего внимания.

– Но нам необходимо также найти большое металлическое сооружение. Вы уверены, что ничего о нем не слышали?

– Ничего, сэр, клянусь.

Я видел, что она лжет, однако решил на время оставить разговор об аппарате и отошел к камину. Заткнутая пробкой бутылка лежала там, где я ее оставил, но, к великому моему изумлению, пролившаяся из нее жидкость испарилась. На полу осталось лишь едва заметное пятно. Я коснулся его рукой – оно не было ни жирным, ни липким. Поколебавшись, я поднял бутылку, наполовину наполненную бесцветной жидкостью.

– Скажите, сударыня, вы не знаете, что это за жидкость?

– Понятия не имею. – Теперь в голосе вдовы звучало откровенное раздражение. – Какой-то греческий огонь, формулы, аппараты, книги по алхимии! Говорю вам, я в этом совершенно не разбираюсь! И не желаю разбираться!

Голос ее сорвался на крик, и она уронила голову на руки. Я поглубже заткнул пробку, тщательно завернул бутылку в носовой платок и сунул ее в карман.

«Если это греческий огонь, я, чего доброго, могу вспыхнуть», – пронеслось у меня в голове.

Однако я не стал поддаваться мгновенному приступу страха.

Вдова Гриствуд меж тем вытерла глаза и застыла на своем стуле, уставившись в пол. Когда она заговорила вновь, голос ее, недавно столь пронзительный, превратился в едва слышный шепот.

– Если вы и правда хотите узнать, кто рассказал убийцам о делах моего мужа, вы должны расспросить ее, – процедила она.

– Кого?

– Шлюху. Непотребную девку, с которой встречался Майкл.

Мы с Бараком недоуменно переглянулись. Голос вдовы дребезжал едва слышно, словно тоненькая струйка ледяной воды.

– Одна женщина, содержательница пивной, рассказала мне, что видела Майкла в Саутуорке. Видела, как он заходил в публичный дом. Она так и сияла от удовольствия, сообщая мне об этом, – заявила вдова и бросила на меня взгляд, исполненный горечи. – Я напрямик спросила Майкла, правда ли он был в публичном доме. Он не стал отрицать. Сказал, что больше туда не пойдет, но я ему не поверила. Иногда он возвращался домой пьяный и довольный, словно сытый кот. Я смотрела на него и понимала, что он утолил свою похоть.

Последние слова вдовы заставили Барака разразиться хохотом. Мистрис Гриствуд полоснула по нему исполненным негодования взглядом.

– Заткнись! Как ты можешь смеяться над чужим позором, невежа!

– Оставьте нас, – бросил я, повернувшись к Бараку.

К моему удивлению, он не стал возражать, лишь пожал плечами и вышел. Вдова посмотрела на меня, в глазах ее по-прежнему полыхал гнев.

– Эта подлая тварь одурманила Майкла, – прошептала она. – Напрасно я взывала к его совести. Он отправлялся к ней снова и снова. – Она прикусила свою бескровную губу. – Раньше мне удавалось удержать его от всяких безумных махинаций. Но в последнее время Сэмюель и эта шлюха полностью завладели им. И мои слова уже ничего не значили.

Она вновь скользнула взглядом по кровавым брызгам на стене, потом посмотрела мне прямо в глаза.

– Как-то раз я спросила у Майкла, неужели похоть вытравила в нем все остальные чувства. И он ответил, что похоть тут ни при чем. Сказал, что эта девка добра и внимательна с ним и с ней он может говорить обо всем. Думаю, теперь настало время вам поговорить с ней, сэр. Зовут ее Бэтшеба Грин, и она живет в борделе под названием «Шляпа епископа», в Саутуорке.

– Я непременно найду ее.

– Там, в Саутуорке, городские законы не действуют, и эти твари могут без помех предаваться разврату. Но если она только посмеет сунуться в Лондон, ее сразу схватят и выжгут на щеке клеймо. Уж я об этом позабочусь.

Несмотря на то что Джейн Гриствуд буквально клокотала от злобы, я чувствовал к ней жалость. Она осталась совершенно одна, в полуразрушенном мрачном доме. Какие чувства эта несчастная женщина питала к своему мужу, пока он был жив? Вряд ли только презрение, которое звучало сейчас в ее словах. Будь это так, проститутка, привязавшая к себе Майкла, не вызывала бы у нее такой ненависти.

Пристально взглянув в глаза вдовы, я вновь увидел в них отблеск затаенного страха. Несомненно, мне следует отыскать Бэтшебу Грин и поговорить с ней. А после вернуться к разговору с Джейн Гриствуд.

– Благодарю вас, мистрис Гриствуд, – с поклоном изрек я.

– Это все? – Во взоре вдовы мелькнуло откровенное облегчение.

– Пока все.

– Поговорите с этой тварью, – процедила хозяйка на прощание. – Наверняка она многое знает.

Спускаясь по лестнице, я услышал голоса, доносившиеся из кухни. Мужчина что-то негромко ворковал, женщина приглушенно хихикала.

– Барак! – окликнул я.

Напарник мой вышел в холл, поедая апельсин.

– Мне дала его Сьюзен, – сообщил он, преспокойно бросая корки на пол. – Сочный фрукт. Как и она сама.

– Нам пора, – сказал я и направился к дверям. После сумрака, царившего в доме, яркое солнце ослепило меня.

– Ну, что интересного вам поведала эта прокисшая особа? – осведомился Барак, когда мы отвязывали лошадей.

– В ваше отсутствие она оказалась намного разговорчивее. Своими насмешками вы чуть было не испортили дело, Барак. Хорошо, что я догадался вас выставить. Теперь нам известно имя проститутки, к которой ходил Майкл. Бэтшеба Грин, из борделя «Шляпа епископа», в Саутуорке. – Я знаю этот бордель, – сообщил Барак. – Откровенно говоря, дрянное местечко. Мне казалось, клерки из Палаты перераспределения могут себе позволить что-нибудь получше.

Мы взобрались на лошадей. Я надвинул шляпу пониже, стараясь защитить лицо от палящих солнечных лучей.

– Пока вы любезничали со вдовицей, я тоже не терял даром времени, – похвастал Барак. – Расспросил Сьюзен о ее хозяевах. По ее словам, мистрис Гриствуд пыталась верховодить в доме, но ее муж и его братец ее ни в грош не ставили. Братья были очень дружны, что называется, водой не разольешь. И оба охочи до легких денег.

– Сьюзен знала о том, что Майкл ездит к шлюхе в Саутуорк?

– А как же иначе. Шила в мешке не утаишь. Она сказала, когда Майкл начал ходить на сторону, жена его окончательно взбесилась. Впрочем, мне трудно представить, что эта общипанная ворона когда-то была милой и приветливой.

– Барак, не забывайте, эта женщина только что потеряла мужа и осталась одна на всем белом свете. Все, что у нее есть, – это старый дом, который, того и гляди, рухнет.

– Дураку ясно, Гриствуд женился на этой фурии из-за денег, – пробурчал Барак. – Ей, кстати, тогда уже было почти тридцать. В молодости она что-то натворила, и потому ее никто не брал замуж. Сьюзен не знает, что именно.

– Почему вы так невзлюбили бедную женщину? – спросил я, пристально глядя на Барака.

Он расхохотался, и горечь, звучавшая в его смехе, напомнила мне Джейн Гриствуд.

– Если хотите знать, она чем-то похожа на мою драгоценную матушку. Помните, как она начала выспрашивать вас о том, как перевести дом на собственное имя, а муж ее тем временем валялся наверху в луже крови. Моя дражайшая родительница была той же породы. Когда отец умер, она недолго горевала и через месяц после его смерти вышла за своего жильца. Вскоре после этого я ушел из дома.

– Что ж, бедные вдовы должны заботиться о своем будущем, – пожал я плечами.

– Бедные вдовы своего не упустят, – усмехнулся Барак и слегка обогнал меня, давая понять, что разговор окончен.

Остаток пути мы проделали в молчании. Я то и дело вытирал пот, ручьями струившийся со лба. Раньше мне не часто приходилось совершать подобные путешествия через весь Лондон, да еще по такой жаре. Мусор, в изобилии валявшийся на улицах, насыщал раскаленный воздух ядовитыми миазмами. Я чувствовал, что одежда моя насквозь пропиталась потом, ноги, казалось, прилипли к влажным бокам Канцлера. Бедный конь измучился не меньше моего: поспевая за резвой кобылой Барака, он совершенно выбился из сил. Я решил, что в дальнейшем мы будем по возможности передвигаться по реке. Что до моего спутника и его кобылы, они, казалось, не замечали ни жары, ни усталости – сказывалась разница в десять лет, отделявшая их от нас со стариной Канцлером.

Когда мы прибыли на Канцлер-лейн, солнце уже клонилось к закату. Я приказал Джоан подать ужин в гостиную и рухнул в кресло. Барак собрал вместе несколько подушек и растянулся на полу в далекой от изящества позе.

– Ну, что вы намерены делать теперь? – спросил он. – В нашем распоряжении осталось всего десять дней. Сегодняшний уже можно не считать.

– В наших руках сейчас несколько нитей, и следует проверить, куда ведет каждая из них. Так всегда бывает, когда расследуешь сложное и запутанное дело. Прежде всего, мы должны найти шлюху, с которой встречался Майкл. К тому же я почти уверен, вдова скрывает нечто важное. Насколько я понимаю, там, в доме, по-прежнему остался ваш человек?

– Да, – кивнул Барак, вытащил из кармана еще один апельсин и принялся его чистить. – Он пробудет там, пока не получит других распоряжений. А от этой злобной фурии можно ожидать любых пакостей.

– Думаю, ей что-то известно про аппарат. Наверняка его хранили не в доме, а где-нибудь в другом месте.

– Где именно?

– Понятия не имею. Удобнее всего было бы держать его на каком-нибудь складе. Но, судя по документам, кроме дома, у братьев не было другой собственности.

– Вы просматривали все их документы?

– Разумеется.

Я вытащил из кармана бутылку и осторожно передал ее Бараку.

– Вот что я нашел в лаборатории. Половина жидкости вытекла на пол и испарилась. Видите, она не имеет ни цвета, ни запаха. Но если попробовать ее на вкус, она жжет, как огонь.

Барак вытащил пробку, опасливо понюхал горлышко бутылки, потом вылил немного жидкости себе на палец и лизнул языком. Лицо его мгновенно исказила гримаса.

– Господи боже, да это настоящий жидкий огонь! – воскликнул он. – Хотя и не греческий. От того исходил мерзкий запах.

Я взял у него бутылку, закрыл ее пробкой и тихонько потряс, наблюдая за игрой бесцветных пузырьков.

– Я отнесу это Гаю. Может, он знает, что это такое.

– Только не вздумайте болтать о нашем деле.

– Господи боже, как мне надоели ваши предупреждения! Сколько раз вам повторять, что я умею держать язык за зубами.

– Я пойду вместе с вами, – заявил Барак.

– Как вам будет угодно, – пожал я плечами.

– Вы так и не рассказали мне толком, что вам удалось вытянуть из ваших собратьев по сословию.

– Оба они, и Марчмаунт, и Билкнэп, в один голос твердят, что были только посредниками. Билкнэпу я не вполне доверяю. Он как-то связан с Ричардом Ричем, хотя пока мне не ясно, имеет ли это отношение к греческому огню. К тому же он имеет дело с иностранными купцами, представляет их интересы в таможне. Я видел у него на столе документы, написанные по-французски. Лорд Кромвель имеет доступ ко всем документам, проходящим через таможню. Может быть, кто-то из его служащих проверит, какие именно дела вел Билкнэп? У меня слишком мало времени.

– Когда я буду писать графу, сообщу о вашей просьбе, – кивнул Барак. – Знаете, я все время пытаюсь вспомнить, где видел этого прохиндея Билкнэпа, но пока ничего не получается. Одно могу сказать точно, это было давно.

В дверь тихонько постучали, и вошла Джоан с подносом. Увидев, в каком состоянии наша одежда, она жалобно раскудахталась. Я прервал поток ее сетований, попросив приготовить нам свежее платье. Наклонившись, чтобы налить себе пива, я поморщился от боли в спине, и это не ускользнуло от внимания Джоан.

– Вы слишком устаете в последнее время, сэр, – сказала она. – Так не годится.

– Ничего, сейчас я немного отдохну и завтра буду как новенький.

Джоан вышла, и мы с Бараком с наслаждением осушили по кружке пива. – Герцог Норфолкский сегодня разоткровенничался, – сообщил я. – Во время обеда в Линкольнс-Инне он дал выход своей ненависти к церковной реформе и ее сторонникам. Мой друг попытался дать ему отпор и в результате заработал на свою голову крупные неприятности.

– Я думал, все законники – сторонники Реформации.

– Далеко не все. К тому же, как все прочие жители Лондона, они стараются держать нос по ветру. Если Кромвель утратит свое могущество, число сторонников Реформации среди адвокатов значительно поубавится.

– У нас осталось так мало времени, – вздохнул Барак. – Вы уверены, что завтра нам так уж необходимо тащиться в монастырь Святого Варфоломея и встречаться там со старым библиотекарем? Спору нет, вам стоит с ним побеседовать. Но вы могли бы заехать к нему в часовню.

– Нет. Я должен собственными глазами увидеть то место, где нашли греческий огонь. Возможно, увидев, где заварилась вся эта каша, я что-нибудь пойму. Так что завтра с утра мы поедем в монастырь, затем встретимся с Гаем, а потом отправимся в Саутуорк, в публичный дом, чтобы поговорить с одной из его обитательниц. Да, мне ведь еще предстоит беседа с семейством Уэнтворт.

– В нашем распоряжении всего десять дней, – покачал головой мой помощник.

– Барак, возможно, у меня наблюдается некоторая склонность к меланхолии, – заметил я. – Но вы, несомненно, впадаете в другую крайность. Излишняя вспыльчивость и нетерпеливость еще никого не доводили до добра. Дай вам только волю, вы сразу начнете пороть горячку.

– Нам необходимо закончить расследование в положенный срок, – угрюмо пробормотал Барак. —

И не забывайте, вчера за нами следил какой-то шельмец. Возможно, нам угрожает опасность.

– Я слишком хорошо это сознаю, – заявил я, поднимаясь с кресла. – А теперь, с вашего позволения, я поднимусь к себе. Надо еще раз хорошенько проглядеть бумаги.

Я поднялся в свою комнату, вспоминая об опасениях, охвативших меня на обратном пути из Линкольнс-Инна. Приходилось признать, что за стенами собственного дома я чувствую себя намного увереннее в обществе Барака, сызмальства знакомого с жизнью лондонских улиц. Впрочем, я надеялся, что его заступничество мне не понадобится.

ГЛАВА 14

Утро следующего дня, тридцать первого мая, выдалось еще более жарким, чем все предыдущие. Мы опять встали спозаранку: путь до монастыря Святого Варфоломея предстоял неблизкий, и проделать его по реке было невозможно. Едва поднявшееся солнце окрасило в нежно-розовый цвет легкие перистые облака, теснившиеся на горизонте. Минувшим вечером Барак опять куда-то отправился, и я уснул, не дождавшись его возвращения. За завтраком он пребывал в угрюмом расположении духа; возможно, он мучился от похмелья, возможно, девица, на приятное общество которой он рассчитывал, дала ему от ворот поворот. Я захватил с собой несколько трудов по алхимии, сложив их в старую кожаную сумку, которую подарил отец, провожая меня в Лондон. Мне хотелось показать эти книги Гаю.

Город, в течение всего воскресного дня погруженный в безделье, вновь оживал для кипучей деятельности. Тут и там скрежетали ставни, поднимаемые на окнах бесчисленных лавок. Лавочники с ругательствами прогоняли прочь нищих, толпившихся у порогов. Бездомные уныло брели по улицам, лица их, нещадно припекаемые солнцем, потемнели и потрескались. Одна из нищенок, маленькая девочка, едва не попала под копыта Канцлера.

– Не зевай! – крикнул я ей.

– Сам не зевай, мерзкий горбатый ублюдок! – пронзительно завопила она, сопроводив свои слова исполненным ненависти взглядом.

Взглянув в чумазое лицо маленькой бродяжки, я узнал ту самую сумасшедшую, что вчера устроила скандал возле лавки булочника. Она заковыляла прочь, сильно припадая на одну ногу.

– Бедное создание, – пробормотал я. – Сейчас частенько слышишь, что нищие сами виноваты в своей участи. Спору нет, просить милостыню куда легче, чем работать. Но в чем виноваты малые дети?

– Ни в чем, – с жаром откликнулся Барак. – Удалось вам вчера найти что-нибудь любопытное в этих старых бумагах? – спросил он, немного помолчав.

– В основном в них говорится о войнах, которые вели древние греки. Они были очень изобретательны по части всякого рода военных хитростей. Однажды, для того чтобы ввести противника в заблуждение и заставить поверить, что войско его намного многочисленнее, чем на самом деле, Александр Македонский приказал привязать горящие факелы к хвостам целого стада овец. Ночью персы взглянули на его лагерь, увидали целое море огней и решили, что там собрались несметные полчища солдат.

– Трудно поверить в подобные сказки, – пробормотал Барак. – Овцы – пугливые твари, и с факелами на хвостах они принялись бы метаться как бешеные. К тому же к нашему делу эта история не имеет никакого отношения.

– Пожалуй. Просто она случайно запала мне в голову. Но в той же книге упоминается некая горючая жидкость, которую римляне использовали в войнах с вавилонянами. В библиотеке Линкольнс-Инна хранится несколько трудов, посвященных Древнему Риму. Я попытаюсь найти в них еще какие-нибудь сведения.

– Попытайтесь. Только прошу, не копайтесь в книгах слишком долго.

– Кстати, вы написали лорду Кромвелю о том, что Билкнэп занимается какими-то темными делами на таможне? О том, что я прошу выяснить, в чем эти дела состоят?

– Написал. Вчера ночью я пытался узнать хоть что-нибудь о рябом мерзавце, который нас преследовал. Но безуспешно.

– Больше мы его не видели. Возможно, он решил оставить нас в покое.

– Возможно. Но все-таки нам следует быть начеку.

В начале узкой улицы валялась дохлая собака, ее раздувшийся труп распространял невыносимое зловоние.

«Зачем только люди рвутся в Лондон? – с недоумением спрашивал я себя. – Что ожидает их здесь, кроме крысиной борьбы за существование, в результате которой многие оказываются на самом дне?»

Как видно, людей влечет сюда стремление к лучшей жизни: им кажется, что в большом городе заветные мечты о богатстве и благоденствии быстрее станут реальностью.

Улица Гроба Господня была одной из тех, что выводили прямо на обширные открытые пространства Смитфилда. В то утро там царили тишина и покой, в отличие от ярмарочных дней, когда погонщики гонят в сторону рынка целые стада оглушительно ревущего скота. За каменной стеной виднелась больница Святого Варфоломея, опустевшая и безмолвная; у ворот стоял стражник, присланный из Палаты перераспределения. Когда год назад монастырь был закрыт, всех больных, содержавшихся в больнице, прогнали прочь, предоставив им самим о себе заботиться; все разговоры о новой больнице, которую откроют на средства богатых пожертвователей, пока оставались разговорами.

С правой стороны от больницы стоял монастырь, величественные здания которого возвышались над площадью. Впрочем, некоторые уже были разрушены. У сторожевой будки прохаживался еще один стражник. Я заметил рабочих, которые выносили из ворот монастыря какие-то ящики и складывали их у стены; вокруг вертелось несколько подмастерьев в голубых фартуках.

– Что-то я нигде не вижу старины Кайтчина, – заметил Барак. – Надо спросить о нем стражника.

Мы пересекли пустошь, поросшую жесткой пожелтевшей травой. Посреди пустоши выделялся участок, на котором трава не росла, а земля потемнела от пепла: здесь обычно сжигали еретиков. Когда-то давно лорд Кромвель сказал мне, что будет сжигать папистов, используя вместо дров их идолов и церковную утварь. Два года назад он выполнил свое намерение: отец Форест был сожжен на костре, сложенном из деревянных статуй святых. Его подвесили над костром на цепях, продлив таким образом предсмертные муки, на которые взирали сотни зрителей. Вина отца Фореста состояла в том, что он отказался признать короля главой Церкви. По закону его следовало казнить как государственного изменника. Это означало, что встретить свою смерть он должен был на плахе, а не на костре. Но Кромвель мог себе позволить не обращать внимания на подобные тонкости. Я не присутствовал при сожжении, но стоило мне взглянуть на выжженный участок земли, как перед внутренним взором встали ужасающие картины. Я видел, как языки пламени лижут человеческую кожу и она чернеет на глазах, видел, как с шипением закипает человеческая кровь. Пытаясь отогнать кошмарные видения, я затряс головой и натянул поводья, направляя Канцлера к воротам монастыря.

Спешившись, я увидел, что ящики, стоявшие у стены, полны потемневших от времени человеческих костей. Подмастерья копались в этих ящиках, отбрасывая прочь куски истлевших саванов, вытаскивая черепа и осторожно соскребая с них зеленый мох. Сторож, рослый упитанный детина, равнодушно наблюдал за их работой. Мы привязали лошадей, Барак подошел к сторожу и спросил, кивнув на подмастерьев:

– Господи боже, что это они делают?

– Соскребают могильный мох, – невозмутимо сообщил тот. – Сэр Ричард Рич решил уничтожить монастырское кладбище. Аптекари считают, что мох, выросший на костях покойников, хорошо помогает от многих хворей. Поэтому они и прислали сюда своих учеников – собирать это добро.

Сторож сунул руку в карман и вытащил маленький золотой медальон в форме полумесяца.

– Иногда в могилу вместе с мертвым монахом опускали всякие диковинные штуковины. Обладатель вот этой наверняка ходил в крестовый поход. – Парень многозначительно подмигнул нам. – Теперь она досталась мне в награду за то, что я позволяю мальчишкам рыться в костях.

– Мы приехали сюда по делу, – прервал я его болтовню. – Мы должны встретиться с мастером Кайтчином.

– По поручению лорда Кромвеля, – добавил Барак.

Стражник кивнул, в глазах его вспыхнули любопытные огоньки.

– Человек, о котором вы говорите, уже здесь. Я позволил ему войти в церковь.

Я направился к воротам. Стражник, немного поколебавшись, отошел в сторону и пропустил нас.

– Кажется, этот малый не слишком хотел нас впускать, – сказал я Бараку, когда мы вошли в арку.

– Да, он рассчитывал получить мзду. Но имя графа открывает любые двери.

Я не ответил, ибо зрелище, представшее передо мной на монастырском дворе, лишило меня дара речи. Неф огромной церкви был разрушен, превращен в гигантскую груду развалин, из которой торчали деревянные опоры. Северная часть церкви еще сохранилась, ее отделяла от разрушенной высокая деревянная стена. Большинство зданий, стоявших поблизости, тоже было взорвано, с дома собраний сорвали крышу. В неприкосновенности сохранился лишь дом настоятеля, очаровательный уютный особняк, в котором ныне поселился сэр Ричард Рич. На заднем дворе висело на веревках мокрое белье, и рядом играли три маленькие девочки. Эта мирная картина странно противоречила царящему вокруг разрушению. Мне, как и всякому другому жителю Лондона, не раз доводилось видеть, как уничтожают монастырские здания. Но впервые я стал свидетелем столь беспощадного разгрома. Над жалкими руинами того, что некогда было монастырем, висела зловещая тишина.

Барак, на которого увиденное отнюдь не произвело гнетущего впечатления, громогласно расхохотался.

– Славно поработали! – заявил он, указав на развалины. – Видно, они решили не оставить здесь камня на камне.

– Кстати, а где рабочие? – спросил я.

– Придут позднее. Они здесь работают дотемна. Палата перераспределения неплохо им платит.

Вслед за Бараком я обогнул груды обломков и, войдя в небольшую дверь, оказался в сохранившейся части церкви. На протяжении всей своей жизни я питал презрение к богатым монастырским церквям, вся роскошь которых призвана услаждать взоры горстки монахов. В тех же случаях, когда обитатели монастыря заявляли, что основная их цель – ухаживать за страждущими в больнице, пышное убранство их храма казалось еще более неуместным. И все же, войдя под высокие своды церкви, я невольно пришел в восхищение. Стены и мощные колонны покрывала искусная роспись в зеленых и охристых тонах, витражные окна поражали великолепием. Из-за глухой деревянной стены, отгораживающей южную часть, в церкви царил полумрак, однако я разглядел, что ниши, в которых прежде стояли гробницы святых, ныне пусты. Статуи, украшавшие боковые капеллы, тоже исчезли. Лишь поблизости от алтаря сохранилась высокая гробница, полускрытая балдахином. Перед гробницей горела свеча, единственная во всей церкви, которую некогда освещали тысячи свечей. Рядом, низко склонив голову, замер какой-то человек в белой сутане священника. Мы двинулись к нему, шаги наши гулко отдавались в пустынном здании. Я ощутил, что в воздухе витает легкий аромат: за несколько столетий все здесь насквозь пропиталось ладаном.

Заслышав наши шаги, человек обернулся. То был старик лет пятидесяти, худой и высокий; длинные пряди седых волос обрамляли вытянутое лицо с впалыми щеками. Взгляд, который он метнул на нас, был полон тревоги и испуга. При нашем приближении он сделал несколько шагов назад, словно хотел раствориться в полумраке.

– Мастер Кайтчин? – окликнул я.

– Да. Вы мастер Шардлейк?

Голос бывшего монаха оказался неожиданно высоким и резким.

Он вновь бросил на Барака опасливый взгляд. Должно быть, при первой встрече с монастырским библиотекарем мой помощник, по своему обыкновению, был не слишком любезен.

– Простите, сэр, что я осмелился зажечь свечу, – начал оправдываться Кайтчин. – Я всего лишь… мне стало так горько, когда я увидал гробницу основателя нашего монастыря.

Он поспешно наклонился, загасил свечу пальцами и при этом, судя по исказившей его лицо гримасе боли, чувствительно обжег их.

– Вам ни к чему оправдываться, – пожал я плечами и взглянул на гробницу, украшенную чрезвычайно правдоподобным изображением монаха в доминиканской сутане. Он стоял на коленях, молитвенно сложив руки.

– Приор Райер, – пояснил Кайтчин.

– Понятно. Что ж, перейдем к делу. Я хотел бы осмотреть место, где в прошлом году некий мастер Гриствуд совершил весьма любопытную находку. Вы знаете, что я имею в виду.

– Да, сэр.

Кайтчин судорожно сглотнул. Он по-прежнему выглядел встревоженным.

– Мастер Гриствуд велел мне никому ни слова не говорить об этой находке. Сказал, что я должен молчать даже под пытками или под угрозой смерти. И клянусь вам, я был нем как рыба. Скажите, то, что вчера мне рассказал этот человек, правда? Мастер Гриствуд действительно убит?

– Да, брат.

– Не называйте меня братом: я более не монах. В этой стране не осталось монахов.

– Да, конечно. Простите, это слово сорвалось у меня с языка по привычке.

Я обвел глазами церковь.

– Скажите, это все тоже собираются сносить?

– Слава богу, нет. – Лицо Кайтчина немного просветлело. – Местные жители попросили сохранить хотя бы часть церкви, дабы они могли молиться здесь. Они любят нашу церковь. И сэр Ричард не стал противиться их желанию.«Как видно, Рич решил, что после смерти настоятеля поддержка местных жителей будет ему не лишней», – отметил я про себя.

– Насколько я понимаю, вся эта история началась прошлой осенью, когда служащие Палаты перераспределения принялись разбирать церковный подвал?

– Да, – кивнул Кайтчин. – После того как наш монастырь дал согласие на добровольное уничтожение, люди из Палаты перераспределения явились сюда, дабы описать все наше имущество. Как-то раз ко мне в библиотеку зашел мастер Гриствуд. Он сказал, что в церковном подвале они обнаружили нечто странное, и спросил, не сохранилось ли в библиотеке каких-либо старинных записей, с помощью которых можно понять, что это такое.

– Церковный подвал служил вам хранилищем, не так ли?

– Да, сэр. Он очень просторный, и там в течение столетий хранилось множество всяких вещей. Каких именно, не могу вам сказать, хотя и прослужил здесь библиотекарем двадцать лет. Знаю лишь, что большей частью там складывали вышедший из употребления хлам. Мне редко доводилось спускаться в подвал, клянусь вам.

– Я вам верю, мастер Кайтчин. Прошу вас, продолжайте.

– Я попросил мастера Гриствуда показать мне эту диковинную находку. Он повел меня в церковь. Тогда она еще стояла во всей красе. Неф разрушили позднее, – вздохнул Кайтчин и бросил горестный взгляд на деревянную перегородку.

– В какой части церкви находится вход в подвал?

– Вон под той стеной.

– Давайте спустимся туда, – попросил я, сопроводив свои слова успокоительной улыбкой. – Я хочу осмотреть это место. Зажгите вновь свою свечу, мастер Кайтчин.

Дрожащими пальцами бывший монах зажег свечу и подвел нас к небольшой, обитой железом двери. Двигался он неспешно и плавно, именно так, как с юных лет приучаются ходить монахи. Дверь пронзительно заскрипела, и гулкое эхо разнесло звук под высокими церковными сводами.

Спустившись вслед за Кайтчином по каменной лестнице, мы оказались в просторном подземном помещении, тянувшемся во всю длину церкви. Там царила непроглядная тьма, воздух пропитался запахом сырости. Слабый огонек свечи выхватывал из темноты то ломаную мебель, то разбитые статуи. Один раз я чуть не наткнулся на высокое резное кресло, несомненно, некогда принадлежавшее аббату, а ныне изъеденное червями. При виде человеческого лица, внезапно выступившего из мрака, я едва сдержал крик, резко подался назад и наступил на ногу Бараку. Разглядев, что это статуя Пресвятой Девы с отбитой рукой, я устыдился собственного малодушия. Судя по мелькнувшим в темноте белым зубам Барака, мой испуг немало позабавил его.

Дойдя до дальней стены, Кайтчин остановился.

– Мастер Гриствуд привел меня сюда, сэр, – сказал он. – У этой стены стоял бочонок. Старинный деревянный бочонок, обитый железными обручами.

– Большой?

– Посмотрите сами. Здесь, на пыльном полу, до сих пор остался след.

Кайтчин наклонил свечу, и я увидел круг, отпечатавшийся на толстом слое пыли, которая покрывала каменные плиты. Судя по всему, бочонок был примерно такого размера, как те, в которых хранят вино. Достаточно вместительный, но не слишком большой. Я кивнул, и Кайтчин снова поднял свечу. Свет выхватывал из темноты лишь его изборожденное морщинами лицо, и старый библиотекарь казался призраком, лишенным тела.

– Бочонок был открыт? – уточнил я.

– Да. Рядом маялся один из служащих Палаты. У него в руках был резец, при помощи которого он свинтил крышку. Когда мы подошли, бедняга вздохнул с облегчением: видно, ожидая нас, он в одиночестве натерпелся страху. «Посмотрите-ка на эту штуковину, брат библиотекарь! – сказал мастер Гриствуд (тогда меня еще не лишили монашеского сана). – Может, вы знаете, что это такое? Только предупреждаю, оно ужасно воняет!» Мастер Гриствуд рассмеялся, а тот, второй, украдкой перекрестился, прежде чем снять с бочонка крышку.

– И что же было внутри? – спросил я.

– Темнота, – последовал ответ. – Ничего, кроме темноты, еще более густой, чем та, которая царит здесь, в подземелье. И эта темнота испускала отвратительный запах. Никогда прежде я не ощущал ничего подобного. Запах был на редкость пронзительный и в то же время сладковатый, подобный аромату гниения. У меня сразу защипало в горле, и я закашлялся.

– Да, запах был именно таким, – подал голос Барак. – Вы хорошо его описали, старина.

Кайтчин судорожно вздохнул.

– Я взял свечу, которую захватил с собой, и поднес ее к бочонку. Представьте себе: его содержимое отразило свет! Это было так удивительно, что я едва не уронил свечу в бочонок.

– Богом клянусь, вам повезло, что вы этого не сделали, – расхохотался Барак.

– Я понял, что в бочонке какая-то жидкость, и окунул в нее палец. – При этом воспоминании Кайтчин слегка вздрогнул. – Она оказалась густой и маслянистой. Какова природа этой жидкости, я не имел даже отдаленного понятия, и сказал об этом мастеру Гриствуду. Тогда он показал мне дощечку, на которой было написано имя Сент-Джона. Судя по надписи, бочонок находился в склепе более ста лет. Я сказал, что поищу в библиотеке какие-нибудь записи относительно человека по имени Сент-Джон, а также относительно этого бочонка и его содержимого. Признаюсь вам, сэр, мне хотелось выбраться отсюда как можно скорее, – сказал Кайтчин и беспокойно огляделся по сторонам.

– Я прекрасно вас понимаю, – кивнул я. – Итак, бочонок был полон темной густой жидкости. Теперь понятно, почему в древние времена это вещество называлось «темный огонь».

– Да, жидкость была темной, словно бездонные глубины ада. Мастер Гриствуд приказал своему подчиненному вновь закрыть бочонок и вместе со мной отправился в библиотеку.

– Нам тоже стоит туда подняться, – решил я. – Вижу, мастер Кайтчин, вам здесь не по себе.

– Не скрою, сэр, это так. Я бы предпочел отсюда выйти.

Мы поднялись в церковь и вышли во двор, залитый ярким солнечным светом. Стоило Кайтчину увидеть жалкие руины, в которые превратились монастырские здания, на глаза у него навернулись слезы. Глядя на старика, я предавался невеселым размышлениям. В прошлом, когда монах входил в стены монастыря, он умирал для мира, отказывался от прошлой жизни, от всех прав и притязаний. Ныне парламент принял указ, восстанавливающий бывших монахов в законных правах. В Линкольнс-Инне шутили, что лорд Кромвель «возродил монахов к жизни». Но что ожидало их в этой жизни, вот в чем вопрос.

– Идемте, мастер Кайтчин, – мягко сказал я. – Проводите нас в библиотеку.

Мы прошли через лишившийся крыши дом собраний, потом пересекли сад у дома настоятеля, где по-прежнему играли дети. Горничная, снимавшая с веревок белье, бросила на нас любопытный взгляд.

Когда мы вошли в сад, дверь дома распахнулась, и на пороге появился невысокий человек в роскошной шелковой рубашке. У меня перехватило дыхание, ибо то был сэр Ричард Рич собственной персоной. Не так давно, на торжественном собрании в Линкольнс-Инне, я имел случай быть ему представленным.

– Черт, – едва слышно пробормотал Барак и склонил голову в поклоне, так как Рич направился прямиком к нам. Я тоже поклонился, а испуганный Кайтчин последовал моему примеру.

Рич остановился напротив нас. Красивое, изящно очерченное лицо его выражало недоумение, брови сердито хмурились. Пронзительные серые глаза, казалось, хотели просверлить нас насквозь.

– Брат Шардлейк? – произнес он так, словно увидал бог весть какую диковину.

– Неужели вы помните меня, сэр? Для меня это большая честь.

– Горбуна трудно забыть, – пожал плечами Рич.

По губам его скользнула холодная улыбка, я вспомнил, что он пользуется репутацией чрезвычайно жестокого человека. Поговаривали даже, что, допрашивая еретиков, он собственными руками вздергивал их на дыбу. К моему удивлению, все три девочки бросились к нему, раскинув ручонки.

– Папа, папа! – кричали они.

– Подождите, девочки, я занят. Мэри, уведи их в дом.

Служанка поспешно выполнила распоряжение, Рич проводил детей взглядом.

– Мой маленький выводок, – снисходительно проговорил он. – Моя жена вечно ворчит, что я мало их секу. А теперь скажите, что вам понадобилось в моем саду? О, вы тоже здесь, бывший брат Бернард! Эта белая сутана идет вам куда больше, чем черное доминиканское одеяние.

– Сэр… я… – только и мог пролепетать бедный Кайтчин.

От страха язык отказывался ему повиноваться. Я пришел ему на помощь, стараясь говорить так же спокойно и невозмутимо, как и сам сэр Ричард.

– Мастер Кайтчин собирался показать нам библиотеку. Лорд Кромвель дал мне разрешение ознакомиться с ней.

– В библиотеке не осталось ни одной книги, брат Шардлейк, – усмехнулся Рич. – По моему распоряжению люди из Палаты сожгли весь этот хлам.

Сообщив это, он с насмешливой улыбкой поглядел на потупившегося Кайтчина.

– Я имел в виду здание, милорд, – уточнил я. – Мне доводилось слышать, что это здание весьма интересной архитектуры, и я хотел всего лишь…

– Уж чего-чего, а зданий в этом городе предостаточно, – усмехнулся Рич. – И по моему разумению, намного интереснее осматривать те, у которых есть крыша. Клянусь богом, брат Шардлейк, вы наверняка преуспеваете в своей корпорации. Служить лорду Кромвелю очень выгодно, не так ли? Насколько я понимаю, он вернул вам свое расположение? – Рич прищурился и вперил в меня пронзительный взгляд. – Что ж, если граф дал вам разрешение осмотреть библиотеку, я не стану чинить вам препятствий. Только будьте осторожны, а то вороны, которые свили гнезда на балках, нагадят вам на головы. Раньше здесь гадили только паписты, а теперь вот гадят птицы. Так-то, бывший брат Бернард.

Он вновь с усмешкой посмотрел на Кайтчина, который по-прежнему не поднимал головы. Рич сурово поджал губы и повернулся ко мне.

– В следующий раз, когда вам понадобится пройти через мой сад, не забудьте спросить у меня позволения, брат Шардлейк, – процедил он и, не проронив более ни слова, направился к дому.

Лишь когда за Ричем закрылась дверь, Кайтчин вышел из оцепенения и торопливо зашагал к воротам.

– Я с самого начала говорил, нам не стоит сюда ездить, – проворчал Барак. – Граф предупреждал, что Рич ничего не должен знать.

– Он ничего и не узнал, – неуверенно возразил я. – Мы ни словом не обмолвились о том, что действительно привело нас сюда.

– И все же Рич что-то заподозрил. К тому же он очень любопытен. Наверняка он сейчас наблюдает за нами из окна. Только не оглядывайтесь! Я и так это знаю.

Выйдя из сада, мы оказались на вытоптанной лужайке, которую с трех сторон окружали полуразрушенные дома.

– Библиотека там, – указал Кайтчин на одно из зданий. – Рядом с лазаретом.

Мы вошли в помещение, где прежде располагалось богатое обширное книгохранилище. Теперь полки, в несколько рядов тянувшиеся вдоль стен, были пусты, на полу валялись обрывки рукописей и обломки книжных шкафов. Я поднял глаза вверх, к потолочным перекрытиям, бросавшим на пол косые тени. Целая стая ворон, напуганных нашим появлением, с пронзительным карканьем взмыла в воздух. Запустение, царившее здесь, в библиотеке, произвело на меня даже более тягостное впечатление, чем полуразрушенная церковь. Сквозь окна с выбитыми стеклами я увидел маленький внутренний дворик с пересохшим фонтаном посередине. Во взгляде Кайтчина светилась такая безысходная скорбь, что на него больно было смотреть.

– Итак, вы пришли сюда с мастером Гриствудом и принялись за поиски, – напомнил я. – Что же вам удалось найти?

– Мастер Гриствуд попросил меня отыскать какие-нибудь упоминания о наемном солдате по имени Сент-Джон. Все бумаги и документы, принадлежавшие людям, умершим в больнице, хранились здесь, в библиотеке. Мне удалось без труда найти те, что оставил Сент-Джон, и мастер Гриствуд забрал их с собой. На следующий день он опять пришел в библиотеку и провел здесь несколько часов, просматривая книги по истории Византии. Он искал сведения о греческом огне.

– Откуда вы знаете, что его интересовал именно греческий огонь?

– Он обратился ко мне за помощью, сэр. Без меня он не смог бы отыскать нужные книги. Некоторые из них он унес с собой, да так и не вернул. Впрочем, в этом не было нужды. Вскоре все книги вытащили во двор и сожгли, как ненужный хлам. – Кайтчин горестно покачал головой. – Здесь хранилось много старинных книг, сэр. Очень редких и очень красивых.

– Что ж, сделанного не воротишь, – только и мог сказать я.

Вороны вновь подняли шум. Они кружили над нашими головами, каркая и громко хлопая крыльями.

– Что это они так переполошились? – пробормотал себе под нос Барак.

– Значит, вы помогали мастеру Гриствуду искать книги и документы, – продолжил я свои расспросы. – А сами вы в них заглядывали?

– Нет, сэр. У меня не было ни малейшего желания в них заглядывать.

Кайтчин пристально посмотрел на меня. По лицу его стекали капли пота. В помещении, лишенном крыши, было жарко, солнце припекало нам макушки.

– Чужие дела меня не касаются, сэр. Все, что я хочу, – чтобы мне позволили спокойно предаваться молитвам. – Понимаю. Вам известно, что случилось с бочонком?

– Мастер Гриствуд куда-то увез его на повозке. Он не говорил мне, куда именно, а я не спрашивал.

Кайтчин глубоко вздохнул и опустил воротник своего стихаря.

– Простите меня, сэр, но здесь так жарко… Кайтчин сделал шаг в сторону, и в то же мгновение до слуха моего донесся негромкий щелчок.

Неожиданное движение старика спасло мне жизнь. Внезапно он дернулся и испустил жалобный вопль. К своему ужасу, я увидел, как в руку бывшего библиотекаря выше локтя впилась стрела и по белому стихарю потекла алая струйка крови. Бедняга прислонился к стене, содрогаясь от боли и испуга.

Барак выхватил из ножен меч и бросился к разбитому окну. Там стоял рябой незнакомец, который преследовал нас несколько дней назад. Голубые невозмутимые глаза его были устремлены прямо на Барака. Он вставлял в свой арбалет новую стрелу. Барак, однако, был уже всего в нескольких шагах от негодяя, и тот, не успев выстрелить, бросил свое оружие и пустился наутек. Барак выскочил в окно, не обращая внимания на острые осколки стекла, торчавшие из рамы. Но злоумышленник успел добежать до монастырской стены и принялся на нее карабкаться. В несколько прыжков Барак пересек двор, однако было уже поздно – рябой перебрался через стену. Джек подбежал к стене, подтянулся на руках и, взглянув вслед негодяю, убедился, что дальнейшее преследование не имеет смысла. Тогда он спустился, вновь влез в окно и подошел к нам. Лицо его было мрачнее тучи.

Я наклонился над Кайтчином, пытаясь его успокоить. Тот скорчился на полу, зажимая рану рукой и жалобно всхлипывая. Кровь ручейками стекала меж его пальцев.

– Клянусь, сэр, я не заглядывал в эти документы, – простонал он. – Я ничего не знаю, ровным счетом ничего.

Барак присел на корточки перед Кайтчином и с удивившей меня осторожностью оторвал его руку от раны.

– Потерпите малость, старина. Дайте мне взглянуть, сильно ли вас задело, – пробормотал он. – Ничего страшного, головка стрелы вышла с другой стороны. Надо отвезти вас к хирургу, он мигом вытащит стрелу, и рана быстро заживет. Поднимите-ка руку, я попытаюсь остановить кровь.

Дрожащий Кайтчин безропотно повиновался. Барак вытащил из кармана носовой платок, сделал из него жгут и перетянул руку повыше раны.

– А теперь идем, дружище. Здесь, поблизости, живет отличный хирург, для которого вылечить такую рану – пара пустяков. Держите руку повыше.

С этими словами он помог бывшему монаху подняться на ноги.

– Кому понадобилось меня убивать? – пролепетал старик. – Я ничего не знаю, сэр, клянусь.

– Думаю, стрела предназначалась мне, – медленно произнес я. – Когда убийца выпустил ее, Кайтчин внезапно сделал шаг в сторону, и стрела досталась ему.

– Вам повезло, – заметил Барак, серьезно взглянув на меня.

Вся его обычная насмешливость исчезла.

– Господи боже, но откуда этот ублюдок узнал, что мы здесь?

– Возможно, он преследовал нас от самого дома, – предположил я.

– Мы совсем позабыли об осторожности, – угрюмо проронил Барак. – Ладно, я отведу беднягу к хирургу, а потом как следует потрясу кого надо. Думаю, наш рябой приятель больше не вернется, но на всякий случай не подходите к окну. Я скоро вернусь.

Я был так потрясен, что счел за благо повиноваться. Прислонившись к стене, я наблюдал, как Барак почти тащит на себе бледного, жалобно стонущего Кайтчина. Сердце мое так колотилось, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди, одежда насквозь промокла от пота. Тишина, стоявшая в заброшенной библиотеке, внезапно показалась мне зловещей. До дома сэра Ричарда было слишком далеко, и случись что, никто не услышит ни криков, ни призывов о помощи. Я невольно испустил тяжкий вздох. Вот уже во второй раз Кромвель подвергает мою жизнь опасности. Я взглянул на арбалет, по-прежнему валявшийся на полу, там, где его бросил злоумышленник; даже сейчас смертоносное оружие показалось мне угрожающим. Внезапный шум заставил меня вздрогнуть. Но то были всего лишь вороны, вернувшиеся в свои гнезда.

Несколько минут спустя до моего слуха донеслись голоса: Барака и чей-то еще. Затем в дверь с воплем влетел здоровенный привратник, напутствуемый толчками Джека. Несмотря на могучее сложение сторожа, Барак обращался с ним как с тряпичной куклой. Он с легкостью заломил руку парня за спину, затем дал ему пинка, так что тот волчком завертелся по комнате и рухнул на пол посреди мусора.

– Вы не имеете права! – орал привратник. – Когда в Палате узнают о ваших выходках…

– Плевать я хотел на твою Палату! – отрезал мой помощник, потом сгреб парня за одежду и вновь поставил на ноги.

Меч Барак спрятал в ножны, однако сейчас в руках его оказался наточенный кинжал, который он приставил к толстой шее привратника.

– Слушай хорошенько, жирный олух, – процедил он. – Я служу графу Эссекса, и мне дана власть действовать по собственному усмотрению. Так что, если я сочту нужным вспороть тебе глотку, я сделаю это не откладывая, понял?

Привратник судорожно сглотнул, глаза его буквально лезли на лоб от ужаса. Барак свободной рукой схватил его за волосы и повернул в мою сторону.

– В человека, который был здесь с нами, попала стрела, предназначенная вот этому господину, доверенному лицу лорда Кромвеля. Преступник мог попасть сюда одним только путем – через ворота. Значит, впустил его ты, жирная задница. Говори, ты его видел?

– Нет, – прохрипел привратник. – С чего вы взяли, что он проходил через ворота? Может, он нашел какую-нибудь лазейку и…

Барак замахнулся и со всей мочи ударил привратника в пах – тот заверещал от боли.

– Я все скажу, – простонал он. – Я все скажу…

– Так говори, не тяни… И не пытайся одурачить меня! Не на того напал.

– Вскоре после вашего приезда, сэр, к воротам подошел какой-то человек, – с трудом переведя дух, сообщил привратник. – По виду он походил на клерка, а все лицо у него изрыто оспой. В руках он вертел золотую монету. Он спросил у меня, зачем вы сюда приехали. Я сказал, что у вас здесь назначена какая-то встреча. Тогда он протянул мне монету и попросил пропустить его за ворота. Я бедный человек, сэр… я не смог устоять…

– Покажи-ка монету, ублюдок.

Привратник дрожащими пальцами полез в кошелек, висевший у него на поясе, и извлек золотую монету. Барак схватил ее и сунул в карман.

– Деньги мне очень кстати, – заявил он. – Будет чем заплатить хирургу. А ты не заметил, у этого рябого было какое-нибудь оружие? Например, арбалет? – Клянусь, никакого арбалета я не видел! – пролепетал привратник. – У него с собой была большая кожаная сумка, это правда. Но я понятия не имел, что в ней лежит.

Барак усмехнулся и выпустил привратника.

– Ладно, мешок с дерьмом, так и быть, я не буду пачкать о тебя руки. Убирайся прочь. И не вздумай никому даже словом обмолвиться о том, что здесь было. А если будешь распускать язык, лорд Кромвель мигом до тебя доберется.

При упоминании о лорде Кромвеле здоровенный привратник, казалось, съежился.

– Сэр, клянусь, я ничего не замышлял против Крама, то есть, я хочу сказать, против его светлости графа…

– Прочь! Как ты мне надоел, безмозглый олух! – взревел Барак и, схватив привратника за шиворот, угостил его напоследок крепким пинком.

Когда привратник скрылся из виду, Барак повернулся ко мне.

– Не представляю, как это я потерял бдительность и позволил рябому подойти так близко, – вздохнул он. – Не надо было считать ворон.

– Вы не можете все время быть настороже, – пожал я плечами. – Судя по всему, рябой следил за Кайтчином. Возможно, собирался разделаться с ним, так же как он разделался с Гриствудами.

– Да, похоже, он следил за Кайтчином, – кивнул Барак. – Проводив его сюда, он затаился, чтобы узнать, с кем старик намерен встретиться. А потом спрятался среди развалин церкви. Богом клянусь, шельмец знает свое ремесло. Хорошо, хоть вы целы и невредимы.

– Да, – со вздохом кивнул я и принялся очищать свою пыльную мантию.

– Я должен немедленно сообщить обо всем графу. Он сейчас в Уайтхолле. Думаю, вам лучше поехать со мной.

– Я не могу, Барак, – покачал я головой. – У меня назначена встреча с Джозефом. Я не могу ее пропустить, ведь я по-прежнему веду дело Элизабет. А после я собирался заглянуть к Гаю.

– Хорошо. Давайте встретимся у аптеки вашего приятеля, скажем, часа через четыре. А после вместе отправимся в Саутуорк, на поиски подружки Майкла. Сейчас на церковных часах девять, значит, я буду ждать вас возле аптеки в час.

– Договорились.

– Помните о том, что вам угрожает опасность, – предупредил Барак, с сомнением поглядев на меня. – Вы уверены, что вам стоит разъезжать по городу в одиночестве?

– Господи боже, Барак, я сумею за себя постоять, – раздраженно проворчал я. – Если мы будем повсюду ездить вместе, словно пришитые друг к другу, мы потеряем пропасть времени. Давайте не будем тратить его на пустые разговоры, – добавил я более мягким тоном. – Мы можем вместе проехать через Чипсайд.

Барак кивнул, но в глазах его по-прежнему металась тревога. Я думал о том, что скажет Кромвель, узнав, что сегодня едва не произошло третье убийство.

ГЛАВА 15

Мы уже подъезжали к Элдергейту, когда Барак заговорил вновь.

– Зря мы сунулись в этот монастырь, – сердито бросил он. – Чего мы добились, скажите на милость? Из-за нас этого старого олуха едва не отправили на тот свет, а Рич насторожился.

– Этот человек с арбалетом преследовал Кайтчина, он так или иначе намеревался его застрелить. Убийца не хотел, чтобы библиотекарь что-нибудь рассказал нам.

– Да старикан ничего и не знал толком, – пробурчал Барак. – Я же говорю, мы ничего не добились.

– Я бы так не сказал. Мы получили подтверждение того, что греческий огонь был открыт именно так, как рассказал Гриствуд лорду Кромвелю. Все, что он говорил о бочонке с загадочной жидкостью и о старинной формуле, – чистая правда.

– Значит, вы наконец в это поверили. Что ж, тогда мы действительно продвинулись вперед, – саркастически заметил Барак.

– Когда я изучал законы, один из моих учителей часто повторял, что существует вопрос, ответ на который не изменяется, какое бы дело нам ни довелось расследовать, – заметил я. – Вопрос этот звучит так: «Какие обстоятельства наиболее важны для расследования?»

– И каков же ответ?

– Все. Когда распутываешь дело, необходимо учитывать все обстоятельства без исключения. Прежде чем приступить к дознанию, необходимо выяснить все факты, все предшествующие события. Вчера, на заброшенной пристани, и сегодня, в монастыре, я немало узнал, хотя едва не поплатился за это жизнью. Зато теперь в моих руках несколько нитей, и, надеюсь, разговор с Гаем поможет мне отобрать наиболее важные из них.

В ответ Барак молча пожал плечами, всем своим видом давая понять, что по-прежнему считает нашу поездку пустой и к тому же чрезвычайно опасной тратой времени. Мы ехали молча, и я размышлял о том, что опасность нависла над всеми, кто знает о греческом огне, – над Марчмаунтом, Билкнэпом и леди Онор.

– Мне придется рассказать графу о том, что Рич видел нас в монастыре, – прервал молчание Барак. – Это известие его вряд ли обрадует.

– Не сомневаюсь, – заметил я, прикусив губу. – Меня очень тревожит то, что все трое подозреваемых связаны с наиболее влиятельными и могущественными вельможами этой страны. Марчмаунт близко знаком с Норфолком, Билкнэп, несомненно, имеет общие дела с Ричем. Что касается леди Онор, она, похоже, пользуется покровительством едва ли не всех сильных мира сего. Но какая связь может существовать между Ричем и Билкнэпом? – добавил я, нахмурившись. – Я уверен, что Билкнэп что-то скрывает.

– Это еще надо выяснить, – пробурчал Барак. Мы въехали на Чипсайд.

– Я вас покидаю, – заявил мой спутник. – Встретимся в час дня в аптеке старого мавра.

Он свернул на юг, в Сити, а я двинулся через Чипсайд. Проезжая между лавками, где кипела оживленная торговля, я постоянно озирался по сторонам.

«Разумеется, никто не решится напасть на меня в таком людном месте, – убеждал я себя. – В густой толпе преступнику невозможно скрыться, его моментально схватят».

Однако же, заметив невдалеке констеблей с дубинками, я вздохнул с облегчением. Повернув на Уолбрук, я оказался в окружении пышных особняков, принадлежавших богатым купцам. Впереди взад-вперед по улице прогуливался Джозеф. Мы пожали друг другу руки, и я отметил, что вид у него утомленный и обеспокоенный.

– Сегодня утром я навестил Элизабет, – сообщил он, печально покачав головой. – Бедная девочка по-прежнему ничего не говорит и тает на глазах.

Он пристально взглянул на меня.

– Я вижу, мастер Шардлейк, вы тоже чем-то расстроены.

– Новое дело, которое я расследую, доставляет мне немало хлопот, – сообщил я с глубоким вздохом. – Что ж, думаю, настала пора встретиться с семьей вашего брата.

– Я готов, сэр, – сказал Джозеф, решительно выдвинув вперед челюсть.

«Хотел бы я разделять подобную решимость», – вздохнул я про себя.

Ведя Канцлера за поводья, я вслед за Джозефом вошел во двор роскошного нового дома. На наш стук в парадную дверь вышел высокий темноволосый малый лет тридцати, одетый в тонкую белую рубашку и новую кожаную куртку без рукавов. Увидев нас, он пренебрежительно вскинул брови.

– О, это вы! Сэр Эдвин говорил, что вы зайдете сегодня.

Столь бесцеремонное обращение заставило Джозефа залиться краской.

– Он дома, Нидлер?

– Да.

Наружность дворецкого произвела на меня не слишком благоприятное впечатление. Выражение его широкого, обрамленного длинными черными волосами лица свидетельствовало о хитрости и коварстве; костистое плотное тело начинало обрастать жирком.

«Наглости и дерзости этому парню не занимать», – решил я про себя, чувствуя, как в душе поднимается волна раздражения.

– Не будете ли вы столь любезны поставить мою лошадь в конюшню? – осведомился я подчеркнуто, вежливым тоном.

Дворецкий позвал мальчика-слугу и приказал ему увести лошадь, а сам провел нас через просторный холл и поднялся по широкой лестнице, на перилах которой были вырезаны изображения геральдических животных. Мы вошли в богато обставленную гостиную, стены которой сплошь покрывали гобелены. В окно был виден сад, достаточно большой для городского дома. Я разглядел ухоженные цветочные клумбы и посыпанные гравием дорожки, ведущие к лужайке; трава на ней пожелтела от недостатка влаги. Под старым развесистым дубом стояла скамья, а рядом – круглый кирпичный колодец, покрытый запертой на замок крышкой. В комнате, сидя в мягких креслах, нас ожидали четверо членов семьи. Все были одеты в черное, что меня очень удивило, ибо со дня смерти Ральфа миновало почти две недели и срок глубокого траура истек. Сэр Эдвин Уэнтворт остался в своей семье единственным мужчиной. Увидев его вблизи, я сразу же отметил разительное сходство с Джозефом, которое проявлялось не только в чертах пухлого румяного лица, но и в присущих обоим несколько суетливых манерах. Взгляд его, устремленный на меня, полыхал откровенной неприязнью.

Чуть в стороне сидели две его дочери; взглянув на них, я убедился, что рассказы Джозефа о красоте его племянниц вполне соответствовали истине. Природа наградила сестер нежнейшей молочно-белой кожей и густыми белокурыми волосами, которые свободно падали на плечи. Глаза у обеих были на редкость огромные, ярко-василькового цвета. Девушки занимались вышиванием, однако при нашем появлении одновременно воткнули иголки в подушечки и одарили меня быстрыми, застенчивыми улыбками. После этого сестры вновь потупились и, как положено благовоспитанным юным леди, замерли в изящных позах, сложив на коленях ослепительно белые руки.

Третья женщина, находившаяся в комнате, составляла с юными леди разительный контраст. Матушка Джозефа сидела в своем кресле прямо, словно аршин проглотила; седые волосы были убраны под черный чепец, руки, покрытые синими прожилками вен, опирались на набалдашник трости. Она отличалась крайней худобой, кости, казалось, просвечивали сквозь бледную, истончившуюся кожу лица, изборожденного сетью морщин и рубцов, оставшихся после оспы. Морщинистые веки почти полностью прикрывали ее мутные глаза. Эта жалкая фигура могла бы вызвать только сострадание, однако с первого взгляда чувствовалось, что она обладает над своими домочадцами непререкаемой властью.

Именно старуха первой нарушила молчание, повернув ко мне голову.

– Это тот самый законник? – изрекла она с ощутимым деревенским акцентом, обнажив крупные белоснежные, как жемчуг, зубы.

«Зубы-то наверняка вставные», – подумал я и невольно вздрогнул, ибо подобная попытка обмануть природу, используя зубы мертвецов, прикрепленные к челюсти деревянной пластиной, представлялась мне отвратительной.

– Да, матушка, – ответил Эдвин и бросил на меня злобный взгляд.

По губам старухи скользнула кривая улыбка.

– А, искатель правды. Подойдите сюда, господин законник, я хочу понять, как вы выглядите.

Она подняла унизанную кольцами руку, сухую, как птичья лапа, и я догадался, что она хочет ощупать мое лицо. Слепые зачастую поступают так с незнакомыми людьми, точнее, с теми из них, кто стоит ниже их на общественной лестнице. Со стороны женщины, которая некогда была женой простого фермера, то была явно излишняя вольность, однако я счел за благо повиноваться, медленно приблизился к креслу старухи и наклонился. Глаза всех собравшихся устремились на меня, а пальцы мистрис Уэнтворт быстро, с неожиданной мягкостью скользнули по моей голове и лицу.

– Да он гордец, – пробормотала она. – И наверняка склонен к меланхолии.

Руки ее спустились ниже и скользнули по моим плечам.

– Ага, он притащил с собой сумку с книгами. Она мгновение помолчала и добавила:

– Мне сказали, что вы горбун.

Я глубоко вздохнул, решая, пытается ли старуха меня унизить или же в силу преклонного возраста не утруждает себя деликатностью.

– Так оно и есть, сударыня, – ответил я. Старуха улыбнулась, обнажив свои деревянные челюсти.

– Что ж, можете утешаться тем, что лицо у вас незаурядное, – изрекла она. – Вы ведь библейский христианин, не так ли? Я слыхала, вы служили самому графу Эссекса, Господь да защитит его от всех врагов и напастей.

– Да, я имел честь исполнять поручения лорда Кромвеля.

– Эдвин никогда не допустил бы, чтобы порог этого дома переступил папист. Он позволяет девочкам читать книги религиозного содержания и даже настаивает, чтобы они изучали Библию. По моему разумению, это уж чересчур.

Она махнула рукой в сторону старшего сына и заявила не терпящим возражений тоном:

– Ты ответишь на все его вопросы, Эдвин. Расскажешь все, что знаешь. И вы тоже, девочки.

– Матушка, но мне кажется, нам стоит пощадить чувства Сабины и Эйвис, – умоляющим голосом возразил Эдвин.

– Нет, – отрезала старуха. – Девочки тоже ответят на все вопросы.

Дочери сэра Эдвина устремили на бабушку совершенно одинаковые синие глаза. Несомненно, они, подобно своему отцу, находились у старухи в полном подчинении.

– Мы должны покончить с этим делом, – заявила мистрис Уэнтворт. – Вы не можете себе представить, мастер Шардлейк, каким несчастьем для нашей маленькой семьи стала смерть Ральфа от руки Элизабет. Три недели назад все мы были счастливы и полны радостных ожиданий. Вы видите сами, в каком унынии мы пребываем сейчас. Джозеф принял сторону убийцы, и это сделало наше горе еще более безысходным. Я не хочу говорить о чувствах, которые мы испытываем к Джозефу. Скажу лишь, что сегодня он в последний раз переступил порог этого дома.

Старуха говорила спокойно, размеренно, даже не поворачивая головы в сторону своего младшего сына. Джозеф, подобно провинившемуся ребенку, потупил голову.

«Какой же смелостью надо обладать, чтобы выказать неповиновение этой старой карге», – подумал я.

– Насколько я понимаю, – осведомился сэр Эдвин глубоким и звучным голосом, чрезвычайно напоминающим голос его брата, – в случае, если вы решите, что Элизабет виновна, вы откажетесь представлять ее интересы в суде? Ведь именно таковы правила вашего ремесла?

– Это не вполне так, сэр, – осторожно возразил я. – Я откажусь представлять ее интересы лишь тогда, когда буду располагать неопровержимыми доказательствами ее вины. В таком случае отказаться от защиты преступницы – моя обязанность. Вы позволите мне рассказать о том, каким образом я сам представляю это прискорбное происшествие? – спросил я после небольшой паузы.

– Да, разумеется.

Я перечислил все известные мне обстоятельства: сестры погибшего мальчика услышали пронзительный крик, выглянули в окно и выбежали в сад. Нидлер выбежал вслед за ними и обнаружил в колодце тело Ральфа. Повторяя все подробности, я искренне сожалел о том, что юные девушки вынуждены переживать эту жуткую историю еще раз. Они обе сидели, опустив головы, с непроницаемыми и безучастными лицами.

– Насколько я понимаю, никто не видел, как Элизабет бросила мальчика в колодец, – заключил я. – Мне представляется вполне вероятным, что он упал туда сам.

– Тогда почему она ничего не сказала в свое оправдание? – проскрежетала старуха.

– Потому что знала: во время дознания правда так или иначе выйдет наружу и все ее ухищрения ни к чему не приведут, – с неожиданной яростью выпалил сэр Эдвин. – Разумеется, это она убила Ральфа! Вы сомневаетесь в ее виновности, сэр, потому что, в отличие от нас, не имели возможности наблюдать за ней в течение девяти месяцев. Вы не знаете, какая это злобная, завистливая и порочная душа!

Старуха наклонилась вперед и предостерегающе опустила иссохшую руку на ладонь сына; он откинулся на спинку кресла, сердито отдуваясь. – Возможно, вы сообщите мне какие-нибудь новые подробности? – невозмутимо произнес я. – Пока я могу судить о случившемся лишь по рассказу Джозефа.

Сэр Эдвин метнул на брата гневный взгляд.

– Все, что могу я сказать про эту особу, – она была дерзка, непочтительна и склонна к вспышкам ярости, – процедил он. – Да, несмотря на ее юный возраст, ей были присущи все эти отвратительные качества.

– Она проявляла столь дурные наклонности с первых дней пребывания в вашем доме?

– Едва появившись здесь после похорон моего брата, она поразила нас своим угрюмым и неприветливым нравом. Мы понимали, что она потеряла семью и дом, и были готовы многое ей простить. Я был полон желания разделить с ней все, что я имею, а я далеко не бедный человек, можете мне поверить. Впрочем, приехав в Лондон, я был не богаче, чем теперь Джозеф, – добавил сэр Эдвин и, несмотря на свою печаль и досаду, гордо выпятил грудь. – Я объяснил девочкам, что они должны относиться к Элизабет со всей возможной благожелательностью, обучать ее игре на лютне и спинете, брать с собой в гости. Они всячески старались завоевать ее расположение, но все их усилия остались тщетными. Расскажи сама, Сабина.

Старшая из сестер подняла голову и устремила на меня взгляд своих огромных кукольных глаз.

– Элизабет была очень груба с нами, сэр, – негромко произнесла она. – Говорила, что найдет занятие поинтереснее, чем вышивать или трепать струны.

– Мы пытались познакомить ее со своими друзьями, – добавила Эйвис. – Брали с собой на званые вечера, знакомили с молодыми джентльменами. Но после нескольких визитов она сказала, что никуда больше не поедет и все наши знакомые – самодовольные и напыщенные идиоты.

– Мы делали все, чтобы с ней подружиться, сэр, – с пылом заверила Сабина. – Но она нас отталкивала.

– Я могу это подтвердить, – изрекла их бабушка. – Эти добрые девочки сделали все, что в их силах.

Я вспомнил рассказы Джозефа о пристрастии Элизабет к чтению, о ее любви к деревенской жизни. Несомненно, девушка обладала независимым нравом и ничуть не походила на своих кузин. Что касается Сабины и Эйвис, их интересы, как нетрудно было догадаться, ограничивались исключительно нарядами и рукодельем. Несомненно, обе юные леди видели перед собой одну-единственную цель – удачное замужество.

– Она едва разговаривала с нами, – с обидой добавила Эйвис.

– Да, она целыми днями сидела в своей комнате, – кивнула Сабина.

– У нее была собственная комната?

Это обстоятельство меня удивило. Как правило, даже в состоятельных семействах незамужние девушки помещаются в общей спальне.

– Дом у меня просторный, – с гордостью изрек сэр Эдвин. – Так что я могу предоставить отдельные комнаты всем членам семьи. И Элизабет не стала исключением.

– Она бы ни за что не согласилась разделять с нами комнату, – заявила Сабина. – Скоро дошло до того, что она и видеть нас не желала. Если кто-нибудь из нас заходил к ней, она кричала, чтобы ее оставили в покое.

Девушка всхлипнула и едва слышно пробормотала:

– И иногда… она называла нас нехорошими словами.

– Да, она пренебрегала всеми существующими приличиями, – вставил сэр Эдвин. – Вела себя отнюдь не так, как приличествует девушке из хорошей семьи.

Старуха подалась вперед, и все взгляды вновь устремились на нее.

– Ненависть, которую Элизабет питала к нам, день ото дня становилась все более очевидной, – сообщила она. – За столом она не удостаивала нас даже словом. В конце концов заявила, что предпочитает обедать в своей комнате, и мы не стали этому противиться. Ее присутствие за столом было слишком тягостным для всех. Видите ли, мастер Шардлейк, слепые особенно чувствительны к окружающей их атмосфере, и я ощущала, как воздух вокруг Элизабет потемнел от ненависти. Она носила ненависть к приютившей ее семье в своей злобной душе.

– Однажды Элизабет меня ударила, – пожаловалась Сабина. – С приходом теплых дней она частенько сидела на скамейке в саду в полном одиночестве. Как-то раз, когда она сидела там и читала книгу, я подошла к ней и спросила, не поедет ли она с нами за город собирать цветы. И тут она захлопнула книгу и принялась бить меня по голове, осыпая ужасными словами. Я едва от нее убежала.

– Я собственными глазами наблюдал эту дикую сцену, – подтвердил сэр Эдвин. – Из окна своего кабинета я видел, как Элизабет набросилась на мою бедную дочь. После этого я велел ей отправиться в свою комнату и оставаться там до конца дня. Я должен был догадаться, что наказание, даже столь ничтожное, приведет к новой вспышке ярости. О, как я виню себя за недостаток предусмотрительности.

Неожиданно Эдвин уронил голову на руки.

– Мой Ральф, мой мальчик… – Голос его прервался. – Я видел, как он лежал здесь, мертвый, неподвижный.

Он несколько раз всхлипнул, и сердце мое болезненно сжалось.

Девушки вновь потупили взоры, пергаментное лицо старухи приняло скорбное выражение.

– Вы заставили нас вновь пережить те ужасные мгновения, мастер Шардлейк, – с укором произнесла она. – Сохраняй твердость духа, сын мой, – обратилась старуха к сэру Эдвину. – Расскажи ему о том, как Элизабет относилась к Ральфу.

Сэр Эдвин вытер лицо носовым платком, злобно сверкнул глазами на Джозефа, который, казалось, сам был близок к слезам, а потом перевел взгляд на меня.

– Я полагаю, поначалу Ральф вызывал у Элизабет большую симпатию, чем мои дочери, – произнес он. – Подобно ей, бедный мой мальчик был своенравен и не всегда считал нужным слушаться старших. Ему было приятно, что у него появилась новая сестра, и он всячески пытался завоевать ее дружбу. Как я уже сказал, поначалу они неплохо ладили: несколько раз вместе гуляли за городом, частенько играли в шахматы. А потом Элизабет прониклась к мальчику такой же неприязнью, как и ко всем нам. Как-то вечером, перед обедом, примерно через месяц после ее приезда, мы сидели в гостиной. Помню, Ральф попросил Элизабет сыграть с ним партию в шахматы. Она согласилась, хотя и с явной неохотой. Мальчик скоро начал выигрывать, ведь сообразительности ему было не занимать. Он взял слона Элизабет и произнес что-то вроде: «Ну, теперь этот слон не будет больше топтать моих солдат. Теперь я с ним разделаюсь». И тут вдруг Элизабет завопила как сумасшедшая, вскочила, опрокинула доску и изо всех сил ударила Ральфа по голове. Бедный мальчик залился слезами, а она убежала в свою комнату.

– Да, то был весьма неприятный случай, – проронила старуха.

– После этого мы посоветовали Ральфу держаться подальше от злобной девчонки, – продолжал сэр Эдвин. – Но мальчик любил проводить время в саду, как и Элизабет, которая постоянно сидела там с книгой. И он не желал отказываться от своих привычек. – Говорят, Элизабет лишилась рассудка, – процедила старуха. – Если она по-прежнему будет молчать, никто не узнает, почему она набросилась на мальчика в тот злополучный день, когда они оба сидели у колодца. Но я одно могу сказать с уверенностью: всеми ее поступками руководила зависть. Она буквально изводилась от зависти, сознавая, что ее кузины превосходят ее и по красоте, и по воспитанию. Она видела, что дом наш куда богаче и красивее дома ее родителей, и это пробуждало в ней злобу.

Старуха повернулась ко мне и веско проговорила:

– Я лучше всех других понимала, что творится у нее на душе, ощущала, как ненависть затмевает все прочие ее чувства. Ведь я все время сижу дома, в то время как Эдвин часто ездит по делам в Сити, а девочки проводят время в гостях.

Она помолчала и добавила с тяжким вздохом:

– Итак, мастер Шардлейк, вы знаете все о постигшем нас несчастье. И теперь вы по-прежнему сомневаетесь, что Элизабет столкнула Ральфа в колодец?

– В тот день вы были дома, сударыня? – спросил я, избегая прямого ответа.

– Да, я была в своей комнате. Нидлер вбежал ко мне и сообщил о случившемся. Это я приказала ему спуститься в колодец. И когда он поднял оттуда бедного Ральфа, я провела рукой по его лицу и поняла, что наш милый мальчик мертв.

При этих словах старуха взмахнула в воздухе иссохшими пальцами, словно вновь коснулась лица погибшего внука. Суровые черты ее на мгновение смягчились.

Я повернулся к девушкам.

– Юные леди, вы тоже полагаете, что вашего брата убила Элизабет?

– Да, сэр, – кивнула Эйвис.

– Я молю Господа о том, чтобы это оказалось неправдой, – добавила Сабина.

Она провела рукой по глазам и повернулась к старухе.

– Бабушка, перед глазами у меня все расплывается, – пожаловалась она. – Может, мне нельзя пользоваться белладонной?

– Не стоит отказываться от такого хорошего средства, дитя мое. Белладонна расширяет зрачки и делает твои глаза еще прекраснее. Думаю, тебе следует уменьшить дозу, только и всего.

Я с осуждением взглянул на старуху. Мне доводилось слышать, что капли белладонны применяются для расширения зрачков, и я всегда удивлялся безрассудству женщин, использующих столь опасную отраву.

Поразмыслив несколько мгновений, я поднялся и произнес:

– С вашего разрешения, я хотел бы осмотреть комнату Элизабет и сад, где произошла трагедия. Это займет всего несколько минут.

– Я полагаю подобный осмотр совершенно излишним, – попытался возразить сэр Эдвард, но мать прервала его.

– Пусть Нидлер его проводит, – приказала она. – Джозеф пусть тоже идет с ними. После того как мастер Шардлейк осмотрит все, что ему требуется, Джозеф должен уйти вместе с ним.

– Матушка, – умоляюще пробормотал Джозеф и сделал несколько шагов к креслу старухи.

Она еще крепче вцепилась в свою палку, и в какое-то мгновение мне даже показалось, что старуха хочет ударить непокорного сына. Но она всего лишь демонстративно отвернулась. Джозефу ничего не оставалось, кроме как отступить назад. Сэр Эдвин вновь метнул на него злобный взгляд и позвонил в колокольчик. Дворецкий появился тут же.

«Видимо, подслушивал у дверей», – мелькнуло у меня подозрение.

Он отвесил хозяину низкий поклон.

– Нидлер, – угрюмо проронил сэр Эдвин, – мастер Шардлейк желает осмотреть комнату, в которой жила Элизабет, и сад. Покажи ему то, что он требует, а потом проводи до дверей.

– Да, сэр, – подобострастно откликнулся Нидлер. – Повар просил узнать, желаете ли вы, чтобы сегодня к ужину он приготовил черных дроздов.

– Хорошо, только пусть на этот раз не кладет слишком много соуса, – подала голос старуха.

– Я передам ему, сударыня.

Ни сэр Эдвин, ни его матушка не сочли нужным проститься со мной; юные леди, по обыкновению, опустили глаза долу. Впрочем, я успел заметить, как Сабина бросила на Нидлера быстрый взгляд и залилась румянцем.

«Неужели она неравнодушна к этому наглецу?» – подивился я про себя; впрочем, чувства молодых девушек бывают так прихотливы.

Пропустив нас вперед, дворецкий с шумом захлопнул дверь гостиной. Завершив тягостный визит, я вздохнул с облегчением. Джозеф был бледен как полотно. Нидлер вопросительно посмотрел на меня.

– Насколько я понял, сэр, вы хотите осмотреть комнату убийцы?

– Я хочу осмотреть комнату особы, обвиняемой в убийстве, – отрезал я ледяным тоном. – Советую вам осторожнее выбирать выражения, любезный.

Нидлер пожал плечами и двинулся вверх по лестнице. Оказавшись на втором этаже, он отпер одну из дверей и пропустил нас в комнату.

Сколь бы неприязненными ни были отношения между Элизабет и прочими обитателями дома, комнату ей отвели превосходную. Вся мебель: кровать с балдахином и пуховой периной, туалетный столик с зеркалом, вместительный платьевой шкаф – отличалась изяществом и удобством. Пол покрывали тонкие тростниковые циновки, распространявшие легкий приятный запах. Подойдя к книжной полке, я с удивлением прочел названия стоявших там книг: «Смирение христианина» Тиндэла, Новый Завет по-английски, несколько богословских трактатов, таких как «Замок благочестия», латинские сочинения Вергилия и Лукиана. Подобный выбор свидетельствовал о развитом и взыскательном уме.

– Элизабет очень набожна? – спросил я у Джозефа.

– Подобно всем Уэнтвортам, она является убежденной христианкой. И чтение религиозных книг – ее излюбленное занятие.

Я взял с полки Евангелие. Судя по потрепанному виду книги, Элизабет часто обращалась к ней.

– Она много говорила на религиозные темы? – осведомился я у Нидлера.

Он пожал плечами.

– Нет. Никогда. Но возможно, она сожалела о собственных грехах, сознавала, что осквернила свою душу ненавистью, и обращалась за помощью к Господу.

– Судя по всему, помощи она так и не дождалась, – заметил я.

– Возможно, помощь еще придет, – пробормотал Джозеф.

– А служанка у Элизабет была? – продолжал я расспрашивать. – Какая-нибудь женщина помогала ей умываться и одеваться?

– Она отказалась от помощи служанок, сэр, – сообщил Нидлер, презрительно вскинув бровь. – Заявила, что служанки над ней смеются.

– А они действительно над ней смеялись?

– Может, иногда позволяли себе улыбнуться – уж больно странно она себя вела.

– А где Гриззи? – неожиданно спросил Джозеф и указал на стоявшую в углу комнаты корзинку, наполненную соломой. – Это кот Элизабет, – пояснил он. – Она привезла его с собой из родительского дома.

– Кот куда-то убежал, – ответил Нидлер.

– Кот совсем старый и наверняка спрятался, чтобы умереть, – с грустью произнес Джозеф. – Элизабет была очень к нему привязана.

«Значит, она лишилась общества своего единственного друга», – отметил я про себя.

Открыв шкаф, я обнаружил там множество аккуратно развешанных платьев. После этого я решил, что больше нам нечего делать в спальне, и мы вышли прочь. Нежный аромат тростниковых циновок, казалось, преследовал меня.

«Тому, кто привык к подобному благоуханию, особенно тягостно переносить зловоние Ньюгейтской тюрьмы», – пронеслось у меня в голове.

Нидлер провел нас в холл, открыл заднюю дверь, и мы очутились в саду. Залитый солнечным светом, сад дышал покоем и безмятежностью, насекомые деловито гудели над цветочными клумбами. Мы прошли по лужайке, ощущая, как сухая трава хрустит под ногами. Остановившись у колодца, Нидлер показал на скамейку, стоявшую в тени дуба.

– Вот здесь она и сидела, когда я выбежал в сад, услышав крики барышень, – сообщил он. – Мистрис Сабина и мистрис Эйвис бегали вокруг колодца, размахивая руками. «Помогите, помогите! – крикнула мне мистрис Сабина. – Элизабет столкнула Ральфа в колодец!»

– А Элизабет на это ничего не сказала? Не попыталась оправдаться?

– Она сидела молча, опустив голову, и взгляд ее полыхал злобой, – ответил Нидлер.

Я подошел к колодцу. Джозеф предпочитал держаться в некотором отдалении. Колодец закрывала круглая деревянная крышка, прикрепленная висячим замком к железному обручу.

– Крышка выглядит совсем новой, – заметил я.

– Да, сэр. Хозяин приказал приделать ее на прошлой неделе. К сожалению, слишком поздно. Возможно, отдай он такой приказ раньше, несчастья удалось бы избежать.

– Я хочу заглянуть в колодец. У вас есть ключи?

– Сэр Эдвин распорядился выбросить ключи от замка прочь, – бесстрастно изрек дворецкий. – Никто и никогда больше не будет использовать этот колодец. Вода в нем отравлена уже много лет. Правда, когда я туда спустился, воды почти не было. Весна в этом году выдалась засушливая, и колодец пересох.

Я наклонился над крышкой. Между деревянной поверхностью и обручем оставался зазор шириной примерной в дюйм. Я наклонился еще ниже и тут же подался назад, так как в ноздри мне ударил отвратительный гнилостный запах. Я вспомнил рассказы Джозефа о том, что от тела Ральфа разило тухлым мясом. Обернувшись, я увидел, что Джозеф опустился на скамью под деревом и не сводит глаз с окна гостиной, которую мы недавно покинули. Как видно, сознание того, что в семье он стал отверженным, глубоко уязвило его душу. Я перевел взгляд на Нидлера, который стоял рядом, по-прежнему невозмутимый и безучастный.

– Из колодца исходит сильная вонь, – заметил я.

– Я уже говорил вам: вода в нем отравлена.

– И когда вы спускались туда, там пахло так же отвратительно?

– Разумеется, – пожал плечами дворецкий. – Но мне было не до запахов. Я пытался нащупать в темноте тело бедного мастера Ральфа и боялся, как бы не оборвалась веревочная лестница. Сэр, если вы увидели все, что хотели, позвольте проводить вас. Я должен наблюдать за приготовлением обеда. Пораженный подобной дерзостью, я вперил в наглеца недоуменный взгляд, но потом растянул губы в улыбке.

– Да, благодарю вас. Я видел все, что мне было необходимо.

– Вы ничего не хотите передать через меня хозяину? – осведомился дворецкий, недовольно прищурившись. – Возможно, теперь вы убедились, что Элизабет виновна, и откажетесь ее защищать?

– Если мне понадобится что-нибудь сообщить вашему хозяину, я обойдусь без вашего посредничества, Нидлер, – отрезал я. – Идемте, Джозеф, нам пора.

Джозеф устало поднялся со скамьи и вслед за мной прошел в холл. Нидлер распахнул парадную дверь, и мы оказались на улице. Процедив, что прикажет слуге привести мою лошадь, дворецкий с шумом захлопнул дверь. Мы остались ждать на ступеньках. Джозеф устремил на меня взгляд, полный тревоги и печали.

– Теперь вы, подобно моей матери и брату, уверены в том, что Ральфа убила Элизабет? – осведомился он дрожащим голосом.

– Напротив, Джозеф. Я все более убеждаюсь в том, что она невиновна, – возразил я и добавил, нахмурившись: – В этом доме что-то не так.

– Моя мать – удивительная женщина. Твердости ее характера могут позавидовать многие мужчины. В молодости она была очень хороша собой, хотя, глядя на нее сейчас, это трудно представить. Эдвин всегда был ее любимчиком. А меня она считала тупым и недалеким малым, годным лишь на то, чтобы управлять фермой.

– Вы проявили настоящее мужество, взяв сторону Элизабет, – сказал я, ободряюще коснувшись его руки.

– Мне это было нелегко.

– Я понимаю. Скажите, раньше, в детстве, Элизабет обнаруживала какие-либо признаки злобного и вспыльчивого характера?

– Нет, сэр. Никогда. До того как попасть в этот дом, она была весела и счастлива.

– Любопытно, что всякий раз, когда кто-нибудь из членов семьи пытался к ней приблизиться, это вызывало у нее вспышку ярости. Более всего она хотела, чтобы ее оставили в одиночестве.

На несколько мгновений я погрузился в задумчивость, а потом заявил:

– Джозеф, я думаю, разгадка тайны скрыта на дне колодца.

– Что вы имеете в виду?

– Пока сам не знаю. Но помните, вы сами рассказывали, что тело Ральфа испускало отвратительный запах. И сейчас, наклонившись к колодцу, я ощутил сильное зловоние. Можно предположить, что виной тому – стоячая гниющая вода. Однако Нидлер сказал, что воды в колодце почти не осталось.

Помедлив в нерешительности, я добавил:

– Думаю, в колодце скрывается еще одно тело. Мертвое тело.

У Джозефа глаза полезли на лоб от изумления.

– Мертвое тело? Но откуда оно там взялось?

– Понятия не имею. Сам не знаю, почему подобная мысль пришла мне в голову. Все это необходимо хорошенько обдумать, – сказал я, вновь коснувшись его руки.

– Боже милостивый, что нас всех ждет! Взглянув на церковные часы, я увидел, что уже первый час, и заторопился.

– Простите, друг мой, но я вынужден вас оставить. На час дня у меня назначена другая встреча, которую я никак не могу пропустить. Я подумаю, какой шаг нам следует предпринять теперь. В случае необходимости я могу найти вас в тех же меблированных комнатах?

– Да, я останусь в городе, пока дело не разрешится, – твердо ответил Джозеф.

– А как же ваша ферма?

– Я договорился с соседом, и он обещал присмотреть за работниками. С этой проклятой засухой хорошего урожая ждать не приходится. Но даже если я буду сидеть в Эссексе безвылазно, дождей от этого не прибавится, верно?

Из-за угла дома вышел мальчик, ведущий за поводья Канцлера. Маленький конюх выжидающе посмотрел на меня, и я дал ему фартинг, затем прикрепил к седлу сумку с книгами.

– Я пришлю вам записку, Джозеф, и очень скоро. Джозеф пожал мне руку и направился по Уолбрук-роуд. Я проводил его глазами; в этой массивной, крупной фигуре ощущалась какая-то странная неуверенность. Что ж, подобное чувство мне знакомо. Я взобрался в седло и двинулся к аптеке Гая. Проезжая по улицам, я заметил в толпе какого-то высокого бледнолицего человека, и сердце мое испуганно сжалось. Но это был всего лишь незнакомый мне прохожий, спешивший по своим делам. Слегка вздрогнув, я направил лошадь на юг.

ГЛАВА 16

Подъехав к аптеке Гая, я огляделся по сторонам, но нигде не заметил лошади Барака. Удивляясь тому, что его беседа с Кромвелем затянулась так долго, я привязал Канцлера к ограде и вошел в дом.

Гай сидел за столом и толок в ступке какие-то лекарственные травы. Завидев меня, он удивленно вскинул голову.

– Добрый день, Мэтью. Не ожидал увидеть вас сегодня.

– Гай, мне надо кое-что у вас узнать. К тому же я назначил здесь встречу одному своему знакомому. Насколько я вижу, он еще не появлялся. К вам еще не заглядывал молодой парень с каштановыми волосами и наглой ухмылкой?

– Нет, такого я не видел, – покачал головой Гай. – Сегодня я все утро не выходил из лавки, занимался травами. Что, эта встреча связана с делом Уэнтвортов? Как прошло заседание суда?

– Нам удалось добиться отсрочки приговора. Как раз сейчас я был в доме Уэнтвортов, беседовал со всеми членами семейства. Но с вами, Гай, я хотел поговорить по совершенно другому поводу. Мне очень неловко, что я не могу выполнить своего обещания и пригласить вас на обед, но на меня только что взвалили еще одно срочное дело. С этими двумя расследованиями столько хлопот, что я буквально не имею ни одной свободной минуты.

– Не переживайте из-за пустяков, Мэтью. Мы еще успеем пообедать вместе.

– Гай сопроводил свои слова приветливой улыбкой, но я знал – он страдал от одиночества и радовался возможности побывать у меня дома. Необычная внешность бывшего монаха служила причиной того, что многие люди сторонились этого человека, и приглашения в гости он получал чрезвычайно редко. Слегка поморщившись от боли в спине, я снял с плеча тяжелую сумку с книгами. Гримаса, исказившая мое лицо, не ускользнула от внимания Гая.

– Мэтью, вы делаете упражнения, которые я вам посоветовал? – осведомился он.

– К сожалению, последние несколько дней мне никак не удавалось выбрать время для занятий. Я же говорил, на меня навалилось множество хлопот.

– Вид у вас обеспокоенный, Мэтью, – заметил мой старый друг.

– Неудивительно, – ответил я, опускаясь на стул и вытирая пот со лба. – Думаю, у человека, которого только что пытались убить, есть повод для беспокойства.

– Вас пытались убить?

– Я не хотел об этом рассказывать, но от вас ведь ничего не скроешь. Обо всем я говорить не имею права. Скажу лишь, что лорд Кромвель отложил вынесение приговора Элизабет Уэнтворт на две недели и за эту услугу потребовал, чтобы я выполнил одно важное поручение… На этот раз дело никак не связано с монастырями. Но речь вновь идет об убийстве и, возможно, мошенничестве…

Я осекся и подошел к окну.

– О, я вижу, молодой Барак, которого лорд Кромвель дал мне в помощники, наконец прибыл и привязывает лошадь.

– Значит, вы хотите, чтобы я помог вам в выполнении поручения Кромвеля? – спросил Гай, пристально взглянув на меня.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне поймать жестокого и беспощадного убийцу, – веско произнес я. – Ничего больше я не могу вам рассказать. По правде говоря, мне не следовало даже упоминать имени Кромвеля. Это слишком опасно. Если вы полагаете, что, помогая мне, поступите против своей совести, я не буду настаивать, – добавил я со вздохом.

Дверь отворилась, и вошел Барак. С несколько растерянным видом он обозрел полки, уставленные склянками и бутылочками, потом скользнул глазами по смуглому лицу и длинному одеянию Гая. Старый аптекарь приветствовал его поклоном.

– Мастер Барак, надеюсь, вы в добром здравии, – произнес он со своим обычным акцентом, чуть шепелявя.

Я прекрасно сознавал, сколь диковинным созданием должен показаться Бараку мой темнолицый друг.

– Благодарю вас, мастер аптекарь, – ответил Барак, с любопытством озираясь по сторонам.

Я догадался, что никогда прежде ему не доводилось бывать в аптеке: благодаря своему отменному здоровью, он просто не имел в этом надобности.

– Вы не откажетесь выпить пива? – спросил Гай.

– Спасибо, с удовольствием, – кивнул Барак. – День сегодня выдался жаркий.

Гай вышел, чтобы принести пива, и Барак поспешно приблизился ко мне.

– Граф очень обеспокоен, – шепотом сообщил он. – Он поместил Кайтчина в безопасное место до окончания расследования.

– Рад это слышать. – Также он сказал, что вы слишком медлите. Он недоволен тем, что вы еще только собираетесь встретиться с леди Онор. Просил напомнить вам, что до демонстрации греческого огня осталось всего десять дней и король горит желанием увидеть это зрелище.

– Я делаю все, что в моих силах. Творить чудеса я не в состоянии.

Тут вернулся Гай с двумя кружками светлого пива, и Барак поспешно отскочил от меня на несколько шагов. Я чувствовал сильную жажду и с наслаждением осушил свою кружку. Гай, вновь усевшийся за свой рабочий стол, не сводил глаз с Барака. Мне было приятно заметить, что устремленный на него изучающий взор привел моего самоуверенного помощника в смущение.

– Так какую же помощь вы рассчитываете у меня получить, господа? – прервал молчание Гай.

– Нам пришлось столкнуться с алхимиками, – пояснил я. – Мы не имеем даже отдаленного представления об особенностях их ремесла и будем благодарны, если вы просветите нас в некоторых вопросах.

Я открыл сумку и выложил на стол труды по алхимии. Затем осторожно достал из кармана бутылочку с бесцветной жидкостью и протянул ее Гаю.

– Может, вы подскажете нам, что за необычное вещество здесь находится?

Гай осторожно открыл бутылочку, потом вылил немного жидкости на палец и понюхал.

– Будьте осторожны, она жжется, как огонь, – предупредил я, когда аптекарь наклонился и попробовал жидкость на язык.

К моему изумлению, Гай рассмеялся.

– Вам не о чем волноваться, – заверил он. – Эта жидкость отнюдь не обладает какими-либо магическими свойствами. Это всего-навсего aqua vitae, хотя и доведенная путем возгонки до очень высокой концентрации.

– Живая вода? – Я недоверчиво улыбнулся. – То самое снадобье, которое получают из прокисшего вина и прописывают от покраснения глаз и меланхолии?

– Именно. Кстати, я полагаю, что на самом деле живая вода вовсе не обладает целительными свойствами и единственное ее воздействие заключается в том, что она дарит людям чувство опьянения.

Гай растер каплю жидкости между пальцами.

– Правда, говорят, если дать чашку этого снадобья лошади, она ослепнет. Где вы его достали?

– Нашли на полу в лаборатории алхимика, – ответил я. – В покинутой лаборатории.

Гай пристально посмотрел на меня.

– Вам ни к чему знать, где мы это достали, аптекарь, – отрезал Барак. – Вы уверены, что это действительно живая вода?

Гай смерил его долгим взглядом, и я испугался, что сейчас он попросит наглеца выйти вон из аптеки. Однако старый мавр повернулся ко мне и с улыбкой заявил:

– Думаю, я не ошибся. Густота жидкости и ее жгучий вкус позволяют предположить, что концентрация очень высока. Надеюсь, я даже смогу определить, где она была получена. Но прежде всего докажем, что это и в самом деле живая вода. Поставим небольшой опыт. Очень наглядный опыт, мастер Барак. Прошу, подождите немного.

Он бережно поставил бутылочку на стол и вышел из комнаты.

– Послушайте, Барак, – сердито произнес я. – Гай – мой друг, так что дайте себе труд разговаривать с ним уважительно. Обращаясь с ним как с привратником, вы ничего не добьетесь. Только настроите его против себя.

– Его наружность не внушает мне доверия.

– Полагаю, ваша наружность тоже произвела на него не слишком благоприятное впечатление.

Тут вернулся Гай, со свечой и небольшой эмалированной тарелкой. Он закрыл ставни, затем осторожно вылил немного жидкости на тарелку и поднес к ней свечу.

Я судорожно вздохнул, а Барак подался назад, когда над тарелкой взметнулось голубое пламя, которое достигло высоты около двух дюймов.

– Вы сожжете дом! – воскликнул Барак. В ответ Гай рассмеялся.

– От такого маленького огонька не будет никакой беды. Через несколько мгновений он сам потухнет.

И правда, в следующую секунду голубое пламя пожелтело, а затем исчезло – так же быстро, как и возникло. Гай довольно улыбнулся.

– Вы видели сами. Именно такое голубое пламя должно появляться, если поджечь живую воду. Несомненно, в этой бутылке содержится вещество очень высокой концентрации. – Гай подошел к окну и распахнул ставни. – Вы видели сами: при горении этой жидкости не образуется ни копоти, ни дыма.

– Вы сказали, что можете определить, где было произведено это вещество? – напомнил Барак, на этот раз более почтительным тоном.

– Да, я уже определил это. Мы, аптекари, частенько обсуждаем новые лекарственные травы и снадобья, которые люди порой привозят из дальних странствий. Это постоянная тема разговоров между нами. Несколько месяцев назад до нас дошли слухи о некоем диковинном грузе, который доставило в Биллинсгейт судно, совершившее плавание по Балтийскому морю и побывавшее в стране вечных снегов. Так вот, на судне в Англию прибыло несколько емкостей с бесцветной жидкостью, которую пьют жители этих стран. Но когда англичане пытались пить эту жидкость так, как они пьют пиво, им становилось очень плохо. Похоже, в этой бутылке находится именно она.

– Да, но здесь лишь малая толика. Куда делись все эти емкости, наполненные живой водой?

– Это мне не известно. Знаю лишь, что кое-кто из моих коллег отправился в Биллинсгейт за этой диковиной. Однако им сказали, что вся жидкость уже продана. Поспрашивайте в тавернах, где собираются моряки. Наверняка там вы узнаете о судьбе груза, доставленного с дальнего севера.

Я задумчиво кивнул. Плотная, тягучая жидкость, которая горит синим пламенем. Кое в чем она чрезвычайно походила на греческий огонь. Однако различий было не меньше, чем сходств. По словам Кайтчина, жидкость, обнаруженная в монастыре, была черной и обладала сильным запахом. К тому же огонь, который мы только что видели, никак не мог спалить судно. Но может быть, это вещество является лишь частью формулы и свойства его изменяются, когда оно вступает в контакт с другими составляющими?

– А как вы относитесь к алхимии, Гай? – спросил я, указывая на книги, лежавшие на столе. – В этих книгах говорится о совершенно невероятных вещах. К тому же здесь столько загадочных терминов, что я ничего не сумел разобрать.

Гай взял одну из книг и перевернул несколько страниц.

– Алхимики создали себе скверную репутацию, – задумчиво произнес он. – Возможно, более скверную, чем они заслуживают на самом деле. Им нравится окружать свое ремесло покровом тайны. Именно поэтому их книги полны туманных выражений и ссылок, которые у непосвященных вызывают лишь недоумение. Подозреваю, содержание некоторых из этих книг, особенно древних, не способен постичь никто – даже сами алхимики, – с улыбкой добавил он.

– Но на людей вся эта заумная бессмыслица производит впечатление, заставляет поверить в то, что алхимикам и в самом деле известна великая тайна, – сказал я. Брат Гай кивнул.

– Так оно и есть. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что многие доктора с их древними снадобьями, рецептуру которых они держат в строжайшем секрете, тоже не прочь напустить туману вокруг своего ремесла. Да и вы, законники, не лучше: на некоторых судебных заседаниях вы зачем-то изъясняетесь на старом французском, непонятном простым смертным.

Это замечание заставило Барака рассмеяться.

– Что верно, то верно, – заметил он.

– Так или иначе, алхимия является естественной наукой, одной из тех, посредством которых люди постигают окружающий мир, – заявил Гай, вскинув руку. – Господь наполнил этот мир множеством загадок, и, разгадывая их, люди становятся сильнее и увереннее, обретают новые знания и возможности. Они учатся исцелять недуги, выращивать щедрые урожаи и…

– Превращать свинец в золото? – нетерпеливо подсказал я. – Поджигать воду?

– И это тоже. Я уже сказал, основная цель алхимии, так же как астрологии и медицины, – это познание бесчисленных тайн природы. Эти науки стремятся узнать, как звезды воздействуют на судьбы людей, какие травы способны исцелять, а какие – убивать.

– Да, и облеченные знаниями мужи важно заявляют, что рог носорога способствует приливу мужской силы, ибо походит на соответствующий орган, – с усмешкой добавил я. – По моему скромному разумению, Гай, подобное выискивание тайных знаков и совпадений сильно отдает обыкновенным надувательством.

– Да, как и в любой науке, в алхимии не обходится без мошенничества. Так тоже бывает. Я согласен, алхимики так много говорят об открытой ими великой тайне лишь для того, чтобы защитить свое ремесло от всяких посягательств.

– Значит, вы разделяете общее мнение и тоже относитесь к ремеслу алхимиков с недоверием?

– Да, но при этом я не отрицаю, что им удалось многого достигнуть. Разумеется, я говорю сейчас не о жуликах, утверждающих, что они открыли философский камень, способный превращать железо в золото. Но есть среди алхимиков и настоящие подвижники, которые все свое время отдают опытам, наблюдают, как вещества вступают во взаимодействие друг с другом и как они при этом изменяются. Они стремятся узнать, каким образом из четырех основных элементов – земли, воздуха, огня и воды – был создан окружающий нас мир. С помощью многочисленных наблюдений и опытов они выяснили, что путем возгонки одно вещество можно превратить в другое: например, вино становится живой водой.

– Все, что нас окружает, произошло из четырех основных элементов: земли, воздуха, огня и воды, – подхватил я. – Таким образом, всякое новое вещество, вроде этой странной жидкости, может быть разложено на составляющие.

– В этом мире нет ничего нового, – с улыбкой изрек брат Гай. – По крайней мере, новых элементов в нем точно не появляется. Но истинный алхимик путем проб и ошибок может, к примеру, выяснить, каким образом следует расплавлять в печах руду, дабы производить более прочное железо, как это сейчас делают в Уилде.

– Или как использовать сплав олова со свинцом, – добавил я, вспомнив рассказ мистрис Гриствуд о неудавшихся опытах Сепултуса.

– Да, или это, – кивнул головой Гай. – Короче говоря, изучая взаимодействие элементов, алхимики способны сделать весьма значительные открытия. Я принадлежу к числу сторонников мнения, согласно которому мы должны познать тайны созданного Господом мира путем длительных наблюдений, а не благодаря мистическим заклинаниям, найденным в древних книгах. Правда, порой наблюдения над природой приводят к довольно неожиданным заключениям. Вспомним хотя бы того чудака из Германии, который провозгласил, что Земля вращается вокруг Солнца.

– Да, порой ученые несут такую чушь, что остается только руками развести, – с улыбкой заметил я.

Тут смутная мысль шевельнулась в моем сознании.

– Гай, вы говорили о плавильных печах. Это напомнило мне, что именно в печах производятся металлы. Алхимикам не обойтись без печей, и, значит, они часто имеют дело с литейщиками.

– Разумеется, – согласился Гай. – Для того чтобы приготовить отвары из трав, достаточно очага или даже спиртовки, но для получения сплава металлов нужна плавильная печь.

Он пристально взглянул на меня, потом на Барака и слегка нахмурился.

– Цель нашего разговора не вполне ясна мне, Мэтью. Какое отношение все это имеет к делу, которым вы занимаетесь?

– Пока я сам не знаю, – ответил я, тоже сдвинув брови. – Скажите, а для того, чтобы сделать большой металлический бак с насосом и трубками, тоже необходима плавильная печь?

– А как же иначе. Насколько мне известно, алхимики часто договариваются с литейщиками из Лотбири, и те помогают им. Разумеется, они стараются найти среди литейщиков надежных людей, которым могут доверить свои тайны.

– Гай, – в волнении произнес я, – вы помните того молодого литейщика, которого я встретил на прошлой неделе? Возможно, ему известно, кто из его собратьев по ремеслу сотрудничал с алхимиками? Возможно, он даже знает, кто из них выполнял заказ для городского водопровода и, следовательно, выплавлял трубы и вентили?

– Не исключено, – ответил Гай после недолгого раздумья. – Скорее всего, литейщикам не так часто приходится делать трубы. Но, Мэтью, если это дело связано с опасностью, я вовсе не хочу, чтобы вы втягивали в него того юношу.

– Если лорд Кромвель прикажет, литейщик даст все необходимые показания, – подал голос Барак.

Гай повернулся к нему.

– Лорд Кромвель может приказать все, что угодно, – с невозмутимым видом отчеканил он.

– Вы правы, мой испанский друг, – сверкнул глазами Барак.

– Сделайте милость, Барак, придержите язык, – сердито оборвал его я. – Я все прекрасно понимаю, Гай. Попытаюсь обратиться к документам Городского совета. Может, удастся узнать, кому именно было поручено производство водопроводных труб.

– Да, думаю, это будет наилучшим выходом, – кивнул Гай. – К вашему сведению, сэр, я вовсе не испанец, – добавил он, повернувшись к Бараку. – Я родился в Гранаде, стране, которую Испания завоевала пятьдесят лет назад. Родители мои были мусульманами, и Фердинанд и Изабелла изгнали их из Испании. Точно так же они поступили с евреями, к которым, судя по вашему имени, вы имеете некоторое отношение.

– Я англичанин, аптекарь, – вспыхнув, процедил Барак.

– Тем лучше для вас, – вскинув бровь, проронил Гай. – Благодарю за то, что отнеслись к моим словам с пониманием, Мэтью. Надеюсь, ваше расследование завершится удачей.

Он пожал мне руку, не сводя с моего лица изучающего взгляда.

– Вижу, глаза у вас горят, Мэтью, горят в предчувствии успеха. Кстати, вы бы не могли оставить мне эти книги? Было бы любопытно познакомиться с ними. – Разумеется, я оставлю их вам.

– Если вам понадобятся еще какие-нибудь сведения – я всегда к вашим услугам, – произнес Гай и добавил, устремив на Барака ледяной взгляд: – По крайней мере, до тех пор, пока иностранцам дозволено оставаться в этой стране.

Едва выйдя из аптеки, я набросился на Барака.

– Вы держались молодцом, – злобно процедил я. – Ваша любезность и обходительность немало способствуют успеху нашего расследования.

– Этот старый мавр дерзок до невозможности, – пожал плечами Джек. – К тому же, клянусь муками Господа нашего, он страшен, как смертный грех.

– А вы по праву заслуживаете звания олуха, которым столь часто награждаете всех прочих, – заявил я.

Барак только ухмыльнулся.

– Так как по вашей вине нам не приходится рассчитывать на помощь Гая в поисках литейщика, отправляйтесь в Городской совет и расспросите хорошенько обо всех литейщиках, делавших трубы водопровода, – распорядился я. – А я поеду на Вулф-лейн, задам еще несколько вопросов мистрис Гриствуд. Если Майкл и Сепултус были связаны с литейщиками, ей непременно об этом известно.

– А я думал, мы вместе отправимся в Саутуорк, на поиски подружки Майкла.

– Через полтора часа встретимся у ворот Стил-Ярда6, – отрезал я. – Кто знает, может, в ваше отсутствие я сумею провести время с большей пользой.

Я вытер пот со лба, ибо день выдался невыносимо жаркий. Барак мешкал, как видно, борясь с желанием вступить со мной в спор. Я был так раздосадован, что с нетерпением ждал возражений, которые дали бы мне право обрушиться на него с новой силой. Но он счел за благо смолчать и, вскочив на свою гнедую кобылу, поскакал прочь.

По мере того как я продвигался по узким улочкам Куинхита, досада моя улетучивалась. Я постоянно озирался по сторонам, стараясь избежать возможного нападения. Улицы были пустынны, люди, спасаясь от жары, предпочитали не выходить из домов. Я почувствовал, что солнечные лучи жгут мне щеки, и пониже надвинул шляпу. Крыса, неожиданно выскочившая из дверей лавки и метнувшаяся через улицу, заставила меня вздрогнуть и натянуть поводья.

В доме Гриствудов, похоже, все было спокойно: облупившаяся и потрескавшаяся входная дверь находилась на своем месте. Я постучал, и звук эхом отдался внутри. Мне открыла сама Джейн Гриствуд. На ней были прежнее серое платье и белый чепец, однако выглядела она опустившейся и неопрятной: на платье я заметил жирные пятна. Она смерила меня усталым взглядом.

– Снова вы?

– Да, сударыня. Вы позволите мне войти? Она пожала плечами и пропустила меня в дом.

– Эта глупая девчонка Сьюзен уволилась, – сообщила она.

– А где охранник?

– В кухне, пьет пиво и портит воздух.

Через холл, увешанный выцветшими от времени гобеленами, мы прошли в скудно обставленную гостиную, где мистрис Гриствуд остановилась, устремив на меня выжидающий взгляд.

– Вам уже удалось вступить во владение домом? – осведомился я.

– Да, теперь он принадлежит мне. Я виделась с поверенным, к которому меня направил барристер Марчмаунт. – Вдова горько усмехнулась. – Что ж, хотя бы крыша над головой есть. Чтобы заработать на кусок хлеба, придется пускать жильцов. Можно представить, какие отребья согласятся жить в этой заплесневелой дыре. Вы знаете, все мои деньги были у него.

– У кого?

– У Майкла, у кого же еще. Когда мы поженились, отец, который только и мечтал, как бы сбыть меня с рук, дал за мной хорошее приданое. А Майкл быстро спустил все деньги и оставил меня ни с чем. Он не удосужился даже привезти из монастырей приличную мебель, притащил только эти уродливые старые гобелены. Вы уже видели шлюху, к которой он таскался? – неожиданно спросила вдова.

– Пока нет. Но я хотел бы кое о чем узнать у вас, сударыня. Я полагаю, во время своих последних опытов Сепултус обращался за помощью к какому-нибудь литейщику.

Испуганное выражение, мелькнувшее на лице вдовы, доказывало, что я попал в точку.

– Я уже говорила, что его идиотские опыты не вызывали у меня ни малейшего интереса, – сердито возвысив голос, заявила она. – Я лишь опасалась, что он взорвет дом. К чему все эти бесконечные расспросы? Не лучше ли вам оставить бедную вдову в покое?

– Вы что-то скрываете, сударыня, – угрожающим тоном произнес я. – И я должен выяснить, что именно.

Но слова мои, казалось, не достигли ее слуха. Вдова Гриствуд напряженно прислушивалась к каким-то звукам, доносившимся из сада.

– Это опять он, – дрожащим голосом прошептала она.

Я повернулся и увидел, что садовая калитка открыта и там стоит какой-то человек. С ужасом я стал вглядываться в его лицо, ожидая увидеть следы оспы, но это оказался коренастый, темноволосый молодой парень, ничуть не походивший на нашего недавнего преследователя. Заметив, что мы на него смотрим, он бросился наутек. Я кинулся вслед, но потом остановился. Даже если бы мне удалось догнать его, что с того? Несомненно, он намного сильнее и с легкостью справился бы со мной. Я вернулся к вдове Гриствуд. Сидя за столом, она плакала так, что все ее тело сотрясалось. Я дал ей время успокоиться, а потом осведомился довольно суровым тоном:

– Вы знаете этого человека, сударыня? Она подняла залитое слезами лицо.

– Нет! Нет! Я понятия не имею, кто это такой. Почему вы все время пытаетесь уличить меня во лжи? Просто вчера я заметила, что этот парень наблюдает за домом. Он проторчал на улице весь день, не сводя с дома глаз, и я едва с ума не сошла от страха. Наверняка он один из тех, кто убил Майкла, так ведь?

– Это мне не известно, сударыня. Но вы должны были сказать охраннику, что какой-то человек наблюдает за домом.

– Все эти наказания посланы за мой великий грех, – прошептала она, пропустив мои слова мимо ушей. – Господь лишил меня своих милостей.

– О каком грехе вы говорите? – резко спросил я. Вдова глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

– В молодости, мастер Шардлейк, я была очень миловидной девушкой, – произнесла она. – Но под привлекательным обличьем таились самые грязные похоти. Когда мне было пятнадцать, я стала таскаться к одному подмастерью.

Я уже забыл, какой у этой особы грубый язык, и теперь невольно поморщился.

– И нагуляла ребенка, – продолжала она.

– Вот как.

– Мне пришлось отдать его в приют и вынести строгое покаяние. Священник заставил меня признаться в своем грехе в церкви, перед всей паствой. Воскресенье за воскресеньем я должна была во всеуслышанье твердить, что раскаиваюсь в своем разврате. И старая, и новая религия одинаково суровы к тем, кто не смог устоять перед искушениями плоти, – вздохнула она.

– Я вам очень сочувствую.

– Сами понимаете, никто не хотел связываться с девушкой, запятнавшей себя грехом. Лишь когда мне перевалило за тридцать, нашелся наконец охотник взять меня замуж. То есть, по правде сказать, его нашел мой отец. Отец был хорошим плотником, и как-то раз Майкл дал ему дельный совет относительно того, как получить невыплаченный долг. По части невыплаченных долгов Майкл был большой знаток – у него самого их было множество, так как он вложил все свои сбережения в какую-то идиотскую авантюру. Если бы не мое приданое, сидеть бы ему в долговой тюрьме. – Вдова вновь испустила глубокий вздох. – С тех пор прошло немало лет. Но Господь не забывает о наших прегрешениях. И за все наши проступки нас неминуемо ожидает кара.

Вдова сжала в кулаки свои маленькие, загрубевшие от работы руки.

– Мы говорили о литейщике, – напомнил я. Несколько секунд мистрис Гриствуд сидела молча, не разжимая кулаков. Когда она заговорила вновь, в голосе ее послышалась какая-то отчаянная решимость.

– Сына, которого я нагуляла, меня заставили отдать в приют при монастыре Святой Елены. Монахини и близко не подпускали меня к ребенку, но я подкупила одну из монастырских работниц, и она передавала мне новости о сыне. Когда мальчику исполнилось четырнадцать, монахини отдали его в учение.

– К литейщику?

– Да, – кивнула она. – После того как мой сын освободился от опеки монахинь, я смогла наконец с ним видеться. Я навещала его каждую неделю, – сообщила она, и на губах ее неожиданно мелькнула нежная улыбка.

– А потом у вас поселился Сепултус и стал искать литейщика, который помог бы ему в работе? – подсказал я.

– Да. Я не рассказывала вам об этом прежде, потому что не хотела втягивать Дэвида в это жуткое дело.

– Сударыня, если причастность вашего сына к этому делу выйдет наружу – ему угрожает серьезная опасность. Но меня ему бояться нечего. Разумеется, в том случае, если он всего лишь честно выполнял свою работу.

Вдова подскочила на месте.

– Опасность? Дэвид в опасности?

– Не скрою, это так, – кивнул я. – Но если вы скажете мне, где ваш сын сейчас, лорд Кромвель возьмет его под свою защиту – так же, как и вас.

– Мальчика зовут Дэвид Харпер, – быстро произнесла вдова. – Харпер – это моя девичья фамилия. Он служит подмастерьем у опытного литейщика, Питера Лейтона из Лотбири. Это с Лейтоном работал Сепултус.

– Мастер Лейтон выполнял заказ для городского водопровода?

Вдова удивленно взглянула на меня.

– Откуда вы знаете?

– Догадался.

Мистрис Гриствуд поднялась со стула.

– Я немедленно отправляюсь к Дэвиду. Надо его предупредить. Если я не подготовлю его к разговору с вами, он ничего не скажет. Ведь дело касается его хозяина, а литейщики привыкли стоять друг за друга.

– Хорошо. Предупредите сына, что я должен поговорить с ним и с этим человеком, Лейтоном.

– В случае чего могу я послать вам записку?

Я кивнул и написал свой адрес на клочке бумаги.

– Вы ведь поможете нам, сэр? – спросила вдова дрожащим голосом.

Вся ее грубость исчезла бесследно, теперь передо мной была лишь встревоженная мать.

– Обещаю сделать все, что от меня зависит. А сейчас я поговорю с охранником, еще раз напомню ему, что он должен постоянно быть начеку. Возьмите его с собой, когда пойдете в Лотбири. Как следует заприте все двери. И закройте ставни на окнах, – добавил я, вспомнив про арбалет.

– Но сегодня так жарко…

– Это необходимо для вашей безопасности, – заявил я и направился к двери.

Выходя из дома, я думал о том, что видел обоих злоумышленников: рябого и этого здоровенного парня.

ГЛАВА 17

Я с облегчением приблизился к реке. Прилив на время унес прочь вонючий ил, и от воды тянуло желанной свежестью. Не заметив нигде Барака, я оставил лошадь в маленькой таверне и прошелся по берегу, разглядывая громадный склад, принадлежавший одному из купцов Ганзейского союза. Возможно, именно на этого купца работал Билкнэп. Привилегия торговать с балтийскими портами, издавна принадлежавшая немецким купцам, в последнее время упорно оспаривалась купцами английскими. Кто-то из них совершил морское путешествие в дальнюю северную страну и привез оттуда жгучий напиток, непривычный для английских глоток. Благодаря своим связям с купцами Билкнэп наверняка знал об этом необычном грузе. Может быть, именно он способствовал тому, что огненная вода попала к Гриствудам.

Я поправил кожаный ремешок сумки, висевшей у меня на плече. На реке было полно лодок, причем перевозили они отнюдь не только путешественников, которым требовалось попасть в Саутуорк или в какой-нибудь другой город вверх или вниз по течению Темзы. В этот томительно жаркий день многие состоятельные люди наслаждались прохладой и свежестью, совершая прогулку по реке. Разноцветные паруса проносились туда-сюда. Я с любопытством провожал их глазами, размышляя, не находится ли в одной из этих лодок леди Онор со своими слугами.

Кто-то тронул меня за плечо; обернувшись, я увидел Барака.

– Удалось узнать что-нибудь в Городском совете? – кратко осведомился я, ибо все еще был сердит на своего помощника за его бесцеремонное обращение с Гаем.

– Да, я привез список всех литейщиков, которые выполняли заказы для городского водопровода.

Вид у Барака был несколько смущенный; возможно, решил я, он начинает сознавать, что грубые и надменные манеры отнюдь не способствуют успеху проводимого нами расследования.

– Я тоже не терял времени даром, – сообщил я. – Мистрис Гриствуд сообщила мне нечто весьма важное.

И я вкратце передал Бараку разговор с вдовой. Потом пробежал глазами принесенный им список и удовлетворенно кивнул. Имя Питера Лейтона значилось в нем первым.

– Что ж, этот список нам очень кстати. Он подтверждает, что мы на верном пути.

– Я заехал также к себе домой, на Олд-Бардж, – сказал Барак. – Спросил, не приходило ли каких-нибудь писем. Мне передали записку от клерка лорда Кромвеля. Он просмотрел таможенные документы и выяснил, что Билкнэп ведет дела ганзейских и французских купцов: главным образом помогает им преодолеть все таможенные формальности.

– Хотел бы я знать, сколько он при этом загребает.

– Связь с французами чревата весьма серьезными последствиями, – заявил Барак, пристально глядя на меня. – Представьте только, что будет, если в Темзу войдут французские военные корабли.

– Зачем воображать подобные ужасы?

– Кстати, я вспомнил, где прежде видел Билкнэпа.

– И где же? – спросил я, с интересом взглянув на своего помощника.

– Помните, я рассказывал вам, что после смерти отца моя мать вышла замуж за судейского? Так вот, мой отчим был знаком со стариной Билкнэпом. Тот несколько раз приходил к нам в дом. По всей вероятности, он использовал отчима в качестве лжесвидетеля. Помню, как-то раз разговор шел о том, что отчим должен дать ложные показания. Заявить, что хорошо знает одного мошенника, и поручиться за него.

– Вы это точно помните? – спросил я, устремив на Барака испытующий взгляд. – Сможете в случае чего дать на суде показания под присягой?

– Разумеется, я помню точно. Я еще слишком молод, чтобы жаловаться на память.

– А сколько лет вам было тогда?

– Думаю, лет десять.

Я задумчиво потер подбородок.

– В таком случае суд может отказаться принимать во внимание ваше свидетельство. Скажите, Барак, вы по-прежнему поддерживаете связь с вашей матерью и отчимом?

– Нет, – он покраснел и сердито сжал губы, – Я не видел их уже несколько лет.

Уголки его большого рта, всегда насмешливо поднятые вверх, теперь печально опустились.

– Но в любом случае ваш рассказ дает нам важную улику против Билкнэпа. Рад, что вы отличаетесь столь отменной памятью, Джек. И вообще, сегодня вы неплохо потрудились.

Я внимательно наблюдал, как Барак отреагирует на снисходительную похвалу, более уместную в устах хозяина, разговаривающего с наемным работником. Но мой самоуверенный напарник не выказал никаких признаков недовольства и лишь кивнул в ответ. Я решил продолжать в том же духе.

– Я уже говорил вам о том, что сегодня утром посетил семейство Уэнтвортов?

– Да.

– Скажите, вы способны открыть замок без помощи ключа?

– Смотря какой замок, – ухмыльнулся Барак, недоуменно вскинув бровь.

– Я думаю, с этим замком вы справитесь без особых затруднений, – заверил я и рассказал ему о разговоре, который произошел сегодня утром в доме сэра Эдвина. Барак присвистнул, когда я упомянул о скверном запахе, идущем из колодца.

– Так вот, я думаю, нам с вами стоит ночью пробраться в сад и сбить замок с колодца. А потом было бы неплохо, если бы вы спустились вниз и посмотрели, что к чему. Вам понадобится веревочная лестница.

– Клянусь смертью Господа нашего, подобное поручение никак не отнесешь к числу легких, – с нарочитым смехом заметил Барак.

– Полагаю, оно ничуть не более трудное, чем то, что дал мне граф. Ну что, согласны? Вы ведь помните о нашем уговоре? Помните, что обещали помочь мне в расследовании дела Уэнтвортов?

– Так и быть, я попытаюсь разобраться с этим проклятым колодцем. К тому же я чувствую себя виноватым перед вами. Кажется, я едва не поссорил вас с другом.

Я понял, что в устах Барака подобные слова почти равнозначны извинению.

– Ничего, Гай слишком умен, чтобы придавать значение подобным выпадам, – кивнул я.

Как раз в этот момент лодка с тентом остановилась у причала, высадив двух хорошо одетых фламандских купцов. Мы с Бараком заняли их места, и лодочник направился к противоположному берегу. Передвигаться по гладкой темной воде, дышавшей свежестью и прохладой, было истинным наслаждением. У берега на воде качались несколько величавых лебедей, над нашими головами с криком носились чайки. С нарядных парусников, сновавших вокруг, то и дело доносились взрывы смеха.

– Завтра вы будете выступать в суде против Билкнэпа? – осведомился Барак.

– Не напоминайте мне об этом. Боюсь, для того, чтобы как следует подготовиться, мне придется не спать всю ночь. Но наконец у нас появится возможность задать Билкнэпу несколько нелицеприятных вопросов.

– Скажите, а в чем состоят привилегии барристеров высшего ранга, подобных Марчмаунту?

– Только барристеры высшего ранга имеют право выступать в Палате гражданских исков. Их не так много, и назначают их судьи. А сами судьи обычно выходят из барристеров.

– Я вижу, вы неплохо разбираетесь в этом вопросе. Хотя сами до сих пор не барристер.

Я пожал плечами.

– Подобные назначения, как правило, решаются путем бесконечных интриг и протекций, а я до всего этого не охотник.

Тут резкий звук барабана заставил меня вздрогнуть. Лодки, плывущие по середине реки, врассыпную бросились прочь, уступая дорогу барке под роскошным балдахином. Множество гребцов в королевских ливреях проворно орудовало веслами под неумолчные раскаты барабана. Наша маленькая лодочка раскачивалась на волнах, поднятых королевской баркой; подобно всем прочим, мы сняли шляпы и склонили головы. Балдахин и плотно задернутые занавески не позволяли рассмотреть короля. Я подумал, что, возможно, сейчас рядом с королем находится Кромвель или Кэтрин Говард. Барка направилась вверх по реке, к Уайтхоллу.

– Говорят, если на трон взойдет новая королева, в церквях опять начнут молиться по-старому, – заметил лодочник.

– Может быть, – проронил я с непроницаемым видом.

– Все эти перемены только в тягость простым людям, – изрек лодочник и вновь налег на весла.

Мы высадились на саутуоркском берегу и направились вверх по ступеням спуска. Громада Винчестерского дворца маячила у нас перед глазами. Я на минуту остановился, чтобы перевести дыхание, и окинул взором величественное здание, построенное в норманнском стиле. Застекленное окно-розетка невероятных размеров сверкало в лучах яркого солнца. Епископу Винчестерскому принадлежала большая часть Саутуорка, включая и публичные дома. Дворец являлся лондонской резиденцией епископа, и ходили слухи, что этой весной король частенько обедал там в обществе Кэтрин Говард. Я вздохнул, размышляя о том, какие заговоры против Кромвеля плелись в этих стенах.

Барак резко свернул и направился к кварталам бедных домов, тянувшимся на восток. Я следовал за ним.

– Когда-нибудь прежде вам доводилось бывать в Саутуорке? – осведомился он.

– Нет.

И в самом деле, я множество раз проезжал по дороге, ведущей в Сюррей, но никогда не углублялся в эти узкие улицы, служившие прибежищем ворам и шлюхам. Судя по тому, как уверенно шагал мой напарник, он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Барак наградил меня язвительной ухмылкой.

– А в публичных домах вам доводилось бывать?

– Да, – кратко ответил я. – Только рангом повыше.

– А, из тех, где есть свой сад со множеством укромных уголков.

– Когда я был студентом, мне приходилось довольствоваться обществом шлюх.

– Саутуоркские гусыни мигом превратятся в кротких пташек, стоит им догадаться, что они имеют дело с законником, – предупредил Барак. – Так что нам ни словом, ни намеком нельзя дать понять, что нас привело сюда отнюдь не желание потешить свою плоть. Иначе вы и моргнуть не успеете, как все девки разбегутся прочь. Поверьте, здесь вам лучше выполнять мои указания, – заявил он, сопроводив свои слова серьезным взглядом.

– Хорошо, будь по-вашему. Распоряжайтесь.

– Тогда снимите мантию, а то она отпугнет здешних обитательниц. Сделаем вид, что мы обычные посетители, которые переправились через реку, чтобы немного развлечься. Я выдам себя за вашего слугу. Хозяйка, как водится, пригласит нас выпить в обществе девочек. Если она предложит какие-нибудь кушанья, не отказывайтесь, какой бы высокой ни показалась вам цена. Публичные дома, где шлюхи дешевы, делают деньги главным образом на вине и закусках.

Я послушно снял мантию и запихал ее в сумку. Откровенно говоря, избавиться от нее было для меня большим облегчением.

– После того как мы выпьем и закусим, я попрошу пригласить Бэтшебу Грин, скажу, нам ее рекомендовали с наилучшей стороны. А потом вы подниметесь в ее комнату, останетесь с ней наедине и как следует ее расспросите. Только смотрите, не слишком увлекайтесь. Эти публичные дома – настоящие рассадники французской болезни. Так что будет лучше, если ваше общение с этой особой ограничится разговорами. – А почему вы так уверены, что Бэтшеба Грин сейчас работает?

– Я приплачиваю нескольким уличным мальчишкам за то, что они следят за подобными заведениями. Благодаря этому удается узнать немало любопытного, – сообщил Барак, понизив голос. – Например, некий государственный муж, клерикал, известный своим благочестием, частенько посещает один из особенных публичных домов – тех, где гостям предлагают мальчиков. Сами понимаете, для милорда подобные сведения просто бесценны.

– Мне известно, что в борьбе с врагами он использует любые средства, – покачал я головой.

– Иначе он не поднялся бы так высоко, – ухмыльнулся Барак. – Так вот, мои осведомители выяснили, в какие часы работает Бэтшеба. Сегодня она непременно будет здесь.

Мы оказались в квартале маленьких деревянных домов. На немощеных тротуарах красовались вонючие мусорные кучи, в которых копошились свиньи и тощие собаки. Запах сыромятной кожи, долетавший из Саутуоркских дубилен, тоже отнюдь не освежал раскаленный воздух. В соответствии с установленными в Саутуорке правилами публичный дом был выкрашен в белый цвет и сразу выделялся на фоне прочих строений, темных и обшарпанных. К тому же каждому из подобных заведений предписывалось иметь над входной дверью особый знак, указывающий, что тут свил себе гнездо порок. Обычно подобными эмблемами служили обнаженные фигуры Адама или Евы, изображение кровати или ночной рубашки. Над дверями интересовавшего нас невзрачного облупившегося дома была нарисована епископская шляпа. Сквозь плотно закрытые ставнями окна до нас долетали громовые раскаты мужского смеха. Разогнав кур, мирно копошившихся в грязи у самых дверей, Барак уверенно постучал.

Дверь открыла женщина средних лет, дородная и приземистая. Ее грубое квадратное лицо обрамляли огненно-красные кудри, а на одной из жирных щек из-под слоя белил проглядывала татуировка в виде буквы «П» – именно так клеймили проституток в Лондоне. Она бросила на нас подозрительный взгляд.

– Добрый день, сударыня, – расплылся в улыбке Барак. – Мы с хозяином переправились через реку, рассчитывая немного отдохнуть в уютном и спокойном заведении.

Хозяйка борделя окинула меня глазами и кивнула.

– Заходите.

В темной комнате, куда она провела нас, было даже жарче, чем на улице. В углу горели какие-то благовония, но их приторный сладковатый аромат не мог заглушить пропитавшего воздух запаха немытых тел и дешевых сальных свечей. У стола, освещенного свечами, сидели двое мужчин, судя по виду – мелкие лавочники. Один, круглолицый и упитанный, несомненно, пребывал в отличном настроении. Другой, тощий и хмурый, похоже, ощущал себя не в своей тарелке. Завидев нас, оба кивнули в знак приветствия. На столе я заметил блюдо с яблочным пирогом, перед гостями стояли тарелки с едой. Рядом с каждым из них сидела проститутка. К толстяку прижималась грудастая пышнотелая особа, к его тощему товарищу – девчонка лет шестнадцати с беспокойно бегающими глазами. Вырезы у обеих женщин были настолько глубокие, что груди буквально вываливались наружу. На мой вкус, вид у шлюх был скорее отталкивающий, чем возбуждающий желание.

Хозяйка указала на буфет, около которого стоял худосочный юнец в засаленной куртке, державший в руках кувшин с пивом.

– Надеюсь, господа, вы не откажетесь выпить и закусить вместе с нами?

– Не откажемся.

Она кивнула юнцу, тот налил две кружки пива и поставил их на стол. Пышнотелая шлюха прошептала на ухо своему клиенту нечто до того забавное, что тот разразился оглушительным хохотом.

– Каждая кружка пива будет стоить вам два пенса, господа, – сообщила хозяйка.

Я беспрекословно полез в карман за деньгами. Хозяйка внимательно рассмотрела каждую монету, потом спрятала деньги в кошелек, висевший у нее на поясе, и наградила нас улыбкой, обнажившей гнилые зубы.

– Чувствуйте себя как дома, господа. А я пойду, позову еще двух девушек, чтобы они составили вам компанию.

– Хватит только одной, для моего хозяина, – заявил Барак. – Он человек робкий, застенчивый. И девушка ему нужна обходительная и ласковая. Мы слыхали, здесь у вас служит одна славная особа по имени Шеба или Бэтшеба.

Глаза хозяйки подозрительно сузились.

– От кого вы это слыхали?

– От одного из ваших клиентов, – подал голос я.

– А как его имя?

– Вот уж не помню. Мы с ним разговорились на званом обеде, – сообщил я, растянув губы в улыбке. – Я сказал, что предпочитаю скромных и воспитанных девушек, без всяких там наглых выходок. Он утверждал, что ваша Бэтшеба как раз такая. Если она не обманет моих ожиданий, я хорошо заплачу.

– Понятно, – проронила хозяйка и скрылась в одной из дверей.

– Погляди, а мне-то какая лапочка досталась, – похвастался толстый лавочник. – Круглая и сладкая, как наливное яблочко. Думаю, ты хорошо меня приласкаешь, Мэри?

В ответ женщина подмигнула, обняла толстяка за шею и расхохоталась. При этом ее огромные, покрытые синими прожилками груди подскакивали, как мячики.

Тут из дальних комнат раздался голос хозяйки:

– Дэниел, подойди-ка сюда.

Юнец торопливо выскочил из комнаты. До меня донесся приглушенный шепот. Минуту спустя хозяйка возвратилась. На ее ярко накрашенных губах вновь играла фальшивая улыбка.

– Бэтшеба ожидает вас в своей комнате, сэр. Вы можете взять с собой что-нибудь выпить.

– Спасибо, я уже выпил достаточно, – ответил я и торопливо поднялся, стараясь придать своему лицу похотливое выражение.

– О, я вижу, приятель, вы не намерены тратить времени даром, – изрек толстый лавочник и вновь разразился смехом.

Мадам провела меня по темному коридору, в который выходило несколько плотно закрытых дверей. Неровные половицы скрипели под ее тяжелой поступью. Осознав, что я остался совершенно один в этом притоне, я внезапно ощутил приступ страха. Одна из дверей приоткрылась, и я невольно вздрогнул; но то была лишь увядшая шлюха, которая окинула нас равнодушным взглядом и вновь захлопнула дверь. Мадам тем временем подошла к другой двери и постучала.

– Бэтшеба ждет вас здесь, – сообщила она, вновь обнажив зубы в отвратительной улыбке.

Слегка подтолкнув меня, мадам закрыла за мной дверь и, судя по тому, что я не услышал ее грузного топота, осталась подслушивать у замочной скважины.

Тесная комната была обставлена более чем скудно. Вся мебель состояла из широченной кровати и старого облупившегося сундука. Окна были приоткрыты, однако в спертом воздухе стоял крепкий запах пота. Девушка лежала на кровати. Сам не знаю почему, я ожидал, что Бэтшеба окажется очень миловидной, однако ожидания мои не оправдались. Несмотря на молодость, черты ее смуглого лица успели огрубеть и расплыться. Лицо это показалось мне смутно знакомым, хотя я никак не мог вспомнить, где именно встречал девушку. Бэтшеба не дала себе ни малейшего труда прихорошиться. В отличие от своих товарок, она не пользовалась ни белилами, ни помадой. Поношенное ее платье покрывали пятна, немытые темные волосы в беспорядке рассыпались по подушке. Единственным украшением служили огромные умные карие глаза, которые смотрели на меня без всякой приветливости, скорее с затаенным страхом. На одной из щек темнел синяк, на другой я разглядел глубокий порез, уже наполовину затянувшийся.

– Привет, Бэтшеба, – негромко произнес я. – Мне сказали, что ты способна хорошенько приласкать мужчину.

– Кто вам это сказал, сэр? – осведомилась она дрожащим от робости голосом.

– Один мой знакомый.

– У меня был только один клиент, с которым вы могли бы водить знакомство, – произнесла она. – И он умер.

К своему немалому удивлению, я заметил, что на глазах ее выступили слезы. Судя по всему, чувство, которое к ней питал Майкл Гриствуд, не осталось безответным. Бэтшеба по-прежнему не сводила с меня настороженных, испуганных глаз.

«Любопытно, – подумал я, – почему все здешние обитательницы так быстро раскусили нашу хитрость и сразу что-то заподозрили?»

Я вперил взгляд в испуганное лицо девушки, затем скинул с плеча сумку и осторожно опустился на кровать.

– Клянусь, я не причиню тебе никакого вреда, – произнес я самым что ни на есть доброжелательным тоном. – Но мне надо с тобой поговорить, Бэтшеба. Я представитель закона и расследую смерть мастера Гриствуда.

– Мне ничего не известно о том, как он умер, – поспешно ответила девушка.

– Я знаю, что ты не причастна к его смерти, – заверил я. – Но я хочу, чтобы ты рассказала мне, какие разговоры вы вели с мастером Гриствудом. Он упоминал о своих делах?

Заметив обеспокоенный взгляд, который Бэтшеба метнула на дверь, я понизил голос.

– Если ты будешь со мной откровенна, внакладе не останешься, – пообещал я. – Ведь вы с мастером Гриствудом были очень привязаны друг к другу, правда?

– Правда. – На лице девушки мелькнуло вызывающее выражение. – Нам обоим не хватало тепла и участия, и мы дарили его друг другу. Мадам Неллер не любит, когда мы сближаемся с клиентами. Но, так или иначе, со мной это произошло.

– Как вы познакомились? – спросил я, довольный тем, что мне так быстро удалось вызвать девушку на откровенность.

– Всякому понятно, как. Однажды он пришел сюда с несколькими клерками из Палаты перераспределения. Они устроили пирушку в одном из кабаков неподалеку, а продолжить решили у нас. Майкл мне сразу понравился. Он был веселый, шутил так, что я со смеху каталась. Через несколько дней он пришел опять, уже один. Они с женой не очень-то ладили. С ней ему было не до смеху. Так он сам говорил.

– Это верно. Нрав у мистрис Гриствуд, мягко говоря, не слишком веселый.

– Но о своих делах Майкл мне ничего не рассказывал.

Девушка вновь взглянула на дверь и потерла багровый синяк на скуле.«Очень может быть, этим украшением наградила ее мадам Неллер», – пронеслось у меня в голове.

– Скажи, Бэтшеба, а он не упоминал о неких старинных бумагах? – осторожно осведомился я. – Не рассказывал, что помогает в опытах своему брату-алхимику?

– Я ничего не знаю, – дрожащим голосом заявила девушка. – Я уже им говорила…

– Кому это – им? – быстро спросил я.

– Тем, кто поставил мне вот это, – прошептала Бэтшеба, указав на свой синяк.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Я расслышал, как кто-то шепчется с мадам; затем дверь рывком распахнулась, и я невольно подался назад. В комнату ввалилось двое мужчин. Один из них, громадный, совершенно лысый детина, держал в руках дубинку; другой, коренастый и приземистый молодой парень, лицом так походил на Бэтшебу, что, без сомнения, приходился ей братом. Я с первого взгляда узнал в нем незнакомца, которого видел во дворе Гриствудов. В руке он сжимал длинный кинжал, который секунду спустя оказался приставленным к моему горлу. Прежде чем лысый детина захлопнул дверь, я успел разглядеть испуганное лицо мадам, маячившей в коридоре.

– Он не причинил тебе вреда, Шеба? – спросил молодой парень, не сводя с моего лица полыхающих злобой глаз.

– Нет, Джордж. Но я боялась, мальчишка не сумеет сразу тебя найти.

– Чтобы твоей проклятой мадаме всю рожу оспой изрыло, – процедил парень. – Зачем она вообще пустила сюда этого горбатого ублюдка? – Он повернулся ко мне, и по губам его скользнула косая ухмылка, не предвещавшая ничего хорошего. – На этот раз тебе не повезло, приятель. Мы положим твоим подвигам конец. Больше ты не обидишь ни одной женщины.

Я умоляющим жестом вскинул руки.

– Клянусь, произошла какая-то ошибка. До сегодняшнего дня я ни разу не встречал эту девушку.

– Ты, может, и не встречал, урод. Зато твой рябой приятель явился сюда на прошлой неделе и вдоволь над ней покуражился. Он наверняка убил бы ее, если бы другие девчонки не догадались сбегать за мной. – Угрожающе сжав кулаки, он повернулся к сестре. – Где тот подонок, что тебя бил? И тот, другой, с бородавчатым носом? Там, в другой комнате, собралось несколько придурков. Но рожи у всех вроде чистые.

Я не видела тех, кто сидит в зале, – пожала плечами девушка. – Но мадам Неллер говорит, среди них нет того, кто приходил сюда на прошлой неделе.

– Значит, Бэтшебу избил человек со следами оспы на лице? – осмелился я подать голос. – Высокий и очень бледный? Он тоже расспрашивал ее о Майкле Гриствуде?

– Что ты дурака валяешь? Будто сам не знаешь, как выглядит твой рябой сообщник?

«Что, если закричать и позвать Барака», – пронеслось у меня в голове.

Нет, судя по выражению лица брата Бэтшебы, с этим малым шутки плохи. Стоит позвать на помощь, он перережет мне горло. Собрав все свое самообладание, я постарался произнести как можно более спокойно и хладнокровно:

– Прошу вас, выслушайте меня. Этот рябой, о котором вы говорите, вовсе не является моим сообщником. Напротив, он пытался меня убить. Я не собирался причинять Бэтшебе никакого вреда, я лишь хотел узнать кое-что о мастере Гриствуде…

– Он задавал мне в точности те же самые вопросы, что и тот, рябой, – сообщила Бэтшеба. – Спрашивал о старинных бумагах, о том, чем Майкл с братом занимались. Сказал, что он законник.

В глазах ее брата вспыхнул насмешливый огонек.

– Вот как? Прежде мне не доводилось встречать горбатых законников. Хотя такому крючку в самую пору быть крючкотвором. – Он тихонько провел острием кинжала по моей шее. – Если ты законник, значит, ты на кого-то работаешь. Кто тебя нанял, урод?

– Я работаю на лорда Кромвеля, – веско произнес я. – У моего помощника есть печать с его гербом.

Брат Бэтшебы и здоровенный детина, стоявший у дверей, обменялись встревоженными взглядами.

– Ох, Джордж, похоже, мы натворили дел, – простонала девушка.

Ее братец схватил меня за руку и толкнул так, что я отлетел к противоположной стене.

– При чем здесь лорд Кромвель? – прорычал он, вновь приставив острие кинжала к моей шее. – Какое ему дело до бордельной шлюхи и ее клиентов?

– Джордж, отпусти его, – ломая руки, воскликнула Бэтшеба. – Мы должны рассказать ему обо всем, положиться на милосердие лорда Кромвеля и…

– Нашла от кого ждать милосердия! Вижу, ты совсем рехнулась! – досадливо отмахнулся от нее Джордж. – Нет, мы поступим по-другому. Прикончим горбуна и его приспешника и пустим их тела в плавание по Темзе. Никто никогда не узнает, что они посещали это веселое заведение.

Тут из коридора донесся пронзительный визг мадам Неллер, а затем – оглушительный грохот. Дверь распахнулась так резко, что здоровенный детина, стоявший на карауле, вылетел на середину комнаты, не удержался на ногах и рухнул на кровать. Бэтшеба завизжала еще пронзительнее, чем ее хозяйка. В комнату влетел Барак с обнаженным мечом наготове. Он стремительно нанес удар по правой руке Джорджа Грина. Тот взвыл и уронил кинжал.

– Вы не ранены? – обратился ко мне мой спаситель.


– Нет, – ответил я, испустив вздох облегчения.

– Я слышал, как эти болваны вошли в дом, хотя они и старались топать потише, – сообщил Барак.

Он повернулся к Джорджу, который зажимал свою рану; кровь ручьями стекала у него между пальцами.

– Не дрожи, приятель, я тебя лишь легонько порезал, – усмехнулся он. – Мог бы отрубить тебе руку напрочь, но решил тебя пожалеть. Надеюсь, в знак благодарности ты кое о чем мне расскажешь…

– Поберегитесь! – закричал я, заметив, что лысый товарищ Джорджа вскочил с кровати и занес дубинку, явно намереваясь нанести сокрушительный удар по голове Барака.

Я бросился на лысого и толкнул обеими руками. Он потерял равновесие и отлетел к стене. Барак повернулся к нему. В это самое мгновение Джордж схватил за руку свою оторопевшую сестру, распахнул ставни и выпрыгнул в окно, увлекая за собой визжавшую Бэтшебу. Лысый вскочил на ноги, отбросил свою дубинку и выскочил в распахнутую дверь.

– Оставайтесь здесь! – завопил Барак, выпрыгивая вслед за Бэтшебой и ее братом.

Выглянув на улицу, я успел различить, как беглецы скрылись за углом. Я опустился на кровать, пытаясь отдышаться и собраться с мыслями. Тишина, воцарившаяся в доме, поразила меня. Судя по всему, в борделе не осталось ни одной живой души. Поднявшись с засаленной постели, я подобрал с полу кинжал Джорджа и направился в зал. В самом деле, и посетителей, и девушек уже и след простыл. Лишь мадам сидела за столом, опустив голову на руки. Рыжеволосый парик, еще недавно красовавшийся у нее на голове, валялся на столе среди опрокинутых пивных кружек. Собственные волосы мадам Неллер оказались седыми, засаленными и жидкими.

– Эй, леди! – окликнул я. Она подняла ко мне лицо, выражавшее беспредельное отчаяние, и пробормотала:

– Неужели моему заведению пришел конец?

– Возможно, все обойдется благополучно, если вы мне поможете, – произнес я, усаживаясь напротив нее. – Я хочу узнать как можно больше об отношениях Бэтшебы с Майклом Гриствудом, а также о том человеке, который приходил сюда, выспрашивал Бэтшебу о Майкле и избил ее. Кстати, ведь именно из-за этого случая вы так встревожились, когда мы спросили о Бэтшебе?

Мадам кивнула, не сводя с меня исполненных ужаса глаз.

– Я слыхала, вы упомянули имя лорда Кромвеля, – едва слышно прошептала она.

– Да, лорд Кромвель является моим патроном, и сейчас я выполняю его поручение. Но, смею вас заверить, он ничего не имеет против публичных домов, издавна обосновавшихся в Саутуорке. Разумеется, лишь до той поры, пока их владельцы остаются законопослушными и лояльными.

– Девушки в таких заведениях, как наше, обычно не сближаются с клиентами, – покачивая головой, заговорила мадам. – Но конечно, всякое бывает, особенно когда девушка не слишком хороша собой или годы ее расцвета остались в прошлом. Бэтшебе ведь уже исполнилось двадцать пять. Такие иногда внушают себе, будто влюбились в кого-то из клиентов. Спору нет, Майкл Гриствуд был славный человек. Он отличался веселым нравом, что для законника большая редкость. Иногда он так нас всех забавлял, что мы буквально катались со смеху. Но стоило ему остаться наедине с Бэтшебой, он начинал распускать нюни и жаловаться на свою горькую судьбу. – Мадам пренебрежительно поджала губы. – Не знал он, что такое настоящие горести, вот что я вам скажу. Если бы на его долю выпало то, что довелось вынести мне, он не стал бы лить слезы по пустякам.

Она прикоснулась рукой к щеке. Даже в полумраке буква «П» ярко выделялась на ее коже; должно быть, в свежий ожог втирали пепел, дабы позорный знак никогда не потускнел.

– Насколько я понимаю, вы не одобряли сближения Бэтшебы с Майклом Гриствудом.

– Я не хотела, чтобы их отношения заходили слишком далеко. Подобные вещи до добра не доводят. – Она вновь вперила в меня непроницаемый взгляд тусклых голубых глаз. – Я знала, что Бэтшеба переживала из-за Гриствуда. Он влип в какие-то крупные неприятности и рассказывал ей об этом.

– А вы знали, о каких именно неприятностях шла речь?

– Нет, когда дело касалось Майкла, из Бэтшебы слова было клещами не вытянуть. А потом Майкл вдруг перестал приходить. Бэтшеба решила, что он ее бросил. Она отправилась в Куинхит, узнать, что к чему, и вернулась вся в слезах. Сказала, что он умер. Я посоветовала ей уехать отсюда, вернуться в Хартфорд, откуда она родом. Но она не хотела расставаться с братом. Он работает перевозчиком на реке.

– Значит, они с братом очень дружны?

– Души друг в друге не чают. Так вот, Бэтшеба осталась. А в прошлый четверг сюда к нам явились трое. В отличие от вас, они не стали изображать из себя клиентов. Просто ввалились в дом с мечами наготове, велели девушкам убираться и потребовали Бэтшебу.

– И одним из них был высокий парень с изрытым оспой лицом.

– Да, на лице у него, как говорится, черти горох молотили. И с ним – еще парочка подонков.

– Вам известно, кто их послал? – Нет, – покачала головой мадам и добавила, перекрестившись: – Не удивлюсь, если их послал сам дьявол. С первого взгляда было понятно – это отпетые убийцы. Девушки разбежались кто куда. А я под шумок послала мальчишку к Джорджу, точно так же, как сегодня. Он нагрянул с дюжиной приятелей-лодочников. Когда они ворвались в комнату Бэтшебы, тот рябой ублюдок утюжил ей лицо кулаками. Увидав ораву крепких парней, он выпрыгнул в окно и был таков. И его сообщники тоже смылись.

– А вы не знаете, удалось ли рябому вытянуть из Бэтшебы какие-нибудь сведения?

– Понятия не имею, – пожала плечами мадам. – Мне пришлось попросить Бэтшебу оставить мой дом. Разборки вроде этой создают заведению дурную славу, а заведение с дурной славой долго не протянет. Некоторые девушки уже переметнулись от меня в другие дома. Бэтшеба ушла, но через несколько дней явилась и попросила взять ее назад. – Мадам вновь пожала плечами. – Девушек у меня не хватает, и я приняла ее. Как выяснилось, с моей стороны это была непростительная глупость.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился запыхавшийся Барак.

– Они от меня ускользнули! – сообщил он. – Скрылись в какой-то крысиной норе!

Он скользнул по мадам Неллер исполненным ярости взглядом и пробурчал:

– Что тут плетет эта старая карга?

– Я потом расскажу, – кивнул я, поднялся на ноги и, достав из кошелька золотую монету, положил ее на стол.

– Вы получите вдвое больше, если дадите мне знать, когда вернется Бэтшеба, – обратился я к хозяйке. – А может, вы сумеете выведать, где она скрывается. Помните, я не собираюсь причинять девушке ни малейшего вреда.

Мадам торопливо схватила монету.

– Скажите, вы не станете сообщать лорду Кромвелю, что в моем заведении творится неладное?

– Не стану, если вы выполните мою просьбу. Вот адрес, по которому вы сможете меня найти.

– Да, да, я обязательно сообщу, как только Бэтшеба появится, – поспешно закивала головой мадам.

Мы с Бараком вышли из борделя и торопливо зашагали к реке, настороженно озираясь по сторонам. Впрочем, на улицах было тихо. По Темзе по-прежнему сновало множество лодок, но у причала не оказалось ни одной свободной. Барак уселся на ступеньку, и я последовал его примеру, сбросив тяжелую сумку, успевшую изрядно натрудить мне плечо. Вкратце передав Бараку свой разговор с мадам, я пристально взглянул на него и добавил подчеркнуто безразличным тоном:

– Кстати, я должен вас поблагодарить. Если бы не вы, лежать бы мне сейчас с перерезанным горлом.

– Что ж, вы отплатили мне услугой за услугу, – снисходительно улыбнулся Барак. – Если бы не вы, лежать бы мне сейчас с вышибленными мозгами. Да, что вы там говорили насчет колодца в саду? Вы хотите, чтобы я залез туда сегодня ночью?

– Нет, я должен отправиться в Линкольнс-Инн, подготовиться к завтрашнему судебному заседанию. И неплохо было бы отыскать в библиотеке какие-нибудь книги относительно греческого огня.

Барак взглянул на реку. Солнце, клонясь к закату, окрасило воду в серебристый цвет.

– Завтра – первое июня, – произнес Барак. – Нам осталось всего девять дней. Я так полагаю, мне сегодня вечером тоже не придется болтаться без дела? – спросил он с ухмылкой.

– Не придется, – ответил я с тяжелым вздохом. В ответ Барак рассмеялся.

– Было бы неплохо, если бы сегодняшним вечером вы прогулялись в окрестностях Уолбрука, – сказал я. – Заходите в харчевни, завязывайте знакомства, прислушивайтесь к тому, о чем говорят посетители. Постарайтесь узнать как можно больше о семействе Уэнтворт. Меня интересует все – слухи, сплетни, досужая болтовня. Ну что, возьметесь за такое поручение?

– Отчего же нет. Пропустить несколько кружек пива да почесать языком в харчевне – не такой уж плохой способ скоротать вечерок. Я непременно загляну и в таверны, где собираются моряки. Может, удастся что-нибудь выведать об этом огненном пойле, привезенном из северных стран.

Я оглянулся на Винчестерский дворец. Слуги в ливреях озабоченно суетились у парадного подъезда, раскатывая огромный красный ковер.

– Похоже, епископ Гардинер ожидает важных гостей, – заметил я. – Глядите, какая роскошная баржа. Думаю, нам лучше отсюда уйти.

ГЛАВА 18

Вернувшись на Канцлер-лейн, мы с Бараком сразу сели ужинать. Утомленные приключениями сегодняшнего дня, ели мы мало; однако меня не оставляло приятное сознание того, что лед между нами сломан. Встав из-за стола, Барак направился прямиком в Сити, намереваясь провести весь вечер среди завсегдатаев харчевен. Таверн в Лондоне так же много, как и церквей, и я подозревал, что Бараку уже много раз доводилось кочевать по ним, собирая сведения для Кромвеля. Бесспорно, подобное занятие было чревато опасными столкновениями, однако Джек успел накопить изрядный опыт по этой части. Мне же надо было подготовиться к завтрашнему судебному заседанию и отыскать в библиотеке Линкольнс-Инна книги по занимавшему нас вопросу. С большой неохотой покинув свою уютную гостиную, я вновь облачился в мантию и вышел из дома.

Солнце садилось, окрашивая небо во все оттенки багрянца, как это часто бывает после жаркого летнего дня. Приставив ладонь козырьком ко лбу, я огляделся по сторонам, выглядывая, не мелькнет ли где рябой злоумышленник. Но Канцлер-лейн была совершенно пуста, и я торопливо зашагал к Линкольнс-Инну. Войдя в ворота корпорации, я испустил вздох облегчения.

Во внутреннем дворе я увидел роскошную голубую карету. Лошади лениво поедали овес из мешков, привязанных к их мордам, а кучер дремал на козлах. Вне всякого сомнения, корпорацию удостоил визитом важный посетитель. Оставалось надеяться, что это не герцог Норфолк.

Многие окна были освещены мягким светом свечей; теперь, когда началась судебная сессия, большинству адвокатов приходилось работать допоздна. От булыжника, которым был вымощен внутренний двор, исходил запах горячей пыли, на мой вкус, довольно приятный. Последние солнечные лучи бросали пурпурные отсветы на красные кирпичные стены зданий. Мимо меня с хохотом прошла ватага студентов, которые, несомненно, спешили в Сити с похвальным намерением как следует отдохнуть от праведных трудов. Все они были молоды, красивы, все щеголяли сшитыми по последней моде камзолами.

Направляясь в свою контору, я заметил, что на скамье в холле сидят двое. К немалому своему удивлению, я узнал Марчмаунта и леди Онор. Наклонив голову, Марчмаунт что-то говорил приглушенным голосом. Я не мог рассмотреть лица леди Онор, но, судя по напряженной позе, слова Марчмаунта не на шутку встревожили ее. Притаившись за одной из колонн, я принялся наблюдать за ними. Через несколько мгновений Марчмаунт поднялся, отвесил почтительный поклон и поспешно удалился. На лице его застыло непроницаемое выражение. Немного поколебавшись, я направился прямиком к леди Онор, по-прежнему сидевшей на скамье, и, сняв шляпу, низко поклонился. На леди Онор было светлое шелковое платье с широкими пышными рукавами и расшитым цветами корсажем. При виде такого великолепия я невольно устыдился щетины, покрывавшей мои давно не бритые щеки. Увы, мне никак не удавалось выкроить времени для визита к цирюльнику. Но возможно, леди Онор решит, что я решил следовать моде и отпустить бороду.

– О, миледи, вы вновь удостоили своим посещением эти скучные стены.

Она вскинула на меня взгляд, приглаживая прядь волос, выбившуюся из-под щегольского французского капора.

– Да. Мне вновь понадобилось посоветоваться с барристером Марчмаунтом. К счастью, он так добр, что никогда не отказывается уделить мне толику своего драгоценного времени. – Леди Онор наградила меня приветливой улыбкой. – Прошу, присядьте, мастер Шардлейк. Надеюсь, завтра вы придете ко мне на обед?

Я опустился на скамью, где только что сидел Марчмаунт, и сразу ощутил легчайший аромат каких-то экзотических духов.

– Разумеется, я приду, леди Онор. Ваше приглашение – большая честь для меня.

Она окинула взглядом внутренний двор и задумчиво произнесла:

– Здесь всегда так тихо. Представляете, когда-то мой дедушка, лорд Воген из Хартэма, учился в этой юридической корпорации. Это было, страшно сказать, семьдесят лет назад. Он погиб в сражении при Босуорте.

Тут раздался оглушительный взрыв смеха, и с нашей скамьей поравнялась еще одна компания студентов. Леди Онор проводила их снисходительным взглядом.

– Думаю, в свое время мой дедушка ничуть не отличался от этих юнцов, – заметила она. – Он поступил в корпорацию, дабы узнать все тонкости закона и лучше управлять собственными имениями. Но, разумеется, веселые пирушки привлекали его куда больше, чем книги.

– Кое-что остается неизменным даже в нашем непостоянном мире, – с улыбкой изрек я.

– Нет, здесь как раз многое изменилось, – возразила леди Онор с неожиданным пылом. – Сегодня здешние студенты в большинстве своем отнюдь не знатного происхождения. Бесспорно, все эти сыновья небогатых дворян тоже не прочь весело провести время. Но больше всего они озабочены тем, как бы нажить состояние, и, уж конечно, своего не упустят. – Леди Онор нахмурилась, в уголках ее рта мелькнули горькие складки. – Да, теперь мало кто понимает, что это значит – быть истинным джентльменом.

– Все это очень грустно, – заметил я, подозревая, что она имеет в виду Марчмаунта. Несомненно, она догадалась, что я был свидетелем их беседы. Мне стало стыдно, что я подсматривал исподтишка.

– Да, очень грустно, – кивнула леди Онор, сопроводив свои слова едва заметной улыбкой. – Но я не сомневаюсь, мастер Шардлейк, вы не из тех, кто думает лишь о наживе. Ваш глубокомысленный взгляд красноречиво свидетельствует о том, что вы выше суетного стяжательства.

– Надеюсь, вы не обманываетесь на мой счет, леди Онор, – со смехом ответил я. – И отдаю должное столь лестной для меня прозорливости.

– Увы, как раз прозорливостью я не могу похвастаться. В противном случае я избежала бы многих бед, – возразила моя прекрасная собеседница и на несколько мгновений погрузилась в молчание. – Я слышала, что вчера ваш друг бросил герцогу Норфолку несколько весьма нелицеприятных слов. Он или отчаянный храбрец, или безнадежный дурак.

– Но кто рассказал вам об этом случае?

– У меня есть свои источники, – с улыбкой ответила она.

«Скорее всего, Марчмаунт», – решил я. Этой женщине нравилось быть загадочной.

– Возможно, он и дурак, и храбрец одновременно.

– Но разве подобное сочетание возможно? – со смехом осведомилась леди Онор.

– Полагаю, да. По крайней мере, для убежденного библейского христианина, каковым является мой друг Годфри.

– Вы тоже библейский христианин, не так ли? Вы ведь человек лорда Кромвеля и, следовательно, ярый сторонник Реформации?

Я взглянул во внутренний двор, где постепенно сгущались сумерки.

– Когда я был молод, сочинения Эразма пленили мое воображение. В мечтах я рисовал себе мир, где царит всеобщее благоденствие и людей соединяет истинная братская любовь. Я верил, что путем реформ можно освободить христианское учение от всех тех пагубных искажений, которые принесла в него старая церковь.

– Когда-то я тоже была увлечена идеями Эразма, – сообщила леди Онор. – Но пока что его мечты отнюдь не становятся явью, не так ли? Мартин Лютер начал кровавый поход против церкви, и Германия погрузилась в пучину вражды и хаоса.

– Но Эразм не несет никакой ответственности за слова и деяния Лютера, – возразил я. – Меня всегда удивляет, когда этих двоих связывают воедино.

– Я полагаю, бедный Эразм был бы неприятно поражен, увидав, к каким прискорбным последствиям привело воплощение его идей в реальность, – заметила леди Онор с грустным смехом. – Если я не ошибаюсь, он очень любил цитировать Евангелие от Иоанна, главу шестую. Помните эти слова: «Дух животворит, плоть не пользует нимало»? К сожалению, поступки людей определяют грешные влечения и страсти, и так будет до скончания времен. Люди всегда будут хвататься за любую возможность ниспровергнуть старую власть. Тех, кто полагает, что человечество можно усовершенствовать, сообразуясь с требованиями разума, неминуемо ждет разочарование.

– Вы слишком мрачно смотрите на вещи, – произнес я.

– Вижу, мои рассуждения нагнали на вас тоску, – улыбнулась леди Онор. – Я сегодня в печальном настроении. Вы должны меня извинить. Несомненно, вы явились сюда, дабы заняться делами, подобно всем этим труженикам, что дотемна корпят над бумагами. Я непростительно злоупотребила вашим временем, мастер Шардлейк.

– О, в вашем обществе забываешь и о времени, и о самых важных делах, – галантно изрек я.

Она встретила мой избитый комплимент снисходительной улыбкой. Поколебавшись несколько мгновений, я решился и произнес:

– Леди Онор, я хотел бы спросить у вас…

Улыбка по-прежнему играла на ее губах, однако она предостерегающим жестом вскинула руку.

– Я догадываюсь, о чем вы хотите спросить. Не скрою, я ждала, когда вы заговорите об этом. Но прошу вас, не сегодня. Я очень устала, к тому же мне давно пора вернуться домой.

– Это ваша карета ожидает во дворе?

– Да. – Леди Онор пристально посмотрела на меня. – Обещаю, мастер Шардлейк, завтра мы непременно поговорим обо всем, что вас интересует.

Мне следовало бы настоять на своем и задать занимающий меня вопрос не откладывая. Однако я счел за благо не перечить, встал и поклонился. Грациозно покачивая юбками, она двинулась через двор, подол шелкового платья мел булыжники. Проводив ее глазами, я пошел в свою контору. Я успел заметить, что в окне Годфри горит свет.

Друг мой сидел за столом и, сосредоточенно нахмурившись, проглядывал документы одного из моих дел. Мотыльки роем кружились вокруг свечи и, как это принято у этих неразумных созданий, обжигали крылышки и падали на пол. Светлые волосы Годфри были взлохмачены, так как во время работы он имел обыкновение постоянно их ерошить. На носу у него сидели небольшие круглые очки, которые придавали молодому лицу почтенный ученый вид.

– Годфри, я вижу, вы работаете на меня в поте лица своего, – с улыбкой заметил я.

– Да, но по собственной воле, – ответил он. – Хорошо, что вы заглянули, а то я чертовски устал и давно уже мечтаю, чтобы кто-нибудь отвлек меня от работы.

Годфри испустил тяжкий вздох.

– Сегодня выяснилось, что мне придется держать перед правлением корпорации ответ за свое недостойное поведение.

На губах Годфри мелькнула грустная улыбка.

– С одним делом я почти закончил. Работа продвигалась бы быстрее, если бы Скелли имел похвальную привычку держать бумаги в порядке. Он пытается, бедняга, но, честно говоря, без большого успеха.

– Годфри, выступив против герцога Норфолка, вы подставили себя под удар, – произнес я, не поддержав его легкомысленного тона.

Очки Годфри блеснули в свете свечей.

– Я не выступал против герцога, – покачал он головой. – Я всего лишь обратил к нему Слово Господне. Неужели это преступление?

– Все зависит от обстоятельств. Сами знаете, нередко те, кто произносит Слово Господне не в том месте и не в то время, оканчивают свою жизнь на костре.

Лицо Годфри стало грустным и серьезным. – Что значат полчаса телесных страданий в сравнении с вечными муками души в адском пламени?

– О телесных страданиях легко говорить с пренебрежением. Выносить их куда труднее.

Годфри вновь сокрушенно вздохнул и пожал плечами.

– Вы правы, Мэтью. Вчера был арестован еще один проповедник-евангелист. О, я хотел бы, чтобы у меня достало сил бестрепетно взойти на костер. Помните, я рассказывал вам, что присутствовал при сожжении Джона Ламберта?

– Конечно.

Я тут же вспомнил рассказ Барака о беспримерном мужестве этого мученика.

– Я пошел туда, дабы укрепить свой дух, созерцая столь впечатляющий пример. Воистину, Ламберт превысил пределы человеческой стойкости. И все же это было ужасное зрелище.

– Всякая казнь ужасна.

– В тот день дул довольно сильный ветер, и он доносил до толпы зрителей жуткие хлопья черной жирной сажи. Ламберт к тому времени уже был мертв. Да, подобная смерть ужасна, и все же есть люди, которые ее заслуживают, – добавил Годфри, и глаза его полыхнули гневом. – Я присутствовал и при казни отца Фореста, предателя-паписта. – Годфри судорожно сжал кулаки. – Мне казалось, я своими глазами видел, как черная его душа отправилась прямиком в ад. Да, подчас мучительная смерть – это лишь справедливая кара. В борьбе с папистами мы должны быть решительны и беспощадны. Иначе они одержат верх.

Глаза Годфри зажглись холодным жестоким блеском, лицо исказилось от негодования. Стремительность, с которой этот мягкий и доброжелательный человек превратился в непримиримого фанатика, так поразила меня, что я невольно вздрогнул.

– Мне пора идти, Годфри, – тихо произнес я. – Надо подготовиться к выступлению на процессе против Билкнэпа.

Я взглянул в его лицо, все еще хранившее суровое и непроницаемое выражение.

– Если правление корпорации наложит на вас высокий штраф, который вам будет трудно выплатить, я буду рад оказать вам помощь.

– Спасибо, Мэтью, – ответил он.

Жестокий огонь, полыхавший в его взгляде, погас, голос вновь звучал мягко и грустно.

– Все-таки очень жаль, что такое благое дело, как уничтожение монастырей, обернули к своей выгоде мошенники вроде Билкнэпа. Полученные средства следовало использовать на всеобщее благо: для строительства больниц и школ.

– Надеюсь, именно так они и будут использованы. Ведь далеко не все монастырские владения оказались в распоряжении ловких пройдох, – ответил я. Но на память мне тут же пришли слова леди Онор о законниках, озабоченных лишь тем, как набить собственный карман.

Я просидел за столом около двух часов, просматривая материалы дела и записывая основные тезисы собственного выступления. Потом сложил документы в сумку, перекинул ее через плечо и направился в библиотеку. В одной из бумаг, обнаруженных Майклом Гриствудом в монастыре Святого Варфоломея, говорилось о том, что римляне за сотни лет до византийцев использовали горючее вещество, подобное греческому огню. Я хотел выяснить источник этих сведений. Возможно, римляне применяли какое-то другое вещество, которое действовало не совсем так, как то, о котором я уже так много слышал? Учитывая легендарную мощь римских войск, все это было вполне вероятно. Час был поздний, и большинство окон погасло. Лишь окно библиотеки по-прежнему испускало тусклый желтый свет. Я вошел в просторный зал, где уходившие ввысь ряды полок прогибались под тяжестью великого множества томов. В комнате царил полумрак, свечи горели лишь на столе библиотекаря. Мастер Роули, пожилой человек невероятной учености, всем книгам на свете предпочитал законоведческие труды. Сейчас он сосредоточенно изучал пухлый том Брэктона. К залу судебных заседаний он никогда и близко не подходил, зато являлся непревзойденным знатоком всех юридических тонкостей, и потому даже барристеры нередко обращались к нему за советом. Завидев меня, библиотекарь встал и поклонился.

– Вы разрешите мне взять свечу, мастер Роули? Мне надо найти кое-какие книги.

– Да, конечно, мастер Шардлейк, – приветливо откликнулся библиотекарь. – Может, я сумею вам помочь. Вас интересуют вопросы, связанные с правом на собственность?

– Нет, сегодня я намерен заняться совсем другими вопросами.

Я взял с полки одну из свечей, зажег ее от той, что стояла на столе Роули, и направился к полке, где хранились книги, посвященные римскому праву и римской истории. У меня был список авторов, упоминавшихся в бумагах: Ливии, Плутарх, Лукулл, несколько историков-летописцев.

Однако мне не удалось отыскать ни одной нужной книги. Полка наполовину опустела, в рядах книг тут и там зияли пустые места. Возможно, меня опередил Майкл Гриствуд? Но книги разрешается выносить из библиотеки чрезвычайно редко, да и то только барристерам высшего ранга; Гриствуд же был простым поверенным. Стол библиотекаря располагался так, что незаметно вынести из библиотеки полдюжины книг было совершенно невозможно. Я подошел к Роули. Он оторвался от чтения и поднял на меня вопросительный взгляд.

– Все книги, которые мне нужны, кто-то забрал, мастер Роули. На полке не осталось ни одной из этого списка, – сообщил я, протягивая ему лист бумаги. – Странно, что вы разрешили вынести из библиотеки столько книг сразу. Если не секрет, кому вы их выдали?

Библиотекарь, нахмурившись, пробежал список глазами.

– Я никому не выдавал этих книг, сэр, – возразил он. – Возможно, кто-то просто поставил их на другую полку, и теперь их трудно найти.

Свои слова старик сопроводил фальшивой улыбкой, и я догадался, что он лжет.

– Вряд ли, – покачал я головой. – На полке остались бреши. У вас ведь наверняка есть список книг, выданных во временное пользование, не так ли?

Различив суровые нотки в моем голосе, старик насторожился еще больше.

– Да, конечно, сэр, – кивнул он и облизал пересохшие губы. – Сейчас я его найду.

Роули достал какую-то бумагу и сделал вид, что внимательно ее просматривает. Потом он испустил тяжелый вздох и вновь вскинул на меня тревожно бегающий взгляд.

– Как я и говорил вам, сэр, эти книги никому не выдавались. Наверняка клерк по небрежности поставил их не на ту полку. Завтра я непременно их найду.

Библиотекарь лгал так откровенно, что я даже почувствовал укол обиды: мне казалось, что старик Роули хорошо ко мне относится. И в то же время я понимал, что на обман его толкает страх.

– Мастер Роули, по-моему, вы недооцениваете серьезность произошедшего, – веско произнес я. – Из вверенной вашим попечениям библиотеки пропали чрезвычайно ценные книги. Мне придется сообщить об этом в правление корпорации.

– Как вам будет угодно, сэр, – судорожно вздохнув, пролепетал Роули.

– Завтра же я сообщу старшему хранителю Хиту, что вы пренебрегаете своими обязанностями, – угрожающе процедил я.

Однако угроза не подействовала; те, кто забрал книги, явно внушали Роули больший страх, чем старший хранитель. Старик лишь потупил голову и едва слышно повторил:

– Как вам будет угодно.

Мне оставалось лишь уйти ни с чем. Выйдя из библиотеки, я сжал кулаки и выругался. Неудачи по-прежнему меня преследовали; стоило мне предпринять какой-то шаг, выяснялось, что меня опередил неизвестный и, увы, более проворный соперник. И все же мой визит в библиотеку нельзя было назвать безрезультатным. Кое-что мне удалось выяснить: в книгах из моего списка действительно содержатся сведения о греческом огне. К счастью, библиотека Линкольнс-Инна – не единственная в городе. Я могу воспользоваться библиотекой Гилдхолла.

Торопливо шагая к калитке, я заметил, что погода переменилась: горячий воздух словно сгустился, стал влажным и липким.

– Доброй ночи, сэр, – прокричал мне вслед привратник.

Повернув на Канцлер-лейн, я ощутил у себя за спиной легкое движение. Резко повернувшись, я увидел, что у ближайшего дома стоит какой-то здоровенный молодой парень. В ярком свете, льющемся из окон дома, я сумел хорошо разглядеть его круглое глуповатое лицо с толстым носом, покрытым бородавками. Рука моя моментально потянулась к рукоятке кинжала. Парень, прищурившись, наблюдал за мной; внезапно он повернулся и пустился наутек. Шаги гулко отдавались по пустынной мостовой.

Тяжело переводя дух, я продолжил путь. Бэтшеба Грин упоминала о человеке с покрытым бородавками носом. Я оглянулся вокруг, пытаясь понять, не притаился ли где-нибудь его рябой сообщник. Но на улице не было ни души. Здоровенный детина, вне всякого сомнения, незаметно преследовал меня от самых ворот корпорации, выжидая удобного момента, чтобы прикончить. Мысль эта заставила меня вздрогнуть.

Испуганно озираясь по сторонам и настороженно прислушиваясь, я двинулся к своему дому. Без всяких приключений добравшись до ворот, я вздохнул с облегчением и тут же выругал себя за безрассудство. Вне всякого сомнения, расхаживать ночью в одиночестве было с моей стороны непростительной глупостью.

ГЛАВА 19

Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что небо над городом затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Сквозь открытое окно моей спальни в комнату проникал тяжелый спертый воздух.

«Сегодня первое июня», – вспомнил я, едва открыв глаза.

Через девять дней Элизабет вновь предстанет перед уголовным судом; через девять дней король должен увидеть греческий огонь в действии. За завтраком я рассказал Бараку о пропавших из библиотеки книгах и о человеке, преследовавшем меня на ночной улице. В свою очередь он поделился сведениями, которые ему удалось собрать, шатаясь по питейным заведениям. Так, он слышал, что огненное балтийское пойло продавалось в таверне под названием «Голубой вепрь», расположенной в Биллингс-гейте, на берегу реки. Кабаки, находящиеся в окрестностях Уолбрука, Барак тоже не обошел своим вниманием, однако слуги семейства Уэнтворт в подобные заведения никогда не заглядывали. Как выяснилось, у Уэнтвортов работали исключительно люди трезвые и благочестивые.

– Мне удалось поговорить со слугой из соседнего дома, но он сказал лишь, что Уэнтворты живут очень замкнуто. А потом мне пришлось добрых полчаса слушать его сетования по поводу пропавшего старого пса, к которому этот малый был очень привязан.

– Прошлой ночью вы неплохо поработали.

Несмотря на то что Барак влил в себя изрядное количество пива, вид у него был свежий и бодрый.

– Я расспрашивал, не видал ли кто рябого парня и малого с бородавчатым носом. Однако об этих красавцах нет ни слуху ни духу. Скорее всего, они не из Лондона. Я уже начал думать, что они решили смыться из города. Но судя по тому, что вы рассказываете, эта парочка по-прежнему здесь.

Тут вошла Джоан с письмом. Я взломал печать.

– От вдовы Гриствуд, – сообщил я. – Она хочет встретиться с нами в Лотбири, в двенадцать. Если слушание дела закончится вовремя, мы как раз успеем.

– Если хотите, я пойду с вами в Вестминстер-холл.

На это утро у меня не было для Барака никаких поручений.

– Да, я бы не отказался от спутника, – кивнул я. Откровенно говоря, после вчерашнего у меня нет желания разгуливать в одиночестве. Только, если вы пойдете в суд, вам лучше переодеться. Есть у вас что-нибудь черное, строгое и неброское?

– Не беспокойтесь, когда это необходимо, я могу выглядеть самым почтенным образом. Кстати, сегодня вечером – званый обед у леди Онор, – добавил Барак и многозначительно подмигнул. – Наверняка вы ждете не дождетесь этого события.

В ответ я пробормотал что-то нечленораздельное. О встрече с леди Онор в Линкольнс-Инне я не упоминал, опасаясь упреков Барака за упущенную возможность как следует расспросить эту очаровательную женщину. Мы вышли из дома и направились к пристани, намереваясь нанять лодку. Я заметил, что люди, встречавшиеся нам по пути, бросают выжидающие взгляды на хмурое небо. Духота стояла такая, что я, пройдя несколько шагов, уже обливался потом. Оставалось лишь надеяться, что вскоре разразится гроза и принесет облегчение людям и природе. Несмотря на ранний час, на Флит-стрит уже собралась небольшая толпа зевак. Едва я успел спросить себя, что возбудило их любопытство, как до моего слуха донесся грохот железных колес по мостовой и крик: «Мужайтесь, братья!» Я вспомнил, что сегодня день, когда казнят приговоренных к повешению. По улице медленно проехала тяжелая повозка, запряженная четверкой лошадей. За ней следовали стражники в красно-белых мундирах. Направляясь в Тайборн, мрачная процессия специально делала крюк, чтобы как можно больше горожан имели возможность ее увидеть и лишний раз убедиться в том, что преступный путь неминуемо ведет к печальному концу.

Мы замедлили шаг, когда повозка поравнялась с нами. В ней находилась дюжина осужденных; руки у всех были связаны за спинами, на шеях – веревочные петли. Я с содроганием представил, что среди них могла находиться Элизабет; возможно, она окажется в этой страшной повозке через неделю. Я знал, что последнее путешествие осужденных на казнь закончится у огромной виселицы в Тайборне; повозка остановится прямо под перекладиной, и палачи проворно прикрепят петли к железным крюкам. А потом возница хлестнет лошадей, повозка двинется, и несчастные повиснут, болтая в воздухе ногами; они будут корчиться до тех пор, пока друзья, знакомые или просто сердобольные зеваки не положат конец их мучениям, потянув их за ноги. Дрожь пробежала по моему телу, когда я с поразительной отчетливостью представил эту жуткую картину.

Большинство из осужденных стояли, потупив голову; однако были и такие, кто в приступе отчаянной веселости улыбался и раскланивался с толпой. Я обратил внимание на пожилую женщину и ее сына, приговоренных к смерти за кражу лошади. Парень неподвижно смотрел прямо перед собой, по лицу его то и дело пробегала судорога, а мать, обвив сына руками, приникла к его груди своей седой головой. Наконец повозка, грохоча, проехала мимо.

– Нам лучше поспешить, – бросил Барак, плечом прокладывая путь через толпу. – Зрелище не из приятных, – вполголоса добавил он. – Как-то раз мне пришлось отправиться в Тайборн и повиснуть на ногах старого друга, дабы прекратить его смертную пляску.

Он вперил в меня серьезный взгляд.

– Как насчет колодца Уэнтвортов? Вы хотите, чтобы я полез туда сегодня?

– Нет, сегодня званый обед у леди Онор. Завтра мы непременно займемся колодцем.

Спускаясь к реке, я ощущал себя виноватым перед Элизабет. Откладывая обследование колодца со дня на день, я и думать забыл, что Элизабет в это время томится в вонючей Яме, а Джозеф пребывает в тоске и отчаянии. Тут впереди замаячило громадное здание Вестминстер-холла, и я заставил свои мысли вернуться к делу Билкнэпа. Нельзя тревожиться сразу обо всем, иначе и с ума недолго сойти. Барак с насмешливым любопытством взглянул на меня, и я догадался, что произнес последнюю фразу вслух.

Как и всегда во время судебной сессии, во дворе Вестминстера яблоку было негде упасть. Мы с трудом протолкались в зал, под высокими сводами которого сновали адвокаты, их клиенты и просто праздные зеваки. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть, что творится около королевской скамьи. У деревянной перегородки выстроился целый ряд адвокатов, судейские чиновники сидели за длинным столом, на котором громоздились горы бумаг. Под огромным гобеленом с изображением королевского герба, в кресле с высокой спинкой восседал судья. С утомленным и безучастным выражением он слушал выступление очередного адвоката. К немалой своей досаде, я узнал в судье Хеслопа, известного своим невежеством и жадностью. Я знал, что он сумел изрядно нагреть руки на монастырском имуществе. Вряд ли он сочтет, что деяния Билкнэпа, столь сходные с его собственными, достойны строгого осуждения. Я сжал кулаки, осознав, что в сегодняшней игре с законом вытянул плохую карту. Так или иначе, не зря я вчера весь вечер прокорпел над бумагами: мой долг – предоставить суду убедительные аргументы, а дальше будь что будет.

– Мастер Шардлейк, – раздался чей-то голос над моим ухом.

Обернувшись, я увидел Верви, одного из поверенных Городского совета. Я поклонился. Несомненно, Верви был послан сюда, дабы следить за ходом дела, имеющего для совета большое значение.

– Судья Хеслоп разделывается с делами весьма проворно, – сообщил Верви. – Скоро настанет наш черед, мастер Шардлейк. Билкнэп уже здесь.

Он кивнул в сторону моего противника, который стоял среди других адвокатов, как и все, облаченный в мантию.

Я растянул губы в улыбке и поправил на плече ремешок сумки.

– Что ж, я готов. Подождите здесь, Барак. Барак окинул Верви изучающим взглядом.

– Прекрасный выдался денек для словесных баталий, – жизнерадостно изрек он. – Хотя, конечно, немного жарко.

Я меж тем подошел к другим адвокатам и занял свое место у перегородки. Билкнэп оглянулся в мою сторону, и я приветствовал его едва заметным поклоном. Через несколько минут кончилось слушание предыдущего дела. Противники разошлись в разные стороны, причем на лице одного играла торжествующая улыбка, а другой что-то злобно ворчал.

– Городской совет Лондона против Билкнэпа, – провозгласил судебный пристав.

В начале своего выступления я заявил, что неправильно устроенная выгребная яма, распространяя зловоние, отравляет жизнь не только обитателям бывшего монастыря, но и жильцам соседних домов. Затем я заговорил о пагубных последствиях, к которым неминуемо приведут деяния Билкнэпа. Наспех перестроенные монастырские здания, несомненно, представляют угрозу для тех, кому выпало несчастье там поселиться.

– Подобное превращение бывших монастырей в нищенское жилье, лишенное самых необходимых удобств, наносит вред всеобщему благосостоянию и противоречит постановлениям городских властей, – заключил я свою речь.

Хеслоп, который вальяжно раскинулся в своем кресле, скользнул по мне равнодушным взглядом.

– Брат Шардлейк, здесь не суд лорд-канцлера. Нам надо решить, нарушил ли брат Билкнэп какие-либо статьи закона.

Я заметил, как при этих словах Билкнэп удовлетворенно кивнул. Однако меня не так просто было сбить с толку.

– Несомненно, нарушил, ваша честь, – отрезал я. – Я располагаю полудюжиной прецедентов, подтверждающих, что во всех спорных ситуациях право на монастырское имущество сохранялось за Городским советом. С этими словами я протянул судье копии судебных постановлений и кратко изложил их основные положения. Лицо Хеслопа приняло еще более непроницаемое выражение, и у меня упало сердце. Согласно моему опыту, если глаза судьи становятся стеклянными, это означает, что он уже принял решение. Тем не менее я продолжал свою речь. Когда я смолк, Хеслоп проворчал что-то нечленораздельное и повернулся к моему оппоненту.

– Что вы можете сказать на это, брат Билкнэп?

Билкнэп встал и отвесил поклон. Сухощавый, стройный, чисто выбритый, он являл собой живое воплощение представлений о достойном и бескорыстном законнике. На губах его играла улыбка, уверенный взгляд словно говорил: я честный малый и сейчас выложу вам всю правду.

– Ваша честь, мы живем во времена, когда в наш город пришли большие перемены, – начал он свое выступление. – Уничтожение монастырей повлекло за собой серьезные колебания на земельном рынке. Цены на земли упали, и предпринимателям приходится всячески изворачиваться, дабы вложенные ими средства по-прежнему приносили доход. В противном случае города, прежде окруженные монастырями, придут в упадок и превратятся в притоны нищих и бродяг.

– Да, день ото дня в Лондоне становится все больше всякого сброда, – важно кивнул Хеслоп. – Несомненно, это грозит городу серьезными неприятностями.

– У меня с собой документы дела, которое может служить убедительным прецедентом нынешнему, – произнес Билкнэп, передавая судье бумаги. – Братья проповедники против приора Окегэмского, ваша честь. Против приора был возбужден иск о причинении ущерба, который был прекращен королевским советом, так как монастырь находится под юрисдикцией его величества, как и все прочие монастыри. Таким образом, я полагаю, что вопрос, имеющий отношение к праву собственности, должен быть разрешен так же, как и в упомянутом мной случае.

Хеслоп, одобрительно кивая головой, принялся медленно читать переданные ему документы. Я окинул взглядом толпу. Сердце мое сжалось, когда я заметил роскошно одетого человека, стоявшего у самой перегородки в окружении нескольких слуг. Зрители, теснившиеся в зале, подались на несколько шагов назад, словно опасаясь приближаться к этому вельможе слишком близко. Сэр Ричард Рич – ибо это был он – не сводил с меня своих неподвижных серых глаз, холодных, как северное море.

Хеслоп вскинул голову.

– Да, брат Билкнэп, я согласен с вами. Думаю, мы примем решение, руководствуясь предложенным вами прецедентом.

Я буквально подскочил на месте.

– Позвольте заметить, ваша честь, что я представил вам намного больше прецедентов. К тому же все эти дела рассматривались в более позднее время, чем то…

Хеслоп жестом приказал мне молчать.

– Будучи судьей, я наделен правом решать, какой именно из предоставленных прецедентов в наибольшей степени соответствует букве и духу закона. В отличие от тех, что предъявили вы, дело, показанное братом Билкнэпом, имеет непосредственное отношение к вопросу о применении королевский власти.

– Но, ваша честь, брат Билкнэп приобрел монастырские здания в собственность, и существует контракт, согласно которому…

– Мне все это известно, брат Шардлейк. Итак, дело разрешается в пользу ответчика, все судебные издержки возлагаются на противоположную сторону.

Когда мы вышли из-за перегородки, на узком лице Билкнэпа играла самодовольная улыбка. Взглянув в ту сторону, где только что стоял Рич, я обнаружил, что он исчез. В том, что Рич появился в Вестминстер-холле, не было ничего удивительного. Палата перераспределения, которую он возглавлял, находилась поблизости. Но что означал устремленный на меня взгляд, полыхающий ледяной злобой? Я подошел к Бараку и Верви, которые что-то оживленно обсуждали. Мысль о том, что в присутствии Барака я проиграл уже два дела, Элизабет и Билкнэпа, вызвала у меня острый приступ досады.

– Боюсь, Барак, вы приносите мне неудачу, – сварливо пробурчал я, пытаясь скрыть смущение. – Всякий раз, как вы являетесь в суд, я проигрываю.

– Вопиюще несправедливое решение! – возмущенно заявил Верви. – Оно противоречит и закону, и здравому смыслу.

– Увы, это так. Мастер Верви, в сложившихся обстоятельствах я могу дать вам лишь один совет: подать иск в суд лорд-канцлера, несмотря на все связанные с этим расходы. В противном случае подобное решение даст свободу действий всем желающим нагреть руки на монастырском имуществе, приведет к дальнейшему попранию закона и…

Тут я осекся, потому что Барак легонько толкнул меня в бок. Обернувшись, я увидел рядом Билкнэпа. Я недовольно нахмурился: приближаться к другому адвокату в то время, как он беседует с клиентом, было грубейшим нарушением судейского этикета. Билкнэп тоже хмурился; от его показной невозмутимости не осталось и следа.

– Вы собираетесь направить иск в суд лорд-канцлера, брат Шардлейк? – язвительно осведомился он. – Уверяю вас, это пустые хлопоты. Вы, несомненно, опять проиграете. Будь я на вашем месте, я не стал бы вводить Городской совет в новые издержки…

– А будь я на вашем месте, Билкнэп, я не стал бы вмешиваться в чужой разговор. Однако, коль скоро вы это сделали, я тоже возьму на себя смелость дать вам совет. Не стоит торжествовать победу преждевременно. Вне всякого сомнения, суд, основанный на истинных представлениях о справедливости, отменит предвзятое решение, принятое сегодня.

На эти слова Билкнэп ответил саркастической ухмылкой.

– Что ж, как говорится, поживем – увидим. Только вам придется запастись терпением, брат Шардлейк. Вы имеете представление о том, как долго дела дожидаются рассмотрения в суде лорд-канцлера?

– Мы будем ждать столько, сколько потребуется. Я посмотрел Билкнэпу прямо в лицо: как и всегда, глаза его избегали моего взгляда.

– Позвольте сказать вам пару слов наедине, брат. Я отвел его на несколько шагов в сторону и тихонько спросил:

– Как вам удалось подстроить, что дело оказалось в ведении Хеслопа? Наверняка вы слегка подмазали старика, не так ли?

– Вы ответите за подобные обвинения, – угрожающе прошипел Билкнэп.

– Вы можете говорить все, что угодно, Билкнэп, я знаю истинную цену вашим словам. В суде лорд-канцлера у нас будет возможность вступить в честную дискуссию. И не думайте, что я забыл о прочих ваших темных делах. Знайте, мне многое известно о ваших связях с французскими купцами. С врагами Англии, что готовы дорого заплатить за некую формулу.

Глаза Билкнэпа сузились.

– Я ничего не передавал им…

– Надеюсь, что нет, иначе вашей участи не позавидуешь. Вы играете с огнем, Билкнэп. А тот, кто играет с огнем, должен быть готов к тому, что в один прекрасный день огонь захочет поиграть с ним. Вы не хуже меня знаете, какая казнь ожидает преступников, запятнавших себя государственной изменой. Впервые за все время на лице Билкнэпа мелькнула тень тревоги.

– Клянусь, я не помышлял об измене. Все было именно так, как я вам рассказал.

– Что ж, тем лучше для вас.

Насмешливо глядя на него, я отступил в сторону. Билкнэп моментально взял себя в руки и наградил меня взглядом, исполненным откровенной ненависти.

– Я подсчитаю свои издержки по этому делу, брат Шардлейк, – сказал он, и в голосе его послышалась легкая дрожь. – Счет я направлю в Городской совет…

– Не сомневаюсь, что издержки окажутся весьма значительными.

С этими словами я повернулся к нему спиной и подошел к ожидавшим меня Бараку и Верви. Билкнэп поспешно растворился в толпе.

– Этот пройдоха обещал прислать в Городской совет перечень судебных издержек, – сообщил я, растянув губы в улыбке. – Мастер Верви, когда счет придет, непременно покажите его мне. Еще раз примите мои сожаления. Подобный исход дела невозможно было предвидеть. У меня есть сильные подозрения по поводу судьи. Очень может быть, он был подкуплен.

– Меня бы это не удивило, – ответил Верви. – Я хорошо знаю Билкнэпа. Мне бы хотелось, чтобы вы как можно быстрее изложили нам свои рекомендации по дальнейшему ведению дела. Несомненно, Городской совет не пожелает смириться со столь несправедливым решением.

– Я изложу все свои рекомендации письменно и незамедлительно отправлю их вам.

Верви, поклонившись, исчез в толпе.

– Что вы такое сказали Билкнэпу? – с любопытством глядя на меня, спросил Барак. – Вы так сверкали глазами, что я думал, вы его ударите.

– Я всего лишь предупредил его, что в курсе всех его грязных махинаций. Сказал, что мне прекрасно известны его связи с французскими купцами.

– Теперь я убедился в том, что Билкнэп – именно та продувная бестия, которая приходила к моему отчиму.

Последнее слово Барак проговорил с отвращением, точно выплюнул.

Я в задумчивости прикусил губу.

– Если бы мы сумели доказать, что он предоставлял суду лжесвидетелей, это существенно упрочило бы наши позиции. Жаль, вы не можете давать показания о сговоре, о котором узнали в десятилетнем возрасте. Необходимо найти взрослого, который подтвердил бы, что Билкнэп замешан в подобном преступлении. Тогда у нас появился бы важный козырь, дающий возможность…

Договорить я не успел. Толпа, окружавшая нас, внезапно забеспокоилась и пришла в движение. Обернувшись, я увидел, что прямиком ко мне направляется Рич. На губах его играла улыбка, но неподвижный взгляд был так же холоден, как и во время судебного заседания.

– И вновь брат горбатый Шардлейк со своим лохматым помощником, – провозгласил он и наградил Барака презрительной улыбкой. – Сэр, собираясь в суд, вам следовало бы причесаться.

Барак ничего не ответил, лишь спокойно и невозмутимо взглянул прямо в глаза всемогущему лорду Ричу.

Рич повернулся ко мне.

– Ваш молодой товарищ не отличается любезными манерами, брат Шардлейк, – заметил он. – Вы сослужите ему добрую службу, преподав несколько уроков этикета. Возможно, вам самому хороший урок тоже пойдет на пользу.

Выдержать пронзительный взгляд Рича было непросто, однако я призвал на помощь все свое самообладание.

– Мне очень жаль, сэр Ричард, но, увы, я не понимаю, что вы имеете в виду, – ответил я, стараясь говорить как можно хладнокровнее.

– Вы совершили ошибку, ввязавшись в дело, которое находится выше вашего разумения. С вашей стороны было бы куда разумнее помогать мелким фермерам разрешать споры из-за выгонов и огородов.

– О каком деле вы говорите, сэр Ричард?

– Вы прекрасно знаете, о каком, – процедил Рич. – Не стоит делать вид, что вы глупее, чем в действительности. Позвольте мне дать вам добрый совет, брат Шардлейк. Не суйтесь куда не надо. Иначе вам придется горько об этом пожалеть.

С этими словами Рич резко повернулся и удалился прочь. Мы с Бараком молча смотрели ему вслед.

– Он все знает, – осевшим от волнения голосом нарушил молчание Барак. – Он знает о греческом огне.

– Но откуда он мог узнать?

– Понятия не имею. Тем не менее ему все известно. По-моему, его намеки были достаточно откровенны. Возможно, ему обо всем рассказал сам Гриствуд.

– Да, слова Рича нельзя расценить иначе, как откровенную угрозу, – нахмурившись, пробормотал я. – Но, угрожая мне, он угрожает Кромвелю.

– Может быть, он не знает, насколько граф заинтересован в этом деле.

– Вряд ли, – покачал я головой. – Рич и Билкнэп явно связаны. Стоило Билкнэпу исчезнуть, к нам подошел Рич. И в тот день, когда мы узнавали о Кайтчине в Палате перераспределения, Билкнэп явно выполнял какие-то поручения Рича.

– Да, скорее всего, Билкнэп находится под покровительством Рича, – поджал губы Барак. – Мы должны поставить графа в известность об этом.

– Господи боже, только Рича нам и не хватало! – с горечью воскликнул я.

Кто-то, прокладывая путь в толпе, ощутимо двинул меня локтем, и я раздраженно добавил:

– Надо уносить отсюда ноги. Нам пора в Лотбири.

ГЛАВА 20

Желающих перебраться через реку по-прежнему было множество, и нам снова пришлось довольно долго ждать, пока один из перевозчиков освободится.

– Вы и вправду думаете, что этот шельмец Билкнэп подкупил судью? – облокотившись на парапет, спросил Барак.

– Утверждать с уверенностью не могу, но, судя по всему, так оно и было. Хеслоп пользуется скверной репутацией.

– Вы уверены, что выиграете, если иск передадут в суд лорд-канцлера?

– Я ни в чем не уверен. Однако надеюсь на победу. В суде лорд-канцлера самым тщательным образом разберут все обстоятельства дела. Но одному Богу известно, когда дело дойдет до слушания. Эта каналья Билкнэп прав – в суде лорд-канцлера не спешат с рассмотрением исков, да и слушания постоянно откладываются. Кстати, я назвал свою лошадь Канцлером именно потому, что это славное животное тоже не имеет привычки спешить, – с улыбкой заметил я и добавил серьезным тоном: – Сейчас ваша задача – найти хотя бы нескольких лжесвидетелей из тех, кого подговорил Билкнэп. Мы предложим им награду и, если лорд Кромвель даст на это согласие, оставим совершенное ими преступление без всяких последствий. Я уже говорил: нам необходим веский козырь против Билкнэпа. Особенно если за ним действительно стоит Рич.

– Я непременно найду этих олухов-свидетелей, – пообещал Барак и взглянул мне прямо в глаза. – Но к отчиму я обращаться не буду. Я даже не знаю, где они с матерью сейчас живут. Да если и знал бы, никогда не переступил бы их порога. Этого я не могу сделать даже ради графа.

– Вот как? А я думал, ваша преданность графу безгранична.

В глазах Барака мелькнула печаль.

– Я любил своего отца, хотя от него вечно разило дерьмом. За незавидную работу золотаря он взялся сразу после моего рождения – иначе ему было бы не поднять меня на ноги. Конечно, моя мать была очень недовольна, что муж ее занимается таким малопочтенным ремеслом, и вечно пилила беднягу. А когда мне было двенадцать, отец умер.

Я кивнул, весьма заинтересованный рассказом Барака. Впервые мой заносчивый и нелюбезный помощник пустился в подобные откровения.

– Чтобы свести концы с концами, мы много лет подряд держали жильца, поверенного по имени Кении. Он занимал лучшую часть дома, а мы ютились в двух комнатах. Как и все представители вашего сословия, он был мастер молоть языком, и мать моя смотрела на него с восхищением. К тому же он стоял выше ее на общественной лестнице. – Лицо Барака исказилось от отвращения, когда он говорил об этом Кении. – Так вот, через неделю после смерти отца матушка моя вышла замуж за этого краснобая. Отец, как говорится, и остыть не успел. Знаете, что она мне сказала? В точности то же самое, что сказали вы, поговорив с милейшей мистрис Гриствуд: «Бедная вдова должна сама о себе позаботиться». – Полагаю, у вашей матушки не было другого выхода.

– Может быть. Но, так или иначе, когда она так скоропалительно вышла замуж, я едва не рехнулся, – заявил Барак и рассмеялся отрывистым хриплым смехом. – Наверное, я и по сей день не полностью оправился от этого удара. Я убежал из дома, бросил школу, хотя всегда был одним из первых учеников. Проскитавшись какое-то время, я связался с шайкой мелких воришек. Сами понимаете, мальчишке-сироте тоже приходится самому о себе заботиться.

Барак помолчал, неотрывно глядя на воду, и заговорил вновь:

– В конце концов меня поймали, когда я пытался стащить с прилавка кусок ветчины. Я оказался в тюрьме, и через несколько дней мне предстояло отправиться на виселицу. Как назло, кусок ветчины оказался увесистым и стоил больше шиллинга. Но, на мое счастье, фамилия моя показалась знакомой одному из стражников. Выяснилось, что когда-то он знал моего отца. Стражник этот был земляком лорда Кромвеля, и вот, набравшись смелости, он обратился к нему с просьбой спасти мальчишку. В результате я предстал перед лордом Кромвелем, и тот оказал мне честь, взяв на службу. Поначалу я выполнял мелкие поручения, потом все более и более важные. – Барак повернулся ко мне. – Видите сами, я обязан графу всем. Даже собственной жизнью.

– Неудивительно, что вы столь низкого мнения о законниках, – заметил я.

– Должен признать, своей честностью вы выгодно отличаетесь от этого сброда, – проворчал Барак.

– Значит, после того, как вы убежали из дома, вы больше не встречались с матерью и отчимом?

– Пару раз я сталкивался с ними в городе, но сворачивал в сторону прежде, чем они успевали меня заметить. Для них я умер. Как и они для меня.

Дождавшись наконец лодки, мы переправились по реке к лестничному спуску на причал Трех Журавлей, выбрались на берег и пешком направились на север, в Лотбири. Я с трудом поспевал за широкой поступью Барака. У Гросер-холла нам встретилась пара молодых джентльменов в нарядных камзолах. Юнцы осыпали насмешками нищего, который сидел в дверях, выставив на всеобщее обозрение лицо, покрытое гноящимися язвами.

– Эй, парень, чем просить милостыню, ты бы лучше нанялся в солдаты! – заявил один из молодых бездельников. – Стране сейчас нужны солдаты, чтобы сражаться против Папы и врагов короля.

Он выхватил меч из кожаных ножен и угрожающе взмахнул им в воздухе. Нищий, который, судя по изможденному виду, едва ли мог ходить, не говоря уж о том, чтобы держать в руках оружие, в испуге отполз назад. С губ его сорвалось нечленораздельное мычание, которое обычно издают глухонемые.

– О, да он не умеет говорить по-английски, – заметил второй юнец. – Похоже, это иностранец.

Барак подошел к молодым щеголям и смерил их пренебрежительным взглядом.

– Оставьте его в покое, – процедил он, взявшись за рукоять меча. – Или, может, желаете продолжить забаву и помериться силами? Но только уже со мной?

Глаза насмешников злобно сузились, однако они сочли за благо не связываться с рослым и сильным Бараком. Вложив мечи в ножны, юнцы поспешно удалились. Барак достал из кошелька монету и положил ее перед нищим.

– Идемте, – бросил он, вернувшись ко мне.

– Вы поступили смело, вступившись за этого бедолагу, – заметил я.

На память мне пришел девиз, выведенный на бочке с греческом огнем: «lupus est homo homini» – «человек человеку волк». – Никакой смелости тут не надо, – усмехнулся Барак. – Эти надутые олухи готовы размахивать мечами лишь перед тем, кто не может нанести ответного удара.

Он сплюнул на землю и с невыразимым презрением произнес:

– Уж таковы они, эти благородные джентльмены. Меж тем мы оказались на Лотбири-стрит. Перед нами возвышалась церковь Святой Маргариты, за которой начиналось несколько узких улочек, ведущих в квартал невысоких домов, откуда доносился лязг металла. Благодаря этому неумолчному шуму всякий мог сразу понять, что в Лотбири живут литейщики.

Мы вошли в узкий переулок меж двумя рядами домов. К уличной пыли здесь примешивались зола и угольная крошка, в воздухе стоял запах раскаленного железа. В нижних этажах большинства домов находились мастерские; двери их были распахнуты, я видел, как внутри копошатся рабочие. До меня даже доносилось скрябанье лопат, которыми загружали уголь в раскаленные докрасна плавильные печи.

Наконец мы остановились около небольшого дома. Дверь мастерской оказалась запертой. Барак дважды постучал, и на пороге появился какой-то щуплый парнишка в грязном фартуке со множеством прожженных дыр. Едва взглянув на него, я сразу же узнал острые, резкие черты вдовы Гриствуд.

– Мастер Харпер? – осведомился я.

– Да.

– Я мастер Шардлейк.

– Входите, – не слишком дружелюбным тоном пригласил подмастерье. – Матушка как раз здесь.

Вслед за ним мы вошли в тесную мастерскую. Большую часть комнаты занимала плавильная печь, огонь в которой сейчас был погашен. Перед печью возвышалась груда угля. На табуретке в углу сидела вдова Гриствуд. Она удостоила меня холодным кивком.

– Вот он, мой сын, господин законник, – с гордостью произнесла она.

– А это кто? – спросил Харпер, кивнув в сторону Барака.

– Мой помощник.

– Мы, литейщики, дружный народ, – счел нужным сообщить Харпер. – Стоит мне только позвать, сюда сбежится половина Лотбири.

– Мне не причиним вам никакого вреда, – заверил я. – Все, что мы хотим, – получить кой-какие сведения. Ваша матушка сказала вам, что мы расследуем обстоятельства, связанные с опытами Майкла и Сепултуса?

– Сказала. – Харпер опустился на табуретку рядом с матерью и пристально взглянул на меня. – Они говорили, что хотят смастерить некий аппарат, состоящий из насоса, трубы и бака. Для чего им это нужно, они не объясняли. Но я нашел им мастера, который делал трубы для городского водопровода.

– Питера Лейтона.

– Да. Я помогал мастеру Лейтону отливать железо для трубы и бака. – Мальчишка вновь бросил на меня изучающий взгляд. – Матушка сказала, всякому, кто знает об этом приспособлении, угрожает опасность.

– Возможно. Но мы постараемся устранить эту опасность как можно скорее, – заверил я и, помолчав, спросил: – Насколько я понимаю, бак предназначался для какой-то жидкости. Вы имеете представление о том, что это за жидкость?

Харпер покачал головой.

– Нет. Майкл сказал, что это тайна и мне лучше об этом не знать. Они с братом проводили опыты во дворе мастера Лейтона. А самого Лейтона даже близко не подпустили. Двор обнесен высокой стеной, так что он и не видел, что они там делали.«Любопытно, в каких отношениях юный Харпер был с покойным Майклом Гриствудом?» – подумал я.

Ведь, как бы то ни было, Майкл приходился ему отчимом. Вряд ли между этими двумя существовала крепкая привязанность; однако род занятий пасынка делал его полезным для Гриствуда.

– А что оно из себя представляло, это приспособление? – спросил я.

– Трудно сказать, – пожал плечами Харпер. – Это было на редкость сложное устройство. Здоровенный герметичный бак, к которому был присоединен насос. От него отходила труба. Для того чтобы его соорудить, понадобилось несколько недель. А потом мастер Лейтон заявил, что трубу придется заменить: она оказалась слишком широкой.

– Когда вы получили заказ от братьев Гриствуд?

– В ноябре. Мы провозились с этим сооружением до января.

«Так, а за два месяца до этого братья были у Кромвеля», – пронеслось у меня в голове.

– Мастер Харпер, вы уверены, что они заказали приспособление именно в ноябре? – уточнил я.

– Уверен.

– А где хранили аппарат? Во дворе мастера Лейтона?

– Да. За это ему хорошо заплатили.

Вдова Гриствуд разразилась надсадным невеселым смехом.

– Значит, мастер Лейтон сполна получил все обещанные ему деньги? – осведомилась она.

– Да, матушка, получил. Он настоял на том, чтобы ему заплатили вперед.

Вдова нахмурилась.

– Хотела бы я знать, откуда Майкл раздобыл деньги? И он, и Сепултус были бедны, как церковные мыши.

– Возможно, за аппарат заплатил кто-то другой, – предположил я.

– На всякие безумные затеи ему всегда удавалось отыскать денег, – с досадой бросила вдова. – Пятнадцать лет Майкл отравлял мне жизнь своими идиотскими замыслами. Иногда нам хлеба не на что было купить, потому что все деньги уходили на его авантюры. Я все это безропотно терпела. И в результате он мертв, а Дэвиду по его милости угрожает опасность.

Она устремила взгляд на сына, и нежность смягчила ее резкие черты.

– Я позабочусь о том, чтобы поместить вас обоих в безопасное место, – пообещал я. – Но прежде всего мне необходимо поговорить с мастером Лейтоном.

Я пристально посмотрел на Дэвида Харпера.

– Вы сообщили своему хозяину, что я интересуюсь аппаратом Гриствудов и всем, что с ним связано?

– Нет, сэр. Я решил, что лучше пока держать язык за зубами.

– Похвальное благоразумие. Где я смогу найти мастера Лейтона? В его мастерской?

– Думаю, да, сэр. Он получил новый заказ на водопроводные трубы для Флит-стрит. В прошлую пятницу сказал, что ему понадобится моя помощь. И вид у него был очень довольный.

– Вы проводите нас туда?

– Когда же вы наконец оставите нас в покое? – недовольно проворчала вдова Гриствуд.

– Вас мы больше не будем тревожить, сударыня. Она кивнула сыну. Он поднялся и направился к дверям. Вдова поспешила за ним.

Мы вышли на улицу и двинулись в глубь Лотбири. Через открытые двери мастерских мы видели обнаженных до пояса литейщиков, которые в поте лица трудились у своих печей. Прохожие, изредка встречавшиеся на улице, провожали нас любопытными взглядами. Наконец Дэвид остановился у довольно большого дома, стоявшего в самом начале узкой извилистой улицы. К дому примыкала мастерская, а двор был обнесен высокой стеной.

– Подходящее место, – понизив голос, обратился ко мне Барак. – Дом стоит на отшибе. Ни странные звуки, ни огонь не привлекли бы здесь внимания.

– Да, место они выбрали неплохое, – кивнул я головой.

Дэвид постучал в дверь дома. Она была заперта, ставни на окнах закрыты. Харпер толкнулся в мастерскую, но она тоже оказалась запертой.

– Мастер Лейтон, – позвал он. – Мастер Лейтон, откройте, это я, Дэвид.

Ответа не последовало. Харпер повернулся к нам и произнес извиняющимся тоном:

– Наверное, он не слышит. Мастер Лейтон глуховат, как и многие литейщики. Но печь не горит, вот что странно.

В душе моей шевельнулось тревожное предчувствие.

– Когда вы видели его в последний раз?

– В пятницу, сэр. Как раз тогда он и сказал мне, что получил новый заказ.

Барак подергал дверь.

– Я открою этот замок без труда, – заявил он.

– В этом нет нужды, сэр, – возразил Харпер. – Я знаю, у кого есть ключ. Здесь у нас каждый отдает запасные ключи соседу на случай пожара. Подождите немного.

И он побежал к одному из ближайших домов. Мы стояли, оглушенные несущимся со всех сторон лязгом и грохотом. Вдова Гриствуд, которой явно было не по себе, ломала руки.

Вскоре вернулся ее сын со здоровенным ключом в руках. Он отпер дверь, и мы вошли во двор. Майкл и Сепултус действительно выбрали для своих опытов на редкость подходящее место. С трех сторон двор был обнесен высокой оградой, а на четвертую выходила глухая, без единого окна, стена соседнего дома. Повсюду лежали трубы и вентили, без сомнения, предназначенные для городского водопровода. Внимание мое привлекли черные полосы гари на стенах. Нечто подобное я видел во дворе Гриствудов, только там полосы были шире.

Вдова и ее сын обеспокоенно переминались у ворот. Судя по виду Дэвида, он подумывал, не лучше ли ему смыться. Я растянул губы в успокоительной улыбке и спросил:

– Скажите, мастер Харпер, на ваш взгляд, в этом дворе нет ничего подозрительного?

Юный литейщик осмотрелся по сторонам.

– Ничего, – пожал он плечами. – Разве что недавно здесь все как следует убрали.

– Да, я тоже это заметил, – кивнул я. – Здесь слишком чисто.

– А зачем кому-то понадобилось наводить чистоту во дворе литейщика? – осведомился Барак.

– Для того, чтобы никто не догадался о том, какие опыты здесь происходили, – ответил я и добавил шепотом, вплотную приблизившись к Бараку: – Думаю, кто-то забрал аппарат и уничтожил все следы греческого огня.

– Но кто? Лейтон?

– Возможно. Идемте в дом. Я полагаю, нам следует осмотреть его.

Я пересек двор и постучал в дверь дома. Ответа вновь не последовало. По лицу моему струился пот: в этом квартале плавильных печей жара, и без того невыносимая, еще усилилась. Неумолчный лязг железа начал меня раздражать.

– Мы можем пройти в дом через мастерскую, – предложил Харпер. – Дверь там открывается тем же ключом, что и ворота.

Помедлив, словно в нерешительности, он отпер дверь в мастерскую и окликнул, переступив через порог:

– Мастер Лейтон!

Вслед за ним в темное помещение вошел Барак.

– Я подожду здесь, – буркнула вдова Гриствуд. – Прошу тебя, Дэвид, будь осторожен.

Я последовал примеру Харпера и Барака. Дэвид распахнул ставни, и мы смогли обозреть мастерскую, в которой царил обычный для таких помещений беспорядок. Труб, вентилей и клапанов здесь было еще больше, чем во дворе; огромная печь не горела. Харпер подошел к ней и взял кусочек угля.

– Совсем остыл, – сообщил он.

Подойдя к двери, ведущей в дом, Дэвид вновь поколебался, но затем вставил ключ и распахнул ее. Перед нами оказалась темная комната. В ноздри мне ударил знакомый слабый запах.

– Подождите, – прошептал я, схватив Барака за руку.

Харпер открыл ставни и осмотрелся по сторонам. Внезапно у него отвисла челюсть от изумления. В гостиной, некогда обставленной весьма тщательно и не бедно, царил ужасающий беспорядок. Посудный шкаф был опрокинут и лежал на боку, по всему полу валялись серебряные тарелки.

Лицо Дэвида залила смертельная бледность. Он замер, зажав рот руками.

– Они добрались и до Лейтона, – проронил я. – Забрали аппарат и убили литейщика.

– Но где труп? – спросил Барак.

– Думаю, он спрятан где-то в доме.

Приказав Харперу не двигаться с места, мы с Бараком отправились осматривать жилище литейщика. Пока мы поднимались по узкой лестнице, Джек держал наготове меч. В остальных комнатах все оказалось в полном порядке, разгром учинили только в гостиной. Вернувшись туда, мы обнаружили, что Дэвид не послушался нас и вышел вон. Выглянув в окно, я увидел, что они с матерью стоят на улице, не сводя с дома испуганных глаз. Проходивший мимо человек с целой вязанкой труб на спине посмотрел на них с недоумением.

– Злоумышленники забрали тело с собой, – предположил я. – Так же как и аппарат. Решили, что таким образом им удастся скрыть убийство.

Опустившись на колени, я внимательно осмотрел пол.

– Поглядите-ка, в этой комнате пол недавно вымыли: нет ни пылинки.

Тут я заметил пару мух, которые с жужжанием кружились вокруг опрокинутого буфета, и в мозгу моем мелькнула страшная догадка.

– Барак, помогите мне поднять буфет.

Затаив дыхание, я ожидал, что под буфетом обнаружиться нечто ужасное; однако там оказалась всего лишь полоска запекшейся крови. Барак присвистнул.

– Хотел бы я знать, где они взяли ключ? – спросил он. – Ведь все двери были заперты.

– Скорее всего, ключ они вынули из кармана мертвого Лейтона, – заметил я, взглянув на входную дверь. – Они не стали ломать двери, постучали и, когда Лейтон открыл, втолкнули его в дом и убили. Скорее всего, они вновь расправились со своей жертвой, нанеся удар топором.

– Если все действительно было так, преступники очень рисковали. Лейтон мог поднять крик и позвать соседей. Харпер прав, литейщики – дружный народ и горой стоят друг за друга.

– Но возможно, Лейтон был знаком с преступниками? – предположил я. – Или хотя бы с одним из них. Скорее всего, это был один из наших преследователей.

– Нам стоит как следует расспросить соседей. – Мы непременно поговорим с ними, но вряд ли что-нибудь узнаем. Бьюсь об заклад, убийцы явились глубокой ночью, когда все вокруг спали. Идемте, Барак, нам больше нечего здесь делать.

Мы вышли на улицу, где нас ожидали юный Харпер и вдова Гриствуд. Когда мать и сын стояли рядом, их сходство, усугубленное одинаковым тревожным выражением, особенно бросалось в глаза.

– Что здесь произошло, сэр? – испуганно выдохнул Дэвид. – Куда исчез мастер Лейтон?

– Здесь его нет. Однако мы обнаружили следы, свидетельствующие о том, что в этом доме совершено преступление.

Вдова Гриствуд издала приглушенный стон.

– Сударыня, я позабочусь о вашей безопасности и безопасности вашего сына, – веско произнес я. – Сторож по-прежнему находится в вашем доме?

– Да, он проводил меня сюда, а потом я отправила его назад.

Я повернулся к Харперу:

– Полагаю, будет лучше, если ваша матушка пока останется с вами. А я позабочусь о том, чтобы незамедлительно переселить вас обоих в безопасное место.

Вдова бросила на меня взгляд, исполненный ужаса.

– Чем они здесь занимались? Ради всего святого, скажите, какие темные дела творили Майкл и Сепултус?

– Ваш муж и его брат были связаны с опасными людьми. Вот и все, что я могу сказать.

Вдова горестно покачала головой, затем снова вперила в меня пронзительный взгляд. Губы ее сложились в привычную жесткую складку.

– Вы уже виделись с непотребной девкой, к которой таскался Майкл? – процедила она.

– Я пытался поговорить с ней, но она сбежала, – признался я и повернулся к Дэвиду. – Как вы считаете, мастер Харпер, это устройство можно было вывезти со двора, не привлекая внимания? Скажем, на ручной тележке.

– Конечно, – кивнул он. – В Лотбири многие пользуются ручными тележками. На них отвозят готовые трубы заказчику или товары в лавки. На улицах их полно.

– А вы не могли бы поговорить с соседями? – спросил я. – Сообщите им, что Лейтон исчез, и спросите, может, кто видел или слышал что-нибудь подозрительное. Согласны?

Юнец серьезно кивнул, потом обнял мать за плечи и пристально посмотрел на меня.

– Скажите, сэр, нам и в самом деле угрожает опасность?

– Полагаю, сейчас вам обоим следует соблюдать осторожность. Скажите, сударыня, кто-нибудь знает, что вы отправились к сыну? – спросил я, обернувшись к вдове.

– Ни одна живая душа, за исключением сторожа, которого вы прислали на Вулф-лейн.

– Никому не говорите, что ваша матушка здесь, – сказал я Дэвиду. – Вы умеете читать?

– Да.

Я достал клочок бумаги и нацарапал свой адрес.

– Мастер Харпер, если вы узнаете что-нибудь интересное или же вам потребуется помощь, вы найдете меня здесь.

Мальчик кивнул и спрятал листок в карман. Мать вцепилась в его руку. В целом мире у этих двоих больше не было никого. Я был рад, что они есть друг у друга.

Несмотря на усталость, я не преминул зайти к цирюльнику и побриться: вечером мне предстояло отправиться на званый обед к леди Онор. Барак ожидал меня на улице. Затем мы наняли лодку, добралисьдо Темпла и пешком направились домой. Я чувствовал, что мне необходимо отдохнуть. Около часа я дремал в своей комнате, однако сон не освежил меня и я проснулся все таким же разбитым и усталым. Небо по-прежнему оставалось свинцовым, а воздух – тяжелым и спертым. Больше всего мне хотелось, чтобы наконец разразилась гроза. Я встал, чувствуя неприятную ломоту во всех членах, и впервые за последние дни сделал несколько упражнений из тех, что показал мне Гай. Я наклонялся вперед, пытаясь достать руками носки своих башмаков, и почти преуспел в этом, когда в дверь постучали и в комнату, не дожидаясь ответа, вошел Барак. Глаза у него полезли на лоб от изумления.

– Вы что, молитесь в подобной странной позе? – с усмешкой осведомился он.

– Отнюдь. Просто пытаюсь облегчить боль в спине. Кстати, вам никто не говорил, что, постучавшись, следует дождаться приглашения, а не вламываться в комнату?

– Простите, – ответил Барак, явно пребывавший в отличном настроении. – Я зашел лишь сказать вам, что ухожу по делу, – произнес он, бесцеремонно усаживаясь на кровать. – Один из моих осведомителей только что сообщил, что у него есть сведения о тех двоих, что пытались за нами охотиться. О рябом и о его здоровенном приятеле. Я намерен встретиться с ним, а затем повидаться с графом.

Лицо Барака приняло серьезное выражение.

– Я должен рассказать милорду о разговоре с Ричем в суде. И возможно, он пожелает вас увидеть.

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Если у графа возникнет подобное желание, вы знаете, где меня найти. И спросите его, не может ли он подыскать для Гриствудов какое-нибудь укромное жилище, где они будут в безопасности.

Барак кивнул, однако во взгляде, устремленном на меня, мелькнуло недовольство.

– Продвинулись мы, мягко говоря, не слишком, зато просьб к графу у нас накопилось более чем достаточно, – изрек он.

– Я отдаю себе в этом отчет. Но вы сами знаете, мы делаем все, что в наших силах.

– Вам придется отправиться в дом леди Онор одному.

– Ничего страшного. Сейчас еще светло.

– Сегодня вечером мне хотелось бы отыскать пивную, в которой Билкнэп встречался с моим отчимом. Займусь этим, пока вы будете пировать в приятном обществе.

– Одобряю ваше намерение.

– Может, сегодня ночью нам все-таки стоит заняться колодцем? Ведь званый обед вряд ли затянется слишком долго.

Я покачал головой.

– Боюсь, после обеда я так устану, что у меня останется одно желание – завалиться в постель. В моем возрасте приходится щадить себя, Барак, – раздраженно добавил я. – Кстати, а вам сколько лет?

– В августе будет двадцать восемь. Послушайте, я что-то совсем запутался. Я понимаю, что кто-то организовал убийство братьев Гриствудов для того, чтобы завладеть найденной ими формулой. Возможно, злоумышленники рассчитывают продать ее врагам Англии, когда шум вокруг убийства уляжется. Но зачем понадобилось убивать Кайтчина или литейщика Лейтона? Они что, убивают всех, кто хоть как-то связан с греческим огнем?

– Полагаю, Лейтона они убили для того, чтобы завладеть аппаратом. Мы уже имели возможность убедиться, что человеческая жизнь не имеет для них никакой цены.

– Они и вас пытались убить. Похоже, им не нравится, что вы занимаетесь этим делом.

Я нахмурился. – Хотел бы я знать, чего они больше всего опасаются. Того, что открою, кто стоит за всем этим, ктонанял убийц? Или же того, что я узнаю секрет греческого огня? Судя по всему, кто-то похитил книги из библиотеки, чтобы не дать мне приблизиться к разгадке.

Глаза Барака расширились от удивления.

– Неужели вы по-прежнему думаете, что греческий огонь – это всего лишь выдумка мошенников? После всего, что мы видели и слышали?

– И все же что-то здесь не так. Я должен непременно сходить в Гилдхолл, взять в тамошней библиотеке те книги, что исчезли из Линкольнс-Инна.

Я в задумчивости провел руками по волосам.

– Господи боже, страшно подумать, сколько мне еще предстоит сделать.

– Я вижу, вы возлагаете на эти старые книги большие надежды, – заметил Барак. – Итак, сейчас у нас четверо подозреваемых, – добавил он со вздохом. – Билкнэп и его покровитель Рич. Марчмаунт. И несравненная леди Онор. Полагаю, сегодня вечером вам наконец удастся как следует ее расспросить.

– Постараюсь, – бросил я. – Но у меня нет никакой уверенности в том, что моя попытка окажется удачной.

– Вы слишком уж церемонитесь с этой знатной дамой, – с насмешливой ухмылкой изрек Барак. – Стоит вам увидеть ее прекрасные глаза, так и начинаете таять.

– Зато вас трудно упрекнуть в излишней любезности, – отрезал я. – А я сызмальства привык разговаривать с дамами вежливо. И хотя леди Онор, бесспорно, очень привлекательна, я отлично сознаю, что она не моего поля ягода.

Сказав это, я внимательно взглянул на Барака. Впервые явившись в мой дом, он упомянул об ожидающем его свидании со сговорчивой подружкой. Но с тех пор ни разу не заводил разговора о любовных делах. Я не имел даже отдаленного представления о том, сколько женщин было в его жизни. Интуиция подсказывала мне, что достаточно. Впрочем, в последнее время страх перед французской болезнью сделал многих более разборчивыми в связях.

Барак растянулся на постели.

– Билкнэп и Рич, Марчмаунт и леди Онор, – повторил он. – Кто-то из них нанял убийц. Кто-то из них пытается обмануть графа. А может, и у всех рыльце в пушку. Я все больше убеждаюсь в том, что честь и благородство – это добродетели, которые приписывают представителям высшего сословия совершенно незаслуженно.

Я пожал плечами:

– Тем не менее мне всегда казалось, что человек должен стремиться вверх по общественной лестнице. Возможно, со временем мне придется убедиться, что эта цель не стоит потраченных на нее усилий. Многие мечты рассыпаются в пыль, когда приблизишься к их достижению. И в нашем изменчивом мире ни в чем нельзя быть уверенным.

– И все же даже в нашем изменчивом мире кое-что сохраняется на долгие годы, – возразил Барак, и по лицу его скользнула лукавая улыбка. – Помните, я обещал показать вам такую вещь?

– О чем вы?

Барак сел и расстегнул рубашку. На его широкой груди блеснул какой-то золотой предмет, висевший на цепочке. Я разглядел, что это не крест, скорее нечто, формой напоминавшее маленький цилиндр. Барак снял цепочку через голову и протянул мне медальон.

– Поглядите.

Я принялся внимательно разглядывать диковинный талисман. Поверхность цилиндра некогда была покрыта тончайшей гравировкой, однако со временем она почти стерлась. – В семье моего отца этот талисман передается из поколения в поколение, – сообщил Барак. – Считается, что он как-то связан с иудейской религией. Мой отец называет его «мезуза». Я его никогда не снимаю. Мне кажется, он приносит удачу, – добавил Барак, пожав плечами.

– Работа на редкость искусная. Полагаю, это очень старинная вещь.

– Евреи подвергались гонениям в течение нескольких столетий, так ведь? Возможно, кто-то из тех, кто принял крещение, сохранил этот медальон и передал своим потомкам. Так что мне он служит напоминанием о предках.

Я повернул медальон на ладони. Внутри крошечный цилиндр был полым, на одной из сторон я различил крошечную щель.

– Отец рассказывал, в мезузу обычно помещали маленький кусочек священного пергамента и вешали ее у дверей дома, – сообщил Барак.

– Да, это настоящая семейная реликвия, – заметил я, возвращая ему медальон.

Барак вновь повесил его на шею, застегнул рубашку и встал.

– Мне пора идти, – сказал он.

– Мне тоже пора собираться. Удачи вам во всех делах.

Когда дверь за Бараком захлопнулась, я подошел к окну и взглянул на свой иссохший от зноя садик. Тучи нависли так низко, что сейчас, в разгаре дня, казалось, над городом сгущаются сумерки. Я открыл платяной шкаф и принялся отбирать свои самые лучшие вещи. Где-то вдалеке, за Темзой, раздавались глухие раскаты грома.

ГЛАВА 21

Дом леди Онор находился поблизости от Епископских ворот. Это был четырехэтажный старинный дом, снабженный внутренним двором; фасад его выходил прямо на улицу. Сразу бросалось в глаза, что дом недавно отремонтировали, явно не пожалев на это средств. Я понял, почему его называют Стеклянным: по всему фасаду тянулись новые окна, сверкавшие, как бриллианты, и на некоторых из них были выгравированы фамильные гербы Вогенов. Я внимательно рассмотрел гравировку. На гербе был изображен лев с мечом и щитом, символами воинской отваги. И все же эффект, производимый всем этим изящным великолепием, неуловимо отдавал чем-то женственным.

«Должно быть, – подумал я, – дом перестроен и украшен уже после смерти супруга леди Онор».

Парадные двери были распахнуты настежь, по обеим сторонам от них замерли слуги, облаченные в пышные ливреи. Хотя я надел свой лучший костюм, мне не давала покоя мысль, что среди столь изысканного общества я покажусь убогим простолюдином. Для того чтобы казаться понаряднее, я даже вытащил из-под воротника камзола вышитый рюш, украшавший мою шелковую рубашку.

На званый обед я прибыл верхом на Канцлере; старый мой конь, судя по его довольному виду, оправился от недавнего переутомления и трусил бодрой рысцой. Я спешился, и один из слуг сразу взял у меня поводья, а другой, стоявший у двери, поклонился, приглашая войти. Он провел меня сквозь богато украшенный холл в просторный внутренний двор. Все окна, выходящие сюда, тоже были сделаны из превосходного стекла, стены, помимо герба Вогенов, украшали изображения геральдических животных. Посреди двора бил небольшой фонтан, издававший мелодичное жизнерадостное журчание. Огромный обеденный зал находился на первом этаже. У открытых окон горели свечи, отбрасывая переменчивые тени на снующую туда-сюда толпу приглашенных. До меня доносился оживленный гул голосов.

«Если даже леди Онор имеет отношение к греческому огню, участвовать в этой авантюре ее побудила отнюдь не стесненность в средствах», – решил я.

Слуга провел меня в особую комнату на втором этаже, где на столе стояли многочисленные чаши с горячей водой и лежали полотенца. Чаши, все до единой, были золотые.

– Желаете вымыть руки, сэр?

– Да, благодарю.

Трое мужчин уже стояли у стола, полоская руки в чашах: юноша, на шелковом камзоле которого красовалась кокарда гильдии торговцев шелком, и пожилой человек в белой сутане священника. Третьим оказался Уильям Марчмаунт; на широком лице его при моем появлении вспыхнула улыбка.

– Рад вас видеть, брат Шардлейк, – благодушно воскликнул он. – Надеюсь, зубы у вас крепкие. На сегодняшнем званом обеде будут подавать исключительно сладкие блюда.

Судя по всему, сегодня вечером Марчмаунт вознамерился явить собой олицетворение приветливости.

– Увы, зубы у меня не слишком хорошие. Мне приходится постоянно за ними следить.

– Но, я вижу, все они у вас по-прежнему на месте, – заметил Марчмаунт. – Как, впрочем, и у меня. Не понимаю я этой современной моды чернить зубы, которой теперь увлекаются многие дамы. Глядя на подобных модниц, можно подумать, что они всю жизнь питались одним лишь сахаром.

– Да, я тоже нахожу, что черные зубы – это отнюдь не привлекательно.

– Я слыхал, некоторые дамы утверждают, что, несмотря на все неудобства, связанные с процедурой чернения зубов, она того стоит, – усмехнулся Марчмаунт. – Якобы люди стали уважать их больше с тех пор, как они привели себя в соответствие с последними требованиями моды. Впрочем, дамам, которые, подобно леди Онор, обладают знатным происхождением и значительным состоянием, ни к чему добиваться уважения столь странным способом.

Марчмаунт вытер руки, надел на палец кольцо с крупным изумрудом и похлопал себя по круглому брюшку.

– Идемте, брат Шардлейк.

Он взял из стопки салфетку и перекинул ее через плечо; я последовал его примеру.

Стены в обеденной зале были затянуты старинными, но сохранившими яркость красок гобеленами, изображавшими историю крестовых походов. В сцене, где римский епископ благословляет войска, папская тиара была скрыта аккуратной заплаткой. Высокие сальные свечи в серебряных канделябрах разгоняли вечерний сумрак и наполняли комнату золотистым сиянием.

Я окинул взглядом невероятных размеров стол. Блики света играли на золотой и серебряной посуде, слуги суетились, доставая все новые тарелки и кубки из огромного буфета. Согласно обычаю, я принес с собой собственный столовый нож, изящную серебряную вещицу, которую мне в свое время подарил отец.

«Несомненно, за этим столом, уставленным роскошными приборами, нож мой будет иметь жалкий вид», – подумал я.

В центре стола возвышалась огромная, покрытая затейливой резьбой золотая солонка, примерно в фут высотой. Прямо напротив нее стояло мягкое кресло с высокой спинкой. Таким образом, всем приглашенным отводились места ниже соли – за исключением одного, чрезвычайно высокого гостя. Любопытно, какого вельможу ожидает сегодня леди Онор? Очень может быть, самого Кромвеля.

Марчмаунт, по-прежнему сияя улыбкой, окинул взглядом собравшихся. Около дюжины гостей, в основном пожилые мужчины, оживленно беседовали. Впрочем, некоторые явились с женами, увядшие щеки которых были покрыты густым слоем свинцовых белил. В одной из групп я увидал мэра Холлиса, в роскошной мантии, свидетельствующей о его высоком положении. Прочие гости в большинстве своем были облачены в камзолы гильдии торговцев шелком, хотя я заметил и нескольких священников в сутанах. Несмотря на открытые настежь окна, в комнате стояла страшная духота, и все обливались потом; женщины в своих пышных нарядах, казалось, особенно страдали от жары.

В углу, в полном одиночестве, томился юноша лет шестнадцати с длинными темными волосами и бледным лицом, миловидности которого изрядно вредили россыпи прыщей, часто сопутствующие столь юному возрасту. Вид у него был смущенный и растерянный.

– Это Генри Воген, – шепотом сообщил мне Марчмаунт. – Племянник леди Онор. Наследник титула Вогенов и всех их земельных владений. Леди Онор привезла его из Линкольншира, чтобы дать ему соответствующее воспитание и представить ко двору.

– Судя по виду, ему здесь не по себе.

– Да, вырос он в весьма скромной обстановке и, уж конечно, не подходит для шумных компаний, которые так любит король.

Марчмаунт помолчал и произнес с неожиданным чувством:

– Знали бы вы, как я сожалею о том, что не имею наследника.

Я с удивлением взглянул на него.

– Жена моя умерла от родов пять лет назад, – сообщил он с грустной улыбкой. – С нею вместе умер и новорожденный мальчик. Когда я подавал прошение об учреждении собственного фамильного герба, мы с женой надеялись, что у нас будет наследник.

– Я очень сожалею о вашей утрате, – произнес я приличествующим случаю печальным тоном. До этой минуты мне и в голову не приходило, что в жизни Марчмаунта могут быть трагедии, которые он мучительно переживает.

– Я вижу, вам тоже известно, что такое утрата, – заметил он и указал взглядом на мое траурное кольцо в форме черепа.

– Да. Своим несчастьем я обязан чуме тридцать четвертого года.

Произнося эти слова, я ощущал себя обманщиком – и не только потому, что незадолго до своей кончины Кейт объявила о намерении выйти за другого. К стыду своему, в последние два года я вспоминал о ней реже и реже.

«Наверное, мне стоит снять это кольцо», – подумал я с внезапным раздражением.

– Вам удалось разрешить тот затруднительный вопрос, который мы с вами недавно обсуждали? – неожиданно спросил Марчмаунт.

Взгляд его вновь стал пронзительным, дымка грустных воспоминаний развеялась бесследно.

– Увы, пока нет. Но мне удалось существенно продвинуться в его разрешении. И знаете, во время расследования произошло одно чрезвычайно странное событие, – ответил я и рассказал ему о книгах, исчезнувших из библиотеки.

– Вам надо было осведомиться об этих книгах у главного хранителя.

– Завтра я непременно это сделаю.

– А что, отсутствие этих книг серьезно препятствует вашему расследованию? – спросил Марчмаунт.

– Нет, лишь слегка его замедляет. Я могу достать все необходимые книги в другом месте.

Я не сводил глаз с лица своего собеседника, но на мои слова он ответил лишь довольно безразличным кивком.

Дворецкий в ливрее взял рог и издал громкий протяжный звук. Все разговоры смолкли, и в комнату вошла леди Онор. На ней было великолепное платье из изумрудно-зеленого бархата, с пышными фижмами и невероятно широкой юбкой, и затейливо расшитый жемчугом головной убор. Я с удовольствием заметил, что она не пользуется ни белилами, ни румянами: при столь свежем цвете лица в этом не было надобности. Впрочем, взоры гостей были прикованы отнюдь не к леди Онор; всеобщим вниманием завладел человек, следовавший за ней. Несмотря на жару, он был облачен в отороченную мехом пунцовую мантию, на груди сверкала толстая золотая цепь. Сердце мое упало, ибо судьба вновь свела меня с герцогом Норфолкским. Подобно всем прочим, я согнулся в низком поклоне, а герцог важно прошествовал к своему месту во главе стола и окинул собравшихся надменным взором. Помнит ли он, что в прошлое воскресенье на обеде в Линкольнс-Инне я сидел рядом с Годфри? Сердце мое сжималось все сильнее, ибо менее всего на свете я желал привлечь к себе внимание злейшего врага лорда Кромвеля.

Леди Онор улыбнулась и хлопнула в ладоши.

– Леди и джентльмены, прошу, занимайте свои места.

К немалому своему удивлению, я обнаружил, что предназначенное мне место находится поблизости от главы стола; соседкой моей оказалась женщина средних лет, в старомодном головном уборе, напоминающем коробку, и в столь же немодном платье. Впечатляющих размеров бюст украшала не менее впечатляющая рубиновая брошь. По другую ее руку сидел Марчмаунт, которому выпала честь соседствовать с Норфолком. Леди Онор подвела своего растерянного племянника к свободному стулу рядом с герцогом. Норфолк испытующе взглянул на юношу.

– Ваша светлость, позвольте вам представить сына моего кузена, Генри Вогена, – произнесла леди Онор. – Я говорила вам о том, что он недавно приехал из деревни.

Герцог с неожиданным дружелюбием похлопал юношу по щеке.

– Добро пожаловать в Лондон, мой мальчик, – сказал он своим хрипловатым голосом. – Отрадно видеть, что представители знатных родов посылают своих отпрысков в столицу, дабы те могли занять приличествующее им положение при дворе. Вам известно о том, что ваш дед сражался при Босуорте вместе с моим отцом?

Юноша, вконец смутившись, кивнул.

– Да, ваша светлость.

Герцог окинул его изучающим взглядом с ног до головы.

– Богом клянусь, вид у тебя заморенный, – усмехнулся он. – Надеюсь, пребывание в Лондоне пойдет тебе на пользу и ты изрядно потолстеешь. – Благодарю вас, ваша светлость.

Леди Онор проводила мэра Холлиса к стулу рядом с потомком славного рода Вогенов, а сама села напротив меня. Юноша не сводил с нее встревоженных глаз.

– А теперь, – обратилась леди Онор к гостям, – отведаем вина и сластей.

Она вновь хлопнула в ладоши, и слуги, в ожидании замершие поодаль, пришли в движение. Перед каждым из гостей был поставлен изящнейший стакан из цветного венецианского стекла, наполненный вином. Я повертел свой в руках, любуясь восхитительной резьбой. Тут раздался звук горна, и в залу внесли огромного сахарного лебедя, который покоился в гнезде из заварного крема. Гости встретили появление подобного чуда изумленными возгласами, а герцог Норфолкский разразился своим отрывистым лающим смехом.

– Все лебеди, что плавают в Темзе, являются собственностью короля, леди Онор! – с ухмылкой заявил он. – У вас есть разрешение на отлов одного из них?

В ответ на шутку высокого гостя собравшиеся угодливо рассмеялись и зазвенели ножами, отрезая себе по кусочку удивительного угощения. Леди Онор сидела со спокойным и невозмутимым видом, однако глаза ее внимательно наблюдали за всем происходящим в зале. Я восхищался достоинством и грацией, с которыми она исполняла роль хозяйки. Но, видимо, улучить момент для разговора наедине с леди Онор мне будет не просто.

– Скажите, вы тоже законник, как и барристер Марчмаунт? – осведомилась моя соседка.

– Да, сударыня. Мастер Шардлейк, к вашим услугам.

– Я леди Мирфин, – важно сообщила пожилая дама. – В этом году мой муж стал казначеем гильдии торговцев шелком.

– Мне случалось иметь дело с Гилдхоллом, хотя я не имею чести быть знакомым с сэром Майклом.

– В гильдии говорят, сейчас вы занимаетесь делом об убийстве. – Она устремила на меня суровый взгляд маленьких блекло-голубых глаз, которые блестели на ее размалеванном лице, точно две светлые пуговицы. – Отвратительным преступлением, которое совершила девица из семьи Уэнтворт.

– Да, я являюсь ее адвокатом.

Осуждение, сквозившее во взгляде леди Мирфин, стало еще более откровенным.

– Сэр Эдвин буквально убит потерей сына, – изрекла она. – И он горько сожалеет о том, что правосудие над его преступной племянницей до сих пор не свершилось. Мы с мужем прекрасно его знаем, – веско добавила она, словно это обстоятельство имело для дела решающее значение.

– Племянница сэра Эдвина имеет право на защиту, – возразил я, краем глаза заметив, что герцог о чем-то увлеченно беседует с Марчмаунтом, не обращая ни малейшего внимания на отпрыска Вогенов. Тот, тихий, как море в безветренную погоду, потупил голову и уставился на скатерть. Слава Всевышнему, пока герцог, судя по всему, меня не узнал.

– Преступница имеет лишь одно право – быть вздернутой на виселицу, – непререкаемым тоном заявила леди Мирфин. – Остается лишь сожалеть, что правосудие проявляет столь прискорбную снисходительность! Неудивительно, что город заполонили дерзкие и наглые нищие. Сэр Эдвин обожал своего единственного сына, – добавила она дрожащим от гнева голосом.

– Я понимаю, что смерть мальчика – это большое несчастье для сэра Эдвина и его дочерей, – мягко произнес я, надеясь, что соседка моя на этом успокоится и не станет терзать меня весь вечер. – Его дочери – славные девушки, но они не могут заменить сына. Именно на мальчика сэр Эдвин возлагал все свои надежды.

– Но он настоял на том, чтобы его дочери изучали Священное Писание, не так ли? – спросил я, отчаянно пытаясь сменить тему разговора.

В качестве доброй знакомой семейства Уэнтвортов моя суровая соседка не могла не ухватиться за столь интересный предмет обсуждения.

– Сэр Эдвин порой излишне увлекается новыми идеями, – пожала плечами леди Мирфин. – Я не думаю, что Священное Писание – это подходящее чтение для девиц на выданье. Вряд ли их мужья захотят вести с ними беседы на богословские темы.

– Думаю, есть мужья, у которых может возникнуть такое желание.

– Что до меня, я не умею даже писать, и во всех вопросах, выходящих за пределы домашнего обихода, полностью полагаюсь на своего супруга, – с гордостью заявила леди Мирфин. – Уверена, что Сабина и Эйвис, будучи добрыми и хорошо воспитанными девушками, предпочтут участь покорных жен. Бедный Ральф, в отличие от сестер, не отличался благонравием. Впрочем, мальчишки всегда шалят.

– Так он был большим шалуном? – осведомился я.

– Откровенно говоря, с ним не было никакого сладу. Говорят, его выходки преждевременно загнали мать в могилу.

Пожилая дама сердито взглянула на меня, спохватившись, что сказала слишком много.

– Разумеется, озорной характер мальчика ни в малейшей степени не служит оправданием его убийце.

– Разумеется, нет. Ни в какой степени, – закивал я головой.

Я собирался добавить, что настоящий убийца Ральфа, скорее всего, разгуливает на свободе, но леди Мирфин приняла мои слова как осуждение моей подзащитной, удовлетворенно кивнула и устремила взгляд на леди Онор.

– Наша хозяйка тоже весьма образованная особа, – произнесла она, и в голосе ее послышалось откровенное осуждение. – Сейчас, став вдовой, она пользуется полной независимостью. Но, признаюсь, подобный удел ничуть меня не прельщает.

Тут до слуха моего донесся громкий шепот Норфолка.

– Я пальцем не пошевелю для этого мальчишки, пока она не даст своего согласия, – произнес он, обращаясь к Марчмаунту.

Я наклонил голову, пытаясь расслышать ответ барристера, но тот говорил слишком тихо.

– К чертям! – прошипел герцог. – Она сделает все, что я пожелаю.

– Боюсь, что нет, – сумел я на этот раз разобрать слова Марчмаунта.

– Богом клянусь, не родилась еще та женщина, которая сумеет одержать надо мной верх, – процедил герцог. – Скажите ей, что мальчишке не на что рассчитывать до тех пор, пока мое желание не будет исполнено. Она вступила на скользкую тропу.

Сказав это, герцог сделал большой глоток из своего стакана и устремил взгляд на леди Онор. Лицо его покраснело, и я вспомнил слухи о том, что он частенько напивается и превращается в настоящего грубияна.

Леди Онор встретилась с ним взглядом. Герцог расплылся в улыбке и приветственно поднял свой стакан. Она ответила тем же. Но хотя губы ее улыбались, в глазах мелькнула тревога. Слуга, почтительно приблизившись к хозяйке, прошептал что-то ей на ухо. Леди Онор кивнула и, явно успокоенная, поднялась.

– Леди и джентльмены, – громко произнесла она. – Полагаю, многим из вас доводилось слышать о неких съедобных желтых диковинах, доставляемых из Нового Света. С тех пор как в прошлом месяце они впервые прибыли к нам, они вызвали немало разговоров.

Леди Онор сделала паузу, и в тишине стало слышно, как кое-кто из гостей приглушенно хихикнул.

– Сегодня эти диковины будут поданы на наш стол на ложе из марципана, – продолжала леди Онор. – Леди и джентльмены, отведайте самых удивительных плодов из Нового Света.

Слова ее были встречены смехом и аплодисментами. Слуги внесли полдюжины серебряных подносов и проворно расставили их на столе. На каждом подносе, в обрамлении марципана, лежали странные плоды в форме полумесяцев. Тут только я понял причину сдавленного хихиканья. И размером, и формой эти фрукты напоминали возбужденный мужской член.

– Я бы никогда не позволила себе подать на стол подобные штуковины, – возмущенно прошипела леди Мирфин. – Какое бесстыдство!

Тут она не удержалась и тоже хихикнула; лицо ее неожиданно помолодело, как это часто бывает с почтенными матронами, когда они сталкиваются со всякого рода непристойностями.

Я взял один из диковинных плодов и откусил от него кусочек. Он оказался жестким и горьким на вкус. Потом я заметил, что все прочие отделяют от плодов кожуру, обнажая светло-желтую мякоть. Я последовал их примеру. Мякоть была мучнистой и довольно безвкусной.

– Как называются эти фрукты? – осведомился я у леди Мирфин, которая тоже положила на свою тарелку один из полумесяцев.

– Я не имею ни малейшего понятия о том, как могут называться столь нечестивые плоды, – отрезала она, окинула осуждающим взглядом оживившихся гостей и вновь повторила: – Какое бесстыдство!

До слуха моего донеслось мое собственное имя, произнесенное устами леди Онор, и, торопливо повернувшись, я увидел ее улыбающееся лицо.

– Мэр Холлис рассказал мне, что сейчас вы ведете для Городского совета сложное дело, связанное с имуществом упраздненных монастырей, – произнесла она.

– Именно так, леди Онор. К сожалению, первое судебное разбирательство мы проиграли, но я уверен, что суд лорд-канцлера восстановит справедливость. Несомненно, здания, прежде принадлежавшие монастырям, ныне принадлежат городу, и городские власти имеют право использовать их во благо горожан.

Мэр Холлис серьезно кивнул.

– Надеюсь, что благие намерения Городского совета не окажутся тщетными, сэр. Вы себе не представляете, как много проблем накопилось в Лондоне. Дабы уничтожить угрозу чумы, мы должны проводить строгие меры по соблюдению чистоты, но, увы, многие люди не понимают их необходимости. Некоторые городские дома пребывают сейчас в жалком состоянии, и это чревато печальными последствиями.

В голосе мэра слышалось оживление человека, севшего наконец на своего любимого конька.

– Вам известно, что в прошлом месяце рухнул дом неподалеку от Джонер-холла? Под его развалинами погребено четырнадцать жильцов и четверо прохожих.

– Да пусть все эти вонючие трущобы развалятся к чертям! – раздался хриплый голос во главе стола, и все собравшиеся повернули головы к герцогу.

Язык у него заплетался, и я понял, что он успел изрядно набраться. Разговор с Марчмаунтом, как видно, привел его сиятельство в скверное расположение духа.

– Чем больше грязных нищих подохнет под обломками, тем лучше для этого города, который они превратили в огромную выгребную яму, – заявил он. – Возможно, у тех, кто останется в живых, пропадет всякая охота коптить небо в Лондоне, и они вернутся в свои деревни, копаться в земле, как это делали их отцы.

За столом воцарилась тишина, такая же глубокая, как и во время обеда в Линкольнс-Инне. Юноша из рода Вогенов выглядел так, словно отчаянно желал спрятаться под столом.

– Да, все мы должны согласиться с тем, что город наш требует множества улучшений, – произнесла леди Онор. Она пыталась говорить беззаботно, однако в тоне ее чувствовалась некоторая натянутость. – Не далее как на прошлой неделе епископ Гардинер сказал в своей проповеди, что у каждого из нас есть свои обязанности и нам следует выполнять их с великим тщанием, дабы достичь процветания в королевстве.

Произнося эти примирительные слова одного из самых консервативных епископов, леди Онор окинула взглядом стол, словно ожидая, что кто-нибудь из гостей поможет ей увести разговор в сторону от рискованной темы. Несомненно, ей не хотелось, чтобы на званом вечере вспыхнул скандал.

– Да, выполнять свои обязанности – это наш первейший долг, леди Онор, – произнес я, в фигуральном смысле бросаясь на пролом грудью. – Все мы должны трудиться во имя всеобщего блага.

– Уж вы-то, конечно, трудитесь в поте лица, – фыркнул герцог. – Молоть языками – вот вся ваша работа. Я вспомнил вас, господин крючкотвор. Вы были вместе с тем невежей, который в прошлое воскресенье вывалил на меня целый ворох лютеранских сентенций.

Признаюсь, что под полыхающим ледяной ненавистью взглядом герцога я оробел.

– Я так полагаю, вы, господин крючкотвор, тоже лютеранин?

Глаза всех собравшихся устремились на меня. Ответить утвердительно означало подвергнуть себя риску быть обвиненным в ереси. В какой-то момент я так растерялся, что лишился дара речи. Блуждающий мой взгляд уперся в женщину, которая провела рукой по вспотевшему лицу, выпачкав пальцы в румянах. За окнами прогремел еще один раскат грома, на этот раз более близкий.

– Нет, ваша светлость, – наконец произнес я. – Я всего лишь последователь Эразма.

– Ах, этого голландского извращенца, – процедил герцог. – Я слыхал, он совратил другого монаха, когда был еще послушником. И знаете, как имя его дружка? – Он обвел взглядом покрасневших, смущенно хихикавших гостей. – Роджерас. Роджерас, поняли?7

Герцог зашелся своим лающим смехом, неожиданно разрядившим обстановку. Многие мужчины захохотали вместе с ним. С бешено бьющимся сердцем я откинулся на спинку стула. Герцог меж тем повернулся к юному Генри Вогену и принялся рассказывать истории о своих военных походах.

Леди Онор вновь хлопнула в ладоши.

– А теперь послушаем музыку, – провозгласила она.

В залу вошли двое лютнистов и молодой человек в пышно разукрашенном костюме. Музыканты заиграли, а певец принялся петь народные песни, достаточно громко для того, чтобы его можно было расслышать, и достаточно тихо, чтобы не мешать разговору. Я окинул взглядом стол. Реплики, которыми обменивались гости, становились все более отрывочными и несвязными. Совокупное действие жары, вина и сладких кушаний привело к тому, что сидевшие за столом * в большинстве своем имели вялый и сонный вид. На стол подавали все новые яства, среди которых была и уменьшенная копия Стеклянного дома, весьма искусно сделанная из марципана; однако пресытившиеся гости едва пробовали их.

Певец меж тем запел «Ах, милый Робин», и все смолкли, чтобы послушать. Казалось, печальная песня как нельзя лучше соответствовала подавленному настроению, воцарившемуся за столом. Лишь Норфолк вновь принялся о чем-то перешептываться с Марчмаунтом. Леди Онор поймала мой взгляд и наклонилась ко мне через стол.

– Спасибо за то, что пришли ко мне на выручку, – сказала она. – Мне очень жаль, что в награду вам пришлось выслушать грубость.

– Меня предупреждали, что за вашим столом подчас ведутся нелицеприятные разговоры, – пожал я плечами. – Леди Онор, я хотел бы побеседовать с вами наедине.

Приветливое выражение, сиявшее на ее лице, внезапно сменилось настороженным.

– Встретимся во внутреннем дворе, – проронила она. – После того, как все разойдутся.

Тут с улицы донесся такой оглушительный удар грома, что все гости подскочили на своих местах. По комнате пронесся свежий ветер, сопровождаемый довольным ропотом и вздохами облегчения.

– Неужели наконец дождь? – спрашивали люди, словно не веря подобному счастью.

Леди Онор воспользовалась ситуацией, поднялась и громко произнесла:

– Мне жаль прерывать наш вечер так рано, но, возможно, всем вам лучше отправиться по домам сейчас, прежде чем начнется ливень.

Гости начали поспешно вставать, оправляя измявшиеся юбки и мантии. Норфолк тоже поднялся, слегка пошатываясь, и все склонили головы в почтительном поклоне. Герцог сухо поклонился хозяйке и, нетвердо ступая, покинул обеденную залу.

Стоя поодаль, я наблюдал, как гости прощались с леди Онор. Я заметил, что Марчмаунт приблизился к ней вплотную, что-то настойчиво втолковывая. Как и в Линкольнс-Инне, мне показалось, что его не удовлетворил ее ответ. По крайней мере, когда он направлялся к дверям, лоб его был нахмурен. Поравнявшись со мной, он остановился и вскинул бровь.

– Будьте осмотрительны, брат Шардлейк, – произнес он. – До нынешнего дня я мог бы добиться того, чтобы герцог стал вашим покровителем. Но сегодня вы навлекли на себя его нерасположение. Если времена изменятся, это может иметь для вас неприятные последствия.

Сказав это, Марчмаунт холодно кивнул мне на прощание и вышел из комнаты.

«Да, сегодня мне выпал случай нажить на свою голову новые неприятности», – подумал я.

Если Норфолк займет место Кромвеля, всем, кто не принадлежит к папистам, придется поплатиться за свои убеждения. А если я не добуду греческий огонь, король неминуемо обрушит свою ярость на того, кто до сей поры был самым могущественным человеком в государстве. Хотел бы я знать, кто стоит за историей с греческим огнем? И каковы его цели? Жаждет ли он победы папистов? Или просто стремится к наживе?

Я спустился по лестнице, вышел во внутренний двор и остановился неподалеку от дверей. В небе прогремел еще один раскат грома, совсем близкий. Вечерний воздух казался таким напряженным, что едва не звенел. Ни один человек не вышел во внутренний двор; я догадался, что все гости направились прямиком к конюшням. Я ждал, размышляя о том, что именно Норфолк желает получить от леди Онор. Кто-то осторожно коснулся моего локтя. Вздрогнув, я обернулся и увидел леди Онор. В сумерках я разглядел, что глаза ее горят лихорадочным огнем. Впрочем, это могло быть следствием не столько волнения, сколько жары и выпитого за обедом вина.

– Простите, что испугала вас, мастер Шардлейк. Вы так глубоко погрузились в свои мысли.

– Вы меня ничуть не испугали, леди Онор, – с поклоном возразил я.

Она сокрушенно вздохнула.

– Сегодняшний вечер обернулся настоящим кошмаром. Никогда прежде я не видала герцога в таком скверном расположении духа. Мне очень жаль, что он дурно обошелся с вами. – Она потупила голову и добавила: – Это моя вина.

– Ваша? Но почему?

– Мне следовало приказать слугам не слишком часто наполнять стакан его сиятельства, – ответила она и взглянула мне прямо в глаза. – Вы хотели о чем-то спросить меня, мастер Шардлейк. Барристер Марчмаунт рассказал мне о том, что случилось с братьями Гриствудами, – произнесла она, понизив голос.

– Насколько я понимаю, барристер Марчмаунт – ваш близкий друг?

– Да, он часто помогает мне советами, – торопливо кивнула леди Онор. – Боюсь, я не многое смогу рассказать вам. Подобно барристеру Марчмаунту, я была всего лишь посыльной. Я передала лорду Кромвелю некий пакет, который мне вручил барристер, и на словах предупредила, что содержимое может представлять для него значительный интерес. Это произошло после одного из моих званых вечеров, таких как сегодня.

По лицу леди Онор скользнула усталая улыбка.

– Вот и все. В дальнейшем все сообщения передавались не через меня. И я ни разу не встречалась с Гриствудом.

В поспешности ее короткого рассказа было что-то настораживающее. Сейчас, когда она стояла совсем близко, я ощутил, что от нее исходит тот же самый пряный мускусный аромат, которым пропитались все документы, связанные с греческим огнем.

– А вы знали, что содержится в пакете? – спросил я.

– Бумаги, имеющие отношение к древней тайне греческого огня. Об этом мне рассказал барристер Марчмаунт. Полагаю, ему не следовало этого делать, однако он слишком хотел произвести на меня впечатление.

Последние свои слова леди Онор сопроводила нарочитым смехом.

– И как долго бумаги находились у вас?

– Всего несколько дней.

– И вы просматривали их?

Леди Онор оставила мой вопрос без ответа, лишь глубоко вздохнула.

– Я знаю, вы просматривали бумаги, – мягко заметил я.

Мне не хотелось слышать, как она лжет. Леди Онор испуганно взглянула на меня.

– Откуда вам это известно?

– Потому что от вас исходит тот же самый приятный аромат, что и от этих документов. Легчайшее благоухание, которое я различил только сейчас.

Леди Онор досадливо прикусила губу.

– Вынуждена признать, мастер Шардлейк, мне в полной мере присущ порок многих женщин – любопытство. Вы угадали, я вскрыла пакет и прочла все бумаги. А потом запечатала его вновь.

– Вы поняли, о чем там говорится?

– Да, за исключением книг по алхимии. Я поняла достаточно, чтобы убедиться – лучше бы мне было не заглядывать в этот пакет.

Леди Онор посмотрела мне прямо в лицо.

– Я сознаю, что совершила ошибку. Но, увы, я любопытна, как кошка. – Она печально покачала головой. – Излишнее любопытство зачастую является причиной многих неприятностей.

– Таким образом, из всех посредников вы – единственная, кто прочел эти бумаги. Если только барристер Марчмаунт не поступил так же.

– Уильям слишком осторожен. Он не стал бы вскрывать пакет.

«Тем не менее он знал, что содержимое пакета имеет отношение к греческому огню, – подумал я. – И вполне вероятно, он сообщил об этом Норфолку. Возможно, теперь Норфолк добивается от леди Онор, чтобы она рассказала ему об этих бумагах подробнее».

При мысли, что Норфолк замешан в это дело, у меня засосало под ложечкой. Очень может быть, именно поэтому он так хорошо запомнил мою скромную персону.

– Вы полагаете, греческий огонь, о котором говорилось в бумагах, существует в действительности? – обратился я к леди Онор.

Она помедлила с ответом, не сводя с меня задумчивых глаз.

– Судя по всему, так оно и есть, – медленно произнесла она. – Рассказ старого солдата очень убедителен. И бумаги старинные, они не похожи на подделку.

– Вы заметили, что одна из них разорвана?

– Заметила. Но это не я ее разорвала.

В глазах леди Онор впервые мелькнул откровенный испуг.

– В этом я не сомневаюсь. Но именно на этом листе была записана формула греческого огня. Братья Гриствуды утаили ее от лорда Кромвеля.

Очередной удар грома заставил нас обоих вздрогнуть. Где-то над рекой сверкнула молния. У губ леди Онор залегла тревожная складка. Она умоляюще взглянула на меня.

– Мастер Шардлейк, вы ведь не станете рассказывать лорду Кромвелю о том, что я заглядывала в бумаги? – спросила она и судорожно сглотнула.

– Мне очень жаль, леди Онор, но я обязан это сделать.

– Но вы попросите графа отнестись ко мне снисходительно? – вновь сглотнув, умоляюще произнесла леди Онор.

– Если вы в самом деле никому не рассказывали о содержании документов, вам нечего опасаться.

– Клянусь, я не обмолвилась о них ни единым словом.

– Очень хорошо. Тогда я сообщу лорду Кромвелю, что вы сами признались, что из чистого любопытства просматривали документы. Несомненно, он по достоинству оценит вашу откровенность.

Я очень сомневался в том, что леди Онор проявила бы подобную откровенность, если бы не мускусный запах, на котором я ее подловил.

Моя собеседница испустила вздох облегчения.

– Скажите графу, что я очень сожалею о своем проступке. Откровенно говоря, с тех пор, как эти бумаги попали ко мне, я не знала покоя.

– Полагаю, известие о смерти братьев Гриствудов тоже не на шутку встревожило вас?

– Когда барристер Марчмаунт сообщил мне об этом двойном убийстве, я была потрясена. Лишь тогда я поняла, что вела себя до крайности неосмотрительно, – добавила леди Онор с внезапной горячностью.

– Что ж, неосмотрительность – это не столь уж тяжкий проступок, – изрек я. – Думаю, лорд Кромвель со мной согласится.

Леди Онор посмотрела на меня с интересом.

– У вас опасное ремесло, сэр, – произнесла она. – Подумать только, сейчас вы расследуете целых два дела об убийстве. Вы ведь по-прежнему защищаете Элизабет Уэнтворт?

– Да. Но я бы не назвал свое ремесло столь уж опасным. Основная моя стезя – отнюдь не убийства, а право на собственность.

– Скажите, эта старая крыса леди Мирфин рассказала вам что-нибудь любопытное о семействе Уэнтвортов? Я заметила, между вами шел весьма оживленный разговор.

«Воистину, от взора хозяйки не ускользнуло ничего из происходящего за столом», – подумал я.

– К сожалению, от нее я не узнал ничего нового, – произнес я вслух. — Исход этого дела по-прежнему зависит от того, пожелает ли Элизабет говорить. И, должен признать, в последнее время я непозволительно им пренебрегаю.

– Я вижу, вы очень переживаете о судьбе Элизабет.

Леди Онор вновь обрела утраченное было самообладание и вернулась к своему обычному беззаботному тону.

– Она – моя подзащитная. Я обязан беспокоиться о ее участи.

Леди Онор кивнула, и жемчужины, украшавшие ее головной убор, блеснули в льющемся из окон свете.

– Мне кажется, мастер Шардлейк, вы обладаете слишком тонкой и ранимой душой для того, чтобы иметь дело с кровью и смертью, – изрекла она с мягкой улыбкой.

– Но я занимаюсь подобными делами отнюдь не слишком часто, – возразил я. – Впрочем, мне, простому крючкотвору, приходится браться за любое дело, какое только перепадет.

По-прежнему улыбаясь, леди Онор покачала головой.

– Менее всего вы похожи на простого крючкотвора. Я подумала об этом, как только вас увидела. – Она склонила голову и негромко произнесла: – Я сразу ощутила, что душа ваша не зачерствела и людские горести и печали находят в ней самый живой отклик.

Я в изумлении уставился на нее, ощущая, как к глазам моим внезапно подступили непрошеные слезы. Леди Онор склонила голову еще ниже.

– Простите меня, мастер Шардлейк. Я вторглась в запретную область. Будь я простой женщиной, меня наверняка считали бы до невозможности нахальной особой.

– Менее всего вы похожи на простую женщину, леди Онор.

Она окинула взглядом пустынный внутренний двор. В небе прогрохотал еще один раскат грома, за которым последовала вспышка молнии, позволившая мне рассмотреть исполненное печали лицо моей собеседницы.

– Со смерти моего мужа прошло более трех лет, но я все никак не могу примириться со своей утратой, – произнесла она. – Все полагали, что я вышла за него по расчету, но я любила его всем сердцем. И мы сумели стать настоящими друзьями.

– Полагаю, это главный залог счастливого брака.

– Мне очень не хватает моего дорогого супруга, – с грустной улыбкой сказала леди Онор. – Правда, у меня остались воспоминания о счастливых днях, проведенных вместе с ним. К тому же теперь, будучи вдовой, я совершенно независима и не могу не ценить этого преимущества.

– Уверен, миледи, вы созданы для независимости.

– Не все мужчины согласились бы с вами. Леди Онор отошла на несколько шагов и остановилась у фонтана, глядя на меня из сумрака. – Барристер Марчмаунт восхищается вами, – изрек я.

– Да, это так, – кивнула она. – Вы знаете, я происхожу из древнего рода Вогенов. В юные годы меня обучали лишь умению держать себя да вышиванию. Читать мне позволялось понемногу, лишь для того, чтобы поддержать светский разговор. Девушкам из хороших семей, как правило, дают весьма убогое воспитание. Большинство из них отнюдь не жаждет знать больше, но мне порой хотелось визжать от скуки. – Она улыбнулась. – Думаю, теперь вы точно сочтете меня весьма нахальной особой. Но, сознаюсь, я никак не могу избавиться от дурной привычки совать нос в мужские дела. Хотя многие считают, что мне следовало бы посвятить свой досуг вышиванию.

– Я далек от того, чтобы считать широту взглядов дурной привычкой. И согласен с вами по поводу убогого воспитания знатных девиц.

На ум мне пришли дочери сэра Эдвина.

– Женщины, все интересы которых ограничиваются домашним хозяйством и рукоделием, всегда нагоняли на меня скуку.

Едва слова эти слетели с моего языка, я пожалел об этом, ибо их можно было расценить как откровенное заигрывание. Я находил леди Онор очаровательной, но вовсе не желал, чтобы она об этом догадалась. К тому же над ней по-прежнему висела тень подозрения.

– Леди Онор, я выполняю важное поручение лорда Кромвеля, – произнес я деловым тоном. – Если кто-нибудь попытается оказать на вас давление, вынуждая открыть сведения, содержащиеся в прошедших через ваши руки бумагах, незамедлительно сообщите об этом мне. Лорд Кромвель сумеет обеспечить вам надежную защиту.

Леди Онор пристально посмотрела на меня.

– Ходят разговоры, что в скором времени лорд Кромвель никому не сможет оказать ни защиты, ни поддержки. Если только он не сумеет разрешить проблемы, связанные с браком короля.

– Это всего лишь слухи. Так или иначе, сейчас лорд Кромвель обладает большой силой и влиянием.

По лицу леди Онор скользнула тень задумчивости, губы тронула напряженная улыбка.

– Спасибо, что вы так заботитесь обо мне, мастер Шардлейк. Но, полагаю, я не нуждаюсь в защите. – Внезапно улыбка ее потеплела. – Простите за дерзкий вопрос, мастер Шардлейк, но почему вы до сих пор не женаты? Потому что женщины в большинстве своем нагоняют на вас скуку?

– Возможно. Да, надо признать, и сам я не слишком привлекателен для женщин.

– Лишь для тех из них, кто не умеет различить истинных достоинств. Но, несомненно, среди представительниц нашего пола есть такие, кто способен оценить ум и деликатность. Именно поэтому я стараюсь приглашать в свой дом лишь людей, наделенных этими качествами, – добавила она, вперив в меня испытующий взгляд.

– Да, за вашим столом собирается избранное общество. Но порой скопление людей, наделенных выдающимися качествами, чревато взрывом, – заметил я, пытаясь превратить разговор в шутку.

– Что ж, это неизбежная плата за попытку свести вместе приверженцев различных идей, – сказала леди Онор. – Я искренне надеюсь, что, обсуждая свои проблемы за хорошим угощеньем, они сумеют преодолеть многие разногласия.

– И я полагаю, их жаркие споры служат вам неплохим развлечением? – спросил я, вскинув бровь.

Леди Онор засмеялась и погрозила мне пальцем.

– Вы вывели меня на чистую воду, мастер Шардлейк. Помимо всех прочих достоинств, вы еще и не-вероятно проницательны. Но поверьте, если подобные словопрения не всегда приносят пользу, вреда они не приносят точно. Кстати, герцог Норфолкский, когда он трезв, может быть очень милым собеседником.

– Вы хотите, чтобы ваш юный племянник восстановил высокое положение, которое некогда занимала ваша семья? – осведомился я. – И занял подобающее место при дворе короля? Я полагаю, Норфолк может ему в этом содействовать – в обмен на сведения о греческом огне. Вы не думаете, что именно поэтому он сначала обласкал мальчика, а потом утратил к нему всякий интерес?

– Я была бы счастлива, если бы моя семья вновь обрела высокое положение, которое некогда утратила, – склонив голову, произнесла леди Онор. – Но, боюсь, выполнение подобной задачи не по силам Генри. Увы, он не может похвастаться ни крепким здоровьем, ни выдающимся умом. Трудно себе представить, что этот робкий мальчик займет место рядом с королем.

– Говорят, грубостью и несдержанностью король может перещеголять даже герцога Норфолка.

Леди Онор предупреждающе вскинула брови.

– Вам следует остерегаться подобных слов, мастер Шардлейк, – вполголоса заметила она и оглянулась по сторонам. – Впрочем, вы правы. Слышали вы жуткую историю о супруге герцога? Говорят, она осмелилась упрекнуть мужа в том, что его любовницы одеты лучше, чем она, и он приказал слугам заткнуть ей глотку – в самом буквально смысле. Слуги повалили герцогиню на пол и уселись ей на грудь, так что кровь хлынула у нее из носа.

Губы леди Онор искривились от отвращения.

– Да, эта история похожа на правду. Сейчас я работаю с помощником, молодым человеком самого что ни на есть низкого происхождения. Так вот, его манеры частенько напоминают мне манеры герцога.

– Значит, вам приходится служить связующим звеном между представителями самых высших и самых низших сословий? – с улыбкой спросила леди Онор. – Воистину вы подобны розе меж шипов.

– Не слишком подходящее сравнение для скромного джентльмена, далеко не блистающего красотой.

Мы оба расхохотались. Когда смех наш стих, оглушительный раскат грома раздался прямо над нашими головами. В следующую секунду небеса разверзлись и оттуда хлынул сплошной поток дождя, моментально промочивший нас до нитки. Леди Онор закинула голову, подставляя лицо освежающим струям.

– Господи, наконец-то! – воскликнула она.

Я моргал, стряхивая капли с ресниц. После томительной жары последних дней струи прохладной воды казались настоящим чудом. Из груди моей вырвался вздох облегчения.

– Я должна идти, – сказала леди Онор. – Но, надеюсь, это не последняя наша беседа, мастер Шардлейк. Мы непременно встретимся еще. Хотя о греческом огне мне больше нечего рассказывать.

Она вплотную приблизилась ко мне, и неожиданно я ощутил на своей мокрой щеке прикосновение ее теплых губ. А потом, не оглядываясь, она побежала к дверям и захлопнула их за собой. Я стоял под потоками дождя, не в силах сдвинуться с места от изумления, и прижимал руку к щеке.

ГЛАВА 22

Проливной дождь сопровождал меня на протяжении всего обратного пути из Стеклянного дома, струи барабанили по моей шляпе подобно множеству мелких камешков. Однако гроза быстро пошла на убыль. К тому времени, как я добрался до Чипсайда, затихающие раскаты грома доносились уже издалека. Сточные канавы превратились в бурлящие потоки, толстый слой пыли, еще недавно покрывавший улицы, – в жидкую грязь. Долгие летние сумерки наконец сгустились окончательно, и церковные колокола оповестили о начале комендантского часа. Значит, сообразил я, Лудгейт будет уже закрыт и мне придется просить привратника отпереть ворота. Канцлер неторопливо трусил, понурив голову.

– Не унывай, старый коняга, скоро будем дома, – подбодрил я своего усталого товарища, похлопав по влажному белому боку. Канцлер ответил тихим ржанием, напоминающим недовольное ворчание.

Подробности необычного разговора с леди Онор вертелись у меня в голове, словно мышь, попавшая в кувшин. Получить поцелуй столь знатной и прекрасной дамы, хотя и вполне целомудренный, несомненно, было весьма лестно для скромного законника. Но сердечные нотки появились в тоне леди Онор лишь после того, как я вынудил ее признать, что она просматривала бумаги. Я грустно покачал головой. Миледи представлялась мне чрезвычайно привлекательной, в особенности после этого вечера. Но я сознавал, что не должен поддаваться на ухищрения ее кокетства. Нельзя допустить, чтобы влечение к женщине лишило меня способности здраво рассуждать. Завтра уже второе июня, в моем распоряжении осталось всего восемь дней.

Подъехав к Лудгейту, я заметил вокруг какую-то суету; люди с факелами сновали вокруг старинного здания, где находилась долговая тюрьма.

«Наверное, кто-нибудь из заключенных сбежал», – решил я.

Но, оказавшись ближе, увидел, что небольшая часть наружной стены, та, где был возведен эшафот, рухнула. Я остановил Канцлера около констебля, который с фонарем в руках осматривал груду каменных плит, образовавшуюся на мостовой. Привратник и несколько зевак наблюдали за ним, стоя в стороне.

– Что здесь произошло? – осведомился я. Констебль вскинул голову и, увидев, что перед ним джентльмен, снял шляпу.

– Часть стены развалилась, сэр, – сообщил он. – Раствор, скреплявший камни, весь выкрошился от старости, а недавний ливень размыл все, что осталось. И в результате вы сами видите, что случилось. Хорошо еще, что стена эта толстая, не меньше девяти футов. А то все должники мигом разбежались бы, как крысы.

Он искоса взглянул на меня.

– Простите, сэр, вы случайно не умеете читать на древних языках? На этих плитах что-то написано, а я ничего не могу разобрать. Какие-то языческие каракули. – Я знаю греческий и латинский, – ответил я и соскочил на землю.

Тонкие подошвы моих выходных башмаков заскрипели по булыжникам. На мостовой лежало около дюжины древних каменных плит. Констебль наклонил свой фонарь так, чтобы я мог рассмотреть внутреннюю поверхность одной из них. Действительно, камень сплошь покрывала резьба, причудливое соединение изогнутых линий и полукружий.

– Что вы об этом думаете, сэр? – спросил констебль.

– Наверняка эти письмена были выбиты на камне во времена друидов, – заметил кто-то из зевак. – С первого взгляда ясно, это какое-то языческое заклятие. Все эти плиты надо скорее убрать от греха подальше. А лучше всего разбить.

Я провел по загадочным письменам пальцем.

– Я знаю, что это за язык. Это иврит. Скорее всего, камень попал сюда из какой-нибудь еврейской синагоги, после того как три века назад все они были уничтожены. Конечно, это здание построено намного раньше, еще во времена норманнов, но очень может быть, камни, оставшиеся от разрушенных синагог, использовали во время его ремонта.

Констебль перекрестился.

– Так эти каракули нацарапали евреи? Убийцы нашего Спасителя? – Во взгляде его, обращенном на камень, мелькнул испуг. – Да, думаю, нам и в самом деле лучше всего разбить эти проклятые плиты.

– Ни в коем случае, – покачал я головой. Это ведь историческая реликвия. Непременно сообщите о своей находке олдермену. В Городском совете решат, что делать с этими камнями. Наверняка в городе есть знатоки иврита, которых заинтересуют древние надписи.

На лице констебля отразилось сомнение.

– Думаю, за столь интересную находку вам будет предоставлена награда, – заверил я.

Услышав это, констебль просиял.

– Я обязательно сообщу олдермену, сэр. Благодарю вас.

Бросив последний взгляд на древнюю надпись, я вернулся к Канцлеру. Грязь неприятно чавкала у меня под башмаками. Привратник открыл ворота, и я двинулся по мосту Флит. Шум воды, доносившийся из-под моста, навел меня на философские размышления. Я думал о поколениях людей, живших и умиравших в этом городе, о тревогах и заботах, в которых они проводили свои дни. Некоторые из них оставили после себя величественные монументы, другие – многочисленное потомство. Но в большинстве своем они бесследно исчезли во тьме забвения.

Когда я вернулся домой, Барака еще не было, а Джоан уже легла. Разбудив юного Саймона, я приказал ему отвести лошадь в конюшню. Заспанный мальчишка так отчаянно протирал глаза и с такой неохотой побрел во двор, что я ощутил легкий укол вины. Захватив с собой свечу и кружку пива, я поднялся в свою комнату. Выглянув в распахнутое окно, я увидел, что небо полностью очистилось от туч и на нем сияют звезды. Несомненно, завтра нас снова ожидал жаркий день. Струи дождя, ворвавшиеся в комнату через окно, залили пол и намочили мою Библию, лежавшую на столе. Осторожно вытирая книгу, я подумал о том, что с тех пор, как я открывал ее в последний раз, прошло много дней. Всего лишь десять лет назад сама мысль о возможности издания Библии на английском языке привела бы меня в неописуемый восторг. Вздохнув, я отложил Библию и взялся за бумаги по делу Билкнэпа, принесенные из суда. Следовало подготовить рекомендации по поводу обжалования вынесенного сегодня вердикта в суде лорд-канцлера.

Было уже совсем поздно, когда я услышал шаги вернувшегося Барака. Заглянув в его комнату, я увидел, как он, в одной рубашке, вывешивает за окном промокший насквозь камзол.

– Вижу, вы попали под дождь?

– Да, промок насквозь. Сегодня мне пришлось немало побродить по городу. Гроза настигла меня по пути в таверну, где я рассчитывал встретить лжесвидетелей, – Барак серьезно взглянул на меня. – Я виделся с графом. Он недоволен нами. Сказал, что ждет от нас ощутимых результатов, а мы пока лишь просим обеспечить помощь и защиту множеству людей.

Я опустился на кровать.

– А вы рассказали графу, как мы день за днем без устали рыскаем по городу?

– Завтра граф собирается в Хэмптон-Корт на встречу с королем. А послезавтра он хочет увидеть нас и рассчитывает, что мы расскажем ему о достигнутых успехах.

– Он был очень сердит?

– Я бы сказал, милорд был обеспокоен, – покачал головой Барак. – И наше предположение о том, что Рич имеет отношение к этому делу, заметно усилило его беспокойство. Кстати, я разговаривал с Греем. Он, по обыкновению, пялился на меня, словно на огородное чучело. Но все же сказал, что в последнее время у графа много неприятностей.

Я ощутил, как за обычной самоуверенностью Барака мелькнула тревога – тревога за своего покровителя и за себя самого. Несомненно, в случае падения Кромвеля Барака ожидала самая незавидная участь.

– А как прошел званый обед у прекрасной леди? – осведомился он.

– Там был герцог Норфолкский, который не преминул напиться и впал в самое скверное настроение.

Я рассказал Бараку обо всем, произошедшем за столом. Выражение тревоги, которое я различил на его лице, побудило меня к откровенности, так что я не умолчал даже о поцелуе леди Онор. Так или иначе, мы с Бараком действовали заодно, и нам не следовало ничего утаивать друг от друга. Я ожидал от него каких-нибудь язвительных замечаний, но, к немалому моему удивлению, он лишь смерил меня задумчивым взглядом.

– Так вы полагаете, сия знатная дама начала заигрывать с вами лишь потому, что вы узнали о бумагах? То есть о том, что она совала в них нос?

– Очень может быть. Кстати, мне удалось узнать кое-что еще.

И я рассказал ему о разговоре Норфолка и Марчмаунта, обрывки которого слышал за столом.

– Норфолк хочет чего-то добиться от леди Онор, – заключил я. – И Марчмаунту об этом известно.

– Проклятье! Похоже на то, что Норфолк тоже замешан в этом деле по самые уши. А это куда более опасный противник, чем Рич. Надо незамедлительно сообщить об этом лорду Кромвелю. Значит, вы полагаете, герцог хочет, чтобы леди Онор рассказала ему о содержании бумаг?

– Скорее всего. В них содержится не так много важных сведений, однако ему об этом неизвестно. Но если Норфолк пытался оказать на нее давление, почему она не сказала об этом мне? – Я пристально посмотрел на Барака. – По-моему, она полагает, что лорд Кромвель в самом скором времени уже не сможет оказывать своим друзьям ни поддержки, ни защиты.

– Все это не более чем слухи, – досадливо пожал плечами Барак.

– Завтра я намерен вновь повидаться с леди Онор. Возьму с собой бумаги и предложу ей просмотреть их вместе. И под этим предлогом попытаюсь выяснить, не известно ли ей что-нибудь еще.

По лицу Барака скользнула знакомая косая ухмылка. – Я смотрю, аромат ее духов произвел на вас большое впечатление. Что ж, богатые женщины всегда хорошо пахнут.

– Да, аромат мускуса сослужил мне добрую службу, – ответил я, не обратив внимания на насмешку. – Именно он выдал леди Онор.

Барак задумчиво взъерошил волосы.

– Вполне вероятно, все они действуют заодно, – предположил он. – Билкнэп, леди Онор, Марчмаунт, Рич, Норфолк. Неплохая подобралась компания, ничего не скажешь.

– Не думаю, что это так. Попробуйте рассуждать логически и поймете, что о подобном сообщничестве не может быть и речи. Те, кто убил Гриствудов и Лейтона – я уверен, что литейщик тоже мертв, – знают о греческом огне все. Формула в их руках, и теперь они пытаются заткнуть рты всем, кому об этом известно. А насколько я понимаю, Норфолк, напротив, пытается выведать что-то у леди Онор. Это означает, что он не владеет секретом греческого огня. По крайней мере, пока.

– Возможно, графу следует отправить Билкнэпа, Марчмаунта и прекрасную леди в Тауэр. Уверен, при виде дыбы языки у них сразу развяжутся.

Представив леди Онор в Тауэре, я невольно содрогнулся. Это не ускользнуло от Барака.

– Мы вряд ли добьемся успеха, если будем слишком деликатничать, – с пылом заявил он.

– Да, но если последовать вашему совету и бросить всех подозреваемых в Тауэр, это неминуемо приведет к тому, что какой-нибудь надзиратель или палач пустит слух о греческом огне. И в самом скором времени весь город заговорит о том, что секрет некоей горючей жидкости был обнаружен в монастыре и утрачен вновь.

– Именно поэтому лорд Кромвель и не прибегает к столь решительным мерам, – проворчал Барак. —

Того и гляди, скоро у тюремщиков в Тауэре прибавится работы, – добавил он со вздохом. – Очень может быть, и мы с вами окажемся среди тамошних постояльцев – стоит только папистам одержать верх. Барак покачал головой, словно отгоняя тягостные мысли.

– Впрочем, кое-что мне удалось выяснить, – с гордостью сообщил он. – Теперь я многое знаю про нашего рябого приятеля.

– И что же вы узнали? – вскинул я голову.

– Зовут его Бернард Токи. Родом он из Дептфорда и свой жизненный путь начинал на поприще монастырского послушника.

– Так он монах?

– Когда-то был им и именно поэтому слывет ученым малым. Но за какую-то провинность его лишили сана, и он пошел в солдаты. Токи довелось сражаться с турками – думаю, именно тогда он и получил вкус к кровопролитию. Что до второго, здоровенного парня с бородавчатым носом, то его зовут Райт. Он старый приятель Токи. Вместе они провернули немало темных делишек и всякий раз выходили сухими из воды. Несколько лет назад Токи переболел оспой. Болезнь оставила отметины на его лице, но это ничуть не изменило его привычек.

– И для кого же они проворачивали все эти темные делишки?

– Для всякого, кто готов заплатить. Главным образом для разбогатевших купцов, которые не желали пачкать свои нежные ручки. Так вот, несколько лет назад Токи уехал из Лондона куда-то в деревню. Почувствовал, что здесь для него становится слишком жарко. Но теперь он вернулся. И хотя этот шельмец явно избегал встречи со старыми знакомыми, они его мигом узнали. Теперь я поручил нескольким надежным людям отыскать его.

– Надеюсь, они отыщут Токи прежде, чем он отыщет нас, – буркнул я. – А еще я заглянул в таверну, где околачиваются лжесвидетели.

– Вижу, вы не теряли времени даром.

– Да уж. Я сказал хозяину, что хорошо заплачу за любые сведения о Билкнэпе. Он обещал в случае чего сразу со мной связаться. А потом я отправился в харчевню, где пьянствуют моряки. Сказал, что заплачу всякому, кто сообщит что-нибудь насчет северной огненной воды. Хозяин таверны припомнил, что некий тип по имени Миллер предлагал ему купить бочонок этого самого пойла. Сейчас Миллер ушел в море, корабль его отправился за углем в Ньюкасл. Но через несколько дней он вернется. Думаю, нам с вами стоит поближе познакомиться с этим парнем.

– Да, мы обязательно его найдем. А еще попытаемся проследить, каким образом огненная вода попала к Гриствудам. Вы славно потрудились сегодня, Барак.

– Но работы у нас по-прежнему непочатый край, – заметил Барак, пристально глядя на меня. – И конца пока что не предвидится.

Мне оставалось лишь кивнуть в знак согласия.

– За столом я сидел рядом с супругой казначея гильдии торговцев шелком, которая рассказала мне кое-что любопытное о характере юного Ральфа Уэнтворта, – вспомнил я. – Представьте себе, она заявила, что своими выходками мальчишка преждевременно свел мать в могилу. Хотел бы я знать, что это были за выходки.

– А что она еще рассказала, эта ваша застольная соседка?

– Увы, больше ничего достойного внимания. Тут в дверь дома постучали, и мы оба подскочили от неожиданности. Барак схватил меч, и мы торопливо сбежали вниз по лестнице. Джоан, тоже разбуженная стуком и явно испуганная, стояла у дверей. Я сделал ей знак отойти и спросил:

– Кто там?

– Я принес письмо, – ответил детский голосок. – Срочное письмо для мастера Шардлейка.

Я отпер дверь. На пороге стоял уличный мальчишка с письмом в руках. Я взял письмо и протянул посыльному пенни.

– Это от Грея? – обеспокоенно спросил Барак.

– Нет, – ответил я, разглядывая надпись на конверте. – Это почерк Джозефа.

Я сломал печать и вскрыл письмо. В нем было всего несколько строк. Джозеф просил меня встретиться с ним завтра в Ньюгейтской тюрьме, где случилось нечто ужасное.

ГЛАВА 23

На следующее утро нам вновь пришлось выехать из дома при первых проблесках рассвета. Надежды на то, что гроза повлечет за собой перемену погоды, оказались тщетными. Было даже жарче, чем обычно, на небе не было видно ни облачка. Под жгучими лучами солнца лужи высыхали на глазах, от куч всякого хлама, нанесенных дождевыми потоками, шел зловонный пар.

Я полагал, что мои планы на сегодняшнее утро могут не слишком понравиться Бараку. После визита в Ньюгейтскую тюрьму я намеревался отправиться в Гилдхолл, дабы передать совету свои рекомендации относительно дальнейшего ведения иска против Билкнэпа. Покончив с этим, я собирался отыскать в библиотеке книги, которые мне не удалось получить в Линкольнс-Инне. Таким образом, дела, намеченные мною на утро, не имели прямого отношения к греческому огню. Как ни странно, у Барака это не вызвало ни малейших возражений. Он сказал, что еще раз пройдется по тавернам, узнает, нет ли новостей о лжесвидетелях или о Токи. Более того, он немало удивил меня, выразив желание вместе со мной отправиться в Яму и повидать Элизабет. Я, со своей стороны, обещал днем еще раз встретиться с леди Онор и возобновить наш занимательный разговор.

Добравшись до Ньюгейта, мы оставили лошадей в ближайшей харчевне. Не обращая внимания на руки, тянувшиеся к нам из-за решетки для подаяния, я постучал в дверь.

Нам открыл тучный надзиратель.

– Опять этот законник, – проворчал он. – От вашего клиента нам всем одни лишние хлопоты.

– Джозеф Уэнтворт уже здесь? У нас с ним назначена встреча.

– Здесь, где ж ему еще быть. – Надзиратель стоял в дверях, преграждая нам путь своей жирной тушей. – Он задолжал мне шесть пенсов и до сих пор не отдал.

– И на что же ему понадобились шесть пенсов?

– Вчера эта ведьма, его племянница, совсем рехнулась, и пришлось обрить ей голову. Представьте себе, ни с того ни с сего она принялась визжать, завывать и метаться. Мы заковали ее в цепи, и я позвал цирюльника, чтобы тот сбрил ее грязные космы. Да будет вам известно, это самое лучшее средство охладить мозги. Мы всегда бреем свихнувшихся арестантов. Однако это дорогое удовольствие.

Я молча протянул ему шесть пенсов. Надзиратель довольно кивнул и отступил, пропустив нас в темный коридор. Палящий зной проникал даже сквозь толстые каменные плиты Ньюгейта, и внутри царила невыносимая духота. Откуда-то доносилось мерное капанье воды. Вонь стояла одуряющая. Барак сморщил нос.

– Здесь смердит, как в нужнике Люцифера, – проворчал он.

Заметив Джозефа, понуро сидевшего на скамье, мы поспешили к нему. Вид у него был совершенно убитый, однако, когда он завидел меня, в глазах его мелькнула слабая тень радости. – Что произошло? – спросил я. – Надзиратель только что заявил, что Элизабет сошла с ума.

– Спасибо, что пришли, сэр. Я в полной растерянности. Вы знаете, с того самого дня, как случилось несчастье с Ральфом, Элизабет не проронила ни слова. Она молчала много дней подряд. А вчера забрали на казнь старуху, вместе с сыном укравшую лошадь. – Джозеф достал платок, когда-то подаренный ему Элизабет, и вытер вспотевший лоб. – Как только эту женщину увели, Лиззи точно подменили. Она начала визжать и бросаться на стены. Одному Богу известно, почему это случилось, ведь старуха ни разу ей доброго слова не сказала. Лиззи так буйствовала, что тюремщикам пришлось заковать ее в цепи.

Джозеф устремил на меня взгляд, исполненный душевной муки.

– Они обрили ее волосы, ее чудесные вьющиеся волосы, и пытались заставить меня заплатить цирюльнику. Я отказался, ведь, будь моя воля, я никогда не позволил бы совершить подобную жестокость.

Я опустился на скамью рядом с ним.

– Джозеф, как это ни печально, здесь вы должны платить за все, что они потребуют. Иначе тюремщики будут обращаться с Элизабет еще хуже.

Джозеф потупил голову и неохотно кивнул. Я догадался, что, препираясь с тюремщиками из-за денег, бедный Джозеф отчаянно пытался сохранить остатки собственного достоинства.

– А как сейчас ведет себя Элизабет?

– К счастью, успокоилась. Но бедная девочка порезалась и наставила себе синяков.

– Что ж, идем, попытаемся с ней поговорить. Джозеф вопросительно взглянул на Барака.

– Это мой помощник, – пояснил я, вспомнив, что Джозеф уже видел Барака. – Вы не возражаете, если он пойдет вместе с нами?

– Нет, – пожал плечами Джозеф. – Я готов принять помощь от всякого.

– Идемте же, – произнес я, стараясь придать своему голосу бодрость, которой отнюдь не ощущал. – Нам надо увидеть Элизабет.

Со времени моего последнего свидания с несчастной девушкой прошло всего несколько дней, но мне казалось, это было давным-давно.

Дородный надзиратель снова провел нас мимо камер, где на соломе лежали закованные в цепи арестанты, в так называемую Яму.

– Сегодня-то ваша бесноватая притихла, – сообщил он по дороге. – А что вчера вытворяла – просто жуть. Когда пришел цирюльник, начала орать и изворачиваться, точно змея. Хорошо еще, он не разрезал ей башку своей бритвой. Нам пришлось держать ее за руки и за ноги, пока он брил ее космы.

Надзиратель распахнул дверь, и в носы нам ударила вонь еще более удушливая, чем та, что пропитала здешние коридоры. При виде Элизабет у меня буквально отвисла челюсть, ибо ныне бедная девушка весьма отдаленно напоминала человеческое существо. Скрючившись, она лежала на соломе. Покрытое ссадинами лицо, потемневшее от грязи и запекшейся крови, составляло резкий контраст с наголо обритой белой макушкой.

Я приблизился к ней.

– Элизабет, – произнес я, стараясь говорить как можно мягче и ласковее. – Что с вами случилось?

Я заметил, что у девушки разбита губа; как видно, вчера кто-то из надзирателей ударил ее, когда она от них вырывалась. Она уставилась на меня своими огромными темно-зелеными глазами. Несмотря на жалкое ее состояние, во взгляде Элизабет, прежде потухшем и непроницаемом, сегодня полыхала жизнь, точнее, откровенная злоба. Она сверкнула глазами в сторону Барака.

– Это мастер Барак, мой помощник, – пояснил я. – Я вижу, вас ударили?

Я протянул руку, и Элизабет резко подалась назад. Раздался лязг, и я заметил, что она прикована к стене длинными цепями, а в тонкие запястья и лодыжки впиваются тяжелые железные кольца.

– Вы расстроились из-за той старухи? – осторожно спросил я. – Из-за того, что ее увели на казнь?

Элизабет не ответила, лишь продолжала пожирать меня лихорадочно горящими глазами.

– Можно мне кое-что сказать ей? – прошептал Барак, наклонившись ко мне. – Клянусь, я буду предельно мягок.

Способность Барака быть мягким и вежливым вызывала у меня серьезные сомнения. Впрочем, Элизабет в ее нынешнем состоянии вряд ли что-нибудь могло повредить. Я кивнул в знак согласия.

Барак опустился на колени рядом с Элизабет.

– Я не знаю, какова причина вашей печали, мистрис, – тихо и проникновенно произнес он. – Но если вы и дальше будете молчать, об этом так и не узнает никто. Вы умрете, и люди о вас забудут. Именно так они предпочитают поступать с неразрешенными загадками: поскорее забывать их.

Элизабет вперила в него долгий пронзительный взгляд. Барак удовлетворенно кивнул.

– Мне кажется, я догадываюсь, почему участь старухи-конокрадки произвела на вас такое тяжелое впечатление, – произнес он. – Вы подумали о том, что вас ожидает такой же конец и тут ничего нельзя изменить. Скажите, я прав?

Элизабет сделала движение рукой, и Барак поспешно подался назад, словно опасаясь, что она его ударит. Но девушка всего лишь искала что-то под гнилой соломой. Через несколько секунд Элизабет извлекла на свет кусок угля. Морщась от боли, которую доставляли ей оковы, она нагнулась и принялась расчищать каменный пол перед собой. Я бросился ей на помощь, на Барак знаком остановил меня. Наконец Элизабет расчистила несколько каменных плит от соломы и присохшего дерьма и принялась писать. Мы в молчании наблюдали за движением ее руки. Когда Элизабет закончила и выпрямилась, я наклонился и, прищурив глаза, так как в Яме царил полумрак, с трудом разобрал выведенные ею слова. Это была надпись по-латыни: damnata iam luce ferox.

– Что это означает? – спросил озадаченный Джозеф.

– «Дамната» – это, скорее всего, «проклятый», – предположил Барак.

– Это цитата из Лукиана, – пояснил я. – Труды этого автора я видел в ее комнате. А переводится это так: «разбуженный дневным светом осужден на смерть». Так говорили о себе римские воины, которые понимали, что им предстоит неминуемо проиграть битву. Они сами лишали себя жизни, предпочитая смерть поражению.

Элизабет сидела неподвижно, прислонившись к стене. Усилия, потраченные на надпись, казалось, окончательно изнурили ее. Однако взгляд несчастной девушки по-прежнему беспокойно метался по нашим лицам.

– И что она хочет этим сказать? – спросил Джозеф.

– Думаю, тут может быть только одно толкование: Элизабет предпочитает смерть унижению, которым грозит ей новый процесс. Она уверена, что проиграет его.

– Именно поэтому она отказывается говорить, – кивнул Барак. – Но послушайте меня, юная леди, это ведь непростительная глупость. Нельзя упускать возможность рассказать людям правду и оправдать себя.

– Если бы вы рассказали правду, Элизабет, – тихо и убедительно произнес я, – суд признал бы вас невиновной.

– Лиззи, я знаю, ты ни в чем не виновата! – ломая руки, воскликнул Джозеф. – Умоляю, расскажи нам, что произошло тогда в саду! Не терзай мне душу своим молчанием, ведь это же невыносимо! Ты поступаешь со мной жестоко!

Впервые я стал свидетелем того, как кроткий Джозеф потерял терпение и позволил себе упрекнуть обожаемую племянницу. Откровенно говоря, чувства его были мне более чем понятны. Однако Элизабет вновь не проронила ни слова. Она лишь взглянула вниз, на нацарапанные углем латинские слова, и едва заметно покачала головой.

После минутного раздумья я, громко скрипнув суставами, последовал примеру Барака и опустился на колени рядом с девушкой.

– Я был в доме вашего дяди Эдвина, Элизабет, – сообщил я. – Беседовал с ним и вашей бабушкой, с обеими кузинами и дворецким.

Говоря все это, я не сводил глаз с лица Элизабет, пытаясь определить, не изменится ли его выражение при упоминании кого-либо из домочадцев. Но во взгляде Элизабет по-прежнему полыхала лишь злоба.

– Все они уверены в том, что вы совершили убийство, – продолжал я.

Рот Элизабет искривила горькая усмешка, и из разбитой губы тут же начала сочиться кровь. Я нагнулся к самому ее уху и прошептал так тихо, что расслышать меня могла только Элизабет:

– Я полагаю, все они пытаются что-то скрыть. И тайна спрятана в том самом колодце, куда упал Ральф!

Во взгляде Элизабет, по-прежнему неотрывно устремленном на меня, полыхнул ужас.

– Я попытаюсь выяснить, что скрывается в колодце, – по-прежнему едва слышно пообещал я. – А еще мне известно, что покойный Ральф доставлял своей матери много тревог и огорчений. Я непременно узнаю правду, Элизабет.

И тут Элизабет заговорила. Голос, которым она так долго не пользовалась, оказался прерывистым и сиплым.

– Если вы узнаете правду, это никому не принесет пользы, – прошептала Элизабет. – Вы лишь утратите веру в Господа нашего Иисуса Христа.

За этими словами последовал приступ надсадного кашля, заставившего Элизабет согнуться пополам. Джозеф поднес к ее губам кружку с водой. Она сделала несколько жадных глотков и вновь согнулась, спрятав лицо в коленях.

– Лиззи! – дрожащим голосом воскликнул Джозеф. – О чем ты, Лизи?! Прошу, расскажи нам все без утайки!

Но она не изменила позы, словно и не слышала его мольбы.

Я медленно встал.

– Не думаю, что она произнесет еще хоть слово, – обратился я к своим спутникам. – Идемте, надо дать ей покой.

Я обвел взглядом Яму. В дальнем углу, там, где обычно лежала старуха, солома еще была примята.

– Долго она здесь не протянет, – заметил Барак. – Всякому ясно, она не привыкла ни к таким условиям, ни к такому обращению. Неудивительно, что бедняга повредилась в рассудке.

– Лиззи, умоляю, расскажи нам все! – едва не плача, твердил Джозеф. – Как ты жестока, господи, как ты жестока! Подумай, ведь, оставляя нас в неведении, ты поступаешь противно христианскому долгу.

Барак бросил на убитого горем фермера предостерегающий взгляд и опустил руку на его дрожащее плечо.

– Идемте, Джозеф, идемте!

Я постучал в дверь, и надзиратель вновь провел нас по коридору к выходу из тюрьмы. Покинуть эти мрачные стены было для всех нас большим облегчением.

Джозеф все еще пребывал в страшном волнении.

– Мы не должны оставлять ее сейчас, когда она наконец заговорила! – повторял он. – Вспомните, мастер Шардлейк, до нового судебного заседания осталось всего лишь восемь дней.

Я вскинул руку, призывая его замолчать.

– Джозеф, мне на ум пришло одно соображение. Пока я не могу сказать вам, в чем оно заключается. Но надеюсь, вскоре мы сумеем найти ключ к этой загадке.

– Но этот ключ у Лиззи, сэр! – горестно возопил Джозеф. – И, судя по всему, она намерена унести его с собой в могилу.

– Да, она явно не собирается делать хоть что-нибудь для собственного спасения. Поэтому нам придется обойтись без ее помощи.

– О господи, если бы только проникнуть в ее тайну! Скажите, а что вы ей шепнули? Ведь именно ваши слова заставили ее заговорить.

Мне вовсе не хотелось открывать свой секрет Джозефу. Несомненно, ему ни к чему было знать, что я намереваюсь тайно проникнуть в сад его брата.

– Джозеф, наберитесь терпения и подождите до завтра, – произнес я подчеркнуто невозмутимым и уверенным голосом. – Доверьтесь мне. А если вы решите вновь навестить Элизабет, сделайте милость, не пытайтесь заставить ее говорить. Этим вы только усугубите ее печальное положение.

– Мастер Шардлейк прав, – кивнул Барак. Джозеф переводил обеспокоенный взгляд с меня на Барака.

– Что ж, я сделаю все, что вы скажете, – пробормотал он. – Другого выхода у меня все равно нет. Но боюсь, я тоже сойду с ума, вслед за несчастной Лиззи.

Втроем мы отправились в харчевню, где оставили лошадей. Тротуар был узким, так что нам приходилось идти друг за другом; последним, уныло сгорбившись, брел Джозеф.

– Похоже, наш друг и в самом деле близок к помешательству, – вполголоса заметил я, обращаясь к Бараку. – Признаюсь откровенно, я и сам боюсь свихнуться от всех этих тайн и головоломок. Чувствую, силы мои на пределе.

Барак насмешливо вскинул бровь.

– Надеюсь, вы не собираетесь строить из себя мученика, – язвительно заметил он. – С меня достаточно Джозефа. И его злополучной племянницы. Этим двоим и в самом деле не позавидуешь.

– Кстати, вам удалось найти к Элизабет правильный подход, – сказал я, с интересом поглядывая на Барака. – Ведь это благодаря вам она написала латинскую фразу.

– Просто я слишком хорошо понимаю, что испытывает человек, попавший в подобную переделку, – пожал плечами Барак. – В детстве, когда я убежал из дома, мне казалось, весь мир ополчился против меня. Как ни удивительно, я понял, что это не так, лишь попав за решетку.

– Увы, с Элизабет подобного чуда не произошло. Судя по всему, она совершенно изверилась в мире и в людях.

– Да, для того, чтобы повергнуть ее в столь безысходное отчаяние, должно было произойти какое-то ужасное событие, – глубокомысленно изрек Барак. – И невероятное к тому же. Полагаю, девушка молчит лишь потому, что внушила себе: никто все равно не поверит ее рассказу. Что ж, посмотрим, что скрывается на дне этого проклятого колодца, – добавил он, понизив голос.

ГЛАВА 24

Пообещав Джозефу, что буду держать его в курсе всех новостей, я попрощался с ним. Проезжая через Чипсайд по направлению к Гилдхоллу, я размышлял о тайне, спрятанной на дне злополучного колодца. Впрочем, полностью отдаться размышлениям мне мешала необходимость постоянно озираться по сторонам, чтобы не задавить маленьких босоногих ребятишек, с веселыми криками игравших в подсыхающих лужах. «Вскоре жгучие солнечные лучи превратят воду в пар, который поднимется от земли и растворится в горячем воздухе, – подумал я. – Земля, воздух, огонь, вода; эти четыре основных элемента, соединяясь в неисчислимое множество сочетаний, образуют сей подлунный мир. Какое же из этих соединений породило греческий огонь?»

Прибыв в Гилдхолл, я оставил Канцлера в конюшне и вошел в здание. Верви я нашел в его маленькой, погруженной в полумрак конторе. Он просматривал какой-то контракт с неторопливой тщательностью, которая за годы адвокатской практики вошла у него в привычку. В какой-то момент я позавидовал его размеренной жизни, никогда не выходящей из накатанной колеи. Завидев меня, Верви приветливо кивнул, и я протянул ему лист бумаги, на котором вчера изложил все свои соображения относительно дела Билкнэпа. Он пробежал строчки глазами, временами одобрительно кивая, и поднял взгляд на меня.

– Итак, мастер Шардлейк, вы полагаете, что в суде лорд-канцлера мы можем одержать победу?

– У нас есть для этого все основания. Но не исключено, что рассмотрения иска придется ждать около года.

Верви бросил на меня многозначительный взгляд.

– Возможно, нам стоит внести в контору Шести клерков плату, которая превышает обычную, – заметил он.

– Да, это может значительно ускорить слушание дела. Кстати, сегодня утром я собираюсь осмотреть приобретенную Билкнэпом недвижимость. Несомненно, в суде лорд-канцлера пожелают ознакомиться со всеми обстоятельствами дела.

– Я рад, что вы так уверены в успехе, мастер Шардлейк. Городской совет придает большое значение этому иску. Многие здания, прежде принадлежавшие монастырям, ныне пребывают в плачевном состоянии. Эти полусгнившие трущобы, в которых ютится беднота, и домами-то трудно назвать. К тому же они служат источниками всяческой заразы, а сейчас, когда все вокруг высохло от жары, представляют угрозу пожара.

Верви бросил взгляд в окно, где виднелось безоблачное голубое небо.

– Если, не дай бог, в одном из таких домов вспыхнет пожар, имеющихся запасов воды не хватит, чтобы его потушить. А упрекать во всех бедах, как всегда, станут Городской совет. Мы делаем все, что в наших силах, пытаемся заменить протекающие трубы на новые, но состояние городского водопровода по-прежнему оставляет желать лучшего. – Я знаю литейщика, который делает новые трубы для водопровода. Его зовут мастер Лейтон.

– Да, есть такой. Кстати, мне надо срочно его отыскать. Он должен был предоставить готовые трубы подрядчикам, а сам как в воду канул. Вы хорошо с ним знакомы?

– Сам я с ним никогда не встречался, но слышал о нем как об очень опытном мастере.

– Да, он один из немногих литейщиков, способных выполнить столь сложный заказ, – кивнул головой Верви.

«Скорее всего, сей искусный литейщик уже покинул наш бренный мир», – подумал я.

Однако делиться с Верви своими предположениями не стал.

– Если уж я здесь, нельзя ли мне получить несколько книг в вашей библиотеке? – сменил я тему. – Возможно, мне будет позволено взять их домой?

– Не думаю, что в нашей библиотеке отыщутся какие-либо книги, которых не оказалось в Линкольнс-Инне, – с улыбкой возразил Верви.

– Но мне нужны отнюдь не труды по законоведению. Книги, которые я ищу, посвящены истории Рима. Сочинения Плутарха, Ливия и Плиния.

– Я дам вам записку к нашему библиотекарю. Кстати, я слышал о столкновении, произошедшем между вашим другом Годфри Уилрайтом и герцогом Норфолкским.

Я знал, что Верви является убежденным реформистом, и, следовательно, мог без всякой опаски говорить с ним об этой неприятной истории.

– Годфри проявил излишнюю пылкость, – заявил я.

– Да, времена вновь становятся опасными, и всем нам следует быть осмотрительнее, – подхватил Верви.

Несмотря на то что мы были одни, он понизил голос:

– В следующее воскресенье в Смитфилде будут сожжены два анабаптиста. Если только они не откажутся от своих убеждений. Городскому совету велено произвести необходимые приготовления к казни и обеспечить присутствие всех подмастерьев.

– Я ничего об этом не слыхал.

– Будущее внушает мне страх, – понурив голову, признался Верви. – Но я совсем забыл про ваши книги, мастер Шардлейк. Сейчас напишу записку.

Я беспокоился, что необходимые мне исторические труды исчезли и из библиотеки Городского совета. Но, к счастью, опасения оказались напрасными. Все интересующие меня книги стояли рядом, на одной полке. Я торопливо схватил их, словно обрел величайшее сокровище. Библиотекарь, похоже, относился к числу излишне ревностных хранителей, твердо уверенных, что книги следует держать на полке, а отнюдь не читать. Однако записка Верви убедила его, что мою просьбу необходимо уважить. С нескрываемой досадой он наблюдал, как я укладываю толстые тома в свою сумку. По ступенькам Гилдхолла я спускался с приятным сознанием того, что мне наконец удалось выполнить намеченное. Направляясь к воротам, я едва не столкнулся с сэром Эдвином Уэнтвортом.

За несколько дней, прошедших с нашей встречи, он, казалось, постарел на много лет. Душевная боль избороздила его лицо глубокими морщинами, взгляд потух. Он по-прежнему был облачен в глубокий траур. Под руку с сэром Эдвином шла его старшая дочь Сабина, а в некотором отдалении шествовал дворецкий Нидлер, с расчетными книгами под мышкой.

При виде меня сэр Эдвин резко остановился. Вид у него был такой разъяренный, словно он встретил злейшего врага. Я коснулся рукой шляпы в знак приветствия и уже собирался идти дальше, однако сэр Эдвин решительно преградил мне путь. Нидлер поспешно передал книги Сабине и встал рядом со своим господином, готовый оказать ему защиту и поддержку.

– Что вы здесь делали? – дрожащим от гнева голосом спросил сэр Эдвин. Лицо его, минуту назад бледное как полотно, теперь залилось краской. – Пытались что-нибудь выведать про мою семью?

– Вовсе нет, – ответил я со всей возможной кротостью. – Городской совет поручил мне ведение одного иска, которое не имеет к вашему делу ни малейшего отношения.

– Да, вы, крючкотворы, знаете, на чем нагреть руки. Вы своего не упустите, не так ли, горбатый скряга? Сколько вам заплатил Джозеф за то, чтобы вы обелили убийцу и помогли ей избежать заслуженной кары?

– Пока что мы не обсуждали с вашим братом размеры моего вознаграждения, – невозмутимо ответил я, твердо решив пропускать мимо ушей все оскорбления. – Я взялся за это дело исключительно потому, что убежден в невиновности вашей племянницы. Сэр Эдвин, неужели вам не приходит в голову, что вы стремитесь обречь на казнь невиновного, в то время как истинный убийца разгуливает на свободе?

– Похоже, вы воображаете, что разбираетесь в деле лучше коронера? – насмешливо спросил Нидлер.

Подобная наглость со стороны дворецкого уязвила меня больше, чем все нападки сэра Эдвина. Я ощутил, что внутри что-то щелкнуло.

– Насколько я понимаю, ваш слуга уполномочен выражать мнение хозяина? – осведомился я саркастическим тоном.

– Дэвид совершенно прав, – отрезал сэр Эдвин. – Всякому ясно, вам заплатили за то, чтобы вы запутали это очевидное дело.

– Кстати, вы имеете представление о том, что это такое – пытка прессом? – спросил я.

Двое членов Городского совета, поднимавшиеся по ступенькам, удивленно обернулись на мой излишне громкий голос, но я уже ни на что не обращал внимания.

– Осужденный на подобную пытку несколько дней лежит, придавленный каменными плитами, задыхаясь, изнывая от голода и жажды, и мечтает лишь об одном – чтобы хребет его поскорей сломался, положив конец адским мучениям.

По лицу Сабины потекли слезы. Сэр Эдвин с сочувствием взглянул на нее и вновь вперил в меня полыхающий злобой взгляд.

– Как вы смеете расписывать подобные ужасы перед моей несчастной дочерью! – взревел он. – Вы что, не понимаете, какую скорбь испытывает сестра, потерявшая брата! Какую скорбь испытывает отец, потерявший сына! Впрочем, где вам понять, гнусный, уродливый крючкотвор! У вас ведь нет ни семьи, ни детей. Нет и никогда не будет!

Гнев исказил его лицо, в уголках рта скопилась слюна. Уже несколько человек стояло на ступеньках, наблюдая за потешной сценой. У некоторых ругательства, которыми осыпал меня сэр Эдвин, вызывали сочувственный смех. Не желая, чтобы имя Элизабет прозвучало в присутствии всех этих зевак, я решил прекратить склоку. Не удостоив сэра Эдвина ответом, я двинулся своим путем. Нидлер попытался преградить мне путь, но я метнул в нахального дворецкого столь гневный взгляд, что он счел за благо ретироваться. Множество любопытных глаз глядело мне вслед, пока я шел к конюшням, где оставил Канцлера.

Руки мои дрожали, когда я отвязывал поводья. Я погладил Канцлера по голове, словно ища у него утешения, и старый конь, надеясь, что я принес ему что-нибудь вкусное, ткнулся влажными губами мне в ладонь. Ярость сэра Эдвина вывела меня из душевного равновесия. Судя по всему, жгучая ненависть, которую он испытывал к Элизабет, окончательно затмила его рассудок, не оставив места для сомнений и колебаний. Впрочем, возможно, сэр Эдвин прав: мне, никогда не имевшему детей, трудно понять чувства отца, потерявшего единственного сына. Я перекинул через плечо сумку с книгами, забрался в седло и двинулся по улице. К счастью, сэр Эдвин и его спутники уже ушли.

Я ехал вдоль городской стены к северу, туда, где располагался упраздненный францисканский монастырь Святого Михаила. Он находился на улице, вдоль которой добротные дома соседствовали с жалкими развалинами. Вокруг было пустынно и тихо. Монастырь оказался небольшим, церковь его вряд ли превосходила размерами самую обычную приходскую. Церковные двери были широко распахнуты, и, радуясь подобной удаче, я спешился и вошел.

Оказавшись внутри, я заморгал от удивления. По обеим сторонам нефа возвышались тонкие деревянные перегородки. Шаткие ступеньки вели к многочисленным дверям, за которыми, как видно, находились крохотные каморки. Центр нефа представлял собой узкий проход, на каменных плитах пола лежал толстый слой пыли. Боковые окна были скрыты перегородками, так что в нефе царил сумрак: свет проникал сюда сквозь единственное окно, расположенное на хорах.

У дверей были прикреплены два больших железных кольца. Судя по красовавшейся на полу куче засохшего навоза, здесь привязывали лошадей. Оставив Канцлера, я двинулся по нефу. Сразу было видно, что Билкнэп не счел нужным тратить большие деньги на перестройку церковного здания. Возведенные им перегородки казались такими хилыми, что могли в любую минуту рухнуть.

Одна из дверей, выходящих на дощатый помост, была открыта. Бросив туда взгляд, я разглядел скудно обставленную комнату, освещенную разноцветными отблесками света, льющегося из витражного окна, которое служило наружной стеной убогого жилища. Изможденная пожилая женщина, заметив меня, вышла на лестницу; деревянные ступеньки слегка прогнулись под ее ничтожным весом. Она враждебным взглядом окинула мою черную мантию.

– Что, законник, вы, видно, пришли по поручению владельца этого дома? – спросила она. В голосе ее ощущался сильный северный акцент.

– Нет, сударыня, – ответил я, коснувшись шляпы. – Я представляю Городской совет и явился сюда, чтобы осмотреть выгребную яму. Нам поступили жалобы на то, что она пребывает в плачевном состоянии.

– Это не яма, а просто кошмар! – проворчала женщина, скрестив руки на груди. – Ею пользуются тридцать человек – все, кто живет здесь, в церкви и во внутреннем дворе. Вонь стоит такая, что могла бы повалить с ног быка. Ей-ей, мне жаль тех, кто живет в соседних домах. Но нам-то что делать, скажите на милость? Мы ведь живые люди и должны справлять свои надобности!

– Никто и не думает обвинять вас, сударыня. Мне очень жаль, что вы испытываете столь тягостные неудобства. Городской совет требует, чтобы все выгребные ямы были устроены надлежащим образом, однако владелец этих зданий отказывается выполнять свои обязанности.

– Этот Билкнэп – продувная бестия, – заявила женщина, смачно сплюнув. – Сколько раз мы просили его заколотить эти дурацкие окна, – добавила она, кивнув в сторону своего жилища. – Из-за этих мерзких цветных стекляшек, которые придумали паписты, мы все, того и гляди, заживо изжаримся на солнце.

Напав на свою любимую тему, женщина облокотилась на перила. – Я живу здесь с сыном и с его семьей, – сообщила она. – Всего нас ютится в этой каморке пятеро. И представьте себе, мы платим в неделю целый шиллинг. Немалые деньги за такую лачугу! Ведь здесь ничто не приспособлено для жилья. На прошлой неделе в одной из здешних комнатушек провалился пол, и бедолаги, которые там жили, едва не погибли.

– С первого взгляда видно, что здание церкви перестроено наспех и чрезвычайно недобросовестно, – заверил я.

«И зачем только эта несчастная женщина перебралась из деревни в Лондон? – пронеслось у меня в голове. – Наверняка ее семья – одна из множества фермерских семей, чья земля была отдана под пастбища».

– Вы ведь законник, – продолжала квартирантка. – Скажите, может хозяин выкинуть нас прочь, если мы не будем ему платить?

– Он имеет на это право, – кивнул я. – Но, полагаю, если вы откажетесь платить, Билкнэп будет вынужден выполнить кое-какие ваши требования, – добавил я с кривой улыбкой. – Больше всего на свете он боится понести убытки.

Говорить так о своем собрате по ремеслу было грубейшим нарушением профессиональной этики. Однако, когда дело касалось Билкнэпа, я отбрасывал подобные соображения прочь. Пожилая женщина удовлетворенно кивнула.

– А как мне пройти к выгребной яме? – спросил я.

Она указала в сторону прохода.

– Там, где раньше был алтарь, есть маленькая дверь. Выйдите в нее и окажетесь во дворе, у самой ямы. Только смотрите, зажмите нос!

Она помолчала и добавила умоляющим тоном:

– Прошу вас, сэр, постарайтесь найти управу на Билкнэпа. Жить здесь – все равно что в аду!

– Я сделаю все, что в моих силах. Поклонившись, я направился по проходу к маленькой двери, едва державшейся на разболтанных петлях. Участь моей недавней собеседницы и ее товарищей по несчастью внушала мне глубокое сострадание; но, увы, в ближайшее время, до того как иск будет рассмотрен в суде лорд-канцлера, я ничего не мог сделать для обитателей здешних каморок. Впрочем, если Верви даст взятку в конторе Шести клерков, это значительно ускорит ход дела.

Бывший монастырский двор тоже подвергся скоропалительной перестройке: крытая прогулочная арка у стены благодаря бесчисленным тонким перегородкам превратилась во множество тесных комнатушек. На маленьких оконцах вместо занавесей висели грязные тряпки; по всей видимости, эти убогие жилища предназначались для беднейших из бедных. Я зажмурился, ослепленный солнечным светом, отражавшимся от белых каменных плит двора, где еще недавно расхаживали монахи.

Дверь в самую крошечную каморку была открыта, и оттуда доносился омерзительный запах. Предварительно зажав нос, я заглянул внутрь. Выгребная яма была вырыта прямо в земле, и через нее переброшена доска, укрепленная на двух кирпичах. То была яма «для обеих нужд»; глубина подобных ям должна составлять не менее двадцати футов, чтобы туда не могли проникнуть мухи. Однако, судя по тому, что целые тучи этих насекомых с жужжанием носились вокруг доски, глубина ямы составляла никак не более десяти футов. Зажав нос еще крепче, я заглянул в темное смердящее отверстие. Оно даже не было выложено деревом, не говоря уж о предписанном правилами камне. Неудивительно, что яма протекала. Я вздрогнул, вспомнив рассказ Барака о том, как отец его окончил свои дни в одной из подобных ям. Вновь оказавшись во дворе, я вздохнул с облегчением. Прежде чем вернуться домой, мне следовало посетить расположенный по соседству дом, принадлежавший Городскому совету. Утро уже сменилось днем, солнце близилось к зениту. Я потер плечо, затекшее под ремешком набитой книгами сумки.

И вдруг я увидел их. Они стояли по обеим сторонам церковных дверей так неподвижно, что я не сразу их заметил. Высокий тощий тип с лицом, испещренным оспинами, похожими на следы когтей дьявола, и его товарищ – здоровенный неповоротливый детина, который не сводил с меня маленьких угрюмых глаз. Он держал топор для рубки мяса, который в огромных его ручищах казался грозным оружием. Итак, Токи и его напарник Райт все-таки выследили меня. Я судорожно вздохнул, ощущая, как мои поджилки начали предательски трястись. Путь из внутреннего двора был только один – через церковь. Я окинул взглядом тянувшийся вдоль стены ряд дверей, но все они были закрыты. Обитатели тесных каморок, как видно, отправились на заработки или же просили милостыню на улицах. Рука моя потянулась к кинжалу. Токи заметил мое движение; обнажив в широкой улыбке ряд великолепных зубов, он вытащил свой собственный кинжал.

– Неужели ты не видел, что мы идем за тобой? – жизнерадостно осведомился он.

Голос у него был резкий, произношение – явно деревенское.

– Когда рядом нет мастера Барака, ты совсем теряешь осторожность, горбун. – Он кивнул в сторону выгребной ямы. – Как ты относишься к тому, чтобы искупаться там? Тебя не найдут, пока не соберутся вычистить яму, а это наверняка случится не скоро. Конечно, ты протухнешь и начнешь смердеть, но тут стоит такая вонь, что этого никто не заметит.

Токи подмигнул своему напарнику. Здоровяк кивнул, по-прежнему не сводя с меня глаз. Взгляд его был неподвижен, как у собаки, учуявшей запах добычи. Глаза Токи, напротив, возбужденно бегали и блестели жестоким огнем, как у играющей с мышью кошки. С губ его не сходила довольная улыбка.

– Сколько бы вам ни заплатили, лорд Кромвель заплатит вдвое больше, если вы сообщите имя того, кто вас нанял, – произнес я, стараясь, чтобы голос мой звучал твердо и уверенно.

В ответ Токи расхохотался.

– Плевать я хотел на этого сына кабатчика, – заявил он и в подтверждение своих слов смачно сплюнул на землю.

– Кто вас нанял? – настаивал я. – Билкнэп? Марчмаунт? Рич? Норфолк? Леди Онор Брейнстон?

Перечисляя эти имена, я внимательно наблюдал, не дрогнет ли на лицах моих преследователей хоть один мускул. Но они слишком хорошо владели собой. Токи раскинул руки и начал медленно приближаться ко мне, а здоровенный детина заходил с другой стороны, держа наготове топор. Токи неумолимо оттеснял меня к своему напарнику, дабы тот мог без помех нанести сокрушительный удар и перерубить мне шею, как барану.

– Помогите! – заорал я, но то было лишь напрасным сотрясением воздуха. Если в ветхих хибарках и притаились люди, они, несомненно, не собирались вмешиваться. Ни одна из грязных занавесок даже не шевельнулась. Сердце мое молотом колотилось в груди; несмотря на жару, я ощущал, как смертельный холод сковал мои члены. Чувствуя, что проиграл, я был готов к тому, чтобы сдаться без борьбы. Но тут перед моим внутренним взором возникло изуродованное лицо Сепултуса Гриствуда. Что ж, подумал я, если меня ждет подобный конец, по крайней мере, я буду сражаться. Взоры наемных убийц были устремлены на мою руку, сжимавшую кинжал. Однако я решил действовать другой рукой. Схватив за ремень увесистую сумку с книгами, я со всей силы метнул ее в Райта. Удар пришелся ему прямо в висок, и, испустив пронзительный крик, он рухнул на землю.

Я бросился к дверям церкви, возблагодарив Бога за то, что они не запираются. Сзади раздавался топот Токи, и я с содроганием ожидал, что холодное острие кинжала вот-вот вонзится в мою спину. Подбежав к кое-как закрепленной двери, я с легкостью оторвал ее от петель и швырнул в негодяя. Маневр вновь удался: подобно своему товарищу, Токи завопил и упал. Это дало мне возможность вбежать в неф. Старуха, с которой я недавно разговаривал, по-прежнему стояла на лестнице и болтала с молодой женщиной, как видно, обитательницей соседней каморки. Завидев, как я вихрем несусь по проходу, обе они открыли рты от удивления. Обернувшись, я увидел, что Токи стоит в дверях и из носа у него ручьем хлещет кровь. К великому моему недоумению, он хохотал.

– За то, что ты так скверно себя ведешь, приятель, придется тебя наказать: окунуть в дерьмо живым, – заявил он и сделал шаг в сторону, давая дорогу Райту, который ворвался в неф с топором в руках.

Через несколько мгновений убийца неминуемо догнал бы меня, но вдруг поток жидкости, низвергнувшийся прямо на голову Райту, заставил его остановиться и выругаться. За жидкостью последовал какой-то предмет, ударивший злодея в плечо. Подняв голову, я понял, что старуха вылила на моего преследователя содержимое ночного горшка, а затем использовала сей предмет в качестве метательного снаряда. Соседка ее держала наготове еще один горшок. Мгновение спустя он полетел в голову убийцы. На этот раз удар пришелся прямо в лоб, и Райт, застонав, выронил топор и сполз по стене.

– Бегите, законник! – закричала старуха. Токи, с горящими от ярости глазами, мчался по проходу. Добежав до главных дверей, я принялся трясущимися руками отвязывать Канцлера. Старый мой конь весь дрожал, понимая, что творится неладное; однако он послушно пошел за мной прочь из церкви. У меня был единственный шанс спастись: вскочить в седло и ускакать прочь. Преследователи мои не имели лошадей и не смогли бы догнать меня. С трудом взгромоздившись на спину Канцлера, я схватился за поводья, однако чья-то сильная рука, протянувшаяся снизу, натянула их, заставив коня вздернуть голову. К своему ужасу, я увидел, что поводья сжимает Токи; на рябом лице злодея играла издевательская улыбка, обнаженный кинжал сверкал в лучах солнца. Я потянулся за своим собственным кинжалом, который спрятал в рукав, но было слишком поздно. Токи нанес удар, целясь мне в пах.

Меня спас Канцлер. Когда Токи замахнулся, старый конь в испуге взвился на дыбы и нанес преступнику удар копытом. Токи отскочил в сторону. С содроганием я заметил, что кинжал его обагрен кровью. Едва удерживаясь на спине взвившейся лошади, я посмотрел вниз и убедился, что удар, предназначенный мне, достался Канцлеру. Кровь хлестала из глубокой раны на боку у бедного коня. Токи, увернувшись от копыт, вновь замахнулся, но Канцлер, жалобно заржав, пустился галопом, едва не выбросив меня из седла. Токи окинул улицу взглядом: ставни многих домов были открыты, и несколько человек стояло у дверей харчевни. Я натянул поводья, и Канцлер, спотыкаясь и обагряя мостовую кровью, из последних сил устремился к людям. Обернувшись, я увидел, что очухавшийся Райт присоединился к своему товарищу; солнечные блики играли на лезвии его топора. Однако теперь меня отделяло от наемных убийц значительное расстояние. – Эй, что здесь происходит? – раздался чей-то голос. – Надо позвать констебля!

Люди, стоявшие у харчевни, подбежали ко мне. В некоторых окнах показались испуганные и любопытные лица. Токи, метнув в меня злобный взгляд, счел за благо повернуться и броситься наутек. Райт последовал примеру своего напарника. Завсегдатаи харчевни окружили Канцлера, которого сотрясала крупная дрожь.

Сквозь толпу протолкался хозяин заведения.

– Эй, законник, вы целы и невредимы?

– Слава богу, да.

– Но что случилось, господи боже? Ваша лошадь ранена.

– Ее пырнули кинжалом. Я должен доставить ее домой.

Но в это самое мгновение бедный Канцлер, судорожно вздохнув, рухнул на колени. Я едва успел соскочить, прежде чем он повалился на бок. Глядя на ручьи крови, окрасившие в багряный цвет пыльные камни мостовой, я думал о том, что эта кровь могла бы быть моей. Я заглянул в глаза Канцлера, но их уже заволокла мутная пелена; верный мой товарищ был мертв.

ГЛАВА 25

Несколько часов спустя, когда жара уже пошла на убыль, я сидел в своем саду, в тени увитой плющом решетки. Зевакам на улице я сказал, что на меня напали грабители, чем вызвал немало крепких слов по поводу всякого сброда, поселившегося в бывшем монастыре. Владелец харчевни послал за повозкой, чтобы увезти тело лошади, которое перегородило узкую улицу. Я заплатил вознице. Мне отчаянно хотелось попросить его отвезти труп Канцлера ко мне домой, но я понимал, что это нелепо. Когда старого моего товарища погрузили и повезли на скотобойню, я уныло побрел к реке, чтобы нанять лодку. Мне приходилось то и дело смаргивать слезы, застилавшие глаза. От намеченного визита к леди Онор пришлось отказаться: костюм мой, запыленный и запятнанный кровью, никак не подходил для посещения Стеклянного дома. Да и сам я был слишком угнетен случившимся.

Стоило мне смежить веки, и перед внутренним взором вставали подернутые смертной пеленой глаза Канцлера. Причиной его гибели, помимо потери крови, несомненно, послужили испуг и переутомление. Я горько упрекал себя за то, что по такой жаре гонял старого коня через весь Лондон. Бедный мой друг, такой безропотный, надежный и верный. Юный Саймон не смог сдержать слез, когда я сообщил ему, что Канцлер погиб. Я и думать не думал, что мальчуган так привязан к старому коню; мне казалось, он отдает предпочтение молодой и резвой кобыле Барака.

Снова и снова я вспоминал день, когда купил Канцлера. Мне было тогда восемнадцать, я только что приехал в Лондон. То была первая лошадь, которую я приобрел самостоятельно. Какая гордость переполняла мое сердце, когда я вывел из конюшни белоснежного красавца с широкими копытами. С самых первых дней нашего знакомства Канцлер пленил меня своим умом и кротким нравом. Я хотел обеспечить ему спокойную старость, думал, что последние свои годы он проведет в холе и неге, мирно пощипывая травку на деревенской лужайке. Увы, этим мечтам не суждено было сбыться. На глаза вновь выступили слезы, и я поспешно вытер их рукавом.

За моей спиной кто-то осторожно кашлянул. Обернувшись, я увидел Барака, усталого и запыленного.

– Что произошло? – встревоженно спросил он. – Саймон сказал мне, что ваша лошадь погибла.

Я рассказал Бараку о своем столкновении с наемными убийцами.

– Черт, эти ребята не зевают! – пробормотал он, опускаясь на скамью рядом со мной. – Завтра придется сообщить графу еще одну скверную новость. И откуда только они узнали, что вы собираетесь в эти трущобы? Да, но ведь монастырские здания принадлежат Билкнэпу, – заявил Барак после минутного раздумья. – Значит, убийц подослал этот сукин сын.

– Билкнэп понятия не имел о том, что я собираюсь посетить его владения. Я думаю, Токи просто шел по моим следам. Я вел себя слишком беззаботно и не оглядывался по сторонам. Видите ли, в Городском совете у меня произошел не слишком приятный разговор с сэром Эдвином Уэнтвортом, который вывел меня из равновесия. Кстати, эти два мерзавца прекрасно знают, кто вы такой, – добавил я. – И знают, чем вы занимаетесь.

– Ничего удивительного. Как говорится, слухами земля полнится, – пожал плечами Барак. – А что вам удалось вытянуть из прекрасной леди Онор?

– Я ее не видел. В том состоянии, в каком я находился, мне было не до бесед со знатной дамой.

– У нас осталось всего восемь дней, – напомнил Барак и спросил, пристально взглянув мне в лицо: – Вы что, плакали?

– О бедном Канцлере, – ответил я осипшим от смущения голосом.

– Господи боже, да разве можно так убиваться по лошади, – усмехнулся Барак. – Ну, пока вы здесь прохлаждались в тени и проливали слезы, я не сидел сложа руки. Мне удалось найти человека, которого Билкнэп несколько раз использовал в качестве лжесвидетеля. Этот пройдоха ручался в суде за людей, с которыми первый раз встречался в судебном зале.

– И где же он? – оживился я. Барак кивнул головой в сторону дома.

– Здесь, где же еще. Помимо лжесвидетельства этот олух занимается торговлей всяким тряпьем. Я отыскал его в Чипсайде и привел сюда. Сейчас он ждет в кухне. Желаете с ним поговорить?

Вслед за Бараком я побрел в кухню, пытаясь обрести ясность мысли и присутствие духа. За столом сидел человек средних лет, дородный и на вид весьма почтенный. Несомненно, именно благодаря почтенному виду этого торговца дешевым платьем Билкнэп решил использовать его для своих махинаций. Завидев меня, он встал и отвесил низкий поклон.

– Мастер Шардлейк, сэр, для меня большая честь познакомиться с вами. Адам Леман к вашим услугам.

Я уселся за стол напротив Лемана, а Барак встал поодаль, не сводя с него глаз.

– Перейдем прямо к делу, мастер Леман, – заявил я. – Мне известно, что Стивен Билкнэп, мой собрат по ремеслу, использовал вас в качестве свидетеля.

– Да, я несколько раз давал показания в суде, – кивнул головой Леман.

– Да, вы ручались за людей, которых не видели ни разу в жизни.

Леман пришел в замешательство. Я заметил, что глаза у него слезятся, а нос покрыт сетью красных прожилок.

«Скорее всего, передо мной неисправимый пьяница, – решил я. – Наверняка он не в состоянии должным образом управлять своей лавкой и вечно испытывает нехватку денег. И уж конечно, все, что платил ему Билкнэп, он тратил на горячительные напитки».

– Мастер Билкнэп настолько добр, что выплачивал мне небольшое вознаграждение, – осторожно произнес Леман. – Признаюсь откровенно, я не всегда был близко знаком с джентльменами, за которых давал ручательство. Но мастер Билкнэп заверил меня, что все это весьма достойные люди. И я не сомневался, что поступаю согласно долгу истинного христианина. Господь учит нас быть милосердными и помогать ближним. Вы сами знаете, жизнь в тюрьме – это вовсе не сахар, и потому тот, кто помогает людям освободиться оттуда, совершает благое дело…

– То, что вы совершали, называется лжесвидетельством и является преступлением, – прервал я поток его словоблудия. – Из корыстных соображений вы вводили в заблуждение суд, утверждая, что знаете этих людей, и препятствовали свершению правосудия. Отрицать это не имеет ни малейшего смысла. Кстати, не угодно ли пива, – добавил я совсем другим тоном и кивнул Бараку, который достал из буфета кувшин.

Леман кашлянул и завертелся на своем стуле.

– Честное слово, сэр, Билкнэп платил мне сущие гроши. И я ему заявил напрямую, что больше в суд и носа не покажу. Так и отрезал. Знали бы вы, до чего он хитер. Из тех, кто с блохи спустит шкуру и нашьет из нее башмаков. А наобещать с три короба и потом ничего не заплатить – это он считает святым делом. – В глазах Лемана вспыхнул огонек справедливого негодования. – Я уже сказал вашему помощнику, что помогу вывести эту продувную бестию на чистую воду, и я это сделаю.

Он взял из рук Барака кружку с пивом и шумно отпил из нее.

– Славное пиво. Приятно хлебнуть холодненького в эту чертову жару.

Леман метнул на меня настороженный взгляд.

– Но если я обо всем расскажу в суде, меня не засадят в тюрьму?

Я всегда предпочитал иметь дело с мошенниками, которые ставят свои условия без обиняков.

– Не волнуйтесь, я позабочусь о том, чтобы избавить вас от тюрьмы, – кивнул я. – В обмен вы подпишете письменные показания, которые я представлю в дисциплинарную комиссию Линкольнс-Инна. Но прежде чем дать этой бумаге ход, я хочу, чтобы вы вместе со мной отправились к Билкнэпу и прямо в лицо сказали ему о том, что собираетесь его разоблачить.

– Надеюсь, все это не бесплатно? – после недолгого размышления осведомился Леман.

– Не бесплатно. Фунт стерлингов вы получите за показания, и еще один – за разговор с Билкнэпом.

– Что ж, сэр, в таком случае я счастлив буду вам помочь, – заявил пройдоха. – Видно, этот Билкнэп здорово вам насолил, сэр? – добавил он, метнув в меня изучающий взгляд.

– Вас это не касается, – отрезал Барак. – Приступим к делу, мастер Леман, – сказал я, поднимаясь со стула. – Сейчас мы поднимемся в мой кабинет и подготовим ваши показания.

Я провел в обществе пройдохи около часа. Наконец он украсил составленную мной бумагу корявым росчерком, и я отпустил его восвояси, снабдив пятью шиллингами в счет обещанной платы. Барак с ухмылкой наблюдал, как я присыпаю чернила песком.

– Никогда прежде не видел, как добываются подобные показания, – заметил он. – Ловко вы обошлись с этим олухом.

– Уверен, в скором времени вы тоже обучитесь этому искусству. Кстати, я чертовски проголодался. Пойду попрошу Джоан подать ужин пораньше.

– А потом отправимся в сад Уэнтвортов? – спросил Барак. – Сегодня надо непременно узнать, что скрывается в этом чертовом колодце. Возможно, другого случая не представится.

Откровенно говоря, меньше всего на свете мне хотелось пробираться в сад сэра Эдвина. Теперь, когда с Леманом было покончено, воспоминания о кошмарных событиях минувшего дня вновь ожили в моей душе, и я ощущал себя совершенно разбитым. Однако Барак был прав – с колодцем следовало разобраться, не откладывая.

– Да, сегодня мы нанесем сэру Эдвину визит, – кивнул я. – Только подождем, пока стемнеет.

Я бросил взгляд на сумку с книгами, за которой мне пришлось послать Саймона во двор бывшего монастыря Святого Франциска.

– Что ж, у меня есть время для того, чтобы узнать, что пишут о греческом огне древние авторы.

После легкого ужина я вернулся в свой кабинет. Солнце уже зашло за горизонт, но сгустившаяся за окном темнота по-прежнему дышала зноем. Я зажег свечи и погрузился в книги. Как и всегда, чтение успокоило меня и заставило забыть о пережитых волнениях. Книги увлекли в суровый и жестокий мир, полный битв и сражений. Судя по тому, что сообщали древние историки, все опыты римлян с огненным оружием не привели ни к чему. На страницах книг часто встречалось имя Медеи – то была древнегреческая колдунья, которая подарила своему врагу рубашку, при соприкосновении с телом превратившуюся в пламя. И Плутарх, и Лукулл упоминали о том, что во времена Нерона рабов, согнанных на арену, облачали в «рубашки Медеи» и собравшаяся публика с любопытством наблюдала за их мучениями. Но нигде не говорилось, из чего была сделана эта смертоносная одежда. Вопрос о том, почему римляне не использовали это «адское пламя» для военных нужд, также остался без ответа.

Правда, мне встретилось упоминание о неких опытах по созданию огненного оружия, в которых использовалось загадочное вещество, называемое «лигроин». Вещество это было найдено в Месопотамии, на восточных границах империи. Плиний сообщал, что оно бьет ключом из-под земли и способно поджечь даже воду в реке. Значит, Господь скрыл в земных недрах не только золото и железо, но и некую огненную субстанцию. Я знал, что алхимики, изучая состав земли, способны определить, где скрываются залежи железа или каменного угля. Впрочем, в то, что им когда-нибудь удастся найти россыпи пресловутого философского камня, способного превращать металл в золото, я, в отличие от многих простаков, не верил.

Я отложил книгу и потер утомленные глаза.

«Надо обязательно поговорить с Гаем», – сказал я себе.

Бараку вряд ли понравится, что я посвящаю Гая в наши дела. Так что визит к старому аптекарю мне лучше скрыть от своего помощника. Я был полным невеждой по части научных открытий и взаимодействия веществ, однако чувствовал, что именно здесь, в этих книгах, должен скрываться ключ к раскрытию тайны. Иначе зачем моему неизвестному сопернику понадобилось похищать книги из библиотеки Линкольнс-Инна? И кто он, этот похититель? Старый библиотекарь, несомненно, видел его, но он так запуган, что ничего не расскажет. Я испустил тяжкий вздох. Каждый шаг, предпринимаемый мною, лишь порождал новые загадки.

В дверь постучали. В проеме стоял Барак, облаченный в черные штаны и камзол. В глазах его сверкал огонек едва сдерживаемого возбуждения.

– Готовы? – спросил он. – Настала пора навестить сэра Эдвина.

Мы двинулись к Темплу, где собирались нанять лодку. Барак захватил с собой увесистый ранец, в котором, как он сказал, лежали инструменты, необходимые для того, чтобы взломать замок на крышке колодца, а также свечи и веревочная лестница. Шагая по ночным улицам с намерением тайно пробраться в чужой сад, я ощущал себя настоящим злоумышленником. Если бы какой-нибудь констебль поинтересовался содержимым ранца, это навлекло бы на нас серьезные неприятности. Барак, напротив, шел с самым беззаботным видом, улыбался и кивал ночным сторожам, изредка встречавшимся нам на пути.

Мы прошли мимо здания Темпл-Инн, погруженного в молчание и темноту, обогнули огромное круглое здание церкви, где покоится прах рыцарей, совершивших крестовый поход к Гробу Господню.

– Да, то были настоящие воины, – вздохнул Барак, кивнув в сторону церкви. – В те времена христианство было силой, не знавшей себе равных. Не то что сейчас, когда христиане бегут от каких-то турок, хотя те и жалкие язычники.

– В те времена христианский мир был единым, а сейчас его раздирают противоречия.

– Возможно, мир объединится вновь, если нам удастся добыть греческий огонь. Объединится под владычеством Англии. При помощи этого огня флотилия короля Генриха спалит все французские и испанские корабли. Мы пересечем Атлантический океан и захватим испанские колонии.

– Не будем опережать события, – холодно оборвал я размечтавшегося Барака.

Спокойствие, с которым он говорил о сожжении кораблей, возмутило меня. Разве он не видел, как заживо сжигают людей в Смитфилде? Не слышал криков несчастных, чью плоть пожирает беспощадный огонь?

– Полагаю, для всего мира будет лучше, если ваши фантазии никогда не осуществятся, – процедил я.

Барак бросил на меня недовольный взгляд, но ничего не ответил. Мгновение спустя он нагнулся, поднял несколько мелких камешков с дорожки, разделяющей цветочные клумбы, и сунул их в карман.

– Зачем они вам? – спросил я.

– Пригодятся, – загадочно бросил он. Впереди показалась Темза, широкая темная лента, испещренная лунными отблесками. У самого берега на воде покачивались огоньки – то были фонари лодочников.

– Нам повезло, – сказал я. – Ждать лодку не придется.

Река, залитая лунным светом, была пустынна и спокойна. Лишь несколько лодок, как видно, перевозивших чиновников из Сити в Вестминстер, скользили по водной глади. Глядя на тусклые огни, мерцавшие на саутуоркском берегу, я вновь вспомнил о покойном Канцлере. Да, мой верный конь оставил этот мир, оставил ради полного небытия, ибо животные не имеют души. Но, возможно, небытие лучше вечного адского пламени, где суждено томиться большинству представителей рода людского. Вполне вероятно, по окончании земного пути ад ожидает и меня. Только сейчас я с удивлением вспомнил, что, столкнувшись с убийцами, думал лишь о спасении своего бренного тела, но не о спасении души. Опасность обострила мою природную смекалку, но слова молитвы ни разу не промелькнули в моем сознании. Не рассуждал я и о том, что ожидает мою душу, если я буду убит. Является ли это грехом? Я покачал головой, отгоняя тягостные мысли. События минувшего дня утомили меня донельзя, но предстоящее дело требовало ясного и трезвого ума.

Лодка, мягко ударившись о берег, причалила у ступеней Доугейтского спуска. Барак сошел на землю первым, потом помог выбраться мне, и мы отправились в Уолбрук.

Дом сэра Эдвина был погружен в темноту; на первом этаже окна были закрыты ставнями, а на верхних распахнуты, чтобы впустить побольше воздуха. Вслед за Бараком я свернул в узкий, пахнущий мочой переулок.

– За этой стеной начинается фруктовый сад, – шепотом сообщил мой напарник. – А за ним – сад Уэнтворта. Я уже был здесь и все хорошенько осмотрел.

Барак остановился у ветхой деревянной двери, вделанной в стену, надавил на нее плечом, и она с треском распахнулась. Мы оказались в яблоневом саду. Цветущие деревья испускали густой сладкий аромат. Заметив два силуэта, белевших в темноте у дорожки, я вздрогнул, однако в следующее мгновение разглядел, что это всего лишь пара мирно пасущихся свиней. Неожиданная встреча испугала животных еще сильнее, чем меня, и они с громким хрюканьем пустились наутек. Я оглянулся на дверь: с внутренней стороны она запиралась на засов, который отскочил благодаря мощному толчку Барака.

– А ведь и сад, и дверь кому-то принадлежат, – прошептал я.

– Тише, – сердито оборвал он. – Вы что, хотите, чтобы нас услышал какой-нибудь случайный прохожий?

Барак осторожно закрыл дверь и указал на стену, высота которой составляла никак не менее десяти футов.

– Если вам жаль ломать чужую дверь, перемахнули бы через стену, – насмешливо прошептал он. – Ладно, идем.

Мы прошли через яблоневый сад. Несколько раз кудахтанье кур, вспархивающих прямо из-под наших ног, заставляло мое сердце сжиматься от страха. Барак подошел к дальней стене; она была ниже, чем наружная, всего лишь футов семь. Джек сделал мне знак остановиться рядом. Взгляд его светился в темноте: судя по всему, он был весьма доволен собой и наслаждался необычным приключением.

– Сад Уэнтворта там, за стеной, – сообщил он. – Если я подсажу вас, вы сможете спрыгнуть?

– Постараюсь, – с сомнением сказал я, окинув оценивающим взглядом стену.

– Отлично. Тогда действуйте.

Барак опустился на корточки и сделал из своих рук ступеньку. Я подошел к стене, схватился за ее верхний край, а ногами уперся в переплетенные руки своего помощника. Поднатужившись, он поднял меня в воздух. Мгновение спустя, сделав отчаянное усилие, я распластался на стене. Пот катил с меня ручьями и застилал глаза. Несколько раз моргнув, я огляделся вокруг. Передо мной расстилался сад сэра Эдвина. За лужайкой и цветочными клумбами виднелся дом. Ни одно из выходивших в сад окон не было освещено. Всего лишь футов пятнадцать отделяло нас от вожделенного колодца.

– Как там, спокойно? – раздался снизу приглушенный голос Барака. – Кажется, да. Света нигде нет.

– А собак?

– Я не вижу ни одной.

Мысль о собаках не приходила мне в голову, и я должен был признать, что Барак оказался предусмотрительнее. В богатых домах часто по ночам спускают с цепи собак.

– Прежде чем спускаться, бросьте в сад пару камешков. Вот, держите.

Он сунул мне в руку камешки, подобранные у Темпла. Я с трудом уселся на стене и швырнул их в темноту. Они с шумом ударились о крышку колодца. Будь в саду собаки, они неминуемо отозвались бы возмущенным лаем; однако ни один звук не нарушил тишины.

– Все тихо, – прошептал я, обернувшись к Бараку.

– Тогда спускайтесь, а я следом за вами. Набрав в грудь побольше воздуха, я спрыгнул на лужайку. Приземление отдалось болью в моей многострадальной спине, но в общем все сошло благополучно.

«Теперь я оказался в ловушке, – пронеслось у меня в голове. – Если случится что-нибудь непредвиденное, без посторонней помощи мне ни за что не вскарабкаться на стену».

Тут рядом со мной почти бесшумно приземлился Барак. Он огляделся по сторонам, внимательный и настороженный, точно крадущийся за мышью кот.

– Вы стойте на стреме, а я открою колодец, – распорядился он и бегом пустился по траве.

Оказавшись у колодца, он сбросил со спины ранец и с легким звяканьем извлек из него какие-то инструменты. Я подошел к старому дубу и опустился на скамью, стараясь унять свое бешено бьющееся сердце. Дом, с которого я не сводил глаз, по-прежнему был погружен в сон. Барак, сосредоточенно нахмурившись, сунул в висячий замок узкий металлический стержень, напоминающий инструмент ювелира. Судя по уверенному виду, подобная работа была ему не в новинку.

«Любопытно, сколько замков ему довелось взломать, выполняя поручения Кромвеля», – подумал я.

Замок, лязгнув, раскрылся. Барак бросил его на землю и принялся за второй. Я оглянулся на безмолвный дом, надеясь, что все его обитатели – сэр Эдвин, его матушка, обе дочери, дворецкий и слуги – спят крепким сном. Что произошло здесь, у колодца, в тот роковой день? Я сидел на той самой скамье, на которой Сабина и Эйвис, привлеченные криком Ральфа, застали погруженную в безмолвие Элизабет. А сама Элизабет сказала, что, спустившись в колодец, я увижу нечто, способное пошатнуть веру в Господа. Охваченный тревожными предчувствиями, я невольно вздрогнул.

Барак, довольно хмыкнув, разделался со вторым замком и сделал мне знак подойти.

– Помогите мне снять крышку. Она чертовски тяжелая.

– Сейчас.

Воспоминания об исходившем из колодца тошнотворном запахе заставили меня поморщиться. Однако мне ничего не оставалось, как помочь Бараку столкнуть крышку. Мы прислонили ее к стене колодца и заглянули внутрь. Разглядеть нам удалось лишь несколько рядов кирпичной кладки, а ниже сгущалась непроглядная тьма. На меня пахнуло холодом и знакомым запахом разложения.

– По-прежнему воняет, – прошептал Барак.

– Мне кажется, запах стал менее сильным, – заметил я.

Джек наклонился и бросил в колодец камешек. Я ожидал, что через несколько мгновений раздастся всплеск или глухой удар о пересохшее дно, однако из колодца не донеслось ни звука. Барак с удивлением взглянул на меня.

– Похоже, там, внизу, что-то мягкое, – заметил он и добавил со вздохом: – Я-то рассчитывал понять, насколько колодец глубок. Что ж, будем надеяться, что лестница достаточно длинная.

Он достал из ранца лестницу и ловко привязал ее к металлическому пруту, где раньше, как видно, крепилась корзинка для ведра. Потом Барак отпустил лестницу, и она скользнула в темноту. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и пристально посмотрел на меня. Я догадался, что, несмотря на всю браваду моего напарника, перспектива спуститься в темную бездну представляется ему не слишком заманчивой.

– В случае чего сразу дайте мне знать, – прошептал он. – Я вовсе не хочу, чтобы меня застукали в этом колодце.

– Я буду настороже.

– У меня с собой свечи и трут, так что, если сумею спуститься на дно, как следует рассмотрю, что там лежит, – сообщил Барак. – Пожелайте мне удачи.

– Да поможет вам Бог. Будьте осторожны. И знайте, что я очень благодарен вам за помощь.

Расстегнув верхнюю пуговицу, Барак сунул руку под рубашку и сжал свой иудейский талисман. Потом вскочил на стену колодца, нащупал ногой лестницу и принялся проворно спускаться. Голова его исчезла в темноте так быстро, что у меня возникло странное ощущение, будто колодец проглотил Барака.

– Как вы там, живы? – громким шепотом спросил я, перегнувшись через стену.

– Пока жив, – раздался снизу глухой голос, подхваченный эхом. – Только воняет здесь ужасно.

Я вновь оглянулся на спящий дом. Ни одно из окон по-прежнему не горело.

– Я спустился на самое дно, – донесся из темноты голос Барака. Судя по звуку, колодец был очень глубоким: не меньше тридцати футов. – Под ногами у меня что-то мягкое, – сообщил Барак. – По-моему, какая-то ткань. И еще что-то, похожее на мех. Сейчас зажгу свечу.

Я услышал треск трута, и в непроглядной тьме вспыхнул крошечный огонек, а затем другой.

– Черт, ничего не видно! – воскликнул Барак. – Подождите, подождите! О господи!

Вопль, несущийся из колодца, был полон такого испуга, что я невольно подался назад. И в то же мгновение в одном из окон первого этажа вспыхнул свет.

Не обращая внимания на вонь, я нагнулся и заорал:

– Барак, выбирайтесь отсюда! В доме проснулись!

Огонек свечи погас, и, судя по донесшемуся из колодца шороху, Барак полез наверх. Я бросил встревоженный взгляд в сторону дома. Свет переместился в другое окно. Кто-то бродил по комнатам со свечой. Неужели он что-то увидел или услышал? А может, ему просто понадобилось в уборную. Я ощутил, как натянулась веревочная лестница, и протянул в темноту руку.

– Держите, Барак!

В то же мгновение я почувствовал его крепкую хватку. Морщась от боли в спине, я помог Бараку вылезти. Глядя на его испуганное лицо, можно было подумать, что за ним гнался дьявол. Тяжело дыша, Джек соскочил на землю. Глаза его были расширены от ужаса, от одежды исходил запах гниющего мяса. Я снова посмотрел на дом. Огонек свечи больше не двигался, он мигал в одном из окон. Возможно, кто-то заметил непрошеных гостей. От дома нас отделяло изрядное расстояние, к тому же место, где мы стояли, окружали деревья. Но луна, как назло, светила вовсю, словно хотела нас выдать.

– Идем! – прошептал Барак. – Только сначала поставим на место вот это! – спохватился он, берясь за крышку. – Уверен, из дома нас не разглядеть. Но если кто-нибудь появится, сразу бежим.

Мы водрузили крышку на место, Барак отыскал в траве висячие замки и сноровисто приделал их к железному обручу.

– Огонек свечи движется! Кто-то хочет выйти из дома! – выдохнул я.

– Сейчас, сейчас, – откликнулся погруженный в работу Барак.

Второй замок захлопнулся с легким щелчком, и Барак наконец выпрямился. Именно в это мгновение заскрипела открываемая дверь и раздался голос, в котором я узнал голос дворецкого Нидлера:

– Эй! Кто там, в саду?

Барак опрометью бросился к стене. Я последовал его примеру. Не дожидаясь, пока я подоспею, Барак опустился на корточки и сделал из своих рук ступеньку. Я оглянулся. От дома нас отделяли клумбы и лужайка, и разглядеть что-нибудь толком было трудно. Однако я заметил, что у дверей маячит несколько фигур. А потом до меня донесся злобный лай.

– Собаки, – выдохнул я упавшим голосом.

– Быстрее, ради Христа!

Я проделал знакомое упражнение, то есть подтянулся и уперся ногами в сплетенные руки Барака. Когда он поднял меня, я едва не потерял равновесие, однако уцепился руками за край стены и уселся на ней верхом. Оглянувшись, я увидал двух здоровенных черных собак, которые мчались через клумбы прямиком к Джеку. Грозное их молчание показалось мне куда страшнее самого оглушительного лая.

– Быстрей, Барак!

Он схватился за край стены и, упираясь ногами в кирпичную кладку, принялся подтягиваться. Собаки были уже внизу. До слуха моего донесся тяжелый топот. Похоже, к погоне присоединился и Нидлер. Барак испустил пронзительный крик. Один из псов, громадина неизвестной породы, злобно рыча, вцепился в его башмак. Другой подпрыгивал, явно намереваясь добраться до меня. От страха я едва не полетел вниз, но, собрав все свое мужество, замер, вцепившись в стену. К счастью, она была слишком высока, и псу, понявшему безуспешность своих попыток, оставалось лишь заливаться истошным лаем. Из-за стены вслед нам несся голос Нидлера:

– Что вы здесь делаете? Остановитесь! Говорю вам, остановитесь!

– Господи боже, да помогите же мне! – сердито прошипел Барак, которого пес по-прежнему держал за ногу.

Я растерянно огляделся по сторонам, не зная, что предпринять. Потом на ум мне пришла счастливая мысль: я извлек из кармана камешек и бросил его в собаку.

Снаряд мой угодил псу прямо в глаз. Пес взвизгнул и на мгновение разжал зубы. Этого оказалось достаточно, чтобы Барак подтянул ногу и вскарабкался на стену. Не тратя времени даром, мы оба не то спрыгнули, не то свалились в яблоневый сад.

Опасаясь, что Нидлер вслед за нами перемахнет через стену, мы притаились за деревьями; однако дворецкий счел за благо остаться на той стороне, в обществе заходившихся бешеным лаем собак. С лужайки донесся чей-то сердитый голос, скорее всего, сэра Эдвина. Барак схватил меня за руку и увлек за собой по тропинке между деревьями. Он заметно прихрамывал, но тем не менее я едва поспевал за ним. Через сломанную дверь мы вышли на улицу и спустились к Доугейт. Только здесь Барак остановился. Прислонившись к стене, он принялся озабоченно осматривать свою пострадавшую от собачьих зубов ногу.

– Эта тварь сильно вас покусала? – встревоженно спросил я. – Нет, только поцарапала. Слава богу, на мне были башмаки на деревянной подошве. Вот, полюбуйтесь! – И Барак показал мне глубокие следы собачьих зубов, оставшиеся на деревянном каблуке. – Как вы думаете, этот шельмец дворецкий вас узнал? – добавил он, озабоченно взглянув на меня.

– Думаю, нет. Ведь он был далеко и вряд ли мог как следует меня разглядеть.

– Нам повезло, что он оказался трусом и не стал нас преследовать. Иначе вам пришлось бы объясняться с его хозяином. Не представляю, что вы могли бы сказать в свое оправдание.

Я окинул пустынную улицу обеспокоенным взглядом.

– Скорее всего, сэр Эдвин сообщит констеблю о вторжении в его сад.

– Это уж точно. Так что нам надо уносить отсюда ноги, не мешкая.

– Да, Барак, а почему вы закричали там, в колодце? – напомнил я. – Что вы там увидели?

Барак мрачно взглянул на меня.

– Может, мне померещилось. Там, внизу, была какая-то одежда, я видел мех и ткань. И еще… мне кажется, я видел глаза…

– Глаза?

– Мертвые глаза, – судорожно сглотнув, подтвердил Барак. – Они блестели в свете свечи.

– Но чьи это глаза? Господи боже, там что, труп?

– Откуда мне знать, чьи это глаза. Одно могу сказать, их было не меньше двух пар. Поэтому я и закричал.

– Еще не легче! Значит, в колодце спрятаны два трупа? А может, даже больше?

– У меня не было времени их считать! Едва я увидел глаза, вы подняли тревогу, и мне пришлось выбираться! – Барак покачал головой. – Я ничего толком не разглядел. Говорю вам, может, мне все это померещилось. Хотя нет, я ощущал под ногами хруст костей. Таких тонких, маленьких косточек. Уж это я могу сказать точно.

Он сунул руку под рубашку и коснулся своего талисмана.

– Идемте. Потом все обсудим.

Припадая на одну ногу, Барак заковылял к реке.

ГЛАВА 26

Я был так изнурен, что всю ночь проспал крепким сном. Несмотря на это, проснулся с ощущением свинцовой усталости. К тому же, едва открыв глаза, я вспомнил, что предстоит весьма неприятный разговор с Кромвелем. Сегодня третье июня. Ровно через неделю мы должны представить королю греческий огонь. Несчастная моя спина, которую я натрудил, вытаскивая Барака из колодца, болела немилосердно.

«Нет, если так пойдет и дальше, меня надолго не хватит, – сокрушенно размышлял я, лежа в постели. – Я не могу жить под гнетом постоянной тревоги и опасности».

Заставив себя встать, я тщательно проделал все упражнения, которые посоветовал мне Гай. Впрочем, дополнительная нагрузка принесла моей многострадальной спине скорее вред, чем пользу. Затем я подошел к окну и окинул взглядом сад. Цветы поникли на своих клумбах под лучами солнца, которое уже палило вовсю.

«Наверное, на ферме Джозефа урожай горит на корню от засухи», – подумал я.

Нынешним утром я вновь не мог сообщить ему ничего утешительного. Тайна колодца по-прежнему оставалась неразгаданной. Барак мужественно предложил повторить попытку; но отправляться грядущей ночью в сад сэра Эдвина было бы чистым безумием, ибо после минувшего вторжения обитатели дома, несомненно, будут настороже. Любопытно, догадались ли они, с какой целью мы проникли в их сад? Барак успел навесить замки на крышку колодца, и, скорее всего, никому не придет в голову, что именно он привлек неизвестных злоумышленников. Пожалуй, сэр Эдвин и дворецкий решат, что вспугнули пару грабителей. Я торопливо написал Джозефу записку, в которой просил подождать еще несколько дней, не терять надежды и не впадать в отчаяние.

Когда я спустился в гостиную, Барак уже сидел за столом и завтракал. Ему прислуживала Джоан, которая встретила меня сочувственным взглядом. Без сомнения, моя заботливая экономка заметила, что последние несколько дней я не знаю покоя. Вчера я сказал ей, что Канцлер умер от переутомления и перегрева, однако Джоан, судя по всему, мне не поверила.

– Ну, чем мы займемся сегодня? – спросил Барак, когда Джоан вышла из комнаты.

– Я отправлюсь к леди Онор, задам ей несколько вопросов. Если нанести визит с утра, то, наверное, можно застать ее дома.

Несмотря на пережитое ночью опасное приключение, мой помощник был бодр, свеж и, по своему обыкновению, язвителен.

– О, я смотрю, вы хорошо подготовились к визиту, – насмешливо заметил он. – Нарядились в новенький камзол и мантию.

– Разумеется, направляясь к знатной леди, я должен выглядеть наилучшим образом.

– Вы помните, что на час дня граф назначил нам аудиенцию? – спросил Барак, и на лице его мелькнула легкая тень. – Он будет ждать нас в Уайтхолле. Надеюсь, вам удастся вытянуть из леди Онор какие-нибудь важные сведения, которые мы сможем сообщить графу. Может, мне составить вам компанию?

– Думаю, это лишнее. Будет намного лучше, если вы навестите мадам Неллер, узнаете, нет ли каких вестей от девушки по имени Бэтшеба. А в двенадцать встретимся здесь, дома. Я пошлю Саймона к Леману, попрошу его явиться сюда к двум. После встречи с графом мы отправимся в Линкольнс-Инн и побеседуем с Билкнэпом.

Я не хотел сообщать Бараку о том, что после визита к леди Онор собираюсь заглянуть к Гаю и поговорить с ним о греческом огне. Интуиция подсказывала мне: тот факт, что римляне знали о подобном горючем веществе, но не умели использовать его в военных целях, очень важен для нашего расследования.

Несколько раз я поймал на себе испытующий взгляд Барака. Возможно, он догадался, что я утаил от него некоторые свои намерения. В проницательности и сметке своего помощника я не раз имел возможность убедиться. Мне вновь пришло в голову, что безграничная преданность, которую Барак питает к лорду Кромвелю, отнюдь не распространяется на мою особу.

– А вечером заглянем в ту харчевню, где пытались торговать северной огненной водой, – добавил я.

– Отлично, – кивнул Барак. – Пожалуй, и в самом деле стоит проведать старушку Неллер, а то она, чего доброго, совсем о нас забудет. Да и надо чем-то заняться. Слоняться без дела и думать о предстоящем разговоре с графом мне вовсе не хочется. Но как вы пойдете по городу один? Вы что, забыли, что вчера едва унесли ноги от убийц?

– Ничего, на этот раз я буду осмотрителен. И к тому же постараюсь избегать пустынных улиц.

Разговор наш прервал стук в дверь. На пороге стояла Джоан, лицо которой выражало величайшее удивление.

– Сэр, прибыл посланник от лорда Кромвеля, – сообщила она. – Он привел для вас новую лошадь.

Барак вскочил, удовлетворенно кивнув.

– Вчера я написал Грею, сообщил, что ваша лошадь убита, и просил прислать новую, из графских конюшен. У вас ведь нет времени шататься по лошадиным рынкам.

– Вот как, – только и мог сказать я.

– А лошадь вам необходима, ведь по реке можно попасть далеко не всюду. Я просил прислать молодую и резвую лошадь, такую, чтобы не отставала от Сьюки.

– Вот как, – повторил я, ощущая, как в душе поднимается волна внезапной досады. Как видно, Барак воображал, что новая лошадь полностью возместит мне потерю Канцлера. Впрочем, с практической точки зрения он совершенно прав.

Решив воздержаться от объяснений, я вышел во двор. Саймон прогуливал по кругу обеих лошадей. Рядом с лоснящейся кобылой Барака вышагивал крупный гнедой мерин. Я похлопал его по гладкому боку. Судя по всему, животное отличалось спокойным и мирным нравом. И все же, глядя на него, я ощущал себя почти предателем по отношению к покойному Канцлеру.

– Ты узнал, как его зовут? – спросил я у Саймона.

– Предок, сэр. Хотя, по-моему, это имя ему совсем не подходит. Во-первых, конь еще совсем молодой. А во-вторых, это мерин, а значит, он не может производить на свет потомство, – с застенчивой улыбкой добавил мальчуган, довольный своей сообразительностью.

Я взглянул на башмаки на ногах Саймона и осведомился:

– Ну что, ты привык к башмакам?

– Да, сэр, благодарю вас. Я уже почти их не замечаю. – Привычка – великое дело, – улыбнулся я и протянул Саймону две записки. – Одну доставишь мастеру Уэнтворту, в меблированные комнаты, другую – в лавку мастера Лемана, в Чипсайде.

Я взобрался в седло. Барак, стоя в дверях, наблюдал за мной, и в глазах его скользило прежнее недоверие. Махнув ему рукой на прощание, я выехал со двора.

До дома леди Онор я решил добраться наиболее спокойным путем, через Смитфилд, и въехать в Сити через Крипплгейт. Выбирая тихие улицы, я хотел дать Предку возможность привыкнуть к новому седоку. При этом я не забывал об опасности и поминутно оглядывался по сторонам. Документы, найденные Майклом Гриствудом в монастыре, я захватил с собой, и теперь они лежали в той самой сумке, которой я вчера нанес удар Райту. Вспомнив, как сверкало на солнце отточенное лезвие его топора, я невольно содрогнулся.

Затем мысли мои обратились к Уэнтвортам.

«Господи боже, какие страшные тайны скрывает эта семья?» – спрашивал я себя.

Я видел всех ее членов и не мог представить, что кто-нибудь из них замешан в убийстве, да еще и не в одном. Спору нет, старуха отличается надменным и властным нравом. Но все ее интересы ограничены домом и близкими; к тому же она слепа и, следовательно, вряд ли способна осуществить какое-либо злодейство без посторонней помощи. Юные леди, ее внучки, ни о чем другом, кроме удачного замужества, не помышляют. Возможно, Сабина и воспылала невинной страстью к дворецкому, но все это – самая заурядная история. И она, и ее младшая сестра – классические маленькие женщины, безупречно воспитанные, благонравные и весьма довольные собственной участью.

Тогда, может быть, сэр Эдвин? Сейчас он одержим гневом и печалью, и потому трудно судить, как он ведет себя в обычных обстоятельствах. Однако по тому, что я о нем слышал, сей джентльмен был ничем не примечательным богатым купцом. Все его заботы направлены на упрочение своего благосостояния и, разумеется, благосостояния семьи. Дворецкий Нидлер, несомненно, чрезвычайно дерзкий и неприятный тип. Но он более всего печется о том, чтобы сохранить доверие и расположение своих хозяев. Все это в порядке вещей. Лишь два члена семейства Уэнтворт вырывались из привычных рамок – Элизабет, в невиновности которой я был неколебимо уверен, и покойный Ральф.

Добравшись до Смитфилда, я огляделся по сторонам. Монастырь Святого Варфоломея и прилегающая к нему больница по-прежнему были пусты и охранялись стражниками. У рынка я заметил работников в ливреях Городского совета, которые расставляли рядами деревянные скамьи. Другие прибивали длинные цепи к высокому деревянному шесту. Мне вспомнились слова Верви о том, что на следующей неделе здесь состоится огненная казнь двух анабаптистов, которые отрицали церковные таинства. Я вздрогнул и мысленно помолился о том, чтобы эти люди принесли покаяние и избежали уготованной им страшной участи.

Повернув на Лонг-лейн, я заметил у ворот монастыря нескольких слуг в красных с золотом ливреях дома Говардов; все они держали под уздцы лошадей. В воротах монастыря появился герцог Норфолкский собственной персоной; его пурпурная мантия горела огнем на фоне серых камней. Он беседовал с другим вельможей, который величаво скрестил руки на груди. К несказанному своему удивлению, я узнал в собеседнике герцога сэра Ричарда Рича.

Они тоже заметили меня. Герцог махнул рукой:

– Эй, законник! Подъезжайте-ка сюда.

«Черт, что ему от меня надо?» – пронеслось у меня в голове. Я повернул Предка к воротам, надеясь, что лошадь и дальше будет вести себя благонравно. У ворот я увидел нового привратника и подумал об участи толстяка, которому Барак задал хорошую трепку. Когда я приблизился, Рич вперил в меня холодный злобный взгляд. Норфолк, напротив, смотрел вполне дружелюбно. Очевидно, Рич с почестями встречал герцога Норфолка в своих новых владениях, но им обоим вовсе не хотелось, чтобы их видели вместе. В последнее время атмосфера при дворе была столь тревожной и переменчивой, что встреча двух королевских советников за пределами Уайтхолла, несомненно, повлекла бы за собой многочисленные слухи и сплетни. О чем могли говорить меж собой ближайший сподвижник Кромвеля и его злейший враг? Ломая голову над этим вопросом, я спешился и отвесил вельможам низкий поклон.

– Мастер Шардлейк, – произнес Норфолк, и едва заметная улыбка скользнула по изборожденному морщинами лицу. – Лорд Рич, это тот непревзойденный дока по части законов, которого я встретил вчера на званом вечере леди Онор. Полагаю, он не из тех, кто скрипит перьями в вашей Палате перераспределения.

– Да, он служит в Линкольнс-Инне, не так ли, брат Шардлейк? Хотя по долгу службы ему подчас приходится бывать в самых неожиданных местах. Не далее как несколько дней назад я застал его в собственном саду. Признайтесь, брат Шардлейк, вы хотели похитить белье, вывешенное там для просушки?

Я ответил на шутку вельможи натянутой улыбкой и принялся неловко оправдываться:

– Сэр, я всего лишь проходил через сад, направляясь в монастырскую библиотеку. А сейчас я оказался здесь, потому что избегаю оживленных улиц. Видите ли, у меня новая лошадь, и я опасаюсь, что в толпе она испугается и понесет.

– Несколько дней назад один из коллег мастера Шардлейка решил преподать мне урок и разъяснить основные правила новой религии, – сообщил Норфолк, повернувшись к Ричу. В глазах его сверкнул ледяной огонек. – Но насколько мне известно, мастер Шардлейк, сами вы не относитесь к числу поборников всеобщего чтения Библии.

– Ваша светлость, я неукоснительно следую правилам, установленным нашим королем, – изрек я, склонив голову.

Норфолк проворчал что-то нечленораздельное и, повернувшись к Предку, окинул лошадь взглядом истинного знатока.

– Судя по виду, этот мерин не обладает особыми достоинствами – пренебрежительно бросил он. – Впрочем, от горячего и резвого коня в городской толчее мало проку. И, я полагаю, вы не большой любитель быстрой езды, – с усмешкой добавил он и бросил выразительный взгляд на мою согбенную спину.

Повернувшись к Ричу, герцог произнес, сделав широкий жест:

– Богом клянусь, Ричард, я буду счастлив, если парламент распустят и я смогу вернуться в деревню. А вы, насколько я понимаю, закоренелый городской житель?

– Я родился и вырос в Лондоне, ваша светлость, – сухо ответил Рич и обратился ко мне: – Мы с герцогом обсуждали вопросы, связанные с передачей некоторых монастырских земель новым владельцам.

Разумеется, пускаться передо мной в объяснения у него не было ни малейшей необходимости. Однако Рич счел необходимым запастись оправданием на тот случай, если я вздумаю пустить слух о готовящемся заговоре. Впрочем, вполне вероятно, он говорил чистую правду. Ни для кого не было тайной, что Норфолк, несмотря на весь свой религиозный консерватизм, урвал хороший кусок от имущества уничтоженных монастырей.

– Здесь вы неплохо устроились, Ричард, – усмехнулся Норфолк. – Я так полагаю, вы оставите этот монастырь себе, вот только название измените? – насмешливо спросил он. – Сэр Ричард раздарил дома вокруг этого монастыря стольким своим чиновникам, что этот квартал вполне можно назвать Смитфилдским отделением Палаты перераспределения, – заявил он и расхохотался. – А бедный приор Фуллер так до сих пор и не умер. Правду говорят, Ричард, что вы его отравили?

Рич растянул губы в фальшивой улыбке.

– Приор страдает тяжкой болезнью, ваша светлость, – проронил он.

Я догадался, что язвительные насмешки герцога также предназначались для моих ушей и призваны были доказать, что Норфолк и Рич отнюдь не являются друзьями. Рич повернулся к слуге, который вышел из ворот с тяжелой сумкой в руках и что-то тихонько сказал, обращаясь к своему господину.

– Отнесите их в мой кабинет, – с недовольным видом распорядился Рич. – Я просмотрю их позднее.

Норфолк проводил любопытным взглядом слугу, который скрылся за монастырской стеной.

– Что за сокровища в этой сумке? – без обиняков спросил он.

– Я приказал вскопать старое монастырское кладбище, чтобы устроить на его месте сад, – пояснил Рич. – Похоже, в этом монастыре существовал древний обычай, согласно которому вместе с умершим монахом хоронили кое-что из его имущества. И теперь работники постоянно находят довольно занятные вещи.

Мне припомнился день, когда я приехал сюда, чтобы встретиться с Кайтчином, аптекарские ученики, копавшиеся в извлеченных из могил костях, и маленький золотой медальон, который присвоил стражник.

– Я так полагаю, вещи эти не только занятные, но и ценные? – осведомился герцог.

– Да, встречаются и ценные. По крайней мере такие, что представляют интерес для антиквара. Старые кольца, амулеты, предохраняющие от чумы, и все такое. В могиле лекаря мы обнаружили даже сушеные травы. Вы ведь знаете, ваша светлость, я неравнодушен к старине. Приращение собственных богатств – это далеко не единственное, что меня увлекает, – с горечью добавил он.

«Как видно, несмотря на всю свою надменность и суровость, Рич в глубине души уязвлен тем, что за ним закрепилась репутация стяжателя», – подумал я.

– Довольно странный обычай – хоронить вместе с мертвецами ценные вещи.

– Да, очень странный, ваша светлость. Я даже не знаю, откуда он пошел. Но в могилу всякого, чьи останки нашли приют на здешнем кладбище, будь то монах или больной, умерший в больнице, опускали личные вещи. Не столько ценные, сколько помогающие понять, что покойник представлял из себя при жизни. Через несколько дней работники закончат вскапывать монастырское кладбище и примутся за больничное. Я намерен построить на его месте несколько домов.

Дыхание у меня перехватило, когда я представил, что могло быть похоронено вместе со старым солдатом Сент-Джоном. Мой неизвестный соперник приложил немало усилий, чтобы спрятать все концы в воду. Но возможно, здесь, на монастырском кладбище, скрывается нечто, имеющее самое непосредственное отношение к греческому огню.

Я ощутил на себе испытующий взгляд Рича.

– Я вижу, Шардлейк, мой рассказ возбудил ваш интерес?

– Просто я неравнодушен к старине, как и вы, милорд. Недавно в Лудгейте мне удалось найти несколько камней, покрытых письменами. По всей вероятности, прежде они являлись частью древней синагоги. – Милорд, нас с вами ждут дела, – бесцеремонно оборвал меня Норфолк. – Сегодня слишком жарко, чтобы весь день торчать на солнце.

– Да, ваша светлость. Прощайте, брат Шардлейк, всего вам наилучшего. – Рич вперил в меня взгляд прищуренных серых глаз. – Позвольте мне дать вам один совет. Не слишком увлекайтесь чужими делами, лучше думайте о своих. Помните, тот, кто сует руку в огонь, непременно обожжет пальцы.

С этими словами Рич повернулся и вслед за герцогом вошел в монастырские ворота. Под любопытными взглядами герцогских слуг я вскарабкался в седло и двинулся вдоль по улице. Я весь взмок от пота, и виной тому была не только жара. Что намеревались обсуждать Рич и Норфолк? Вопрос этот беспрестанно крутился у меня в голове. Возможно, предмет их беседы и в самом деле касался лишь продажи монастырского имущества? Или же они тайно плетут заговор против Кромвеля? А может, разговор пойдет о греческом огне? Последние слова Рича, обращенные ко мне, звучали как откровенная угроза. И скорее всего, он упомянул об огне не случайно. Или же это простое совпадение?

Лишь свернув на Лонг-лейн, я отделался наконец от этих бесплодных размышлений и задумался о другом: о секретах, которые могут открыть развороченные монастырские могилы.

ГЛАВА 27

Стеклянный дом, казалось, дремал под палящими лучами утреннего солнца. Однако, когда я позвонил, слуга в ливрее дома Вогенов незамедлительно распахнул дверь. Я осведомился, может ли леди Онор принять меня по весьма важному деловому вопросу. Слуга предложил мне войти и подождать в холле. Выглянув в окно, я заметил, что окна банкетного зала, выходящие во внутренний двор, плотно закрыты ставнями. На каждой из этих ставен, под фамильным гербом, был вырезан девиз по-латыни. Вглядевшись, я сумел его разобрать: «Esse quam videry» – «Быть, а не казаться». Быть могущественной дворянской семьей, имеющей немалое влияние при королевском дворе, – такой, как Говарды, такой, как когда-то были Вогены. Несомненно, во имя достижения этой цели леди Онор готова заплатить любую цену. Через несколько часов я увижу Кромвеля и постараюсь узнать у него, насколько справедлива моя догадка.

Тут вернулся слуга и возвестил, что леди Онор ожидает меня. Он провел меня в одну из гостиных, расположенных на первом этаже. Как и весь дом, комната эта поражала роскошью отделки, стены покрывали изысканные гобелены, на полу во множестве лежали мягкие вышитые подушки для сидения. Внимание мое привлек висевший на стене портрет пожилого мужчины в мантии гильдии торговцев шелком. Несмотря на напряженную, торжественную позу, лицо, украшенное окладистой седой бородой, дышало мудростью и добротой.

Леди Онор, облаченная в легкое голубое платье с квадратным вырезом и в квадратный головной убор, сидела в мягком кресле. Никого из слуг в комнате не было. Леди Онор читала книгу, в которой я с первого взгляда узнал «Обязанности истинного христианина» Тиндейла. Именно при помощи этой книги Анне Болейн удалось убедить короля принять на себя главенство над церковью.

Завидев меня, леди Онор встала.

– Рада видеть вас, мастер Шардлейк. Я так увлеклась, что не заметила, как вы вошли. Без сомнения, вы читали Тиндейла.

– Да, миледи, – ответил я с глубоким поклоном. – Я читал труды этого автора еще в ту пору, когда он пребывал в немилости.

Голос леди Онор звучал приветливо и дружелюбно, на губах ее играла улыбка, однако я заметил напряженную складку, залегшую меж ее бровей.

«Возможно, ей неловко вспоминать о внезапном поцелуе, который она подарила мне два дня назад, – решил я про себя. – Вероятно, она опасается, что я буду настолько неделикатен, что позволю себе напомнить ей об этом».

На мгновение меня прожгло острое сознание того, что я – уродливый горбун.

– И как вам понравилось сочинение мастера Тиндейла? – осведомился я.

Леди Онор пожала плечами.

– Он излагает свои доводы весьма ярко и живо. Трактовки, которые он дает некоторым фрагментам из Библии, убедительны и исполнены страсти. А вы читали спор между Тиндейлом и Томасом Мором? Прискорбно сознавать, что два великих автора, защищая свою точку зрения на Бога, опустились до обыкновенной перебранки.

Леди Онор осуждающе покачала головой.

– Да, их взаимная ненависть не знала предела, – кивнул я. – Если бы Тиндейл не скрылся за границей, Мор настоял бы на том, чтобы его предали огненной казни.

– В конце концов Тиндейл не миновал костра – его сожгли в Германии. Впрочем, имей он только возможность, он неминуемо сжег бы Мора. Хотела бы я знать, что думает обо всем этом Господь. Если только Он вообще думает о людских делах.

В голосе леди Онор послышалась горечь, и она с досадой отложила книгу на стол.

– Впрочем, ни один волос с нашей головы не упадет без соизволения Божьего, не так ли?

Легкий сарказм, прозвучавший в этом вопросе, заставил меня насторожиться.

«Неужели леди Онор заражена самой опасной из всех возможных ересей, той, о которой люди не осмеливаются говорить вслух, – с содроганием подумал я. – Неужели она усомнилась в существовании Творца?»

Я знал, что это убийственное сомнение нередко проникает в сознание тех, кто оказался в центре жестоких религиозных столкновений, разгоревшихся в наши дни. Несколько раз оно пыталось отравить и мою душу, но мне удавалось отойти от края зияющей черной бездны.

– Будьте любезны, присаживайтесь, мастер Шардлейк, – сказала леди Онор, указав на одну из подушек.

Я с радостью воспользовался приглашением. – Желаете выпить вина?

– Благодарю, но я не пью в столь ранний час. Леди Онор внимательно наблюдала, как я расстегивал свою сумку.

– Что вы принесли мне на этот раз? – мягко осведомилась она.

– Документы, в которых говорится о греческом огне, миледи, – ответил я, мгновение поколебавшись. – Я знаю, что из всех посредников с ними ознакомились только вы. И мне бы хотелось узнать ваше мнение по нескольким вопросам.

На губах леди Онор по-прежнему играла безмятежная улыбка, однако во взгляде вспыхнула откровенная досада.

– Итак, вы хотите узнать, много ли я прочла и много ли я поняла, – произнесла она спокойным и невозмутимым тоном. – Два дня назад я уже призналась вам, что поняла достаточно, дабы пожалеть о своем любопытстве.

– Достаточно для того, чтобы убедиться – греческий огонь не выдумка?

– Да. И, признаюсь, мысль о том, что он может существовать в действительности, повергла меня в ужас. Игры с подобным огнем чреваты слишком большой опасностью для человечества. Вот и все, что я могу сказать, мастер Шардлейк. Мне нечего больше добавить.

Я вперил в леди Онор испытующий взгляд. Два дня назад она пыталась очаровать меня, сегодня мои вопросы пробуждают в ней гнев и досаду. Возможно, это происходит потому, что она была со мной откровенна и ее обижает недоверие.

– Леди Онор, не далее как сегодня мне предстоит держать отчет перед лордом Кромвелем, – заговорил я, тщательно подбирая слова. – Увы, расследование мое пока не принесло желаемых результатов. Не в последнюю очередь потому, что важный свидетель, литейщик, помогавший братьям Гриствудам в их опытах, бесследно исчез. Скорее всего, он убит. Мне известно, что на жизнь библиотекаря монастыря Святого Варфоломея также было совершено покушение. Как, впрочем, и на мою.

Леди Онор испустила глубокий вздох.

– Вы хотите сказать, что над всяким, кто имеет отношение к этому делу, нависла угроза?

– Да, над всяким, кто помогал Гриствудам.

– Значит, я тоже в опасности?

Леди Онор пыталась сохранить самообладание, однако в глазах ее заметались испуганные искорки.

– Надеюсь, нет. Если, разумеется, вы никому, кроме меня, не рассказывали о том, что заглянули в эти бумаги.

– Никому. – Леди Онор вновь судорожно вздохнула. – Но как отнесется к моему поступку граф? Если вы сообщите ему о том, что я просматривала бумаги, вполне вероятно, он пожелает получить мои показания. И уж конечно, во время допроса он прибегнет к куда более суровым методам, чем вы.

– Именно стремясь избавить вас от подобных неприятностей, я и осмелился докучать вам сегодня, леди Онор. Если я представлю графу полный отчет, ему не потребуется вас беспокоить. Я хотел бы напомнить вам о том вечере, когда я встретил вас в Линкольнс-Инне в обществе барристера Марчмаунта. Вы сидели на скамье, о чем-то оживленно беседуя, и, судя по вашим лицам, предмет беседы чрезвычайно волновал вас обоих.

– Вы что, следите за мной? – В голосе леди Онор прорвалась нескрываемая злоба.

– Уверяю вас, это была случайная встреча. Однако признаюсь, завидев вас, я притаился за колонной и постарался понять, о чем вы ведете разговор. Мне не удалось разобрать ни слова, я лишь видел ваши лица. Вы оба были крайне взволнованы. Потом, на званом вечере, разговор с барристером вновь взволновал и встревожил вас. Возможно, Марчмаунт тоже имеет представление о содержании бумаг?

Я ожидал новой вспышки гнева, однако леди Онор лишь вздохнула и опустила голову, закрыв лицо ладонями.

– Господи боже, мое проклятое любопытство доведет меня до большой беды, – едва слышно прошептала она.

– Беды можно избежать, если вы расскажете мне все без утайки, – заверил я. – И тогда я сделаю все возможное, чтобы оградить вас от гнева графа.

Леди Онор вскинула на меня глаза и грустно улыбнулась.

– Как ни странно, я вам верю, мастер Шардлейк. Хотя вы и крадетесь за мной, как охотник за дичью. Взгляд ваш говорит о многом. Вам ведь не по душе подобные занятия, правда?

– Мои пристрастия и предпочтения не имеют никакого отношения к нашему разговору, – отрезал я. – Сейчас мне хотелось бы услышать, о чем вы беседовали с барристером Марчмаунтом.

Леди Онор встала и прошествовала к резному буфету, на котором стояла золотая чаша чрезвычайно искусной работы.

– Уильям Марчмаунт преподнес мне вот это, – сказала она, указав на чашу. – Вы знаете, он консультирует гильдию торговцев шелком по всем вопросам, связанным с законами. Муж мой тоже нередко обращался к нему за советом. А теперь, когда он умер и я сама должна разбираться с делами, Уильям с готовностью приходит мне на помощь. Скажем так, он проявляет ко мне особое внимание, – добавила она со вздохом.

– А, – кивнул я, ощущая, как щеки мои заливаются краской.

– Уильям неоднократно и весьма прозрачно намекал, что мечтает занять место моего мужа, – продолжала леди Онор.

– Понимаю. Он вас любит.

В ответ она разразилась язвительным смехом, немало меня удивившим.

– Любит? О, как вы заблуждаетесь, мастер Шардлейк! Неужели вы не слышали о многократных обращениях барристера Марчмаунта в Геральдическую палату с просьбой учредить ему фамильный герб? Иметь собственный герб – это самая заветная его мечта. Но отец его был торговцем рыбой, так что убедить Палату в своем благородном происхождении бедному Уильяму никак не удается. Особых заслуг, благодаря которым король мог бы пожаловать ему дворянство, он тоже не имеет. Так что все его попытки до сих пор остаются тщетными. Но больше всего на свете он хочет, чтобы будущий его сын мог заявлять всем и каждому, что происходит из дворян. Иными словами, он вожделеет дворянства, как свинья трюфелей. И поэтому подыскивает супругу, которая могла бы обеспечить ему герб и титул. А личные качества избранницы его ничуть не занимают.

– Вот как, – проронил я.

От смущения и досады леди Онор раскраснелась не меньше моего. Мне было неловко, что я вынудил ее на столь неприятный разговор.

– Но, откровенно говоря, есть люди, которым не суждено подняться высоко, и Марчмаунт из их числа, – дрогнувшим голосом заявила леди Онор. – Его амбиции не имеют под собой достаточных оснований. Он неоднократно заводил разговор о браке, и я всякий раз отвечала ему отказом. Однако он не оставляет своих притязаний. О, Марчмаунт слишком долго лелеял свои мечты, чтобы от них отказаться.

Леди Онор на мгновение склонила голову и исподлобья метнула на меня взгляд своих сверкающих глаз.

– Теперь вы знаете, о чем мы говорили столь взволнованно и оживленно. Но, уверяю вас, я ни словом не обмолвилась Уильяму, что заглядывала в бумаги. Я не настолько глупа. И он никогда не заводил со мной речь о греческом огне.

В лице леди Онор что-то дрогнуло, и она устремила взгляд во внутренний двор. Я смущенно заерзал на своем месте. Расстроив свою прекрасную собеседницу, я чувствовал себя последним мерзавцем; однако мне было необходимо задать ей еще один вопрос.

– Леди Онор, признаюсь, на вашем званом вечере мне удалось подслушать еще один разговор: между герцогом Норфолкским и Марчмаунтом. Насколько я понял, герцог говорил о некоей услуге, которую он жаждет получить от вас и которую вы не желаете ему оказать.

– Герцог Норфолкский скупает земли, мастер Шардлейк, – ответила леди Онор, не поворачивая головы. – Вскоре он будет самым крупным землевладельцем в королевстве. У семьи моей еще остались кое-какие имения. Герцог хочет заполучить значительную их часть и за это обещает способствовать продвижению моего юного родственника при дворе. Однако я посоветовала отцу Генри не уступать герцогу ни клочка земли, какие бы блага для Генри он не обещал взамен. Все жертвы окажутся напрасными. Этот мальчик отнюдь не предназначен восстановить былую славу нашего рода.

– Мне очень жаль, миледи, что по долгу службы я был вынужден столь бесцеремонно вторгнуться в вашу частную жизнь, – произнес я, глядя в напряженную спину женщины.

Она резко повернулась, и, к великому своему облегчению, я увидел, что на губах ее играет улыбка. То была несколько ироничная улыбка, и складочки в уголках рта выдавали возраст леди Онор, но в то же время придавали лицу особое очарование.

– Я верю в искренность ваших сожалений, – произнесла она. – И, признаюсь, вы истинный мастер своего дела. Немногие сумели бы выполнить подобную задачу с таким тактом и деликатностью. Поверьте, тому, кто дерзнул бы прибегнуть к угрозам, я никогда не рассказала бы того, что рассказала вам.

На мгновение леди Онор погрузилась в задумчивость, а потом подошла к столу, взяла с него Библию и протянула мне.

– Держите.

Растерявшись от неожиданности, я взял тяжелую книгу. Рука леди Онор лежала на кожаном переплете, и я невольно коснулся ее длинных пальцев. Взгляды наши встретились. Сейчас, когда лицо леди Онор было совсем близко от моего, я различил легкий золотистый пушок над ее верхней губой.

– Клянусь всемогущим Господом, – торжественно изрекла леди Онор, – что я ни с кем, кроме вас, и никогда не обсуждала содержание бумаг, в которых говорится о греческом огне.

– А герцог Норфолкский никогда не спрашивал вас о них?

– Клянусь, никогда, – ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Мастер Шардлейк, вы сообщите графу о том, что я добровольно и без всякого принуждения принесла клятву на Библии? – осведомилась она с глубоким вздохом.

– Непременно, – заверил я.

– Я понимаю, что ваш долг – быть предельно откровенным с графом, мастер Шардлейк. И все же я рассчитываю, что вы умолчите о… об интересе, который питает к моей особе Уильям Марчмаунт.

– Нет ни малейшей необходимости сообщать ему об этом, миледи. Я знаю, мы, законники, пользуемся репутацией сплетников. Но можете не сомневаться, я поставлю графа в известность лишь о том, что имеет прямое отношение к занимающему нас делу.

Улыбка леди Онор вновь стала искренней и дружелюбной. – Надеюсь, мы останемся друзьями, мастер Шардлейк?

– Это является моим величайшим желанием, миледи.

– Рада слышать это. Сегодня утром вы застали меня в скверном расположении духа. – Она кивнула в сторону золотой чаши. – Уильям прислал мне этот подарок, а вместе с ним – приглашение на медвежью травлю, которая состоится завтра. Уильям горит желанием насладиться этим зрелищем, и я чувствую себя обязанной принять приглашение.

Леди Онор немного помолчала и спросила:

– Возможно, вы тоже не откажетесь пойти? Уильям сказал, что я могу взять с собой всех, кого пожелаю.

– Вы и в самом деле хотите, чтобы я сопровождал вас, миледи? – осведомился я, почтительно склонив голову. – Несмотря на то что я столь настойчиво донимал вас расспросами?

– Да, я очень хочу, чтобы вы пошли со мной, мастер Шардлейк. Это будет наилучшим доказательством того, что мы не держим друг на друга зла, – заявила леди Онор, и во взгляде ее вновь вспыхнули игривые огоньки.

– Я почту за честь принять ваше приглашение, миледи.

– Превосходно. Тогда встретимся в полдень, у причала Трех Журавлей…

Леди Онор не договорила, ибо дверь распахнулась и в комнату вошел ее юный племянник. Покрасневшее лицо его было искажено обидой и злобой. Судя по нарядному пурпурному камзолу с прорезями, юноша совершал визиты. На голове его красовалась шапочка с павлиньим пером, которую он раздраженно сорвал и бросил на комод.

– Кузина Онор, – сердито пробурчал он, – прошу вас, никогда больше не посылайте меня к столь невежественным людям.

Тут он заметил меня и осекся.

– Прошу прощения, сэр. Я не хотел прерывать вашу беседу.

Леди Онор подошла к мальчику и погладила его по руке.

– Мы с мастером Шардлейком обсуждали некоторые деловые вопросы, Генри. Садитесь и успокойтесь. Хотите выпить вина?

Юноша неловко опустился на подушку напротив меня, и леди Онор подошла к буфету за вином. Сделав мне знак остаться, она пояснила:

– Сегодня утром Генри был с визитом в семействе мэра Холлиса. Я полагала, знакомство с дочерьми мэра будет для него полезно.

Она протянула племяннику бокал с вином и вновь опустилась в кресло.

– Я вижу, вам не слишком понравилось в гостях, Генри. Расскажите, что произошло?

– Дочери мэра грубы и скверно воспитаны, – заявил Генри, жадно отхлебнув вина. – Богом клянусь, иначе про них не скажешь.

– Дочери мэра скверно воспитаны? Господи, Генри, неужели они дурно обращались с вами?

– Мне так хотелось познакомиться с этими девицами, я столько слышал об их красоте и хороших манерах, – дрожащим голосом выпалил юноша. – И вот я их увидел, всех троих. Пока с нами была супруга мэра, все шло неплохо. Они расспрашивали меня о жизни в Линкольншире, о нашем имении, об охоте. А потом мистрис Холлис вышла по делу, и я остался с девицами наедине. И тогда…

Юноша уставился в пол, а рукой провел по лицу, словно желая убедиться во всех недостатках своей кожи.

– Как только супруга мэра оставила нас, девиц словно подменили, – пробормотал он. – Они стали смеяться надо мной… называли меня рябым… спрашивали, не болел ли я оспой. А одна из них сказала… сказала, что даже самая старая шлюха не захочет иметь со мной дела… – Голос юноши прервался от обиды. – Кузина Онор, я ненавижу Лондон! Я хочу вернуться в Линкольншир.

Генри вновь потупился, и длинные пряди жирных волос скрыли его лицо.

– Генри, – произнесла леди Онор слегка недовольным тоном, – не надо придавать преувеличенного значения пустякам. Юные девушки часто бывают излишне насмешливы. К этому следует привыкнуть.

– Я не желаю привыкать к издевательствам! – взорвался Генри. – Я из славного рода Вогенов, и, значит, со мной должны обращаться почтительно. Иного обращения я не потерплю!

– Да, привыкнуть к издевательствам невозможно, – заметил я.

– Прошу вас, Генри, идите наверх, в свою комнату, – со вздохом сказала леди Онор. – Потом я зайду к вам, и мы обо всем поговорим.

Юноша беспрекословно подчинился и, не удостоив меня даже взглядом, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Леди Онор откинулась на спинку кресла и печально улыбнулась.

– Вы сами видите, я не зря считаю, что у Генри не хватит твердости духа для того, чтобы пробить себе дорогу в Лондоне. Мы совершили ошибку, когда привезли его сюда. Но, так или иначе, он – наследник рода Вогенов. И он должен занять достойное положение. Бедный мальчик, – добавила она со вздохом.

– В этом возрасте мальчики особенно болезненно воспринимают обиды и насмешки. Я помню об этом по собственному опыту.

– Да, а девушки в этом возрасте особенно жестоки, – с улыбкой подхватила леди Онор. – Я тоже помню об этом по собственному опыту.

– Неужели вы когда-либо проявляли жестокость, миледи? В это невозможно поверить.

– Вам, без сомнения, известно, как воспитывают девочек в благородных семьях. Все их поведение расписано до мелочей. Ходить, сидеть, говорить, улыбаться – все следует делать в соответствии с особыми правилами.

На губах леди Онор мелькнула грустная улыбка.

– И от гнета этих незыблемых правил бедняжкам порой хочется отчаянно визжать. Но хорошее воспитание не позволяет им этого делать. И кто знает, какие жестокие мысли рождаются порой в хорошеньких, тщательно причесанных головках?

– Да, бесспорно, понять женщину может лишь другая женщина.

– Пожалуй, я все же отправлю Генри домой. У меня есть еще один племянник. Сейчас он слишком мал, но, возможно, через несколько лет…

Тут я вспомнил, что времени у меня в обрез, и поднялся.

– Простите, леди Онор, но я должен идти.

Общество леди Онор доставляло мне истинное удовольствие, и я был рад, что мои расспросы не уничтожили возникшей между нами взаимной симпатии. Мне очень хотелось укрепить эту симпатию, но продолжить увлекательную беседу я не мог. Следовало заглянуть к Гаю и обсудить с ним некоторые сведения, почерпнутые мною из исторических трактатов.

– Не буду вас задерживать, мастер Шардлейк. Пойду к Генри, попробую успокоить бедного мальчика. Надеюсь, вскоре мы с вами увидимся вновь, – сказала она, провожая меня к дверям.

– Я очень сожалею, если сегодняшний разговор доставил вам неприятные минуты, – произнес я напоследок. – Сожалею о том, что вынудил вас к тягостным признаниям. – Вы лишь выполняли свои обязанности и проявили при этом немало душевной тонкости, – возразила она, слегка коснувшись моей руки. – Поверьте, я это оценила.

Она внимательно посмотрела на меня.

– У вас утомленный вид, мастер Шардлейк. Несомненно, служба, которой вы занимаетесь, не отвечает вашим душевным качествам. Вы предназначены для иного, более благородного поприща. Подумайте об этом, Мэтью.

– У меня нет другого выбора, миледи.

– Возможно, вскоре выбор появится. – Леди Онор крепко сжала мою руку. – Что ж, до завтра. Помните, в полдень у причала Трех Журавлей.

Шагая к конюшне, я чувствовал, что сердце мое сладко тает от ласки леди Онор. Однако недоверчивые мысли, порождаемые трезвым рассудком, отравляли мое блаженство. Что, если леди решила пленить меня лишь для того, чтобы обеспечить себе поддержку и заступничество перед Кромвелем? Конечно, она поклялась на Библии. Но, возможно, мелькнувшие у меня подозрения справедливы и она не верит в бытие Божие? Тогда эта клятва для нее – не более чем пустой звук.

«А главное, – с горечью подумал я, – чем женщину столь выдающихся достоинств может привлечь горбатый судейский крючкотвор?»

ГЛАВА 28

Для того чтобы добраться до аптеки Гая, мне не потребовалось много времени. Однако, подъехав, я увидел, что все ставни на окнах дома закрыты. На дверях висела записка, нацарапанная острым почерком Гая. В ней говорилось, что аптека откроется только завтра. Я вспомнил, что примерно раз в месяц мой друг отправляется на ярмарку в Хартфордшир, дабы пополнить свой запас целебных трав и снадобий. Я оставил у соседа письмо, в котором просил Гая сообщить мне о возвращении, вскарабкался на своего смирного мерина и поскакал домой.

Барак уже ждал меня, прохаживаясь по саду с угрюмым и недовольным видом.

– Какие новости? – первым делом осведомился я.

– Как вы и приказали, я отправился к этой старой ведьме мадам Неллер. Напомнил, что ей следует незамедлительно сообщить нам, если она узнает что-нибудь о Бэтшебе. Напомнил и о деньгах, которые она получит, если выполнит нашу просьбу. Ну и конечно, упомянул о неприятностях, которые ее ожидают, если она попытается утаить возращение девушки. Но похоже, Неллерша и в самом деле не имеет от Бэтшебы никаких известий. Все, кто связан с этим проклятым делом, пребывают в полном неведении. За исключением мертвецов, а они, к сожалению, не говорят. Еще мне удалось выяснить, что до недавнего времени добрые наши знакомые Токи и Райт жили в дешевых меблированных комнатах у реки. Только вчера они оттуда съехали.

– Вероятно, негодяи опасались, что после неудавшегося покушения на меня их будут искать.

– В этих меблированных комнатах они прожили только три дня. Я так думаю, эта парочка олухов кочует с места на место, рассчитывая сбить нас со следа. А что интересного вам поведала леди Онор?

– Сказала, что Марчмаунт добивался ее руки, но она ему отказала. По ее словам, тогда, в Линкольнс-Инне, они обсуждали именно его брачное предложение. Еще сказала, что герцог Норфолкский пытается заполучить часть земельных угодий, принадлежащих ее семье, а взамен обещает помочь ее племяннику занять достойное место при дворе. А самое главное, она заверила меня, что ни с кем не обсуждала содержание бумаг.

– И вы ей поверили?

– Она торжественно поклялась на Библии, – пожал я плечами. – Кстати, она пригласила меня на медвежью травлю, которая состоится завтра. Думаю, мне стоит пойти. Там будет Марчмаунт, и это даст возможность проверить, насколько правдив рассказ леди Онор.

– Да уж мне можете не пускать пыль в глаза! – усмехнулся Барак. – Я отлично понимаю, что вам до смерти хочется лишний раз увидеть сию прекрасную даму.

– Не отрицаю, я отдаю должное достоинствам леди Онор. Но я никогда не буду питать расположения к женщине, которая позволила себе обмануть мое доверие.

– Это вам так кажется. А женщины меж тем преспокойно водят вас за нос.

Я пристально посмотрел на Барака. Без сомнения, его тревожила предстоящая встреча с Кромвелем, и, всячески задирая меня, он пытался скрыть свое беспокойство. .

– Сегодня я узнал еще кое-что, – заявил я, не обращая внимания на его выпады, и рассказал о своей встрече с Норфолком и Ричем.

Упомянув о разрытом монастырском кладбище, я предположил, что вместе со старым солдатом Сент-Джоном могло быть похоронено нечто, весьма для нас любопытное.

– Ну, это только ваши домыслы, – пожал плечами Барак.

– Разумеется, домыслы. Но, с другой стороны, что, как не греческий огонь, позволяет судить о жизненном пути этого старого вояки? Монахи, разумеется, и думать не думали, что настанет день, когда священная монастырская земля будет осквернена. Я думаю, мне стоит снова перемолвиться словечком с Кайтчином. Граф наверняка знает, где Кайтчин скрывается сейчас.

– Да, конечно. Только не вздумайте при графе сожалеть об осквернении священных монастырских земель.

– Как вести себя с графом, я знаю и без ваших подсказок, – холодно процедил я, поднимаясь. – Нам пора идти. Спустимся к реке и возьмем лодку.

– Как вам новая лошадь?

– У этого мерина спокойный и кроткий нрав, но, по-моему, он не наделен хоть сколько-нибудь замечательными качествами.

В ответ на это замечание Барак расхохотался. – Да, в обществе этого мерина вам будет скучно. Мне следовало попросить, чтобы в королевских конюшнях вам подобрали образованную лошадь, умеющую говорить.

– Дурное расположение духа губительно сказывается на ваших умственных способностях, – отчеканил я. – Я вижу, вам хочется устроить состязание в язвительности. Но, увы, я слишком устал и не могу служить достойным партнером. Идемте.

Большую часть пути мы провели в молчании. Предстоящая беседа с Кромвелем тревожила не только Барака. Когда лодка причалила у Вестминстерского спуска, я ощутил, что сердце мое замирает от волнения. Мы высадились на берег, миновали Вестминстер и направились к Уайтхоллу. Когда мы подошли к громадным Гольбейнским воротам, украшенным многочисленными разноцветными гербами и терракотовыми медальонами с изображениями римских императоров, Барак повернулся ко мне:

– Думаю, зря мы сегодня не устроили встречу двух продувных бестий – Билкнэпа и Лемана.

– Увидеться с леди Онор также было чрезвычайно важно.

Барак, по своему обыкновению, вперил в меня пронзительный взгляд.

– Вы намерены угрожать Билкнэпу, верно? Заявите, что разоблачите его темные делишки, если он не ответит на все наши вопросы? Правильно я понял ваш замысел?

– Правильно. Хотя, если я приведу свою угрозу в исполнение и привлеку Билкнэпа к ответственности перед комиссией, в Линкольнс-Инн от меня будут шарахаться, как от прокаженного. Согласно неписаным правилам, законники не должны доносить друг на друга. Но тем не менее я доведу начатую игру до конца.

Я сурово посмотрел на Барака и спросил:

– Кстати, если речь зашла о доносах, любопытно узнать, что вы говорили обо мне в своих донесениях графу? Ведь вы же не могли обойти мою персону молчанием?

– Это мое дело, – пробормотал Барак, явно смутившись.

– Отнюдь. Ко мне это тоже имеет самое непосредственное отношение. Я должен знать, на какой прием у графа рассчитывать.

– О вас я ничего не говорил, – подчеркнуто равнодушным тоном изрек Барак. – Лишь сообщал о том, чем мы занимались и что нам удалось узнать. Если вы интересуетесь моим мнением о собственной персоне, то оно довольно благоприятное. Только это не имеет ровным счетом никакого значения. Графа занимают не наши личные качества, а достигнутые нами успехи.

И он торопливо вошел в ворота, которые на несколько мгновений подарили нам благодатную тень. Оглядевшись по сторонам, я заметил, что повсюду кипят строительные работы. Тут и там возводились новые здания хозяйственных служб и устраивались площадки для игры в теннис. Судя по ходившим в городе слухам, король намеревался превратить Уайтхолл в один из прекраснейших дворцов Европы. Мы подошли к зданию так называемой галереи Уединения, где располагались конторы лорда Кромвеля. Барак что-то сказал стоявшему у дверей стражнику, и тот пропустил нас внутрь.

Войдя, мы оказались в длинном коридоре, увешанном роскошными гобеленами. Огромные окна выходили в сад. Я знал, что король часто принимает в этом здании посетителей. Когда я увидел охраняемую стражником с алебардой фреску Гольбейна, на которой были изображены все монархи династии Тюдоров, у меня перехватило дыхание от восхищения. Теперь я сам имел возможность убедиться, что слава, ходившая об этой гигантской картине, была вполне заслуженна. Покойные родители короля – Генрих Седьмой, против которого предки леди Онор сражались у Босуорта, и его супруга Елизавета Йоркская – стояли по обеим сторонам каменных похоронных дрог. Под ними была изображена Джейн Сеймур, единственная из жен короля, чью память он чтил. Облик ее поражал своей простотой и безыскусностью. Рядом, подбоченясь, возвышался сам ныне царствующий монарх. Он был изображен в роскошной мантии, из-под которой выглядывала расшитая драгоценными камнями рубашка. Вся его широкоплечая фигура дышала мощью и величием, а взгляд, казалось, был устремлен прямо на меня. Вглядевшись в глаза Генриха Седьмого, я различил в них холодную властность и что-то еще, невыразимое словами. Возможно, то была усталость, возможно, скрытая угроза. Мысль о том, что в случае, если греческий огонь не будет найден, на мою злополучную голову обрушится не только гнев Кромвеля, но и гнев самого короля, заставила меня вздрогнуть.

– Граф ждет нас, – прошептал Барак, коснувшись моего локтя.

– Да, да, идемте. Я засмотрелся на картину.

Я поспешно зашагал вслед за Бараком, который уверенно прокладывал путь по гулким длинным коридорам. Судя по тому, с каким спокойствием и невозмутимостью двигались встречавшиеся нам придворные и чиновники в черных мантиях, короля в резиденции не было. Я бросил взгляд в раскинувшийся за окнами чудесный сад. В центре красовался фонтан, из которого, несмотря на засуху, била струя; брызги воды играли и искрились в солнечных лучах. Барак остановился у дверей, охраняемых стражником с алебардой, и сказал ему несколько слов. Нас пропустили в контору, где за письменным столом сидел Грей, по своему обыкновению погруженный в бумаги. Он встал и приветствовал нас. Как и в предыдущие посещения, я заметил, что на круглом бесстрастном лице секретаря Кромвеля мелькнуло озабоченное выражение.

– Мастер Шардлейк, надеюсь, вы принесли какие-нибудь утешительные новости. Я читал донесения Барака. В нашем распоряжении осталось совсем немного времени и…

– Все новости мы сообщим графу, – резко оборвал его Барак.

Грей метнул на него злобный взгляд и склонил голову.

– Как вам будет угодно, Барак. Я лишь хотел предупредить вас, что сегодня граф пребывает не в лучшем настроении. Сейчас у него герцог Норфолкский. Они беседуют уже целых два часа.

– Вот как? – спросил я. – Сегодня утром я видел герцога в Смитфилде. В обществе Ричарда Рича.

– Все старые друзья графа ныне плетут против него интриги, – изрек Грей, сокрушенно покачав головой.

Он бросил обеспокоенный взгляд на дверь во внутренние покои, а потом вновь повернулся ко мне.

– Судя по тому, что несколько раз до меня доносились разгневанные голоса, разговор у графа с герцогом не из приятных, – сообщил он и взволнованно прикусил губу, на мгновение напомнив мне Джозефа.

– Нам что, подождать? – спросил Барак.

– Да, да, конечно. Граф непременно хочет видеть вас сегодня.

Грей осекся, потому что дверь кабинета резко распахнулась. В приемную вышел Норфолк. Поправ все правила придворного этикета, он позволил двери с шумом захлопнуться и повернулся к нам. На длинном волчьем лице его играла косая ухмылка, не предвещавшая ничего хорошего. Я низко поклонился. – Опять вы, горбатый законник! – воскликнул Норфолк и хрипло расхохотался. – Похоже, вы решили меня преследовать. Того и гляди, вы вздумаете сниться мне по ночам.

Пронзительный взгляд герцога был полон откровенной злобы, показная учтивость, которую он проявлял перед Ричем, исчезла без следа.

– Мое почтение, пособник еретика, – саркастически изрек он. – Больше не трудитесь попадаться мне на пути, мастер Шардлейк, я и так вас отлично запомнил. Как и вас, приятель, – добавил он, поворачиваясь к Бараку. – Вас и ваше иудейское имя. Кстати, вам известно, что недавно в Лондоне разоблачили целую шайку испанских купцов, втайне исповедующих иудейскую религию? Испанский посол требует, чтобы их вернули на родину. Он, видите ли, не хочет лишать своих соотечественников драгоценной возможности присутствовать при огненной казни еретиков. Все-таки удивительно, сколько еретиков расплодилось в последнее время! – с пафосом воскликнул герцог и повернулся к Грею. – Вас я тоже запомнил, любезный. Так что всех вас в скором времени ждет благодарность.

Окинув нас зловещим взглядом, Норфолк гордо вышел, не преминув еще раз хлопнуть дверью на прощание.

– Вот старый мерзавец, – выдохнул бледный как полотно Барак.

– Важничает, словно петух на насесте, – судорожно сглотнув, пробормотал Грей. Бросив испуганный взгляд на дверь кабинета, он осторожно постучал и вошел. Через несколько мгновений он появился вновь и оповестил:

– Лорд Кромвель ожидает вас, господа.

Мы вошли в кабинет. Вряд ли стычка с Норфолком улучшила настроение лорда Кромвеля, подумал я, и сердце мое тревожно сжалось.

Стены просторного кабинета были сплошь заставлены шкафами и книжными полками, письменный стол завален бумагами. Я заметил диковинный глобус, на котором были намечены очертания Нового Света; области, где обитают чудовища, были оставлены незакрашенными. Лорд Кромвель неподвижно сидел за столом. Широкое тяжелое лицо его поразило меня своим безучастным выражением. Пока мы входили и кланялись, он не сводил с нас задумчивого взгляда.

– Рад видеть вас, Мэтью, – негромко произнес он. – Здравствуйте, Джек.

– Приветствую вас, милорд.

На лорде Кромвеле была коричневая мантия, на которой ярко горела массивная золотая цепь – знак занимаемой им высокой должности верховного секретаря. Несколько мгновений он, словно позабыв о нашем присутствии, сосредоточенно перебирал эту цепь, потом потянулся за лежавшим на столе павлиньим пером, повертел его в руках, любуясь красочными разводами, образующими подобие человеческого глаза. Казалось, лорд Кромвель был полностью поглощен собственными мыслями. Но вот он кивнул в сторону двери и произнес с едва заметной улыбкой:

– Грей сказал, герцог только что устроил здесь целое представление.

Я не нашелся, что на это ответить.

– Норфолк явился, чтобы потребовать освобождения из Тауэра епископа Сэмпсона, – продолжал Кромвель все тем же безучастным тоном. – Мне придется это сделать. Даже под угрозой пытки на дыбе нам не удалось вырвать у епископа признание в государственной измене.

Кромвель вновь уставился на радужный глаз в павлиньем пере и вдруг принялся рвать его в клочья.

– Эти паписты хитры и изворотливы, как лисы. Они так тщательно прячут все концы в воду, что мне не удается их разоблачить. В результате я не могу представить королю веские доказательства того, что партия Норфолка строит против него заговор. У меня нет ни фактов, ни признаний.

Кромвель покачал головой, затем взглянул на меня и мягко произнес:

– Джек сообщил мне, что вы вели процесс против некоего Билкнэпа. И что на вас напали наемные убийцы, когда вы осматривали его владения в бывшем монастыре.

– Да, милорд, это так.

Голос Кромвеля по-прежнему звучал размеренно и ровно, однако в глазах его вспыхнули гневные огоньки.

– Мне остается лишь сожалеть о том, что вы тратите время на подобные пустяки и не уделяете должного внимания делу первостепенной важности, – отчеканил он. – Поиски греческого огня, успех которых поможет мне сохранить расположение короля, остаются безрезультатными. Всякого, кто осведомлен об этом загадочном веществе, злоумышленники убивают прямо у вас под носом.

– Нам удалось расспросить вдову Гриствуд и ее сына, а также бывшего монастырского библиотекаря… – попытался возразить я.

– Однако все они не сообщили никаких сведений, идущих на пользу вашим изысканиям.

– Милорд, мы делаем все, что от нас зависит, – подал голос Барак.

Кромвель и бровью не повел в его сторону. Он наклонился, наставив на меня изломанное перо.

– До демонстрации греческого огня осталось шесть дней, – процедил он. – Король настаивает на немедленном расторжении брака с королевой Анной, и я должен во что бы то ни стало найти законный предлог для этого. Сразу после развода он намерен жениться на этой маленькой шлюхе Кэтрин Говард. И уж тогда, конечно, Норфолк будет постоянно вертеться около короля и настраивать его против меня. Наверняка он попытается внушить королю, что я должен поплатиться головой за то, что навязал ему на шею это немецкую мегеру. Греческий огонь – это моя последняя надежда. Если я предоставлю его королю, возможно, он не лишит меня своих милостей. Тогда у меня будет шанс противостоять Говардам, которые спят и видят, как бы вернуть владычество Рима.

Кромвель отбросил прочь изломанное перо и откинулся на спинку кресла.

– Впрочем, сейчас мне следует прежде всего подумать о том, как сохранить голову на плечах, а не свое влияние в королевстве.

Широкое лицо его слегка дрогнуло, когда он произнес последнюю фразу.

– Король способен на благодарность, – пробормотал он вполголоса, точно разговаривая сам с собой. – Это я точно знаю.

С замиранием сердца я подумал о том, что на самом деле положение Кромвеля намного хуже, чем мне представлялось. Он несколько раз моргнул и вновь вперил в меня тяжелый неподвижный взгляд.

– Ну, что вы мне скажете? Есть еще какие-нибудь новости? Или все ваши достижения исчерпываются тем, что вы навязали мне на попечение целое сборище испуганных недоумков?

– Милорд, все эти люди что-то знают о греческом огне. Мне необходимо было узнать, что именно.

– Сами-то вы не верили в греческий огонь, правда? – резко спросил Кромвель.

– Я должен был выяснить природу и происхождение этого вещества и затем… – промямлил я, переминаясь с ноги на ногу.

– А теперь вы в него верите? – нетерпеливо перебил Кромвель. – Верю, – ответил я после недолгого колебания.

– А что ваши подозреваемые? Удалось вам что-нибудь из них вытянуть?

– Все посредники в один голос твердят, что ничего не знают. Не далее как сегодня утром я имел продолжительный разговор с леди Онор.

И я вкратце передал Кромвелю содержание нашей беседы.

– Леди Онор – восхитительная женщина. Она способна очаровать любого, – процедил Кромвель, глядя мне прямо в глаза.

«Наверняка Барак не преминул сообщить своему патрону, что я стал жертвой обаяния леди Онор», – пронеслось у меня в голове.

Потом вспомнил, что Кромвель недавно овдовел. По слухам, его единственный сын Джордж, подобно Генри Вогену, отнюдь не отличался выдающимся умом и способностями.

– Теперь я намереваюсь проверить, насколько соответствует истине все то, что леди Онор рассказала о брачных притязаниях Марчмаунта, – сообщил я.

– Марчмаунт тоже уверяет, что не знает о греческом огне ровным счетом ничего, – процедил Кромвель. – Как и Билкнэп.

– Думаю, Билкнэпу придется откровенно ответить на мои вопросы, – сказал я. – Мне удалось найти рычаг, при помощи которого я сумею оказать на него давление. Если он по-прежнему будет запираться, я предам огласке его темные делишки. Сегодня я обязательно увижусь с ним, и, уверен, у него развяжется язык.

– А каким образом вы собираетесь предать огласке его темные делишки? Поставить в известность правление Линкольнс-Инна?

– Именно так.

– Что ж, вам лучше знать, – одобрительно кивнул Кромвель.

– Я собираюсь расспросить его о том, какое отношение к делу имеет Ричард Рич.

Кромвель помрачнел, услышав это имя.

– Да, Барак уже сообщил мне о том, что нам следует внести Рича в список подозреваемых. Его и Норфолка.

Он метнул взгляд в сторону закрытой двери, и в глазах его вновь вспыхнули искорки гнева. Я содрогнулся при мысли о том, какая участь ожидала бы герцога, имей он несчастье оказаться во власти моего патрона.

– Билкнэп и Марчмаунт пользуются покровительством Рича и Норфолка, – произнес я и добавил после недолгого раздумья: – Сегодня утром я видел Рича и Норфолка вместе, в бывшем монастыре Святого Варфоломея. Вполне вероятно, они вступили в сговор.

– Сейчас все вступают в сговор и плетут интриги против меня, – пробормотал Кромвель. – Бывшие мои друзья становятся врагами или осведомителями, идут на всяческие подлости ради того, чтобы сохранить свое положение после того, как я впаду в немилость.

Кромвель вновь пристально посмотрел на меня.

– Очень может быть, Билкнэп рассказал Ричу о греческом огне, а тот, в свою очередь, рассказал Норфолку.

– Милорд, все это лишь предположения, которые необходимо проверить.

– Так проверяйте, сделайте милость, – угрюмо кивнул Кромвель.

– Мне удалось также узнать, что по приказанию Рича рабочие сейчас перекапывают монастырское кладбище, – сообщил я. – В самом скором времени они намерены приняться за кладбище больницы. И мне пришло в голову, что вместе со старым солдатом, который привез греческий огонь из Византии, могли захоронить сосуд с этим веществом. Подобная находка была бы нам очень кстати. Я подумал, может, мне следует еще раз побеседовать с Кайтчином.

– Да, это предположение тоже стоит проверить, – кивнул Кромвель. – Если мы отыщем хоть малую толику греческого огня, я могу пообещать королю, что вскоре мы получим больше. Однако вы должны действовать осторожно. Смотрите, чтобы Рич не проведал о ваших планах. Грей сообщит вам, где расположен дом, в котором нашли приют Кайтчин и матушка Гриствуд. И попытайтесь вытянуть из Билкнэпа как можно больше. Эту головоломку необходимо решить, Мэтью, – произнес Кромвель, и в голосе его послышалась мольба. – Я верю, что вы на это способны.

– Мы непременно добьемся успеха, милорд, – веско произнес Барак.

На несколько мгновений Кромвель погрузился в задумчивость.

– Скажите, Мэтью, вы видели фреску Гольбейна? Я молча кивнул.

– Да, мимо нее невозможно пройти. Эта картина так и дышит жизнью, правда? Кажется, изображенные на ней монархи вот-вот сойдут со стены.

Кромвель взял со стола изломанное павлинье перо и вновь принялся вертеть его в руках.

– Король на этой картине выглядит таким сильным и здоровым. Ноги у него мощные и крепкие, как у ломовой лошади. Видели бы вы его сейчас. Незаживающие язвы на лодыжках доставляют ему столько страданий, что порой он не может ходить и его приходится возить в кресле…

– Милорд, не стоит говорить об этом, – торопливо перебил Барак.

– Я не могу молчать о том, что меня тревожит, – досадливо махнул рукой Кромвель, – так что вам придется послушать. Я уверен, у короля больше не будет детей. Он так болен, что мужская его сила совершенно оскудела. Полагаю, именно поэтому он впал в такой гнев, увидав Анну Клевскую. Просто-напросто он понял, что не сможет выполнить с нею свою главную супружескую обязанность. Он рассчитывает, что с милой малюткой Кэтрин Говард дело сладится лучше. Но думаю, все его надежды пойдут прахом.

Кромвель помолчал, сосредоточенно ломая остатки пера.

– И если я прав, через год или около того Кэтрин повторит участь королевы Анны. И тогда Норфолк лишится королевской благосклонности. Мне надо во что бы то ни стало дожить до той поры.

Несмотря на то что в комнате было жарко, по спине у меня пробежали мурашки. Холодная расчетливость, с которой Кромвель рассуждал о королевской немощи, поразила меня. А упоминание о том, что король более не в состоянии произвести на свет дитя, вполне можно было расценить как государственную измену.

Судя по пронзительному взгляду Кромвеля, он догадался о том, какие чувства меня обуревают.

– Мои слова привели вас в смятение, не так ли, господа? – спросил он, переводя взгляд с меня на Барака. – Что ж, на прощание могу лишь повторить то, что вам и так хорошо известно. Если в назначенный день мы не представим королю греческий огонь, пеняйте на себя. Вы слышали, что сказал Норфолк. Он намерен поквитаться со всеми моими приближенными. Так что не теряйте времени даром.

Кромвель глубоко вздохнул и проронил:

– Я вас больше не задерживаю.

Я открыл было рот, но Барак тихонько коснулся моей руки и предостерегающе покачал головой. Низко поклонившись, мы вышли из кабинета. Барак бесшумно закрыл за собой дверь. В приемной мы наткнулись на озабоченный взгляд Грея. – Вы получили какие-нибудь новые распоряжения, джентльмены? – спросил он.

– Нет. Нам надо узнать, где скрывается мастер Кайтчин. Лорд Кромвель сказал, что вы сообщите нам об этом.

– Сейчас.

Грей взял листок бумаги, написал на нем несколько слов и протянул мне.

– Думаю, соседство с вдовой Гриствуд не слишком по душе Кайтчину, – заметил он, попытавшись улыбнуться. – С этой женщиной трудно поладить.

– Благодарю вас, мастер Грей. И прошу вас, будьте осмотрительны, – сказал я на прощание.

ГЛАВА 29

Вечером того же дня мы с Бараком направились на набережную. Таверна, в которой Барак назначил встречу моряку, недавно совершившему плавание по северным морям, находилась у самого берега реки. Она оказалась довольно мрачным заведением, пропахшим пивом и речной водой. Сквозь маленькое грязное оконце была видна пристань Винтри, где теснились многочисленные склады. Я припомнил, что где-то здесь находится склад, дело о продаже которого было у меня изъято.

Вечер только начинался, и посетителей в таверне было немного. Внимание мое привлек странный предмет, подвешенный на цепях к потолку в центре зала. То была огромная бедренная кость, размерами раза в три превосходящая человеческую. Барак отправился к стойке за пивом, а я подошел к диковинной реликвии и прочел на прикрепленной к ней табличке: «Нога древнего великана, извлеченная из Темзы в 1518 году». Именно в этом году я прибыл в Лондон. Я прикоснулся к кости, и она с тихим звоном закачалась на своих цепях. На ощупь она оказалась холодной, точно камень.«Неужели эта кость в самом деле принадлежала человеческому существу невероятных размеров?» – подумал я.

Если это так, человеческая порода явно вырождается. На ум мне пришла собственная горбатая спина и больные ноги короля, которые, вероятно, явились причиной его недавних семейных проблем. Тут кто-то тронул меня за рукав, и я вздрогнул, словно уличенный в недозволенных мыслях. Но это был всего лишь Барак, который указал на один из столов в темном углу.

Минувший день принес нам одни неудачи. После разговора с Кромвелем, столь настойчиво требующим ощутимых результатов, они воспринимались особенно тяжело. Наняв лодку, мы переправились через Темзу и вернулись на Канцлер-лейн. Леман уже ждал нас. Я заметил, что он находится в состоянии легкого подпития. Это было совершенно ни к чему. Однако, не тратя даром времени, мы отправились вместе с ним в Линкольнс-Инн. Остановившись у ворот, Леман растерянным взглядом окинул величественные здания и снующих туда-сюда законников в черных мантиях. Но мысль об ожидающих его деньгах придала красно-рыжему лавочнику смелости, потому что он безропотно двинулся вслед за нами в контору Билкнэпа.

Увы, поднявшись по узкой лестнице, мы обнаружили, что на двери висит внушительных размеров замок. Обратившись к адвокату, занимавшему соседнее помещение, мы узнали лишь, что брат Билкнэп куда-то ушел еще утром. Сосед явно предпочитал не вмешиваться в его дела.

Разочарованные, мы отправились в мою собственную контору. В соседней комнате я застал Годфри, который вместе со Скелли просматривал какие-то документы. На лице его мелькнуло откровенное удивление, когда он увидел меня в обществе Барака и Лемана. Оставив их в своей конторе, я зашел к Годфри.

– С работой, которую вы мне доверили, все в порядке, – сообщил он. – Но боюсь, вы лишились еще одного дела. Относительно продажи дома в Голдхарборе.

– Господи боже, только этого не хватало! – горестно воскликнул я, взъерошив волосы. – Сплошные неприятности!

Годфри устремил на меня задумчивый взгляд.

– Вам следует самому разобраться, что за всем этим стоит, Мэтью. У меня создается впечатление, что кто-то пытается вам навредить.

– Возможно, вы правы. Но сейчас у меня совершенно нет времени. И до следующего четверга я вряд ли сумею выкроить хоть час.

– А в четверг вы освободитесь?

– Да, – кивнул я с косой ухмылкой. – Так или иначе, но освобожусь.

Я заметил, что у Годфри утомленный вид, и ощутил укол совести.

– Я вижу, что слишком загрузил вас собственными делами, Годфри.

– Нет, что вы. Я и правда расстроен, но лишь потому, что сегодня утром получил скверную новость. За оскорбление герцога меня обязали выплатить штраф размером в десять фунтов.

– О, это чрезвычайно высокий штраф. Мне очень жаль.

Годфри вновь внимательно посмотрел на меня.

– Думаю, мне придется воспользоваться вашим предложением и одолжить у вас денег. Хотя если в корпорации станет известно, что вы меня поддерживаете, это не пойдет вам на пользу.

– Об этом я совершенно не беспокоюсь, – возразил я, протестующе вскинув руку. – Я готов предоставить вам необходимую сумму.

Годфри наклонился и сжал мою руку.

– Благодарю вас.

– Дайте мне знать, когда вам понадобятся деньги. В его взгляде мелькнуло нескрываемое облегчение.

– Вы знаете, несмотря ни на что, я все равно ничуть не жалею о случившемся, – произнес он. – Надеюсь лишь, что деньги, которые с меня взыщут, пойдут на благие цели.

– Я тоже на это надеюсь.

– А как продвигается расследование по делу Уэнтвортов?

– Медленно, – пожал я плечами. – Намного медленнее, чем мне того хотелось бы. Послушайте, Годфри, я пришел, чтобы поговорить с Билкнэпом, однако не застал его в конторе. Вы не могли бы зайти к нему, когда он появится, и сказать, что мне необходимо срочно с ним увидеться? Скажите, что разговор касается важного дела, которое мы уже обсуждали. И что заставлять меня ждать не в его интересах.

– Хорошо, я непременно к нему зайду. – Годфри с любопытством взглянул на меня. – Вы ведете еще какое-то дело, помимо дела Уэнтвортов?

– Да, – кратко ответил я.

– У вас довольно необычные помощники, – заметил он, кивнув в сторону двери.

– Да, это простые люди, далекие от судейского мира. Кстати, мне пора к ним вернуться. Чертов Билкнэп! Пока мы теряем здесь время, он наверняка проворачивает в Сити свои грязные махинации. У этого пройдохи такая скверная репутация, что адвокат, занимающий соседнюю контору, даже не пожелал передать ему записку.

– Брат Билкнэп – раб мамоны: он поклоняется лишь деньгам, – изрек Годфри.

– Точно так же, как и добрая половина жителей Лондона.

Я вернулся в свою контору. Леман сидел у окна, с интересом наблюдая за проходящими через двор законниками. Скелли объяснял Бараку, как снимаются копии с документов, причем последний слушал его с неподдельным интересом.

– Идемте, джентльмены, – распорядился я. – Годфри даст нам знать, когда появится Билкнэп.

– Я должен вернуться в лавку, – заявил Леман. Я не стал возражать, ибо понимал, что держать его целый день около себя невозможно. К тому же лавка Лемана находилась неподалеку от моего дома, и в случае необходимости я всегда мог послать за ним Саймона.

Так что домой я вернулся лишь в обществе Барака.

– Вы заставляете беднягу Скелли работать на износ, – заметил Барак по пути. – Он сказал, что сидит над бумагами с семи часов утра.

– Никто не виноват, что он так медленно работает, – отрезал я. – Он два часа корпит над документом, с которым большинство переписчиков справились бы за час. Вы не знаете, что это такое – нанимать служащих. Можете поверить мне на слово, это очень нелегко.

– Думаю, наемным служащим тоже приходится нелегко, – заявил Барак.

На это замечание я не счел нужным отвечать.

– Знаете, о чем я все время думаю, – задумчиво произнес Барак. Если какой-нибудь бедолага украдет мешок яблок стоимостью больше шиллинга, его вздернут на виселицу в Тайборне.

– Таков закон.

– Однако многие люди позволяют себе годами не платить долгов, так ведь? Взять хотя бы этого каналью Билкнэпа. А сейчас я наблюдал, как Скелли переписывает акт о взыскании долгов. Там говорилось, что должник «виновен в злостном мошенничестве и выманил деньги при помощи обмана».

– Обычный оборот для подобного рода документов. – Получается, злостного неплательщика могут признать мошенником и лжецом, однако даже в этом случае ему придется всего лишь вернуть взятые взаймы деньги. А больше никакое наказание ему не грозит, правильно?

– Господи боже, Барак, вот уж не думал, что вас занимают подобные судейские тонкости, – со смехом ответил я.

– Знаете, поразмыслить о чем-нибудь постороннем – лучшее средство забыть о своих тревогах, – сказал Джек.

– Различие здесь состоит в том, что в случае невыплаты долга стороны оспаривают условия долгового обязательства, а вор просто присваивает имущество, которое ему не принадлежит, – пояснил я. – И в Палате гражданских исков не требуются неопровержимые показания свидетелей, которые нужны для того, чтобы повесить вора.

– Знаю я, чего стоят показания всех этих свидетелей, – иронически покачал головой Барак. – Думаю, дело совсем в другом. Кражи, как правило, совершают бедняки. А берут и ссужают деньги в долг люди уважаемые.

– Бедняк тоже может дать в долг свои жалкие сбережения. И его могут обмануть в точности так, как и богатого.

– А что делать бедняку, которого обманет богатый? Ведь у него нет средств обратиться в суд.

– Он может обратиться в особую Палату, которая занимается исками бедных людей, – пояснил я. – Впрочем, я согласен, бедным труднее добиться справедливости, чем богатым. Тем не менее закон стоит на страже правосудия. Такова его основная цель.

Барак искоса взглянул на меня.

– Вы – куда более здравомыслящий человек, чем мне показалось вначале. Но иногда вы любите строить из себя этакого благородного рыцаря, которому только в турнирах и участвовать.

Я испустил тяжкий вздох. По обыкновению, наш разговор грозил перерасти в ссору. К счастью, мы были уже у ворот, и, не сказав более ни слова, я направился к дверям. Дома меня ждала записка от Джозефа, в которой он горько сетовал на отсутствие новостей. Он напоминал мне, хотя в этом не было ни малейшей нужды, что через неделю Элизабет вновь предстанет перед судом. Я досадливо скомкал записку. Пожалуй, следовало спросить у Барака о том, как он относится к перспективе завтра вечером вновь отправиться к заветному колодцу. Однако я счел за благо на время оставить своего помощника в покое. У этого малого слишком часто менялось настроение, а у меня не было ни малейшего желания подстраиваться под его перепады.

Я попросил Джоан подать ужин. После еды я вновь отправился в Линкольнс-Инн. Однако, несмотря на то, что все присутственные места, где мог находиться Билкнэп, были давно закрыты, на дверях его конторы по-прежнему висел замок. Вернувшись домой, я сказал Бараку, что нам пора в таверну: ждать Билкнэпа далее не имело смысла.

Огромная кость, столь поразившая мое воображение, по-прежнему раскачивалась туда-сюда, зловеще позвякивая цепями. Какой-то человек, в одиночестве сидевший за столом, не сводил с нее напряженного взгляда затуманенных винными парами глаз. Барак поставил на стол две кружки пива.

– Хозяин таверны говорит, мастер Миллер и его друзья редко появляются здесь раньше восьми, – сообщил он и с жадностью отхлебнул пива. – Сегодня я вел себя как настоящий олух, да? – неожиданно добавил он.

– Вынужден с вами согласиться.

– Причиной всему милорд, – прошептал Барак, перегнувшись ко мне через стол. – Господи боже, я никогда прежде не видел его в таком паршивом настроении. Нам следует скорее забыть все то, что он наговорил о короле. Боже мой, как только он осмелился сказать, что у короля больше не будет детей?! Произнеся последнюю фразу, Барак испуганно осмотрелся по сторонам.

– Меня очень занимает, почему граф решил поделиться с нами этими своими предположениями? – спросил я.

– Всякому ясно: он хотел нас запугать. Безропотно выслушав столь крамольные слова, мы превратились в его соучастников.

– Вряд ли он преследовал подобную цель, – возразил я. – Я знаю лорда Кромвеля вот уже десять лет. Когда мы познакомились, он был всего лишь секретарем кардинала Вулси. Но уже тогда в нем ощущалась необыкновенная сила. Чувствовалось, что этот человек далеко пойдет. А сегодня мне показалось: он ожидает самого худшего.

– Мне показалось то же самое.

Я наклонился к Бараку и понизил голос до шепота:

– Уверен, падение Кромвеля невозможно. Большая часть членов королевского совета – его сподвижники. К тому же Лондон – это город реформаторов, а значит…

– Жители Лондона непостоянны, как пыль в ветреный день, – сокрушенно покачав головой, заявил Барак. – Уж я-то их хорошо знаю. Я провел в этом городе всю свою жизнь. Если Говарды настроят короля против графа, никто из прежних друзей пальцем не пошевелит, чтобы ему помочь. Да и у кого хватило бы смелости возразить королю?

Он вновь затряс головой.

– Вы слышали, как Норфолк проехался насчет моего еврейского имени? Наверняка у него уже приготовлен список всех преданных графу людей. Может, он поместит меня в Дом обращения, дабы я принял истинную веру? – с деланным смехом добавил Барак. – Я слыхал, там до сих пор держат некоторых особо упорных иудеев.

– Но ваша семья приняла святое крещение несколько столетий назад, – возразил я. – Вы такой же сын истинной церкви, как и все прочие англичане.

По лицу Барака скользнула косая ухмылка.

– Помню, когда я был мальчишкой, на Пасху священник всегда произносил проповедь, в которой рассказывал, как злые и подлые евреи распяли Господа нашего. Один раз во время проповеди я во всеуслышанье испортил воздух. Я долго копил в себе газы, и получилось ужасно громко. Священник укоризненно взглянул на меня, а все мальчишки захихикали. Дома мать задала мне такую славную трепку, которой я никогда прежде не удостаивался. Она терпеть не могла, когда отец заводил разговор о своем еврейском происхождении.

Как и всегда, когда Барак вспоминал о своей матери, в голосе его слышалась горечь.

– Пожалуй, я бы выпил еще пива.

– Лучше воздержитесь, – посоветовал я. – Бог знает сколько нам придется прождать здесь этих моряков. А разговаривать с ними надо на трезвую голову.

– Ничего, у меня голова крепкая и от лишней кружки пива не закружится. А выпить необходимо. Сегодня, после того как мы покончим с делами, я собирался отправиться к своей подружке. Да что-то вся охота пропала. Я так устал, что мне не до женщин.

– Ваша подружка, чего доброго, подумает, что вы устали от нее, – усмехнулся я.

Про себя я решил, что Барак, скорее всего, относится к тем представителям мужской породы, которые с легкостью одерживают победы над женщинами, однако совершенно не способны на длительную привязанность. Как правило, именно так ведут себя люди с порывистым и неуравновешенным характером. – Пожалуй, так оно и есть. Эта девчонка мне порядком надоела, – пожал плечами Барак. – А вы, насколько я помню, завтра снова увидитесь с предметом своих нежных воздыханий – прекрасной леди Онор, – перевел он разговор на мою персону.

– Да, на медвежьей травле, – кратко ответил я, пропустив мимо ушей звучавшие в его голосе насмешливые нотки.

– Давненько я не посещал подобных забав. Последний раз мне довелось побывать на травле быка. Представляете, здоровенный бык подцепил пса рогами и подбросил так высоко, что люди, идущие по улице, видели, как бедолага взлетел над крышами домов. Сами понимаете, приземлившись, он превратился в кровавое месиво.

– Я все думаю, когда нам с вами лучше отправиться к колодцу сэра Эдвина, – произнес я. – Может, завтра ночью?

Барак кивнул, не сводя глаз с гигантской кости, которая по-прежнему тихонько покачивалась на своих цепях.

– Завтра так завтра, – откликнулся он. – Хотя, признаюсь, в прошлый раз я натерпелся в этом проклятом колодце немало страху. Как вспомню эти мертвые глаза, которые уставились на меня из темноты, по спине бегут мурашки.

С этими словами он встал и направился к стойке за очередной порцией пива. Я, нахмурившись, глядел ему вслед.

«Возможно, – размышлял я, – в темноте Барак видел вовсе не глаза мертвецов, а, скажем, сверкающие в свете свечи драгоценности».

Однако внутренний голос подсказывал мне, что это не так.

Дверь распахнулась, и в таверну ввалились с полдюжины крепко сбитых, плечистых парней, дочерна загоревших на солнце. Их руки и холщовые блузы потемнели от угольной пыли. Я сразу подумал, что это наверняка Миллер и его товарищи. Владелец таверны сделал им знак, и они подошли к Бараку, стоявшему у стойки. Бросая на Джека подозрительные взгляды, они сгрудились вокруг него, а он принялся что-то торопливо говорить. Я пребывал в нерешительности, не зная, стоит ли мне вмешиваться. Но тут моряки удовлетворенно закивали головами, и я понял, что Бараку удалось с ними договориться. Через несколько минут он вернулся к нашему столу, неся две кружки пива.

– Это Хэл Миллер и его товарищи, – сообщил он. – Сегодня днем они вернулись в Лондон и весь день разгружали уголь. Это, впрочем, видно и без слов. Поначалу они не хотели со мной разговаривать.

– Да, в какой-то момент я решил, что вам не поздоровится.

– Они сменили гнев на милость, стоило мне пообещать им денег и показать печать графа, удостоверяющую мои полномочия. Сейчас они хорошенько промочат глотки пивом, а потом расскажут нам все, что им известно про огненную воду.

Моряки уселись за длинным столом в дальнем углу комнаты. То и дело я ловил на себе не слишком дружелюбные взгляды. Предстоящий разговор явно их тревожил. Причина этой тревоги была мне непонятна. Я всегда считал, что моряки очень болтливы и обожают рассказывать байки о всяких диковинах, которые им довелось увидать во время дальних странствий. А мы как раз хотели услышать об одной из таких диковин. Наконец Барак встал и направился к их столу. Я следовал за ним, настороженно озираясь по сторонам. Барак представил меня как одного из чиновников лорда Кромвеля, и мы опустились на деревянные скамьи. От моряков так пахло углем, что у меня защекотало в носу, и я едва не чихнул.

– Вижу, вам, ребята, сегодня пришлось немало попотеть? – подал голос Барак. – Мы весь день вкалывали, как проклятые, – ответил один из моряков. – Грузили уголь для королевских пекарен.

Говорил он несколько странно, как-то нараспев. По всей видимости, подобно многим угольщикам, он прибыл в Лондон из диких северных стран.

– Да, грузить уголь по такой жаре – это нелегкая работа, – вступил я в разговор.

– Работаешь много, а получаешь мало, – пробурчал другой моряк и бросил многозначительный взгляд на Барака, который понимающе кивнул и похлопал по кошельку, висевшему у него на поясе.

– Кто из вас Хэл Миллер? – спросил я, решив, что настало время переходить к занимающей нас теме.

– Я, – ответил здоровенный малый лет сорока, с лысой, как колено, головой и огромными узловатыми ручищами. Покрасневшее от солнца лицо его было измазано угольной пылью, а светло-голубые глаза недоверчиво смотрели на меня.

– Мы хотели бы услышать, что вы знаете о некоем заморском горячительном напитке, который был привезен с балтийских берегов несколько месяцев назад. Насколько я понял, вы пытались продать хозяину харчевни бутыль этого напитка.

– Очень может быть, – пожал плечами Хэл. – А что, лорд Кромвель имеет что-нибудь против?

– Отнюдь, – заверил я. – Просто ему любопытно узнать, что это за напиток и из чего он сделан.

– Это любопытно не только ему, – буркнул моряк. – Меня уже спрашивали об этой огненной воде. Пытались взять на испуг.

– Вам угрожали? Кто?

– Один ублюдок, который называет себя Токи, – сообщил Хэл, смачно сплюнув на пол. – Рожа у него изрыта оспой. Правильно говорят, Бог шельму метит.

– В случае необходимости граф предоставит вам защиту, – поспешил заверить Барак.

– Так, говорите, Токи интересовался огненной водой? – спросил я.

– Он хотел ее купить.

– Когда это было, недавно?

– Не слишком давно.

Несколько мгновений Миллер помолчал, потом подался вперед, скрестив на столе свои грубые руки.

– Прошлой осенью я устроился на корабль, который собирался в плавание по Балтийскому морю. Компания, которой он принадлежал, хотела открыть там торговлю, нарушить монополию Ганзейского союза. Об этом-то вы наверняка слышали, законник?

Я молча кивнул.

– Ребята говорили, что, чем пускаться неведомо куда, лучше бы я по-прежнему возил уголь, – продолжал Хэл. – Потом я пожалел, что не послушался их совета. Три недели мы бороздили Северное море, но, оказавшись у балтийских берегов, не посмели бросить якорь ни в одном из немецких портов. Боялись, что ганзейские купцы сразу же нас арестуют. Мы чертовски промерзли и изголодались, пока наконец не добрались до диких стран, где правят тевтонские рыцари. Господи боже, ну и унылые места. Все берега поросли непроходимым лесом, а зимой море замерзает и…

– Так вы высадились там? – нетерпеливо перебил я.

– Да, в городишке, который называется Любава. Поляки были счастливы торговать с нами. Мы загрузили корабль мехами и всякими диковинами, которых никто из нас, даже капитан Фенчерч, прежде не видел. Например, мы закупили множество удивительных деревянных кукол. Каждая из них открывается, а внутри у нее еще одна, у той еще одна, и так вплоть до самой маленькой, величиной с ноготь. А зелье, которым вы интересуетесь, поляки называют водкой и пьют его, как мы пиво. На корабле у нас был целый бочонок, но, когда мы с ребятами попробовали эту чертову водку, выяснилось, что она обжигает нутро, точно огонь. Выпили всего по полкружки, а потом блевали, как проклятые. И все же капитан Фенчерч решил захватить в Англию оставшиеся пол бочонка. «Точно так же, как и наемный солдат Сент-Джон, который в давние времена привез бочонок с огненной жидкостью из Константинополя», – пронеслось у меня в голове.

– И что же случилось с этой водкой?

– Когда мы прибыли в Лондон, капитан Фенчерч распустил всю команду. Несмотря на то что меха достались ему почти даром, плавание оказалось не слишком выгодным, и он не собирался его повторять. Так что я вернулся на свою угольную баржу. Но на память капитан подарил мне бутылку этого польского пойла, и я принес ее сюда, в таверну. Помнишь, Робин?

– Да уж, такое не скоро забудешь, – отозвался один из моряков, молодой светловолосый парень. – Хэл рассказывал всякие чудеса о поляках, об их длинных бородах и остроконечных меховых шапках. Говорил, вся их страна покрыта дремучими лесами, а городов и деревень почти нет. Потом он достал эту бутылку и пустил ее по кругу, сказав, что в ней что-то вроде польского пива. Он еще предупредил нас, что пойло это ужасно крепкое и пробовать его надо осторожно.

– Только ты, Робин, его не послушался, – со смехом заметил кто-то из компании.

– Я не привык осторожно пить пиво, пусть даже польское, – пожал плечами Робин. – Из бутылки я отхлебнул как следует. Богом клянусь, в то же мгновение голова у меня пошла кругом, а кишки запылали, как в огне. Удержать эту бурду внутри не было никакой возможности, и меня вывернуло прямо на стол. Было темно, на столе горели свечи. И вот огненная вода, которую я выблевал, попала на свечу и тогда… Господи боже, вспомнить страшно…

– Что произошло тогда?

– Весь стол мгновенно загорелся. Вспыхнул синим пламенем. Трудно передать словами, до чего это было жутко. Понятно, все повскакали со своих мест, заорали и принялись креститься. А потом огонь погас сам собой, так же быстро, как и вспыхнул. И представьте только, на столе не осталось никаких следов. Вот на этом самом столе.

В подтверждение своих слов Робин положил руку на поверхность стола, изрядно поцарапанную, но, и правда, ничуть не обгоревшую.

– Все это здорово смахивало на колдовство, – изрек Хэл Миллер. – И после этого случая я вылил огненную воду от греха подальше.

– Насколько я понял, дело было зимой, – уточнил я.

– Да, в январе. Зима – самое скверное время для плавания. Шторма такие, что, того и гляди, отдашь богу душу.

– А когда вы впервые увидели этого человека, Токи?

В глазах Миллера вновь мелькнула настороженность.

– Где-то через месяц, когда мы вернулись из Ньюкасла, – ответил он. – Понятное дело, о диковинной воде, которая горит синим огнем, пошло немало слухов. Как-то вечером этот Токи пришел сюда, в таверну, вместе со своим приятелем, таким здоровенным детиной. Держался он козырем, словно таверна принадлежит ему. И то сказать, вид у этих образин был такой, что они на кого хочешь могли нагнать страху. Особенно у этого громилы с топором в руках. Так вот, они подвалили прямиком к нам, и этот рябой ублюдок Токи заявил, что хочет купить огненную воду. Сказал, что его хозяин хорошо заплатит.

– А он не упомянул, кто он, его хозяин? – Нет. Да и мне на это было ровным счетом наплевать. Токи все твердил, что заплатит хорошие деньги. Когда я сказал, что бросил бутылку в воду в доке Куинхит, он сперва не поверил. Начал мне угрожать. Мне пришлось дать ему адрес капитана Фенчерча, и тогда он сразу убрался. Я очень жалею, что это сделал, но уж больно мне хотелось отвязаться от этого подонка. Потом я встретил одного из слуг Фенчерча и спросил, как дела у капитана. Тот сказал, что капитану удалось очень выгодно продать бочонок с огненной водой.

– И кто же был покупателем?

– Слуга этого не знал. Думаю, этот рябой Токи, кто ж еще.

– Скажите, а вы никогда не слышали имени Марчмаунт? Или Билкнэп? Или, может быть, леди Брейнстон?

Упоминать имена Рича и Норфолка, слишком хорошо известных всему Лондону, я не рискнул.

– Нет, сэр. Лопни мои глаза, если я хоть раз слышал обо всех этих людях.

– А где живет капитан Фенчерч?

– На Бишопсгейт-роуд. Только сейчас он в плавании. На этот раз направился в Швецию. Он предлагал мне поступить к нему на корабль, но я сыт по горло путешествиями по диким странам. Думаю, вернется он не раньше осени.

«Что ж, по крайней мере, капитану удалось избежать смерти», – подумал я, а вслух произнес:

– Мы вам очень признательны.

Я кивнул Бараку, он достал из кошелька несколько монет и протянул их Миллеру.

– Если вспомните еще что-нибудь, связанное с огненной водой, непременно сообщите мне через хозяина таверны, – сказал Джек на прощание.

Мы вышли из таверны и двинулись по набережной. Подъемник на пристани, четко вырисовывавшийся на фоне звездного неба, напоминал шею гигантского лебедя. Я бросил взгляд на темную реку.

– Снова мы ничего толком не узнали, – с досадой пробормотал Барак. – Жаль, что этот олух Фенчерч в плавании. Уж он-то бы точно рассказал нам кое-что интересное.

– Вспомните, когда все это происходило, Барак, – перебил я, в волнении вскинув руку. – В январе мастер Миллер приносит бутыль с огненной водой в таверну и производит переполох. За три месяца до того греческий огонь был найден в монастыре. Однако лишь два месяца спустя, в марте, Майкл Гриствуд рассказывает о своей находке Билкнэпу, рассчитывая, что тот поможет ему добраться до Кромвеля. А что же братья Гриствуды делали все это время?

– Я так думаю, строили и испытывали свой аппарат.

– Скорее всего, вы правы.

– И может быть, пытались при помощи формулы произвести свой собственный греческий огонь? Наверняка польская огненная вода – одна из его составных частей.

– Вероятно, до братьев дошли слухи о загадочной огненной жидкости, и они поручили Токи раздобыть ее. Хотели проверить, можно ли ее использовать для приготовления греческого огня, – предположил я.

– Но ведь в их распоряжении была формула, а значит, они точно знали, какие вещества необходимы для приготовления греческого огня, – возразил Барак.

– Да, мне это тоже пришло в голову! Так или иначе, тот, кто нанял Токи, кем бы он ни был, участвует в этом деле с самого начала. Он был связан с Гриствудами задолго до того, как они решили сообщить о своих опытах Кромвелю.

– По-моему, то, что вы говорите, полная бессмыслица. Если хозяин Токи работал вместе с Гриствудами, почему он приказал своему подручному убить их? —Барак вперил в меня недоуменный взгляд. – Может, Гриствуды обратились к лорду Кромвелю, не поставив об этом в известность своего сообщника? Я полагаю, они надеялись, что граф заплатит им больше.

– Вы забываете, что Гриствудов убили три месяца спустя после их встречи с Кромвелем, – напомнил я. – Из каких соображений их неведомый сообщник выжидал так долго?

– Предположим, за всеми этими убийствами стоит один из наших подозреваемых. Но в таком случае, он не стал бы выступать в качестве посредника, который устроил встречу братьев Гриствудов с Кромвелем. – Я вскинул бровь. – Мне необходимо срочно поговорить с Билкнэпом, Барак. Мы должны вытянуть из него как можно больше.

– А что, если Токи уже разделался с Билкнэпом? – предположил Джек. – Сумел же этот мерзавец добраться до литейщика прежде нас. Не удивлюсь, если Билкнэп уже мертв.

– Я предпочитаю надеяться на лучшее. Идемте быстрее. Прежде чем мы вернемся домой, надо заглянуть в Линкольнс-Инн и проверить, не вернулся ли Билкнэп.

Я обернулся на мрачное, обшарпанное здание таверны. По моему разумению, это было не слишком веселое место.

«Только сейчас, ночью, Лондон открывает свое истинное зловещее лицо», – пронеслось у меня в голове.

В Линкольнс-Инне нас ждала записка от Годфри, в которой говорилось, что Билкнэп так и не вернулся. Замок висел на дверях его конторы и на следующее утро. Крепкие запоры и сторожа у ворот надежно охраняли сундук с золотом, но его хозяин исчез бесследно. А в нашем распоряжении оставалось всего шесть дней.

ГЛАВА 30

Утро выдалось столь же неудачным, как и вчерашний день. Убедившись, что Билкнэп не появлялся в Линкольнс-Инне, я направился к Гаю, но на дверях запертой аптеки по-прежнему висела записка.

«И почему только людям не сидится на месте», – досадливо размышлял я, направляясь к своей следующей цели – дому, где проживали Кайтчин, вдова Гриствуд и ее сын, укрытые Кромвелем от злоумышленников.

Дом располагался на бедной улице неподалеку от реки и вид имел довольно невзрачный. Несмотря на жару, ставни на всех окнах были закрыты. Я привязал Предка к ограде и постучал в дверь. Через несколько мгновений ее открыл человек в серой блузе. Он замер на пороге, вперив в меня подозрительный взгляд, и пробурчал:

– Что вам надо?

– Меня зовут Мэтью Шардлейк. Я явился сюда по поручению лорда Кромвеля.

Настороженные огоньки в глазах незнакомца погасли. – Да, сэр, мне сообщили о том, что вы собираетесь к нам. Прошу вас, входите.

– Как поживают ваши гости?

Лицо его исказила недовольная гримаса.

– Со старым монахом мы неплохо ладим, а что касается женщины, так это настоящая мегера. Сынок ее с ума сходит от скуки, так и рвется прочь. Вы не знаете, долго они здесь пробудут?

– Никак не более нескольких дней.

Тут одна из дверей распахнулась, и передо мной предстала вдова Гриствуд.

– Кто там, Карни? – обеспокоенно спросила она и, узнав меня, испустила откровенный вздох облегчения. – А, господин законник.

– К вашим услугам, сударыня. Как поживаете?

– Неплохо. Вы можете идти, Карни, – изрекла она повелительным тоном.

Карни в ответ состроил недовольную гримасу, однако счел за благо удалиться.

– До чего нахальный малый, – вздохнула мистрис Гриствуд. – Пройдите в нашу гостиную, сэр.

Она провела меня в комнату, где из-за закрытых ставен царил жаркий полумрак. Сын ее сидел за столом и поднялся при моем появлении.

– Добрый день, сэр! – сказал он. – Надеюсь, вы пришли, чтобы сообщить нам, что скрываться больше нет нужды? Я должен вернуться на работу и…

– Боюсь, вам все еще угрожает опасность, мастер Харпер, – перебил я. – Придется подождать еще несколько дней.

– Это делается ради нашего же блага, Дэвид, – с укором заметила его матушка.

Судя по всему, вдова Гриствуд полностью оправилась от пережитого потрясения и к ней вернулась прежняя властность. Я невольно улыбнулся.

– Конечно, мне бы тоже хотелось вернуться домой, – сказала вдова. – Мы с Дэвидом уже решили, что отныне он будет жить со мной. Того, что он зарабатывает в литейных мастерских, вполне хватит нам обоим. А потом, когда цены на недвижимость пойдут вверх, мы продадим дом. Нам ведь нужны деньги, да, Дэвид?

– Да, матушка, – покорно откликнулся сын. «Любопытно, сколько времени пройдет, прежде чем он, подобно Майклу, решит взбунтоваться?» – подумал я.

– А где мастер Кайтчин? – решил я сменить тему. – Мне необходимо с ним повидаться.

– Этот старый надутый монах? – пренебрежительно фыркнула вдова Гриствуд. – В своей комнате, где ж ему еще быть. Наверху.

– Вынужден вас оставить, – сказал я. – Рад был убедиться, что вы и ваш сын находитесь в безопасности и пребываете в добром здравии.

– Прощайте, сэр, – проронила она, и лицо ее внезапно смягчилось. – Я очень вам признательна. За то, что вы нам поверили и не оставили нас в беде.

Тронутый этой неожиданной благодарностью, я поднялся по лестнице. Как ни странно, вдова Гриствуд ни словом не обмолвилась о Бэтшебе Грин. Возможно, сейчас, когда она обрела сына, прошлые грехи покойного мужа перестали ее волновать. На втором этаже оказалась лишь одна дверь. Я постучал и через несколько мгновений услышал слабый голос Кайтчина:

– Войдите.

Как видно, старый монах предавался молитве, ибо, когда я вошел, он медленно поднимался с колен. Сквозь тонкую ткань его белой сутаны можно было различить повязку на руке. Лицо Кайтчина показалось мне бледным и изможденным.

– Добрый день, мастер Шардлейк, – произнес он, метнув в меня беспокойный взгляд.

– Добрый день, мастер Кайтчин. Как ваша рука? – Пальцы более не подчиняются мне, – пожаловался он, грустно покачав головой. – Но я рад уже и тому, что удалось сохранить руку.

– А как вам здесь живется?

– Эта женщина не слишком мне по душе, – ответил Кайтчин и с сокрушенным вздохом опустился на кровать. – Она пытается помыкать всеми, кто имеет несчастье делить с ней кров. Женщине не следует так вести себя.

«Должно быть, в течение многих лет Кайтчин почти не видел женщин», – подумал я.

Неудивительно, что вдова Гриствуд нагнала на него такого страху. Он слишком долго жил вдали от мира и теперь ощущал себя до крайности неуверенно.

– Вам не придется долго делить с ней кров, мастер Кайтчин, – заверил я и ободряюще улыбнулся. – Я хотел бы кое о чем спросить вас.

В глазах бывшего монастырского библиотекаря мелькнул откровенный испуг.

– Сэр, вы хотите поговорить о греческом огне?

– Да. У меня к вам всего один вопрос.

Плечи его поникли, и, испустив тяжкий вздох, он проронил:

– Слушаю вас.

– Вы знаете, что старое кладбище в монастыре Святого Варфоломея уничтожено?

– Да, в тот день, когда мы с вами встретились, я стал свидетелем этого кощунственного поругания священной земли.

– Мне сказали, что, согласно старинному обычаю, вместе с покойниками, прах которых обретал последний приют на монастырском кладбище, хоронили принадлежавшие им вещи. Что-нибудь такое, что отражало их земные дела и пристрастия. Причем обычай этот распространялся не только на монахов, но и больных, умерших в больнице.

– Да, это правда. Мне много раз приходилось читать молитвы над братьями, отошедшими в мир иной. Вместе с ними в гробы мы неизменно опускали какую-нибудь вещь, которая служила символом их земной жизни. О, этот обычай был исполнен высокого смысла…

Голос старика дрогнул, и на глазах его блеснули слезы.

– Вот я и подумал, может быть, вместе со старым солдатом Сент-Джоном похоронили сосуд с греческим огнем. По-моему, это вполне могло служить символом его жизни.

В глазах Кайтчина мелькнул неподдельный интерес.

– Что ж, сэр, ваше предположение не лишено оснований. Если монахи сочли, что греческий огонь действительно воплощает собой земные деяния старого солдата, они могли положить его в могилу. Никто ведь не мог предугадать, что настанет время, когда Ричард Рич дерзнет осквернить монастырское кладбище, – с горечью добавил он.

– Значит, мне следует заглянуть в могилу Сент-Джона прежде, чем ее раскопают люди Рича, – кивнул я. – Надеюсь, время еще есть. Рич приказал, чтобы ему показывали все любопытные находки, сделанные при раскопках.

– Еще бы, – усмехнулся Кайтчин. – Наверняка в могилах обнаружилось немало ценных вещей.

– Да, – кивнул я и пристально взглянул на старого монаха. – Мастер Кайтчин, меня волнует еще один вопрос. Монахи не случайно прятали бочонок и держали в строжайшей тайне формулу. Они понимали, какие бедствия способен принести греческий огонь.

– Понимали, – веско произнес Кайтчин. – Вспомните девиз.

– «Lupus est homo homini» – «человек человеку волк». Но если монахи сознавали, что греческий гонь способен принести людям одни несчастья, почему они не уничтожили документы и содержимое бочонка? Если бы они это сделали, мы все избежали бы многих неприятностей.

По бледным губам Кайтчина скользнуло подобие улыбки.

– Сэр, вы полагаете, разногласия между церковью и государством начались лишь с той поры, как король воспылал греховным вожделением к нечестивой шлюхе Болейн? Уверяю вас, эти разногласия были всегда.

– Да, это правда.

– Когда Сент-Джон находился в монастырской больнице, в стране шла война между Йорком и Ланкастером. То были смутные, тревожные времена. Думаю, монахи решили сохранить греческий огонь на тот случай, если над их обителью нависнет угроза. Возможно, они рассчитывали, что тот, кому они предоставят столь грозное оружие, обеспечит им безопасность. Нам издавна приходилось быть политиками, сэр. Монахи всегда отличались предусмотрительностью и дальновидностью, – печально изрек Кайтчин.

– А потом пришли Тюдоры и восстановили мир в королевстве, – вновь заговорил он после недолгого молчания. – И о греческом огне забыли. Возможно, намеренно.

– Потому что благодаря Тюдорам жизнь в Англии вошла в спокойную колею, – подхватил я с грустной улыбкой. – Такая вот ирония судьбы.

После разговора с Кайтчином я немного приободрился и к причалу Трех Журавлей, где мне предстояло встретиться с леди Онор, направился в неплохом настроении. Наконец-то мне удалось хоть немного сдвинуть дело с мертвой точки; завтра я вновь отправлюсь в монастырь, придумав какое-нибудь убедительное оправдание для своего визита. Привязывая Предка в конюшне захудалой таверны, я перебирал в голове возможные предлоги. Когда я спустился на пристань, там уже во множестве толпились люди. Высоченные подъемники, благодаря которым пристань получила свое название, четко вырисовывались на фоне голубого неба с легкими перистыми облаками. Они не обещали дождя, но временами закрывали солнце, посылая на землю желанную тень. Тут и там торговцы цветами предлагали свой благоуханный товар. Те, кого пригласил Марчмаунт, собирались в дальнем конце пристани. Ради такого события, как медвежья травля, я оставил дома свою мантию и вырядился в ярко-зеленый камзол, который надевал чрезвычайно редко, и в свои лучшие штаны.

По Темзе сновали бесчисленные лодки и баржи. Некоторые пассажиры, устроившись под разноцветными тентами, играли на лютнях и свирелях, и над водой разносились веселые мелодии. Казалось, весь Лондон высыпал на берег, дабы насладиться легким речным ветерком. Оживленно переговариваясь, гости, собравшиеся на медвежью травлю, ожидали лодок, которые должны были переправить их на другой берег. Я увидал леди Онор, стоявшую у самых ступенек рядом с Марчмаунтом. Сегодня на ней был черный головной убор и желтое платье с широкой юбкой и фижмами. В ответ на какое-то замечание Марчмаунта она улыбнулась, и около ее губ собрались столь хорошо знакомые мне пленительные складочки.

«Как искусно эта женщина умеет скрывать собственные чувства», – подумал я. Взглянув на них, всякий решил бы, что Марчмаунт пользуется самым искренним расположением своей собеседницы.

Оглядев гостей, я узнал некоторых представителей гильдии торговцев шелком, которых видел на званом вечере. Многие из них явились со своими женами. Две камеристки и несколько слуг леди Онор стояли чуть поодаль от нее, вместе с юным Генри, обеспокоенно озиравшимся по сторонам. Вооруженные стражники сдерживали толпу и внимательно выглядывали среди гостей карманных воришек. Леди Онор завидела меня и позвала:

– Мастер Шардлейк! Идите быстрее сюда! Лодка уже подана!

Я принялся торопливо проталкиваться сквозь толпу.

– Прошу прощения, – с поклоном сказал я, оказавшись около леди Онор. – Надеюсь, я не заставил вас ждать.

– Если и заставили, то всего лишь несколько минут, – откликнулась она, сияя приветливой улыбкой.

Марчмаунт сухо поклонился мне и на правах хозяина принялся торопить людей, толпившихся у ступенек пристани.

– Садитесь, садитесь поскорее, леди и джентльмены, пока не начался отлив.

Большая парусная лодка с четырьмя гребцами ожидала пассажиров, покачиваясь на волнах. Легкий ветерок играл с ярким голубым парусом. Собравшиеся не заставили себя долго упрашивать и принялись поспешно рассаживаться по скамьям.

– Вижу, Шардлейк, вам надоела ваша мантия, – заметил Марчмаунт, когда я опустился на скамью напротив него. Сам он был в черной мантии барристера и немилосердно потел.

– Я решил сделать уступку жаре.

– Никто не видел вас в таком ярком платье, – с язвительной улыбкой заявил он. – Откровенно говоря, я с трудом вас узнал.

Я повернулся к юному родственнику леди Онор, который молча сидел рядом со мной.

– Ваше мнение о Лондоне не изменилось к лучшему, мастер Генри?

– После Линкольншира трудно привыкнуть к такому большому городу, – залившись краской, пробормотал юноша. – Здесь так много народу, и все куда-то спешат. У меня от этого голова кружится.

Внезапно лицо его просветлело, и он с гордостью сообщил:

– Правда, вчера я обедал у самого герцога Норфолкского. У него такой великолепный дом! Мне сказали, там часто бывает мистрис Говард, которая вскоре станет королевой.

– Не стоит во всеуслышанье строить столь смелые предположения, – неодобрительно заметил я.

– По-моему, Шардлейк, вы чрезмерно осторожны, – с хохотом воскликнул Марчмаунт. – Ни к чему бояться говорить о том, что известно всем и каждому! Дни Кромвеля сочтены.

– Я слышал, что лорд Кромвель низкого происхождения и к тому же отличается грубыми манерами, – изрек Генри.

– На вашем месте я бы воздержался от подобных замечаний, – отрезал я.

Юноша бросил на меня обиженный и растерянный взгляд. Леди Онор была права, он явно не обладал ни умом, ни характером, ни прочими качествами, необходимыми для того, чтобы проложить своей семье путь при дворе. Я бросил взгляд в носовую часть лодки, где сидела леди Онор. Она неотрывно глядела на воду, и на лице ее застыло задумчивое выражение. Увидав на саутуоркском берегу огромный круг арены, где должна была состояться травля, я подавил вздох. Откровенно говоря, мне всегда было тяжело наблюдать, как огромного испуганного зверя разрывают на части под оглушительный рев толпы.

Я ощутил, что кто-то коснулся моей руки. Марчмаунт перегнулся ко мне, и голова его оказалась так близко, что я ощущал на щеке его горячее дыхание.

– Вам удалось отыскать пропавшие бумаги? – шепотом осведомился он.

– Нет, но я непременно найду их и…

– Надеюсь, вы больше не будете тревожить леди Онор по поводу этих документов. Подобные расспросы тягостны для женщины со столь утонченной душой. Я имею право сказать это, ибо льщу себя надеждой, что после кончины супруга она считает меня своим ближайшим другом и советчиком.

Подавшись назад, я пристально взглянул на Марчмаунта. Он кивнул, сияя от самодовольства. Вспомнив все, что рассказывала леди Онор о его необоснованных притязаниях, я едва сдержался, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Взглянув на Генри Вогена, я заметил, что он смотрит на воду, погрузившись в невеселые размышления. Наклонившись к большому волосатому уху Марчмаунта, я прошептал:

– Я слежу за вами, барристер, по распоряжению лорда Кромвеля. И мне доподлинно известно, что вы обсуждали с леди Онор некоторые вопросы, затрагивающие как ваши личные интересы, так и интересы герцога Норфолкского.

Произнеся эту тираду, я с удовольствием увидал, как Марчмаунт вздрогнул и заморгал от неожиданности.

– Вы не имеете никакого права вторгаться… – начал было он, но, встретившись с моим суровым взглядом, понурил голову.

– Да будет вам известно, барристер, я располагаю самыми широкими правами и полномочиями, – отчеканил я. – А вот право вмешиваться в дела леди Онор, которое вы, по вашим словам, имеете, существует только в вашем воображении.

Признаюсь, собственная грубость немало удивила меня; судя по всему, я перенял у Барака его бесцеремонную манеру общения.

– Наши разговоры с леди Онор носили частный характер, – пролепетал Марчмаунт. – Клянусь, они не имели никакого отношения к пропавшим бумагам.

– Иными словами, вы хотите сказать, что питаете к леди Онор нежные чувства?

– Прошу, не надо об этом, – залившись краской, прошептал Марчмаунт. – Не будем об этом говорить – ради леди Онор, не только ради меня. Это слишком деликатная тема.

В голосе его неожиданно послышалась мольба.

– Леди Онор поведала мне о ваших притязаниях на ее руку с большой неохотой, Марчмаунт, если только это может служить вам утешением, – сообщил я. – Впрочем, так и быть, я пощажу ваши чувства и не буду затрагивать эту щекотливую тему. Не буду я и расспрашивать вас о притязаниях герцога на земли леди Онор.

Глаза Марчмаунта полезли на лоб от изумления.

– Ах да, земли, – с излишней поспешностью подхватил он. – Это частное дело герцога.

Тут лодка слегка ударилась о ступени пристани, так что все пассажиры вздрогнули. Дамы засмеялись, лодочники принялись помогать им высаживаться на берег. Глядя на широкую спину Марчмаунта, я думал о том, что удивление, которое он выразил при упоминании о землях леди Онор, явно было неподдельным. Что, если леди Онор ввела меня в заблуждение и Норфолк вовсе не пылает желанием приобрести ее семейные владения. Тогда он добивается от нее чего-то другого. Я вспомнил, как леди Онор поклялась на Библии, что герцог никогда не заводил с ней разговор о греческом огне; вспомнил я и собственные сомнения относительно ее религиозных чувств.

На пристани было полно народа: в большинстве своем то были простолюдины, желавшие посмотреть на травлю. Какой-то человек в кожаной куртке наступил на широкую юбку леди Онор. Одна из ее камеристок жалобно вскрикнула, и слуга немедленно отшвырнул невежу прочь. Леди Онор испустила страдальческий вздох.

– Не знаю, искупит ли ожидающее нас зрелище тягостную необходимость терпеть всю эту толчею и шум, – проронила она.

Я заметил, что над верхней ее губой выступили бисеринки пота. – Уверяю вас, искупит, леди Онор, – торопливо заверил Марчмаунт. – Сегодня будет затравлен превосходный медведь по имени Магнус, специально доставленный из Германии. Это громадный зверь ростом более шести футов. Вчера он прикончил пятерых собак, а сам остался цел и невредим. Сегодня я непременно поставлю на него шиллинг.

Леди Онор окинула взором многочисленные ряды деревянного амфитеатра. Огромная толпа ожидала у ворот, и до нас доносились возбужденные крики. На арену уже выпустили старых слепых медведей, на которых, заходясь от злобы, наскакивали собаки. Леди Онор снова вздохнула.

– Где же он, великий и несравненный Магнус? – осведомилась она.

Марчмаунт, казалось, не заметил прозвучавших в ее голосе иронических ноток.

– Его выпустят на арену где-то через час, – сообщил он.

– А до той поры мне, пожалуй, нечего здесь делать, – заметила леди Онор. – Боюсь, я не в состоянии целый час выносить этот кошмарный шум. Думаю, вы простите меня, барристер, если я вас оставлю и прогуляюсь по набережной в обществе своих камеристок.

– Как вам будет угодно, – упавшим голосом произнес Марчмаунт.

– Время от времени я буду заглядывать сюда, смотреть, что происходит. Может, кто-нибудь из дам желает ко мне присоединиться?

Леди Онор огляделась вокруг. Одна из купеческих жен, судя по выражению лица, явно была не прочь воспользоваться приглашением, однако, взглянув на своего мужа, отрицательно покачала головой.

– Позвольте мне составить вам компанию, леди Онор, – сказал я, выдвигаясь вперед.

– Сделайте милость, – улыбнулась леди Онор. – Уверена, мы прекрасно проведем время.

— Неужели вы предпочитаете общество дам столь мужественному развлечению, брат Шардлейк? – спросил Марчмаунт, насмешливо покачав головой.

– А почему бы мне не предпочесть общество дам обществу медведей и собак? – ответил я вопросом на вопрос.

– Хорошо сказано! – расхохоталась леди Онор. – Летиция, Дороти, идемте.

Она повернулась и направилась вдоль реки. Я присоединился к ней. Камеристки следовали на несколько шагов позади нас. Шествие замыкали слуги, вооруженные мечами.

Широченная юбка леди Онор касалась моих ног; я ощущал даже каркас из китового уса, растягивающий ткань. При мысли о восхитительных ножках, скрываемых этой юбкой, я невольно покраснел.

Леди Онор состроила досадливую гримасу, когда из амфитеатра донесся новый раскат возбужденного рева.

– И в самом деле, это мужественное развлечение, – насмешливо изрекла она. – Точнее, оно было бы мужественным, если бы вместо собак на арену выпускали мужчин. Например, Уильяма Марчмаунта. Как вы думаете, он сумел бы одержать верх над медведем?

– Вряд ли, – усмехнулся я. – Признаюсь, мне тоже не по душе медвежья травля. Зрелище чужих страданий, пусть даже страданий животного, не доставляет мне ни малейшего удовольствия.

– О, я вовсе не думаю о страданиях медведя. Меня всего лишь раздражает шум и гогот. А вы, судя по вашим словам, относитесь к числу тех пылких реформаторов, которые осуждают любые развлечения.

– О, реформы тут совершенно ни при чем. Я с детства избегал подобных забав.

Мы медленно шли вдоль реки.

– Медведи – это всего лишь дикие косматые звери, и сожалеть о них, по меньшей мере, неразумно, – аставительно изрекла леди Онор. – По-моему, медвежья травля – не лучший повод для того, чтобы проявлять милосердие. Но, откровенно говоря, я боялась потерять сознание. Сегодня так жарко, к тому же там невыносимо пахло кровью. Все-таки хорошо, что мы ушли. Мне показалось, мистрис Квейл хотела к нам присоединиться. Но эта бедная женщина и шагу ступить не смеет без разрешения мужа.

– Да, независимость – это одно из важных преимуществ положения вдовы, – кивнул я.

Леди Онор широко улыбнулась, показав ровные белые зубы.

– О, вижу, вы помните наш недавний разговор. Не скрою, у положения вдовы есть свои хорошие стороны. Представьте себе, я не только успешно веду дела, но и расширяю свои интересы. Например, я приобрела мастерскую, где шьют изысканное шелковое платье. Мне помог Уильям, он превосходно разбирается в вопросах купли-продажи. Впрочем, полагаю, не лучше вашего, – добавила она и улыбнулась вновь.

– Того и гляди, вскоре у меня не будет повода применять собственные знания, – печально сказал я. – Многие мои клиенты отказались от моих услуг.

– С их стороны это до крайности опрометчиво, – ответила леди Онор. – Но какова же причина?

– Мне они не сочли нужным сообщить ее. Я решил сменить тему и спросил:

– Значит, вы нанимаете женщин для шитья?

– Да. Работать с шелком чрезвычайно трудно. К тому же сейчас дамы предпочитают сложные и замысловатые фасоны. В моей мастерской работают шестеро швей, все – бывшие монахини.

– Неужели?

– Именно так. Из монастыря Святой Клары, Святой Елены, а также Клеренвелла. Я слыхала, многие монахини с радостью покинули свои обители. Некоторые так поспешно кинулись в вихрь прежде недоступных удовольствий, что кончили свои дни здесь. – Леди Онор кивнула на темные воды реки. – Но все мои швеи уже немолоды. Воистину, эти создания достойны жалости: они опасаются даже ходить по улицам. И разумеется, они очень рады, что сумели найти работу.

– Но, должно быть, с непривычки бывшим монахиням тяжело целыми днями сидеть за шитьем.

– Не тяжелее, чем целыми днями возносить молитвы. Я думаю, самое главное для этих женщин – сознание того, что им не угрожает нищета. Впрочем, чувство защищенности важно не только для бывших монахинь. У каждого человека должно быть свое место в обществе. Если бы власти обратили на это должное внимание, по улицам городов не слонялись бы люди, лишенные работы и крова. – Леди Онор задумчиво покачала головой. – О, я представляю, как тяжело несчастным, лишившимся пристанища. Нет ничего хуже неуверенности в завтрашнем дне.

Мне впервые пришло в голову, что, несмотря на всю остроту ума и светскую искушенность леди Онор, существуют целые области жизни, о которых она имеет самое отдаленное понятие.

– Я думаю, всякий, кто обладает хотя бы некоторыми способностями, имеет возможность завоевать свое место в жизни, – сказал я.

– Вы правы, Мэтью, но способностями обладает далеко не каждый, – возразила леди Онор.

Услышав из ее уст свое имя, я испытал пронзительное наслаждение.

– Без сомнения, вы обладаете ими в полной мере, но вы – исключение из общего правила, – продолжала она.

– Вы слишком высоко цените мои скромные достоинства, леди Онор, – пробормотал я и отвесил поклон, пытаясь скрыть смущение.

– Вы наделены врожденным благородством, которое невозможно приобрести.

Я вспыхнул.

«Нельзя позволять чувствам одержать верх над разумом», – пронеслось у меня в голове.

Рядом с этой женщиной приходится быть настороже.

– Среди приближенных короля немало новых людей, наделенных выдающимися способностями, – поспешно заметил я. – Кромвель. Ричард Рич.

Произнося последнее имя, я вперился взглядом в лицо леди Онор, наблюдая за ее реакцией. Однако она лишь рассмеялась.

– Рич? Неотесанный мужлан в бархатном камзоле. Вам известно, что его жена – дочь простого бакалейщика?

– Тем не менее сейчас она является владелицей монастыря Святого Варфоломея.

К этому времени мы прошли уже довольно значительное расстояние. Теснившиеся вдоль набережной дома расступились, за ними начиналась пустошь. Леди Онор бросила взгляд за реку на громаду дворца Брайдвелл. Ее камеристки и слуги, идущие в десяти шагах от нас, остановились, заметив, что остановилась хозяйка. Туча, набежавшая на солнце, на несколько мгновений подарила желанный отдых от его палящих лучей.

– Мэтью, я надеюсь, что у меня не будет никаких неприятностей с лордом Кромвелем, – произнесла леди Онор, пристально глядя на меня. – Мысль о том, что я могу навлечь на себя его гнев, не дает мне покоя. Вы уже говорили с ним?

– Да, и я сообщил ему все, что узнал о вас. Должен сказать, он говорил о вас с восторгом.

Во взгляде леди Онор мелькнуло откровенное облегчение.

– Да, мои званые вечера пользуются успехом. Лорд Кромвель, и герцог Норфолк, и многие другие – все они любят бывать у меня. Но сейчас такие времена, когда каждый из сильных мира сего хочет заручиться поддержкой. Поэтому всякий из моих могущественных гостей опасается, что мои симпатии принадлежат его противнику. Откровенно говоря, они не принадлежат никому, – со смехом заявила она. – Конечно, герцог был бы не слишком доволен, узнай он только, что я служила посредницей, передавшей лорду Кромвелю некие таинственные документы. Вы видите сами, я попала в ловушку, – добавила она с грустной улыбкой. – И все благодаря тщеславному желанию собрать за своим столом избранное общество.

– Тот, кто оказался вовлеченным в игры сильных мира сего, неминуемо подвергает себя опасности, – заметил я. – Порой мне хочется оставить службу, удалиться в деревню и заняться земледелием.

– Я тоже часто думаю о том, чтобы уехать в Линкольншир, в наше семейное поместье, – подхватила леди Онор. – Хотя, в отличие от своего юного племянника, я очень привязана к Лондону. Впрочем, наверняка граф пожелает, чтобы я оставалась в городе, пока расследование не будет окончено.

– Полагаю, вы правы, миледи, – кивнул я и после недолгого колебания добавил: – В лодке по пути сюда я имел случай побеседовать с барристером Марчмаунтом.

– Да, я видела, как вы шептались, едва не соприкасаясь головами. – Взгляд ее внезапно стал острым и колючим. – Я догадываюсь, вы проверяли, насколько мои слова соответствуют истине?

– Такова моя обязанность, миледи. Надеюсь, вы меня поймете.

Лицо леди Онор залилось румянцем.

– А я-то надеялась, что сегодня мы наконец отдохнем и забудем о делах.

– О, леди Онор, вы прекрасно понимаете, что, пока идет дознание, отдых для меня невозможен.

Леди Онор досадливо поджала губы.

– Вот как? Значит, мне нечего надеяться на легкий и приятный разговор с умным и образованным собеседником, даже после того, как я ответила на все его вопросы?

– Увы, у меня возникли новые вопросы, – ответил я, твердо решив не поддаваться ни на одну из ее уловок. – Сегодня, когда я сказал Марчмаунту о том, что герцог Норфолк жаждет приобрести ваши земли, он не сумел скрыть удивления. У меня возникло подозрение, что тогда, на званом вечере, они с герцогом обсуждали нечто совсем другое. Скажите, какой еще услуги может добиваться от вас герцог?

– Неужели мне никогда не обрести покоя, – едва слышно произнесла леди Онор.

Она на мгновение опустила ресницы, а когда глаза ее вновь встретились с моими, в них полыхал гнев.

– Мэтью, я поклялась на Библии, что Норфолк никогда не расспрашивал меня о греческом огне. Клятва моя была правдива и искренна – вот и все, что я могу вам сказать. И то, что герцог хочет завладеть моими землями, – тоже чистая правда. Все это началось давным-давно.

– Что именно?

– Проблемы, которые год от года все труднее разрешить. Впрочем, это наше семейное дело, оно не имеет к вам и вашему дознанию ни малейшего отношения. Поверьте, разговор Уильяма и герцога никоим образом не связан с вашими злополучными документами и формулами.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена, – с тяжелым вздохом проронила леди Онор. – Больше я ничего не могу вам рассказать, Мэтью. Если вы мне не верите, сообщите Кромвелю, что я пыталась ввести вас в заблуждение, – добавила она, вскинув руку. – Пусть он вызовет меня на допрос, ему я повторю то же самое. В сокровенные области частной жизни не дозволено вторгаться никому.

– Времена, когда частная жизнь аристократических семей была окутана ореолом тайны, миновали, миледи, – возразил я. – Кстати, именно семейные разногласия привели к войне между Ланкастером и Йорком.

Она обратила ко мне лицо, внезапно ставшее усталым.

– Да, а теперь, когда война осталась позади, вся власть принадлежит дому Тюдоров. Только, согласитесь, немного странно, что ныне король является главой Церкви и решает, каким образом его подданные должны молиться Богу. Особенно если учесть, что государственную политику определяет столь греховное чувство, как переменчивая плотская страсть.

Несмотря на то что леди Онор говорила совсем тихо, я испуганно оглянулся назад, дабы удостовериться, что слуги не слышали ее слов. Она заметила это и добавила с грустной улыбкой:

– Слуги повсюду сопровождают меня с первых дней жизни. И я с детства научилась в нужные моменты понижать голос.

– Тем не менее, леди Онор, наш разговор становится слишком опасным.

– Я всего лишь повторила то, о чем говорит весь город. Но вы правы, сейчас такие времена, что осторожность не будет лишней.

Некоторое время мы шли молча.

– Постоянная близость слуг иногда очень надоедает, – неожиданно призналась леди Онор. – Мне частенько хочется отослать их прочь. Помню, однажды, когда я была маленькой девочкой, мы с матерью поднялись на крышу нашего дома. Она указала на леса и поля, расстилавшиеся до самого горизонта, и сказала: «Все это наше, Онор. Насколько хватает глаз, ты видишь наши земли. Они тянутся до самого Ноттингема». То был весенний день, солнечный и ветреный, мы с матерью стояли на плоской крыше, и она крепко держала меня за руку. Ее камеристки и мои гувернантки остались в стороне, и ветер развевал широкие подолы их платьев. В какое-то мгновение мне отчаянно захотелось взлететь подобно птице, воспарить в небо над этими полями и лесами, – она грустно покачала головой, – но все мы обречены ходить по земле, не так ли? Свобода, которой обладают птицы, недоступна нам. У нас слишком много обязанностей. Что касается меня, то главные мои обязанности связаны с моей семьей.

– Леди Онор, мне очень жаль, что я вынужден вновь проявить настойчивость, но…

– Довольно, Мэтью. Я устала.

– Возможно, нам следует вернуться на травлю.

– Нет, у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Быть может, вы будете столь любезны и проводите меня до ближайшей пристани? Я пошлю назад кого-нибудь из слуг, попрошу передать Уильяму, что мне сделалось дурно.

Тут солнце вновь выглянуло из-за тучи и зажгло темные воды Темзы множеством золотистых искр, вынудив леди Онор на мгновение зажмуриться.

Неспешным шагом мы продолжили нашу прогулку. Я чувствовал себя отпетым невежей, попирающим все правила учтивости. Но, увы, докучливость моя была вынужденной. Прежде всего мне следовало выполнять свой долг, а не оберегать чьи-либо чувства, будь то чувства леди Онор или мои собственные. По реке, двигаясь по направлению к Уайтхоллу, прошла огромная баржа, груженная строительными материалами. На мгновение я представил себе, что она вспыхнула, как свеча, и вода вокруг тоже охвачена пламенем.

– Полагаю, моя преданность семейным интересам кажется вам проявлением ограниченности, – прервала мои невеселые размышления леди Онор.

– Ничуть. Преданность семье всегда вызывала во мне уважение.

– В прежние времена, когда земли принадлежали старинной аристократии, в стране было больше порядка. Теперь, когда они перешли к новым владельцам, поля превратились в пастбища, и тысячи крестьян оказались выброшенными на большую дорогу. Не зря говорят, что овцы съели людей.

– Да, превращение полей в пастбища – это великое зло. Но, думаю, вы не будете отрицать, что нынешние времена дают простолюдинам возможность изменить свое положение к лучшему, и в этом их важное преимущество.

По губам леди Онор скользнула улыбка.

– Уверена, Мэтью, вы считаете меня совершенно неискушенной во многих вопросах, – сказала она, и я в очередной раз поразился ее проницательности.

– Однако, осмелюсь заметить, вы и сами порой бываете наивным, – продолжала она. – Думаю, вам и в голову не приходило, что на каждого человека, который, прибыв в город, преуспел в своих начинаниях, приходятся сотни умерших от голода в сточных канавах.

– Согласен, необходимо принять меры, которые обеспечили бы всеобщее благоденствие.

– Такие меры никогда не будут приняты. Законники и купцы, заседающие в парламенте, заботятся лишь о собственном благополучии. Как и все новые люди, появлению которых вы так радуетесь.

– Леди Онор, должен признать, я давно уже не встречал женщины, которая могла бы сравниться с вами по остроте ума и широте взглядов, – произнес я и чуть погодя добавил: – По крайней мере, последние шесть лет я ни разу не наслаждался общением с женщиной на равных.

– Вижу, вы не ожидали от женщины подобных умозаключений, – с улыбкой заметила она. – Мне кажется, Мэтью, мы с вами по-разному представляем разумное устройство общества. Но это не беда. Разногласия лишь придают вкус беседе. Кстати, я счастлива узнать, что вы и прежде были знакомы с женщинами, способными поддерживать разговор не только о стряпне и рукоделии.

– Я знал лишь одну такую женщину, – проронил я и коснулся своего траурного кольца. – Я хотел жениться на ней, но она умерла.

– Мне очень жаль, – сочувственно откликнулась леди Онор. – Я знаю, что это такое – потерять любимого человека. Это кольцо вы носите в память о ней?

– Да. Хотя, откровенно говоря, я не имею на это права. Незадолго до своей смерти Кейт обручилась с другим, – сказал я, сам удивляясь тому, что леди Онор вынудила меня к столь откровенным признаниям.

– Это вдвойне печально. Но почему вы не проявили настойчивости, добиваясь ее руки?

Прямота, с которой был сделан этот вопрос, нисколько не соответствовала правилам хорошего тона, но меня это мало заботило.

– Я боялся. Боялся, что Кейт меня отвергнет.

– Из-за… из-за вашего телосложения?

Даже леди Онор мгновение поколебалась, подбирая нужное слово.

– Да.

Я отвернулся и уставился на реку.

– С вашей стороны было чрезвычайно глупо придавать этому такое значение, Мэтью. Вы напрасно упустили возможность соединиться с любимой женщиной.

– Может быть, вы и правы.

Я посторонился, пропуская молодую пару, за которой бежала крохотная собачка. Слова леди Онор согрели мне сердце, однако я вновь приказал себе быть осмотрительным.

– Неужели вы думаете, что всех женщин привлекают в мужчинах исключительно гордая осанка и стройные ноги?

– Так или иначе, приятная внешность еще никому не приносила вреда, – пробормотал я.

– От внешних достоинств мало проку, если они сочетаются с грубостью нрава и скудоумием. Муж мой был на двадцать лет старше меня, однако это не помешало нашему браку быть счастливым. Очень счастливым.

– Пожалуй, мне стоит снять это кольцо, – заметил я. – Признаюсь, сейчас я очень редко вспоминаю о Кейт.

– Воспоминания могут превратиться в путы, – произнесла она, пристально глядя на меня. – После смерти Харкурта я пообещала себе, что не стану жить воспоминаниями. Его бы это ничуть не обрадовало.

Мы подошли к пристани Бардж-хаус. Несколько лодок ожидало пассажиров.

– Думаю, мы переправимся через реку здесь, – предложил я. – Я оставил лошадь неподалеку от причала Трех Журавлей, и мы можем причалить именно там.

– Отлично. Подождите минуту, я лишь прикажу Полу вернуться к арене и передать, что я отправилась домой. Иначе Уильям Марчмаунт решит, что меня похитили.

С этими словами леди Онор подошла к своим слугам и камеристкам.

Обернувшись, я увидал Сабину и Эйвис Уэнтворт, стоявших на дорожке. На девушках были яркие летние платья, глаза их странно блестели, без сомнения, под действием белладонны. Между сестрами темнела приземистая фигура их бабушки, по-прежнему облаченной в глубокий траур. Девушки словно приросли к месту, не сводя с меня испуганных глаз. Их напряженная неподвижность производила удручающее впечатление. – Что вы встали, девочки? – раздался резкий голос старухи.

В ярком дневном свете лицо ее, с затуманенными бельмами глазницами, до крайности напоминало череп, обтянутый истончившейся пергаментной кожей.

– Здесь мастер Шардлейк, бабушка, – растерянно пробормотала Сабина.

Я поспешно поклонился. Старуха на минуту замерла, словно принюхиваясь к воздуху. Потом лицо ее приняло суровое выражение.

– Я надеюсь, сэр, вы сообщите мне, что наконец изобличили преступницу, – изрекла она. – Вы видите, я до сих пор ношу траур по своему убитому внуку. И я не сниму его, пока правосудие не свершится над той, что стала причиной его смерти.

Старуха говорила спокойно и размеренно, вперившись взглядом в пустоту. Леди Онор, вновь подойдя ко мне, вопросительно посмотрела на дам семейства Уэнтворт. Меж тем один из ее слуг торопливо зашагал по направлению к арене, где проходила медвежья травля.

– Простите, мистрис Уэнтворт, но мне придется вас оставить. Здесь со мной леди, и я должен ее сопровождать.

– Леди? С каких это пор горбатые крючкотворы стали разгуливать в обществе леди? – проскрежетала старуха.

– Вряд ли вам стоит высмеивать чужие недостатки, сударыня, – резко сказала леди Онор, – ваша наружность отнюдь не радует взор.

Мистрис Уэнтворт незамедлительно повернула голову на незнакомый голос.

– Мое уродство пришло ко мне с возрастом, – отрезала она. – Может, сейчас вы красивы, но с годами не избежите подобной участи. А ваш гнусный крючкотвор родился на свет горбатым. Так Господь помечает тех, чья душа исполнена зла.

– Пожалуй, за такие кощунственные речи старую ведьму стоит утопить, – с негодованием произнесла леди Онор, обращаясь ко мне.

Старуха лишь надменно улыбнулась.

– Идемте, девочки, – проскрежетала она.

Внучки, склонив головы, послушно взяли бабушку под руки, однако я заметил, как на лице старшей из сестер мелькнула легкая тень улыбки.

– Что это за старая карга? – спросила леди Онор. – Она словно вышла из ночного кошмара.

– Это матушка сэра Эдвина Уэнтворта.

– Вот как. Значит, юные девушки – его дочери.

– Спасибо за то, что пришли мне на выручку. Впрочем, в этом не было нужды. Люди частенько напоминают мне о моем изъяне, и я уже привык к этому.

– Да, люди не боятся причинять боль своим ближним.

Судя по выражению лица леди Онор, она была по-настоящему расстроена. Нахмурившись, она подобрала юбки и принялась спускаться по ступенькам к реке.

В лодке камеристки, усевшись по обеим сторонам от своей хозяйки, беспрестанно поглядывали на меня из-под опущенных ресниц. Дабы не встречаться с их любопытными взглядами, я сидел потупившись. Начался отлив, и над рекой носился неприятный запах ила и гниющих отбросов, полоса которых обнажилась у берегов.

Леди Онор обернулась к одной из своих камеристок, которая опустила руку в воду.

– Осторожнее, Летиция, в воде полно всякой гадости.

Девушка, приглушенно вскрикнув, тут же подняла руку. Леди Онор покачала головой, словно бы осуждая подобную беспечность. Вспомнив ее недавние слова о том, что постоянное общество слуг изрядно ей надоело, я усомнился в искренности подобных сетований.«Пожалуй, тот, кого на протяжении всей жизни неизменно сопровождает почетный эскорт, ощущает себя чем-то вроде земного божества, – подумал я. – Неудивительно, что у леди Онор так сильно развита фамильная гордость».

Лодка ткнулась носом в полосу ила у причала Трех Журавлей. Леди Онор вскинула бровь и устало улыбнулась.

– Вот мы и приехали. Точнее, вы приехали, Мэтью. А я на этой же лодке доберусь до пристани Куинхит, а оттуда отправлюсь домой. – Она помолчала несколько мгновений. – Надеюсь, вы посетите меня в самом ближайшем будущем. Расскажете мне о том, как отнесся к моим признаниям лорд Кромвель.

– Я почту за честь нанести вам визит, леди Онор. Несомненно, леди Онор прекрасно понимала, что я должен проникнуть в тайну, связавшую ее и герцога; но столь же несомненно было и то, что она решила воздержаться от дальнейших откровенностей. Я неловко вылез из лодки и поклонился на прощание. Через широкую полосу ила были переброшены доски. Осторожно ступая, я перебрался по ним на ступеньки спуска. К тому времени, как я схватился за перила и смог обернуться без риска упасть, лодка уже далеко отошла от берега. Я поднялся наверх и направился к таверне, где оставил Предка.

Я чувствовал, что стал участником какой-то запутанной игры, которую вели меж собой леди Онор и Норфолк. Правила этой игры были мне неизвестны, и это грозило новыми осложнениями. И все же воспоминание о том, как искренне возмутилась миледи, когда старая ведьма Уэнтворт напустилась на меня с руганью, приятно грело душу. Если бы не завеса загадок и недосказанностей, отделявшая меня от этой женщины, я мог бы с полным правом признать, что не знаю более пленительной собеседницы. Все эти мысли и соображения не давали мне покоя по пути домой.

Наконец я оказался на Канцлер-лейн. Едва войдя в холл, я повстречал Барака, спускавшегося с лестницы.

– Вы вернулись раньше, чем я ожидал, – выпалил он. – Слава богу! Удерживать ее дальше я не в состоянии.

– О ком вы говорите?

Он не ответил, но повернулся и направился в гостиную. Мне оставалось лишь последовать за ним. Там, неловко пристроившись на жестком стуле, сидела мадам Неллер; позорное клеймо казалось особенно заметным на ее бледной щеке.

– Бэтшеба Грин вернулась, – сообщил Барак. Я взглянул на мадам. Она кивнула в знак подтверждения.

– Она вернулась вчера вместе с братом, – пробормотала она. – Больше им некуда было деться. Они скрывались у каких-то друзей, но два дня назад рябой их выследил, и им пришлось бежать. Я позволила им остаться, и сейчас они в Саутуорке. – Хозяйка борделя вперила в меня требовательный взгляд. – Вы обещали мне две золотые монеты, если я сообщу о возвращении Бэтшебы.

– Вы непременно их получите, – заверил я. Мадам Неллер по-прежнему сверлила меня глазами.

– Я сказала Бэтшебе, что им с братом стоит с вами поговорить. Втолковала, что другого выхода нет. Только в своем доме я вам встречаться не позволю. Ваш прошлый визит обернулся для меня кучей неприятностей. Я едва не потеряла свое заведение. А оно стоит куда дороже, чем две золотые монеты, – многозначительно добавила она:

Я потянулся к кошельку, но Барак предостерегающе вскинул руку.

– Заплатить вы всегда успеете. Мадам, если вы не пустите нас к себе, где же мы встретимся с Бэтшебой?

По лицу мадам Неллер скользнула уже знакомая мне безрадостная косая улыбка.

– Бэтшеба и ее брат будут ждать вас в доме Майкла Гриствуда, на Вулф-лейн в Куинхите, – сообщила она. – Вдова Майкла куда-то уехала, так что дом стоит пустой.

– Откуда вам это известно?

– Мне сказала Бэтшеба. Несколько дней назад Джордж Грин тайком проник в дом. Бэтшеба давно уже упрашивала его сделать это. Она была уверена, что в доме по-прежнему лежит то, из-за чего убили Майкла.

– И что же это, по ее мнению? – насторожился я. – Какие-нибудь документы?

– Об этом я ничего не знаю и не желаю знать. – Она пожала плечами. – Мне известно лишь, что Джордж дважды забирался в дом через окно. Там не было ни одной живой души. Не думаю, что ему удалось отыскать то, о чем говорила Бэтшеба.

– Хорошо же ваш сторож несет свою службу, – заметил я, повернувшись к Бараку. – Или его оттуда убрали?

– Нет, он по-прежнему там. Лорд Кромвель считает необходимым продолжать слежку за домом. Ну, когда милорд узнает о том, что в дом влезли под носом у сторожа, бедному олуху мало не покажется. Послушайте, если Грин искал какие-то бумаги, значит, Майкл рассказывал Бэтшебе о формуле.

– Похоже, что так.

Мадам Неллер поправила свой огненно-рыжий парик.

– Они будут ждать вас там сегодня вечером, после наступления темноты, – сказала она. – И не вздумайте захватить с собой кого-нибудь еще. Джордж будет за вами следить, и если он увидит, что вас много, они с сестрой сразу убегут.

– Какая боязливая парочка , – пробурчал Барак. – Только и знают, что бегать.

Мадам Неллер пожала плечами и вновь многозначительно взглянула на меня. Я протянул ей две золотые монеты. Она попробовала их на зуб и опустила в карман платья.

– Передайте им, что мы непременно явимся, – сказал я.

Женщина кивнула, подняла со стула свое тучное тело и, не удостоив нас более ни словом, вышла из комнаты. Дверь осталась открытой, и я видел, как мадам важно шествует через холл. Джоан, которая устилала пол свежими циновками, бросила на содержательницу борделя исполненный презрения взгляд.

Заметив это, Барак расхохотался.

– Бедная Джоан. Она ведь не знает, с какой целью подобная особа нанесла вам визит. Пожалуй, если расследование затянется, вы лишитесь экономки.

– Если расследование затянется, я лишусь не только экономки, – с горечью произнес я. – Мы оба лишимся слишком многого, Барак.

ГЛАВА 31

Мы с Бараком сидели в пивной на углу Вулф-лейн, почти напротив дома Гриствудов. То было заведение самого низкого пошиба, где потрепанные посетители за грязными столами играли в карты или просто болтали. Деревянные кружки с пивом подавала девица весьма неопрятного вида. Барак, устроившись напротив меня, не сводил глаз с открытой двери пивной. На улице сгущались сумерки.

– Может, уже пора? – осведомился я. – Слишком рано, – возразил Барак. – Неллерша сказала, пташки прилетят после наступления темноты. Мы можем спугнуть их, если поспешим.

Я послушно опустился на скамью. Несмотря на усталость и боль в спине, я ощущал своеобразное воодушевление. Бесспорно, Бэтшеба знала гораздо больше, чем сообщила во время нашего короткого разговора в борделе. И теперь наконец у нас появился шанс вытянуть из нее сведения, которые могли направить наше расследование по правильному пути. Я отхлебнул скверного, разбавленного водой пива. Барак меж тем наблюдал за четырьмя игроками, бросавшими кости за дальним столом.

– Бьюсь об заклад, кости у них налиты свинцом, – прошептал он, наклонившись ко мне. – Видите вон того молодого парня с унылым лицом? Судя по запыленному платью, он недавно прибыл в город. А эти молодчики задумали его одурачить.

– Город знает множество способов одурачивать людей, – пожал я плечами. – Поэтому быть горожанином не слишком лестно. В деревнях люди куда честнее.

– Вы так думаете? – с откровенным удивлением взглянул на меня Барак. – За всю свою жизнь я ни разу не был в деревне. И, откровенно говоря, все деревенские жители, которых мне доводилось встречать, казались мне полными тупицами.

– В отличие от вас, я хорошо знаком с деревенской жизнью. У моего отца ферма неподалеку от Личфилда. Уверяю вас, деревенские жители отнюдь не тупицы. В некоторых вопросах они наивны, это правда, но далеко не глупы.

– Глядите только, он уже тянется за кошельком, болван тупоголовый. – Барак осуждающе покачал головой и вновь наклонился ко мне. – Вы собираетесь завтра встретиться с Марчмаунтом? И выяснить наконец, что связывает герцога с леди Онор?

– Да, обязательно. Завтра я первым делом отправлюсь в Линкольнс-Инн.

Я рассказал Бараку о новых загадках, которые породил мой разговор с барристером во время переправы через реку. Говорить об этом у меня не было большого желания. Однако я понимал: когда дело касается леди Онор, я не могу быть беспристрастен. Поэтому узнать постороннее, более трезвое мнение будет не лишним. Выслушав меня, Барак повторил, что я должен во что бы то ни стало выяснить у Марчмаунта, какие дела ведут меж собой леди Онор и герцог Норфолкский. Я согласился, хотя мысль о том, что придется вновь обсуждать с Марчмаунтом частную жизнь леди Онор, была мне отвратительна. – Возможно, завтра я узнаю наконец какие-нибудь новости от Билкнэпа, – добавил я, вспомнив, что этот пройдоха до сих пор так и не дал о себе знать. Вчера я получил лишь записку от Гая, где говорилось, что он наконец вернулся и ждет меня в любое время.

Взглянув на стол, где сидели игроки в кости, я заметил, что они убеждают свою жертву повторить игру. Судя по произношению, молодой человек, подобно Джозефу, прибыл из Эссекса. Воспоминание об обезумевшем от горя Джозефе и о чахнувшей в тюрьме Элизабет заставило мое сердце болезненно сжаться.

– Завтра мы обязательно должны выяснить, что скрывается на дне колодца, — прошептал я, нагнувшись к Бараку.

– Да, неплохо бы, – нахмурившись, кивнул он. – Но эти проклятые собаки могут сорвать все наши планы. Надо все хорошенько продумать, чтобы на этот раз не пришлось уносить ноги, так ничего толком и не узнав.

– Барак, я очень признателен вам за то, что вы согласились участвовать в такой рискованной авантюре.

– Кстати, я слышал, что анабаптисты, которых собирались сжечь, раскаялись, – никак не ответив на мою благодарность, сообщил Барак. – По крайней мере, так говорили на улицах.

– Люди, наверное, разочарованы, что лишатся столь впечатляющего зрелища?

– Некоторые разочарованы, это верно. Но, думаю, в большинстве своем люди не слишком любят смотреть на огненную казнь.

– Огненная казнь всегда внушала мне ужас, – признался я. – Когда я только прибыл в Лондон, все были увлечены церковными реформами. Обновление церкви поддерживал даже Томас Мор. А потом стали появляться запрещенные лютеранские книги, а Мора сделали лорд-канцлером, и на площадях запылали живые костры. Мор был убежденным поборником огненной казни, считал ее лучшим средством борьбы с ересью. К тому же, по его мнению, это поучительное зрелище пробуждало в людских душах благоговейный ужас. В этом он, без сомнения, был прав. И вскоре среди жителей этого города почти не осталось таких, кто хоть раз не присутствовал бы при сожжении человека заживо. Тот, кто пренебрегал этим душеспасительным развлечением, мог навлечь на себя нерасположение властей.

– Я почти ничего не помню о дореформенных временах, я был тогда ребенком, – заметил Барак. – Все, что осталось в моей памяти, – это запах дерьма, который распространял мой отец, – добавил он с невеселой усмешкой. – Запах этот проникал повсюду, так что делать уроки я убегал на чердак. Бедный мой старый папаша, ему так ни разу и не удалось погладить меня по голове.

– Вы ведь учились в школе монастыря Святого Павла?

– Да. Должен признать, старые монахи учили нас совсем неплохо. Но, конечно, жили они в свое удовольствие.

– О том, как жили монахи, я знаю не понаслышке. Я тоже ходил в монастырскую школу.

– Пару лет назад я видел, как один из моих старых учителей просит милостыню на улице, – задумчиво покачав головой, сказал Барак. – Он был в изодранных лохмотьях и, кажется, почти лишился рассудка. Смотреть на него было жутко. Да, далеко не все монахи, лишившись своего пристанища, сумели найти место в этом мире.

Он вперил в меня пронзительный взгляд и спросил:

– Скажите, а что происходит в нашем королевстве сейчас? Вы это понимаете?

– Нет, это выше моего разумения, – покачал я головой. – Я понимаю лишь одно – бесконечные перемены в церковной жизни, которые происходили в течение последних десяти лет, у многих людей подорвали веру.

Мне вновь вспомнилась леди Онор и возникшие у меня подозрения по поводу ее безверия.

– Признаюсь, я никогда не был особенно крепок в вере, – сказал Барак.

– А я был. Но с каждым днем вера моя все слабеет.

– Лорд Кромвель верует в Господа, – заметил Барак, расправив свои широкие плечи. – И он хотел бы помочь бедным. Но, похоже, планы его никогда не осуществятся, потому что их невозможно примирить с желаниями короля и устремлениями парламента.

– Странно. Не далее как сегодня днем леди Онор сказала мне почти то же самое.

Я бросил на Барака изучающий взгляд. Мой помощник повернулся ко мне дотоле неизвестной стороной. Выяснилось, что он не чужд серьезным размышлениям и, подобно многим жителям Англии времен короля Генриха, ощущает неуверенность в завтрашнем дне.

Барак кивнул на дверь.

– Думаю, нам пора идти.

Он встал и поправил меч, висевший на поясе. Вслед за ним я вышел в ночной сумрак.

Вечерний звон уже смолк, и на улице было пустынно. В горячем неподвижном воздухе не ощущалось ни малейшего ветерка. В некоторых окнах горели свечи, но дом Гриствудов был погружен в полную темноту. Перекошенный силуэт его, вырисовывавшийся в свете луны, казался мрачным и зловещим. Барак сделал мне знак остановиться на противоположной стороне улицы.

– Пусть эти олухи увидят, что мы одни, – прошептал он.

Я посмотрел на окна, плотно закрытые ставнями. Мысль о том, что сквозь щели в ставнях на нас смотрят Бэтшеба и ее братец, заставила меня поежиться.

– А где сторож? – спросил я.

– Понятия не имею. Сколько я ни высматривал, его нигде не видать. Видно, куда-нибудь смылся. С этим народом нужен глаз да глаз, иначе от них не добьешься толку. Ленивые болваны.

– А что, если это ловушка? Очень может быть, в доме притаилась целая шайка лодочников, приятелей Джорджа Грина. Мы войдем, и они на нас набросятся.

– На что мы им сдались? К тому же братец Бэтшебы вряд ли имел возможность собрать своих приятелей. Ведь им с сестрой приходилось прятаться, перебираться с места на место. Думаю, они понимают, что у них остался один разумный выход – открыться нам.

Как и всегда в минуты опасности, глаза Барака возбужденно блестели, лицо приняло сосредоточенное и серьезное выражение.

– Идем, – скомандовал он.

Барак быстро пересек улицу и тихонько постучал. Стоило ему прикоснуться к двери, как она приоткрылась, так что Джек даже отскочил от неожиданности. Я заметил, что новый, весьма ненадежный замок сломан. Барак тихонько присвистнул.

– Какова наглость! – пробормотал он. – И куда только сторож смотрел?

Со сжавшимся сердцем я вглядывался в густую темноту за полуоткрытой дверью.

– Мадам Неллер сказала, что Джордж Грин пробрался в дом через окно, – напомнил я шепотом.

– Да, – кивнул Барак и, решительно прикусив губу, распахнул дверь настежь.

– Эй! – крикнул он приглушенным голосом. – Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. – Не нравится мне все это, – пробормотал себе под нос Барак. – Похоже, кто-то нас опять опередил.

Держа наготове меч, он осторожно переступил через порог. Я последовал за ним. В холле стояла кромешная тьма, но я помнил, что две двери, в гостиную и кухню, и лестница должны быть впереди. Где-то мерно капала вода. Барак извлек из кармана коробку с трутом и вручил мне две свечи.

– Зажжем-ка свет и посмотрим, что здесь творится, – пробормотал он и принялся высекать искру. Я по-прежнему вглядывался в темноту. Вода продолжала капать.

Наконец Бараку удалось высечь искру и зажечь свечи. В тусклом желтом свете мы смогли оглядеть холл, пыльные выцветшие гобелены на стенах, потертые циновки на полу, крутую лестницу, ведущую на второй этаж.

– Идем в кухню, – распорядился Барак и распахнул одну из дверей.

Кухонный стол был покрыт катышками мышиного помета.

– Поглядите-ка, – прошептал Барак и опустил свечу ниже.

Проследив за его взглядом, я увидел на пыльном полу множество следов разного размера.

– Тут было по крайней мере три человека, – выдохнул я. – Говорю вам, это ловушка.

Беспокойно озираясь по сторонам, я сжимал рукоять кинжала и корил себя за то, что не захватил меч.

– Сюда! – раздался приглушенный зов Барака. Он распахнул ставни и смотрел в заброшенный двор. Калитка была распахнута настежь, а у стены темнело нечто, на первый взгляд напоминающее бесформенную кучу тряпья.

– Это человек, – пробормотал я, как следует всмотревшись.

– Похоже, это сторож! Идем!

Дверь, ведущая во двор, подобно входной, была взломана. Выбравшись из дома, я вздохнул с облегчением: теперь мы, по крайней мере, могли беспрепятственно выскочить на улицу и спастись от злоумышленников бегством. Бросив настороженный взгляд на закрытые ставнями окна дома, я последовал за Бараком, который уже склонился над неподвижной фигурой.

В какой-то момент у меня мелькнула надежда, что сторож просто-напросто напился и заснул. Увы, в следующее мгновение я убедился, что на голове у него зияет огромная рана, сквозь которую просвечивают мозги. Барак выпрямился, сжимая пальцами свой талисман. Впервые за все время нашего знакомства лицо его выражало откровенный испуг.

– Вы правы, – едва слышно проронил он. – Это ловушка. Надо уносить отсюда ноги.

Тут из дома донесся звук. Никогда прежде мне не доводилось слышать ничего столь же ужасного. Начавшись как душераздирающий стон, звук этот перерос в пронзительный вопль, исполненный отчаяния и муки.

– Это кричит женщина, – прошептал я. Барак кивнул, озираясь по сторонам.

– Что будем делать? – спросил он.

Я разрывался между желанием бежать прочь из этого опасного места и сознанием того, что наш долг – прийти на помощь женщине, испытывающей невыносимые страдания.

– Наверное, это Бэтшеба, – сказал я. Барак поглядел на ставни.

– Может, она нарочно кричит, как будто раненая, чтобы заманить нас внутрь, – предположил он.

– Похоже, она не притворяется, – возразил я. – Мы должны посмотреть, что с ней.

Барак набрал в грудь побольше воздуху и вытащил из ножен меч.

Мы пересекли кухню и вновь оказались в холле. Старый обветшалый дом, казалось, замер. Лишь где-то вдали раздавалась мерное капанье.

– Капает где-то наверху, – прошептал я. – Господи боже, что это?

Я в ужасе отскочил, заметив, как четыре юркие тени стремительно скользнули вдоль стены и скрылись в дверях.

– Крысы, – пояснил Барак с хриплым смехом.

– А почему они бегут?

Тут душераздирающий стон повторился. На этот раз вопль перешел в прерывистые всхлипывания. Я поднял взгляд на тонувшую в темноте лестницу.

– Она там, в лаборатории Сепултуса.

Джек решительно сомкнул челюсти и, сжимая в руке меч, принялся подниматься по лестнице. Я медленно следовал за ним. В неровном свете свечи, которую держал Барак, наши тени, колеблющиеся на стене, принимали причудливые и пугающие очертания.

Дверь в лабораторию была полуоткрыта. Барак распахнул ее настежь, опасаясь, что за ней может притаиться злоумышленник. Однако в комнате стояла тишина, лишь мерное капанье стало более громким и отчетливым. Барак вошел, я за ним. В нос ударил отвратительный запах.

– О боже, – потрясенно прошептал Барак. – Господи милостивый!

В комнате по-прежнему не было никакой мебели, за исключением огромного стола. На этом столе лежал юный Джордж Грин. Широко открытые неподвижные глаза его поблескивали в свете свечей. Горло было перерезано; стол залит темной кровью, которая медленно и равномерно капала на пол. К телу брата, рыдая, припала Бэтшеба; платье ее было разорвано и насквозь промокло от крови.

Барак первым стряхнул с себя оцепенение. Он подошел к девушке, которая, увидев его, тихонько вскрикнула и содрогнулась.

– Не бойтесь, – произнес Джек, наклонившись к ней. – Мы не причиним вам вреда. Кто это сделал?

Бэтшеба попыталась говорить, но, к моему ужасу, на губах ее показалась кровавая пена; бедная девушка была смертельно ранена. Несмотря на все свои усилия, она не смогла произнести ни единого слова. Стараясь унять предательскую дрожь, я положил руку на ее липкое от крови плечо. В темноте трудно было понять, какую рану получила Бэтшеба, к тому же она по-прежнему прижималась к телу брата.

– Все будет хорошо, – произнес я по возможности твердым голосом. – Не надо ничего говорить, Бэтшеба. Мы вам поможем.

Она подняла на меня обезумевшие от боли глаза.

– Уходите… – удалось ей выдохнуть, и кровь ручейком заструилась по ее подбородку. – Уходите… быстрее…

Барак стремительно повернулся к дверям, но там никого не было. В доме стояла тишина. Мы обеспокоенно переглянулись. Голос Бэтшебы вновь перешел в пронзительный стон. А потом до нас донесся скрип открываемой двери. Я догадался, что кто-то вошел в гостиную на нижнем этаже. В следующее мгновение в нос мне ударил неприятный запах, такой резкий, что я закашлялся. Барак тоже почувствовал запах, и глаза его испуганно расширились.

– Черт! – воскликнул он. – Только не это!

Внизу раздался оглушительный хлопок, напоминающий взрыв. За ним последовал грохот сбиваемых ставен. Мы с Бараком одновременно бросились к окну. Я различил силуэты двух мужчин, со всех ног бегущих по улице. Без сомнения, то были Токи и Райт. Токи на мгновение замедлил бег, оглянулся, и я сумел разглядеть злобную ухмылку, игравшую на его рябом лице. Глядя мне прямо в глаза, он провел пальцем по горлу, затем бросился вслед за своим сообщником.

– О господи! Похоже, мы попали в серьезную переделку.

Я повернулся на голос Барака. Он стоял в дверях, глядя на лестницу. Проследив за направлением его взгляда, я увидел, что весь лестничный проем освещен отблесками танцующего пламени. Донеслось потрескиванье, и на меня пахнуло невыносимым жаром.

Отказываясь верить своим глазам, я бросился к дверям и встал рядом с Бараком. Дверь в гостиную была распахнута, а комната охвачена огнем, ярким, как тысяча свечей. Пол и все четыре стены уже запылали, языки пламени подбирались к холлу. Ветхие гобелены вспыхнули, как сухая бумага. Клубы темного удушливого дыма начали подниматься вверх.

– Господи, – выдохнул Барак, – это же греческий огонь. Они хотят уничтожить нас при помощи греческого огня! Бежим!

Он повернулся к Бэтшебе.

– Мы должны вынести ее отсюда. Помогите-ка!

Мы подошли к неподвижно распростертой девушке. Несмотря на то что силы почти полностью оставили ее, она пыталась сопротивляться, когда мы оторвали ее от тела брата. Взгляд страдальческих глаз был устремлен на меня, и сквозь бульканье, срывавшееся с окровавленных губ, я разобрал слово «нет».

– Ваш брат мертв, – мягко произнес я. – Ему уже ничем не поможешь.

Наконец мы подняли Бэтшебу. Стоило нам сделать это, из-под ее платья хлынул новый поток крови. Я с содроганием увидел огромную рану у нее в животе. Как видно, бедную девушку закололи кинжалом.

– Держите ее, – приказал Барак и бросился к дверям.

Огонь распространялся с невероятной скоростью, стены холла были уже охвачены пламенем, языки которого жадно лизали нижние ступени лестницы. Гудение и треск становились все громче. Густой дым, ударив в ноздри, заставил меня зайтись кашлем. Барак мгновение помешкал, затем с размаху вонзил свой меч в пол. Бросившись к двери, он невероятным усилием сорвал ее с петель.

– Идите за мной! Быстрее, пока не загорелась лестница!

– Но нам нельзя спускаться вниз! Там огонь! – крикнул я, отчаянно пытаясь удержать обмякшее, липкое тело Бэтшебы, которая, кажется, лишилась сознания. К счастью, девушка оказалась очень легкой.

– А что вы предлагаете? – рявкнул в ответ Барак. – – Вытащить ее через окно мы не сможем! А если прыгнем сами, наверняка сломаем шеи. Идем!

Выставив перед собой дверь наподобие щита, Барак вышел на лестницу и принялся спускаться. Теперь пылал уже весь нижний этаж, языки пламени лизали перила, дым становился все более густым и удушливым. Именно такого конца я всегда боялся больше всего. Что может быть страшнее и мучительнее смерти в огне?! Я невольно представил, как кожа моя чернеет и отделяется от тела, кровь закипает, глаза вытекают из орбит. На память пришли слова памфлета, где говорилось о сожжении. Поцелуй огня так легок и так мучителен. Парализованный ужасом, я замер, не в состоянии двинуться с места.

– Вы что, спите, старый вы болван?! – заорал Барак, обернувшись ко мне. – У нас остались считанные мгновения. Вон она, дверь на улицу, совсем близко.

Слова его помогли мне стряхнуть губительное оцепенение. В самом деле, дверь на улицу была открыта, черный проем зиял за бушующей огненной завесой. Вид двери, ведущей к спасению, вселил в меня силы, и, прижимая к себе девушку, я двинулся за Бараком. «Раз, два, три», – считал я про себя ступени. Внезапно снаружи раздался крик:

– Пожар! Господи боже, дом горит!

От дыма глаза мои слезились, я постоянно моргал. Воздух так раскалился, что обжигал легкие. И я, и Барак задыхались и беспрестанно кашляли. Я с содроганием думал о том, что ступени каждое мгновение могут обвалиться и мы рухнем в огненную пучину.

Наконец я оказался у подножия лестницы, со всех сторон окруженный пламенем.

– Бежим, – донесся до меня отчаянный голос Барака.

Я чувствовал, что вот-вот лишусь сознания, но тут огонь лизнул мне руку, я услышал, как затрещала ткань рубашки, и это придало мне решительности. Зажмурившись, я устремился вперед, к спасительной двери. В следующее мгновение я оказался на улице, губительный дым и жар исчезли. Я слышал голоса, чьи-то руки поддерживали меня. Кто-то взял у меня Бэтшебу. Потом меня осторожно опустили на землю. Я лежал, жадно хватая ртом воздух; каждый вздох давался мне с таким усилием, что я боялся задохнуться. Сквозь полузабытье доносилось потрескиванье пламени и испуганные крики: «Пожар! Пожар!»

Наконец дыхание выровнялось, воздух стал беспрепятственно проникать в мою грудь. Я с трудом сел и бросил взгляд на дом Гриствудов. Он превратился в огромный факел. Пламя уже добралось до крыши и вырывалось из всех окон. С содроганием я заметил, что оно перекинулось на соседние дома. Обитатели ближайших домов и завсегдатаи пивной высыпали на улицу. Они в отчаянии носились туда-сюда, кричали, требуя воды, пытались спасти свои жилища от столь внезапно разразившегося бедствия.

«Хорошо хоть ветра сегодня нет», – пронеслось у меня в голове.

Потом я увидал Барака, который тоже сидел на земле, сотрясаясь от кашля. Рядом с ним неподвижно, точно мертвая, лежала Бэтшеба. Когда Барак повернулся ко мне, я заметил, что лицо его почернело от копоти, а волосы на одной стороне головы почти полностью сгорели.

– Ну что, живы? – с усилием выдохнул он.

– Похоже, да.

К нам подбежал человек в костюме ночного сторожа, с посохом наперевес. Лицо его было искажено яростью.

– Как вам удалось за несколько мгновений запалить весь дом! – возопил он. – Наверняка вы оба – колдуны!

– Дом подожгли не мы, – процедил Барак. – Чем кричать, найдите лучше врача. Не видите, женщина при смерти.

Сторож перевел взгляд на Бэтшебу. Глаза его расширились от ужаса, когда он увидал ее промокшее от крови платье. Я потряс головой; крики, треск пламени, топот множества бегущих ног слились в единый гул, который доносился до меня словно издалека.

– Как вы это сделали? – вновь напустился на нас сторож.

– Это греческий огонь, – едва ворочая языком, пробормотал я. – Крысы знали, что дом обречен.

А потом все звуки внезапно стихли, и я лишился чувств.

ГЛАВА 32

Сознание возвращалось ко мне так медленно, словно я выплывал из темной пучины вод. В первый момент, открыв глаза, я с ужасом подумал, что ослеп. Но я привык к темноте и понял, что нахожусь в неосвещенной комнате и сейчас ночь. Неподалеку от низкой кровати, на которой я лежал, можно было различить квадрат открытого окна. Оттуда проникал легкий теплый ветер.

Я не помнил ничего: ни что со мной произошло, ни как я оказался здесь. Попробовав сесть, чтобы лучше осмотреть комнату, я выяснил, что все тело болит, и со стоном вновь опустился на тюфяк. Спина буквально разламывалась, левая рука чуть выше локтя пылала, как в огне. Я осознал, что мучительно хочу пить. В горле пересохло, и стоило сглотнуть, как показалось, будто я глотаю терновые колючки.

Потом я ощутил, что в комнате чем-то пахнет. То был запах гари.

«Пожар, страшный пожар», – пронеслось у меня в голове, и кошмар, произошедший на Вулф-лейн, ожил в моей памяти.

Я вновь попытался сесть и позвать кого-нибудь, однако это потребовало слишком больших усилий, и я едва не лишился сознания. Какое-то время я лежал неподвижно, содрогаясь от страха.

«Судя по тому, что воздух пропах гарью, огонь совсем близко, – решил я. – Возможно, он уже перекинулся на дом, куда меня перенесли!»

Потом я поднес правую руку к носу и убедился, что запах дыма исходит от моей собственной рубашки. Опасения мои улеглись, однако жажда, мучившая меня, становилась все сильнее. Надо было собраться с силами и позвать кого-нибудь, попросить воды, узнать, где я нахожусь. А что, если меня арестовали как поджигателя и поместили в тюрьму? Но где тогда Барак и несчастная Бэтшеба? Жуткая картина – окровавленная девушка, распростертая на теле убитого брата, – вновь встала у меня перед глазами, и пересохшее горло сдавили рыдания.

Тут из окна неожиданно донеслось беззаботное чириканье. К голосу первой птицы вскоре присоединились другие, небо начало светлеть, густая синева уступила место сероватой предрассветной белизне. Я различил очертания остроконечных крыш и понял, что нахожусь на верхнем этаже. Сквозь туманную дымку сверкнуло солнце. Поначалу темно-красное и нежаркое, оно быстро превратилось в сверкающий золотистый шар.

Теперь я мог как следует рассмотреть комнату. Обставлена она была весьма скудно; все меблировка состояла из кровати, на которой я лежал, стоявшего у стены шкафа и огромного распятия. Лицо Спасителя, висевшего на кресте, было искажено мукой, раны его зияли. Несколько мгновений я неотрывно смотрел на распятие, пытаясь вспомнить, где я видел в точности такое же. Наконец меня осенило. Конечно же, это старинное испанское распятие Гая, и, значит, меня перенесли в его дом. Я с облегчением вздохнул и, по всей вероятности, забылся сном, потому что, когда я вновь открыл глаза, солнце стояло высоко, а в комнате было очень жарко. Томимый невыносимой жаждой, я вновь попытался позвать кого-нибудь. Но с пересохших моих губ сорвалось лишь подобие хриплого карканья. Тогда я, морщась от боли в обожженной руке, свесился с кровати и постучал в пол.

К великой моей радости, снизу донесся какой-то шорох, а потом шаги. В комнату вошел Гай с огромной флягой и чашкой в руках. Смуглое лицо его осунулось от усталости и тревоги.

– Пи-ить, – почти беззвучно выдохнул я.

Гай опустился на край кровати и поднес чашку к моим губам.

– Не глотайте залпом, Мэтью, – предупредил он. – Понимаю, вас мучает жажда, но вы должны пить маленькими глотками, иначе вас вытошнит.

Я кивнул и принялся послушно цедить освежающий напиток. При первых же глотках горло смягчилось, невыносимая сухость исчезла. Наконец, осушив чашку до последней капли, я откинулся на подушку. Тут только я заметил, что левая моя рука перевязана.

– Что со мной случилось? – пролепетал я.

– Минувшей ночью вас в бессознательном состоянии доставили сюда, на повозке, вместе с вашим помощником, Бараком, и девушкой по имени Бэтшеба. Вы наглотались горячего дыма, к тому же у вас сильно обожжена рука. – Гай серьезно посмотрел на меня. – Пожар повлек за собой весьма печальные последствия. Две улицы в Куинхите выгорели дотла. Разрушения могли бы быть еще опустошительнее, но, слава богу, там близко река, и огонь удалось потушить.

– А люди? Кто-нибудь пострадал?

– Об этом мне ничего не известно. Ваш друг Барак спозаранку отправился к лорду Кромвелю. Сказал, что должен срочно сообщить ему о случившемся. Он тоже отравился дымом, и я предупреждал, что в таком состоянии ему лучше остаться у меня. Однако он и слушать ничего не хотел.

– А Бэтшеба? – спросил я. – Она жива?

– Жива, – кивнул головой Гай, однако лицо его помрачнело. – Девушка получила глубокую рану в живот, и я мало чем могу ей помочь. Я дал ей снадобье, облегчающее боль, и сейчас она спит. Однако долго ей не протянуть. Кто так жестоко разделался с ней, Мэтью?

– Те самые мерзавцы, которые подожгли дом, надеясь, что мы с Бараком сгорим заживо. Там, в доме, остались два трупа: брата Бэтшебы и сторожа.

– Господи милостивый, – пробормотал Гай и осенил себя крестным знамением.

– Барак был прав, решив немедленно поставить в известность лорда Кромвеля. Наверняка тот сделает все, чтобы слухи не дошли до короля. В противном случае король непременно велит провести дознание, а это нам вовсе ни к чему. – Я утомленно прикрыл глаза. – Господи боже, неужели повторяется история, свидетелями которой мы с вами были в Скарнси? Вновь множество невинных людей становятся жертвами злодейского замысла.

Гай не сводил с меня глаз, и во взгляде его сквозило сомнение, причины которого были мне непонятны.

– Случилось что-нибудь еще? – спросил я.

– Пока вы спали, я выходил за покупками. Конечно, повсюду только и разговору, что о пожаре. И многие уверены, что здесь не обошлось без колдовства, без черной магии. Очевидцы утверждают: то был необычный пожар. Огонь распространялся с невероятной быстротой и за считаные мгновения охватил весь первый этаж дома.

– Так оно и было, – кивнул я, – все это я видел собственными глазами. Но, уверяю вас, Гай, черная магия здесь ни при чем. Неужели вы решили, что я связался с колдунами и ведьмами?

– Нет, но…

– Клянусь, этот кошмарный пожар – вовсе не результат действия магических сил. Поджигатели воспользовались неким горючим веществом, секрет которого был известен еще древним грекам. По поручению Кромвеля мы с Бараком пытаемся отыскать формулу этого вещества, похищенную злоумышленниками. Я не имел права рассказывать вам об этом раньше.

Гай продолжал сверлить меня испытующим взглядом.

– Я все понимаю, – кивнул он. – Ваш помощник не испытывает ко мне доверия. Возможно, вы тоже. Ведь дело касается Кромвеля, а вам прекрасно известно, что я отнюдь не отношусь к числу его доброжелателей. Удивительно, что вы вообще решили упомянуть о своем расследовании.

– Гай, напрасно вы воображаете, что я не испытываю к вам доверия. Богом клянусь, во всем свете вы единственный человек, которому я безраздельно верю.

Гай указал взглядом на распятие.

– Вот тот единственный, кому вы должны безраздельно верить, – сурово изрек он.

– Но где был Господь, когда минувшей ночью бедную девушку и ее брата изрезали на куски? – с горечью вопросил я.

– Он смотрел, как злодеи вершат свое черное дело, и лик его был исполнен скорби, которую вы видите здесь, – произнес Гай и вновь кивнул на распятие. – Господь даровал человеку свободную волю. А тот зачастую использует свою свободу, чтобы творить зло.

Гай вздохнул, поднялся и указал на флягу:

– Оставляю вам это. Время от времени можете пить, но помните: только маленькими глотками.

Когда, часом позднее, вернулся Барак, Гай проводил его в мою комнату и оставил нас вдвоем. Глаза Джека покраснели и воспалились, голос сел и охрип. Рубашка его была покрыта пятнами копоти, а волосы с правой стороны головы сильно обгорели. Контраст между короткими черными перьями, торчавшими справа, и взлохмаченными каштановыми прядями, вьющимися слева, был так забавен, что, несмотря на наше печальное положение, я разразился лающим смехом.

– Видели бы вы себя, – усмехнулся Барак. – Вы сейчас чернее любого трубочиста. Кстати, лорду Кромвелю было не до смеха. Он намерен приказать мэру и коронеру сделать все возможное, чтобы избежать распространения слухов. Жители Куинхита нашли на пепелище обгоревшие останки Джорджа Грина и сторожа. Разумеется, там только и разговоров, что о черной магии да происках колдунов. Ваш приятель-аптекарь уже сказал вам, что пожар уничтожил две улицы? Еще хорошо, что ветра не было, иначе огонь сожрал бы полгорода.

– Кто-нибудь пострадал?

– Несколько человек получили ожоги, и множество осталось без крова. Дом Гриствудов превратился в кучу пепла. Вдове Гриствуд и ее сыну некуда будет возвращаться.

– Да, ее участь достойна сожаления, – проронил я. – Теперь я видел собственными глазами, на что способен греческий огонь. Ведь все это сотворил он, правда?

– Конечно. Я сразу узнал запах. Эти негодяи наверняка притаились в гостиной. Они выжидали, когда мы поднимемся наверх и окажемся в ловушке. Стены они заранее смазали особым составом, потом подожгли их и выпрыгнули в окно. – Барак уселся на кровать. – Господи, страшно вспомнить, что мы вчера пережили. То же самое я видел на пристани: огонь охватил ко-рабль с невероятной скоростью. И дым был такой же: черный и удушливый. Но почему они решили разделаться с нами именно таким способом? – нахмурившись, спросил Барак. – Они могли захватить нас врасплох и заколоть кинжалами. Ведь именно так они поступили с Бэтшебой и ее братом.

– Думаю, преступники хотели показать лорду Кромвелю, что греческий огонь у них в руках, – предположил я.

– Да, похоже, они могут производить его сколько угодно и использовать когда заблагорассудится.

– И они хотят, чтобы лорд Кромвель понял это и сделал соответствующие выводы, – добавил я и пристально взглянул на Джека. – Барак, я очень вам благодарен. Без вас я ни за что не выбрался бы из горящего дома. В какой-то момент я совершенно оцепенел от страха.

– Я это заметил, – усмехнулся Барак. – И уж думал, придется дать вам хорошего пинка, чтобы заставить спуститься вниз.

– А как вы доставили меня в аптеку?

– Схватил одну из повозок, которые подвозили на пожар воду, и погрузил туда вас и девушку. Сам не знаю, как мне это удалось. Я чертовски боялся, что нас примут за поджигателей и арестуют, а то и вовсе разорвут на месте. Где нам укрыться, я понятия не имел. А потом вспомнил, что ваш друг аптекарь живет поблизости. Через несколько минут мы уже были у него.

Я кивнул. Без сомнения, сообразительность Барака спасла нас от ареста. Он улыбнулся, весьма довольный собой.

– А как девушка? – спросил он.

– Пока жива, но Гай сказал, что спасти ее невозможно. Вы-то как себя чувствуете?

Барак нащупал под рубашкой свой талисман и внезапно поморщился от боли.

– Плечо немного обжег, а так ничего.

В дверь постучали, и в комнату вошел Гай.

– Девушка проснулась, – негромко сообщил он, переводя взгляд с меня на Барака. – Он хочет поговорить с вами. Думаю, ей совсем немного осталось, – добавил он с сокрушенным вздохом.

– Вы можете встать? – обратился ко мне Барак. Я кивнул и, сделав отчаянное усилие, поднялся на ноги, немедленно зайдясь новым приступом кашля. Казалось, каждый мой мускул протестующее заныл. Гай провел нас в маленькую комнату, где лежала Бэтшеба. Глаза девушки были закрыты, дышала она часто и прерывисто. Лицо покрывала смертельная бледность, составлявшая разительный контраст с алыми пятнами крови, проступившими сквозь повязку. Гай обтер ей лицо, но волосы по-прежнему оставались липкими от крови. На мгновение я ощутил, что все плывет у меня перед глазами.

– Я дал ей снадобье, облегчающее боль, – донесся до меня голос Гая. – Она очень слаба.

Он бережно тронул Бэтшебу за плечо, и ресницы умирающей дрогнули.

– Мистрис Грин, я привел их, как вы и просили. Бэтшеба устремила на нас неподвижный взгляд.

Губы ее шевельнулись, но голос был так слаб, что я не разобрал ни слова. Взяв стул, я опустился рядом с кроватью. Бэтшеба по-прежнему неотрывно смотрела на меня.

– Они и вас хотели убить, – прошептала она.

– Да. Но им это не удалось.

– Я хотела рассказать вам… рассказать все и положиться на милосердие лорда Кромвеля. И бедный Джордж хотел того же. Но они нас ждали. Набросились на нас с мечами. Тот, рябой, проткнул мне живот, – лицо Бэтшебы исказила страдальческая гримаса, – а потом они оставили нас умирать. И напоследок сказали… что устроят горбатому крючкотвору и его приспешнику красивую смерть.

Бэтшеба, утомленная разговором, вновь закрыла глаза.

– А откуда убийцы узнали, что вы с братом придете в дом Гриствудов? – мягко спросил я.

– Наверное, им сказала мадам Неллер… Больше некому. Ради денег она готова на все.

– Если это так, она за это поплатится. Бэтшеба поморщилась от боли и заговорила с лихорадочной поспешностью:

– Я хочу рассказать вам то, что узнала от Майкла. Это поможет разыскать убийц.

– Говорите спокойно, не волнуйтесь, – сказал я, растянув губы в ободряющей улыбке. – Теперь вы в полной безопасности.

– Последние недели перед смертью Майкла точно подменили. Я видела, его что-то тревожит. Спросила, что с ним творится, и он сказал, что они с братом затеяли одну рискованную авантюру. Сказал, что скоро у них будет много денег. А еще он упомянул о каких-то важных бумагах, которые хранятся у него дома. Он боялся, что эти бумаги похитят.

– Мадам Неллер сообщила нам, что ваш брат пытался отыскать какие-то бумаги в доме Гриствудов.

– Да. – Лицо Бэтшебы вновь исказилось от боли. – Он думал, если нам удастся найти бумаги, лорд Кромвель отнесется к нам снисходительнее. Но если они там и были, сейчас они превратились в пепел.

– Эти бумаги у меня, Бэтшеба. За исключением лишь одного, самого драгоценного листка. Того, где записана некая формула. Об этом Майкл не упоминал?

– Нет, он говорил лишь, что боится людей, с которыми работает. Боится, что они убьют его. Эти люди что-то замышляли против лорда Кромвеля.

– Но разве… я думал, они работали на лорда Кромвеля. Граф был очень заинтересован в результатах их деятельности.

– Нет, нет. Их замысел был направлен против графа.

Я растерянно посмотрел на Бэтшебу. Слова ее привели меня в полное недоумение. Она закашлялась, и тоненькая струйка крови сбежала по ее подбородку. Поморщившись, Бэтшеба вновь посмотрела на меня.

– Я должна была вскорости родить. Майкл говорил, что мы убежим все вместе – я, он и его брат. Переберемся в Шотландию или во Францию и начнем жить заново. Но Майкла убили. А прошлой ночью моего ребенка проткнули кинжалом. Прямо у меня в животе.

Я наклонился и взял ее за руку. Рука была легкая, тоненькая, как птичья лапка.

– Мне очень жаль.

– Жизни простых людей недорого стоят, – с горечью выдохнула умирающая. – Каждый из нас – это всего лишь пешка в играх богатых и сильных.

Она в отчаянии покачала головой и вновь закашлялась. Гай подошел к кровати и бережно взял другую руку девушки.

– Бэтшеба, – ласково окликнул он, – боюсь, что ваш смертный час недалек. Я удостоен духовного сана и потому могу дать вам последнее напутствие. Готовы ли вы раскаяться в своих грехах и вверить себя милосердию нашего Спасителя?

Умирающая не ответила. Гай крепче сжал ее руку.

– Бэтшеба. Вскоре вы предстанете перед лицом Творца. Готовы ли вы вступить в Царствие Небесное?

Девушка по-прежнему молчала. Барак наклонился и попытался нащупать пульс на ее шее.

– Она умерла, – тихо проронил он.

Гай опустился на колени пред умершей и принялся читать молитву по-латыни. – Что толку в подобном бормотании? – резко спросил Барак.

Я взял его за локоть и потянул к дверям. Когда мы вернулись в мою комнату, я в полном изнеможении опустился на кровать.

– Бедная девчонка, – процедил Барак. – Простите, если я что-то не то сказал. Мне вовсе не хотелось обижать вашего приятеля-мавра.

Он провел рукой по жалким остаткам своих волос.

– Но скажите ради бога, вы поняли, что она там бормотала? Получается, Майкл Гриствуд участвовал в заговоре против лорда Кромвеля?

– Откровенно говоря, я совершенно сбит с толку. До сего времени мы полагали, что кто-то похитил формулу, возможно, намереваясь продать ее врагам Англии за границей.

– Да, именно так. Хотя вы сомневались в существовании этой самой формулы.

– Сомневался, не скрою. Возможно, злоумышленники рассчитывали обмануть Кромвеля. Но в какой-то момент намерения их перестали совпадать, и между ними начались раздоры.

– Но в одном мы можем быть уверены: греческий огонь действительно существует.

Я в досаде сжал кулаки.

– И все же слишком многое до сих пор остается непонятным. Судя по тому, что мы узнали, Токи принимал участие в этом деле с самого начала. Он расспрашивал моряков о польской огненной воде задолго до того, как Гриствуды обратились к лорду Кромвелю. У вас есть этому объяснение? Да и других загадок хватает…

Я осекся, потому что в комнату вошел Гай с тазиком и куском чистой ткани. На несколько мгновений в воздухе повисло неловкое молчание.

– Я должен перевязать вашу руку, Мэтью, – нарушил молчание Гай. – Вам придется провести здесь хотя бы день, прежде чем вы вернетесь к своим обязанностям.

Я вспомнил, что так и не поговорил ни с Билкнэпом, ни с Марчмаунтом.

– Увы, это невозможно. Мы и так потеряли непростительно много времени. В нашем распоряжении осталось всего пять дней. Я должен как можно скорее отправиться в Линкольнс-Инн.

– Вы можете сильно повредить себе, – покачал головой Гай.

– Прошу вас, Гай, перевяжите мне руку, и я пойду.

– Я обжег плечо, и оно ужасно болит, – подал голос Барак. – Не могли бы вы посмотреть ожог?

Гай кивнул, и Барак стащил через голову рубашку, обнажив мускулистый торс, испещренный многочисленными шрамами от ножевых ранений. Кожа на обожженном плече покраснела и покрылась волдырями. Осматривая ожог, Гай заметил золотой медальон, висевший на груди Барака.

– Можно узнать, что это? – спросил он.

– Старинный иудейский талисман. Во время нашей первой встречи вы верно подметили, что имя у меня еврейское.

– Полное название этого талисмана – мезуза, – сообщил Гай. – Евреи обычно вставляли в него крошечный свиток Торы и вешали на дверях своих домов, дабы привлечь в дом добрых людей. Именно так они делали в Гранаде в дни моего детства.

Судя по удивленному виду Барака, столь глубокая осведомленность произвела на него сильное впечатление.

– А я все время думал, зачем эту штуковину вешали на двери. Вы образованный человек, аптекарь. Ох, больно!

Гай смазал ожог каким-то маслом, распространявшим сильный, но довольно приятный запах. Затем он перевязал Барака и, отослав его вниз, занялся моей рукой. Сморщившись от боли, я наблюдал, как он снял старую повязку, обнажив ярко-красную плоть, лишенную кожи. Гай смазал рану тем же самым маслом, что и плечо Барака, и я почувствовал, что жжение немного утихло.

– Что это за снадобье?

– Лавандовое масло. Оно обладает смягчающими и увлажняющими качествами, вытягивает жар из ожогов.

– Я помню, вы использовали его в Скарнси. – Я внимательно посмотрел на Гая. – Гай, сейчас я должен отыскать огонь, жар которого не способны потушить бочки лавандового масла. Мне необходимо поговорить с вами, задать несколько вопросов, на которые только вы можете дать ответ. Речь идет о некоем веществе, ставшем причиной всех этих смертей и разрушений. Как я уже говорил, дело, которым я занимаюсь, связано с алхимией, и потому нередко я ощущаю полное свое невежество. Если вы согласитесь выслушать меня, я расскажу вам обо всем.

– Насколько я понял, если я узнаю вашу тайну, над моей жизнью нависнет опасность?

– Нет, ведь о нашем разговоре никто не узнает. Но если вы предпочитаете оставаться в неведении, я не буду настаивать.

– Вряд ли Кромвель будет доволен, узнав, что вы сообщили о своем расследовании бывшему монаху. Не случайно вы ждали, пока ваш друг Барак выйдет из комнаты.

– Гай, ваши советы так важны для меня, что я готов рискнуть и навлечь на себя гнев Кромвеля.

Пока Гай перевязывал мою руку, я сообщил ему все, что сам знал о греческом огне, начиная с первого разговора с Кромвелем и заканчивая вчерашним пожаром. Друг мой слушал, не проронив ни слова, и лицо его становилось все более серьезным и печальным.

– Вы намерены поймать убийц? – спросил он наконец.

– Да. На их счету уже пять жизней. Братья Гриствуды, сторож, Бэтшеба и ее брат. Вполне вероятно, есть и шестая жертва – литейщик по имени Лейтон.

– Я помню, вы расспрашивали о литейщиках.

– Мы нашли того, кто был нам нужен. Но подоспели слишком поздно и не смогли его спасти. Еще три человека вынуждены скрываться, так как в противном случае убийцы незамедлительно с ними разделаются. Я хочу поймать этих мерзавцев и положить конец череде их кровавых деяний.

– Если вам удастся обнаружить формулу греческого огня, вы передадите ее Кромвелю, не так ли?

– Да, – ответил я после недолгого колебания.

– Мэтью, вы отдаете себе отчет в том, какие страшные разрушения способно произвести это вещество, превратившись в могущественное оружие? С его помощью можно уничтожать целые флотилии. С его помощью можно сжигать дотла города, как мы убедились прошлой ночью.

– Вы совершенно правы, Гай, – едва слышно произнес я.

Перед моим внутренним взором вновь предстало знакомое видение: огромный корабль, охваченный смертоносным огнем.

– Но поймите, если эту формулу не получит Кромвель, она достанется другим. Вполне вероятно, ею завладеют враждебные нам державы и используют ее против Англии!

– А с какой целью они станут использовать оружие против Англии? – вскинув брови, осведомился Гай. – Уж не для того ли, чтобы вернуть эту заблудшую страну в лоно Римско-католической церкви?

Я с запозданием вспомнил, что, в отличие от меня, собеседник мой не является ни англичанином, ни протестантом. На несколько мгновений Гай погрузился в раздумье.

– Так какие вопросы вы хотели мне задать, Мэтью? – наконец спросил он.

– Если вы не пожелаете отвечать на эти вопросы, я не буду в претензии, – заметил я, – но, кроме вас, просветить мое невежество некому. Мне известно, что бочонок с греческим огнем в течение столетия хранился в монастыре Святого Варфоломея. Скорее всего, в период между прошлым октябрем, когда Гриствуды нашли бочонок и документы, и мартом, когда они обратились к Кромвелю, был построен аппарат для метания огня. Я располагаю свидетельствами, подтверждающими это предположение. Более того, используя формулу, братья попытались самостоятельно получить это вещество.

– Как видно, они понимали, что содержимого бочонка хватит ненадолго.

– Именно так. После того как Гриствуды сожгли два корабля, в бочонке, вероятно, ничего не осталось. И то, что прошлой ночью при помощи этого вещества был устроен пожар, доказывает, что опыты братьев увенчались успехом. Но как они это сделали, Гай? Каким образом алхимики получают новое вещество?

– Они находят новое соединение четырех основных элементов: земли, воздуха, огня и воды.

– Да, из этих четырех элементов состоит все сущее. Но найти новое соединение, в результате которого появится доселе неведомое вещество, – сложная задача.

– Не всегда. Например, получить железо, используя для этого минералы, которые Господь сокрыл в земных недрах, не столь уж сложно. А вот получить золото куда труднее – иначе мы все ели бы с золотых тарелок и этот металл утратил бы всякую ценность.

– А как по-вашему, насколько трудно произвести греческий огонь?

– На этот вопрос невозможно ответить, не зная формулы.

– Вы только что упомянули про золото и железо, – сказал я, усаживаясь на кровати. – Существуют ископаемые, залежи которых легко обнаружить, подобно залежам железной руды. И существуют редкие минералы, подобные золоту.

– Разумеется. Это очевидно.

– Я ознакомился с трудами, посвященными истории огненного оружия на Востоке. Согласно утверждениям древних авторов, византийцы без труда находили элементы, необходимые для получения воспламеняющейся жидкости. Мне встречались упоминания о том, что римляне также умели производить горючую жидкость. Однако, в отличие от византийцев, они не использовали ее в качестве оружия. Полагаю, в их распоряжении не было некоей важной составляющей, благодаря которой горючая жидкость становится греческим огнем. Возможно, Гриствуды подыскивали замену этому недостающему веществу. И тут они услышали о польской огненной воде, из-за которой вспыхнул стол в таверне.

– Вы думаете, при помощи этой огненной воды Гриствуды и получили греческий огонь? – спросил Гай, задумчиво потирая подбородок.

– Я далеко не уверен в этом. Это всего лишь предположение.

– Из ваших слов я понял, что вместе со своими сообщниками, которые впоследствии от них избавились, братья Гриствуды задумали заговор против Кромвеля?

– Да, если верить словам Бэтшебы.

Честно говоря, я совершенно во всем этом запутался. Гай, многое прояснилось бы, сумей я только отыскать на разрытом монастырском кладбище немного подлинного греческого огня и…

Лицо Гая исказила гримаса отвращения.

– Осквернение могил – это великий грех.

– Да, да, я полностью согласен с вами. Но кладбище в монастыре Святого Варфоломея так или иначе будет уничтожено. Если мне все-таки повезет и я добуду греческий огонь, я рассчитываю на вашу помощь. Вы сможете исследовать его и определить, из каких элементов он состоит?

– Я всего лишь аптекарь, а не алхимик.

– Уверен, вы проникли в тайны алхимической науки куда глубже, чем большинство тех, кто именует себя алхимиками.

Гай испустил тяжкий вздох и скрестил руки на груди.

– А для чего вам все это, Мэтью? – спросил он.

– Если мне будет известна природа вещества, я смогу понять, что…

– Мэтью, не пытайтесь ввести меня в заблуждение, – резко перебил Гай. – Вы сами сказали, что в раскрытии тайны греческого огня весьма заинтересован Томас Кромвель.

Мой друг широкими шагами пересек комнату, на смуглом лице его застыло суровое выражение, которого я никогда прежде не видел. Наконец он повернулся ко мне.

– Если вы найдете этот проклятый огонь и принесете его мне, я, разумеется, попытаюсь выяснить его состав. Но потом я его уничтожу, так и знайте, – отчеканил Гай. – Если вы полагаете, что я открою Кромвелю этот секрет и тем самым дам ему в руки новое смертоносное оружие, вы глубоко ошибаетесь. Разумеется, если мне станут известны факты, которые помогут поймать убийц, я сообщу вам об этом. Я очень сожалею, Мэтью, но это все, чем я вам могу помочь.

– Я понимаю вас, Гай. И с благодарностью приму вашу помощь, – сказал я и протянул руку.

Гай пожал ее, но взгляд его по-прежнему оставался суровым и непреклонным.

– Святой Георгий из Ниссы как-то сказал, что все науки и искусства, изобретенные человеком, являются попыткой преодолеть смерть, – неспешно произнес он. – Именно такую цель они и должны преследовать. Изобретения, которые влекут за собой разрушения и гибель, – чудовищны и противны самой человеческой природе. Если вы обнаружите формулу, Мэтью, ваш долг ее уничтожить. Этим вы окажете большую услугу миру, где и без того хватает зла.

– Я не могу этого сделать, – покачал я головой. – Я слишком крепко связан с Кромвелем. И я должен помочь своей стране.

– И какое же применение найдут греческому огню Кромвель и король Генрих, люди, которым неведомы ни жалость, ни сострадание? Они и так пролили реки крови. Не сомневайтесь, количество жертв возрастет многократно, когда в их нечестивых руках окажется столь могущественное оружие.

В глазах Гая полыхал холодный гнев.

– Мэтью, сейчас все не так, как в Скарнси. Тогда вы тоже были подручным Кромвеля, но ставили перед собой благую цель: изобличить убийц. Теперь он хочет с вашей помощью получить средство, применение которого грозит человечеству новыми бедствиями и страданиями.

После этих слов в комнате повисло тяжелое молчание.

– А ваш молодой друг, Барак, как он относится ко всему этому? – нарушил тишину Гай.

– Он всей душой предан лорду Кромвелю, – проронил я и внимательно посмотрел на Гая. – Так или иначе, о нашем разговоре он не узнает.

С тяжким вздохом я растянулся на кровати.

– Вы правильно сделали, что попытались меня предостеречь, – сказал я вполголоса. – Признаюсь, мысль о разрушениях, которые повлечет за собой греческий огонь, постоянно приходила мне на ум. Но я гнал ее прочь, потому что моя цель – поймать убийц и найти похищенное. А еще я хочу спасти Элизабет Уэнтворт. Любой ценой.

– Цена может быть слишком высокой. Но когда настанет время выбора, решать придется вам, Мэтью. Никто, кроме Господа, не имеет права вам советовать.

ГЛАВА 33

Когда мы с Бараком прибыли на Канцлер-лейн, утро уже сменилось жарким днем. Я постарался открыть входную дверь как можно бесшумнее, надеясь, что нам удастся проскользнуть наверх незамеченными. Давать Джоан объяснения по поводу нашего плачевного вида мне вовсе не хотелось. Я уже повернул к лестнице, как вдруг заметил на столе конверт, надписанный крупным округлым почерком Годфри. Торопливо взломав печать, я пробежал по строчкам глазами.

– Билкнэп вернулся! – сообщил я. – Он в своей конторе. Слава богу, а то я уже начал бояться, что он тоже…

Я осекся, решив умолчать о своих опасениях.

– Надо немедленно послать за Леманом. Когда он придет, все вместе отправимся в Линкольнс-Инн, – предложил Барак.

Тут в кухню вошла Джоан, привлеченная нашими голосами. Глаза у нее полезли на лоб от изумления.

– Сэр, ради бога, что за беда с вами приключилась? – спросила она, и в голосе ее послышаласьдрожь. – Я так волновалась, когда прошлой ночью вы не явились домой.

– Мы были по делам в Куинхите, и там вспыхнул страшный пожар, – сообщил я самым что ни на есть мягким и вкрадчивым тоном. – Мы с мастером Бараком оказались в горящем доме, но, к счастью, выбрались оттуда целыми и невредимыми. Мне очень жаль, Джоан, что в последнее время мы доставляем вам столько беспокойства. Увы, неделя выдалась на редкость тяжелая.

– Да уж, сэр, это сразу видно. Выглядите вы хуже некуда. А что произошло с вашими волосами, мастер Барак?

– Немного обгорели, только и всего. Что, новая прическа не слишком мне идет? – осведомился он и наградил Джоан обворожительной улыбкой – Думаю, мне стоит подстричь волосы с другой стороны, чтобы не пугать детей на улицах.

– Если хотите, я сама попробую подровнять вашу шевелюру.

– Мистрис Вуд, вы служите истинным украшением женской половины человечества, – галантно ответил Барак.

Джоан принесла ножницы и вместе с Бараком поднялась в его комнату, а я тем временем написал записку Леману и приказал Саймону доставить ее в Чипсайд. Затем поднялся к себе в спальню, запер дверь и, совершенно обессиленный, растянулся на кровати. Слова Гая о том, что нынешняя моя цель отнюдь не является благой, упорно вертелись у меня в голове. До сей поры усталость, опасения за свою судьбу и за участь других людей, втянутых в это дело, не позволяли мне предаваться отвлеченным размышлениям. Но что будет, если наши поиски завершатся успехом? Как я поступлю, когда заветная формула окажется наконец в моих руках? На память мне пришло признание несчастной Бэтшебы. Заговор против лорда Кромвеля. Каковы же были истинные планы Майкла и его брата, планы, которым убийцы не дали осуществиться? В мыслях моих царила такая путаница, что я досадливо затряс головой. Лучше не думать о последствиях и просто выполнять намеченное. Сейчас, например, необходимо воспользоваться возможностью застать Билкнэпа в его логове. Сегодня уже пятое июня. Осталось всего пять дней.

В Линкольнс-Инне я оставил Барака и Лемана в своей конторе, а сам пересек внутренний двор и поднялся в контору Марчмаунта. Несмотря на все отвращение, которое внушала мне перспектива столь щекотливого разговора, я должен был вновь задать ему несколько вопросов относительно леди Онор. Однако клерк Марчмаунта сообщил мне, что патрон его отправился в Гетфорд, где собирается выступить на заседании окружного суда, и в конторе появится только завтра. Я мысленно выругался. Три года назад, когда я по поручению лорда Кромвеля расследовал сложное и запутанное дело, все свидетели и подозреваемые, по крайней мере, находились в стенах монастыря и всегда были в моем распоряжении. Сказав клерку, что непременно зайду завтра, я вернулся в свою контору. Леман и Барак коротали время, наблюдая, как Скелли в поте лица трудится, снимая копии со всех документов по делу Билкнэпа. Леман, который сегодня казался куда более уверенным и развязным, спросил, где Билкнэп.

– В своей конторе. Так, по крайней мере, говорилось в записке, которую я получил. Сейчас я зайду к коллеге и уточню, видел ли он сегодня Билкнэпа.

Судя по угрюмой ухмылке, мелькнувшей на лице Лемана, он уже предвкушал сладостный миг мщения.

Я постучал в дверь Годфри. Друг мой стоял у окна. Когда он повернулся, я заметил, что взгляд его исполнен тревоги. Он поздоровался, растянув губы в бледном подобии улыбки. – Пришли повидать брата Билкнэпа, Мэтью? Я сам видел, как он заходил в свою контору.

– Превосходно. У вас неприятности, Годфри? Годфри повертел в руках край своей мантии.

– Сегодня утром я получил письмо от судебного секретаря. Судя по всему, герцогу Норфолкскому мало того, что с меня взыскали штраф. Он желает, чтобы я публично принес ему извинения в Городском совете.

– Что ж, Годфри, между нами говоря, вы столь откровенно пренебрегли всеми правилами учтивости и этикета, что…

– Вы прекрасно знаете, что этикет здесь ни при чем! – резко перебил Годфри, и в глазах его вспыхнули искорки негодования. – Какой бы предлог ни изобрел герцог, на самом деле он желает, чтобы я извинился за свои религиозные убеждения.

– Годфри, будьте благоразумны, – внушительно произнес я. – Ради Христа, извинитесь перед ним и забудьте об этом происшествии. Если вы будете упорствовать, на вашей карьере придется поставить крест.

– Полагаю, верность своим убеждениям стоит карьеры, – негромко произнес он. – Если я не уступлю требованиям герцога, дело может получить столь же широкую огласку, как и дело Ханни.

– Ханни до конца защищал свои убеждения, это верно. Но вы забыли, как он кончил? Погиб от рук убийц, нанятых папистами.

– Что ж, это достойный конец, – проронил Годфри, и на губах его мелькнула рассеянная улыбка. – К тому же для каждого из нас смерть неизбежна. И даже смерть на костре – это всего лишь полчаса муки, предшествующие вечному блаженству.

Я невольно вздрогнул. Вновь это странное, непонятное для меня желание обречь себя на добровольные муки, вновь неколебимая уверенность в том, что страдания служат лучшим доказательством правоты.

Я устремил на Годфри изучающий взгляд. Он невесело рассмеялся.

– Мэтью, вы просто поедаете меня глазами. Поддавшись внезапному побуждению, я спросил:

– Годфри, могу я задать вам один необычный вопрос?

– Разумеется.

– Предположим, Господь наградил вас невероятным могуществом. Предположим, вы можете обрушить громы и молнии на головы ваших врагов и одним мановением руки уничтожить целые армии.

– Вы обещали задать вопрос, Мэтью, а вместо этого рассказываете сказку, – усмехнулся Годфри. – Подобных чудес не случалось с тех пор, как Спаситель пребывал на земле в человеческом облике.

– И все же предположим, что вы наделены подобным могуществом.

– Я недостоин такого дара, – покачал головой Годфри.

– Но вы можете представить себе, что вы им обладаете, – настаивал я. – Однако затруднение состоит в том, что, уничтожая своих врагов, вы неизбежно погубите множество невинных людей. Скажите, воспользовались бы вы своей силой?

– Да, конечно, – уверенно ответил Годфри. – Обладай я такими способностями, я прежде всего помог бы королю Генриху разделаться с врагами как внутри страны, так и за рубежом. Разве в Ветхом Завете не говорится о том, что невинные часто умирают во имя дела Господня? Вспомните Содом и Гоморру.

– Эти города были сожжены дотла небесным огнем. – Я на мгновение закрыл глаза. – И вы не стали бы потом терзаться раскаянием?

Губы Годфри вновь тронула улыбка, а в глазах вспыхнул знакомый мне священный огонь.

– Нет, не стал бы, Мэтью, – без колебаний ответил он.

Мы с Леманом и Бараком поднялись по узкой лестнице и оказались у дверей конторы Билкнэпа. Убедившись, что висячий замок исчез, я настойчиво постучал в дверь. Билкнэп незамедлительно отворил. Из-за жары он скинул и мантию, и камзол и остался лишь в белой полотняной рубашке. Спутанные желтоватые волосы падали на воротник. Сейчас, лишенный всех признаков адвокатского звания, он чрезвычайно походил на мошенника, каковым и являлся в действительности.

– Брат Билкнэп, я давно уже пытаюсь застать вас, – сообщил я. – Где вы пропадали?

– Отлучался по делам, – нахмурившись, кратко бросил Билкнэп.

Потом он увидал коротко подстриженного Барака, и глаза его расширились от удивления.

– Что это с вашим приятелем? – спросил он. Я не успел ответить, как Билкнэп перевел взгляд на Лемана. Тут его глаза едва не вылезли из орбит. Лавочник уставился на него со зловещей ухмылкой на губах. Билкнэп попытался захлопнуть дверь и не пустить нас в свою контору, но Барак опередил его, приперев дверь ногой и плечом одновременно.

Билкнэп подался назад, а Барак сморщился и потер плечо.

– Черт, я совсем забыл про этот проклятый ожог, – пробормотал он.

Несмотря на откровенное негостеприимство хозяина, мы вошли. В конторе Билкнэпа, как всегда, царил беспорядок; в углу стоял знаменитый сундук. Дверь в жилые комнаты была открыта. Поняв, что с нами не так просто совладать, Билкнэп побагровел от ярости.

– Как вы смеете?! – возопил он. – Как вы смеете врываться ко мне?!

Он указал пальцем на Лемана.

– И зачем вы привели сюда этого жулика, Шардлейк? Он имеет против меня зуб и, уж конечно, готов возвести любую напраслину…

Барак выступил вперед.

– Вы, разумеется, не помните меня, мастер, я был тогда мальчишкой. Зато я отлично помню, как вы подговорили моего отчима дать нужные вам показания на суде епископа. Отчима моего звали Эдвард Стивенс. Странные вещи порой случаются с этими свидетелями, правда? Иногда они появляются, словно из-под земли, и заверяют суд в честности и добропорядочности человека, которого они прежде в глаза не видели.

За все то время, пока я знал Билкнэпа, этот пройдоха ни разу не потерял самообладания. Но сейчас его было не узнать: он тяжело переводил дух, судорожно сжимал кулаки и явно не находил слов для своего оправдания.

– Все это клевета, – процедил он наконец. – Я не знаю, какую игру вы затеяли, Шардлейк…

– Уверяю вас, это отнюдь не игра.

Губы Билкнэпа изогнулись в ухмылке, обнажив длинные желтые зубы.

– Если вы надеетесь таким образом оказать на меня давление и вынудить отказаться от законно приобретенной собственности, то вы крупно просчитались. Такие шутки вам даром не пройдут. Я добьюсь того, что вас лишат звания адвоката.

– Ваша собственность тут ни при чем, – презрительно проронил я.

– Зря вы так злобно скалите зубы и сжимаете кулаки, мастер Билкнэп, – с нескрываемым удовольствием вставил Леман. – Вы выдали себя с головой. Таких, как вы, частенько губит жадность. Если бы вы в свое время открыли вот тот славный сундучок и выдали мне несколько золотых монет, вы избежали бы серьезных неприятностей. – Мастер Леман приготовил письменные показания, – сообщил я, вытащил из-под мантии копию и вручил Билкнэпу. – Эти показания я намереваюсь передать в правление корпорации.

Он схватил бумагу и, насупив брови, торопливо пробежал глазами. Наблюдая за ним, я чувствовал, что расчеты мои не оправдываются. Осознав, что над его карьерой нависла столь серьезная угроза, Билкнэп должен был прийти в ужас. Он же казался донельзя разъяренным, но не более того. Билкнэп меж тем дочитал бумагу до конца.

– Итак, вы преследуете своего собрата по ремеслу, – произнес он зловещим шепотом. – Вы находите какого-то пьяного лавочника и убеждаете его дать ложные показания. Низко же вы опустились, Шардлейк. Чего вы добиваетесь?

– Вы помните, что я выполняю поручение лорда Кромвеля?

– Я уже рассказал вам все, что мне известно об интересующем вас деле. Точнее, мне нечего было рассказывать, потому что я не имею к этому отношения, – выпалил он и раздраженно махнул рукой.

Если негодяй и лгал, это получалось у него весьма убедительно.

– Билкнэп, я хочу узнать, что связывает вас с сэром Ричардом Ричем.

– Это не вашего ума дело! – рявкнул он во весь голос. – Да, я работаю на сэра Ричарда, я выполняю различные его поручения. И последние несколько дней я занимался его делами.

Он вскинул руку и заявил:

– И я не собираюсь никому давать отчета в этих делах. Богом клянусь, я сейчас же отправлюсь к сэру Ричарду и сообщу ему о ваших происках.

– Брат Билкнэп, если вы откажетесь отвечать на мои вопросы, я буду вынужден обратиться к. лорду Кромвелю, – прервал я поток его красноречия.

– Тогда ему придется объясняться с сэром Ричардом, – с торжеством в голосе произнес Билкнэп. – И можете не сомневаться, сэр Ричард не даст меня в обиду. Что, не ожидали такого поворота? – язвительно ухмыльнулся он и потянулся за мантией. – Вы ввязались в игру, правила которой выше вашего разумения, брат Шардлейк. Пеняйте теперь на себя.

Негодяй рассмеялся прямо мне в лицо.

– Неужели вы так до сих пор ничего и не поняли? Прискорбное скудоумие. А теперь убирайтесь все из моей конторы, – процедил он и широко распахнул дверь.

– Лорд Кромвель вздернет вас на дыбу, вы, надутый самодовольный болван, – выпалил Барак, злобно сжав кулаки.

– Думаю, до этого не дойдет, – расхохотался Билкнэп, – а вот вашим задницам, боюсь, не поздоровится. После того как лорд Кромвель поговорит с сэром Ричардом, у него, бьюсь об заклад, возникнет желание по заслугам наградить своих тупоголовых помощников. А теперь прошу вас выйти вон!

И он картинно указал в сторону двери.

Нам ничего не оставалось, как выполнить его требование. Как только мы оказались за порогом, дверь с шумом захлопнулась.

Мы остановились на лестничной площадке.

– Я думал, этот шельмец испугается до чертиков, – пробормотал Барак, устремив на меня недоуменный взгляд.

– Представьте себе, я думал то же самое.

– Лорд Кромвель, Ричард Рич, – буркнул Леман, сердито насупившись. – Благодарю покорно, джентльмены, но я не желаю больше ввязываться в подобные дела. Лучше я вернусь к себе в лавку.

С этими словами он повернулся и принялся торопливо спускаться по лестнице, даже не упомянув о деньгах, которые я ему обещал.

Мы с Бараком растерянно переглянулись.

– Ничего не скажешь, здорово мы приперли мерзавца к стенке, – саркастически усмехнулся Барак.

– Почему Билкнэп так уверен, что гнев Кромвеля неизбежно обрушится на нас? – недоумевал я. – Разве Рич может сообщить Кромвелю какие-нибудь порочащие нас сведения? – Я задумчиво покачал головой. – И разве Кромвель будет действовать по наущению Рича? Спору нет, Рич важная персона, однако Кромвель – верховный секретарь, и в сравнении с ним Рич – всего лишь мелкая рыбешка.

– И похоже, Рич знает о греческом огне, – с тяжким вздохом заявил Барак. – Я так думаю, обо всем этом надо немедленно сообщить графу.

И он устремился вниз по лестнице.

– А вы знаете, где сегодня Кромвель? – крикнул я ему вслед.

– В Уайтхолле. Я сейчас же поеду туда. А вы отправляйтесь домой, отдохните хорошенько. А то на вас, честно говоря, смотреть страшно. Ничего не предпринимайте до тех пор, пока я не вернусь.

«Очень может быть, Барак намеревается обсудить с лордом Кромвелем нечто, не предназначенное для моих ушей», – подумал я.

Но даже если это так, я тут ничего не могу изменить.

ГЛАВА 34

Барак не возвращался более двух часов. Я ожидал его в гостиной, наблюдая через окно, как тени в саду становятся все длиннее. Я так и не оправился после кошмарных событий прошлой ночи, и глаза мои воспалились от усталости, однако уснуть я не мог. Тревожные мысли вихрем проносились у меня в голове. На что намекал Билкнэп? Что я должен был понять, если бы не мое, как он выразился, «прискорбное скудоумие»? И как мне поступить, если намерения мои увенчаются успехом и в одной их могил на монастырском кладбище я действительно обнаружу греческий огонь? Разговор с Гаем разбередил мне душу; теперь я не мог уже не думать о последствиях, к которым приведет моя находка. Несомненно, для человечества было бы лучше навсегда забыть о греческом огне. Однако кем бы ни был человек, нанявший Токи и Райта, он наверняка считает иначе. И это грозное оружие уже находится в его руках.

Наконец, утомившись от бесцельного хождения по комнате, я решил заглянуть в конюшню. Войдя туда, я невольно сморщился. В конюшне было еще жарче, чем в доме, и в этой невыносимой духоте моя обожженная рука, согбенная спина, усталая голова и воспаленные глаза разом напомнили о себе.

Сьюки отсутствовала, как и ее хозяин, а Предок мирно жевал овес в своем стойле. Увидев меня, он тихонько заржал в знак приветствия. Юный Саймон старательно сгребал навоз.

– Как себя чувствует Предок? – обратился я к мальчугану.

– Отлично, сэр. Славный меринок. Хотя, честно говоря, я скучаю по старине Канцлеру.

– Я тоже. Но я рад, что нрав у Предка спокойный.

– Это он сейчас успокоился, сэр. А поначалу никак не мог привыкнуть к новому месту, не хотел становиться в стойло, ржал и бил копытами. Я даже боялся, что он меня ударит.

– Неужели? – удивился я. – А под седлом он вел себя на редкость невозмутимо.

– Наверное, здесь, у нас, ему показалось тесновато. Уж конечно, у лорда Кромвеля конюшни куда просторнее.

Голос Саймона благоговейно дрогнул, когда он произносил имя графа. Он все никак не мог привыкнуть к тому, что я знаком со столь выдающимся государственным мужем.

– Скорее всего.

– Мастер Барак сказал, что волосы у него обгорели на пожаре, – произнес мальчик, и в глазах его вспыхнули искорки любопытства. – Он ведь солдат, да, сэр? По-моему, он очень похож на солдата.

– Нет, мастер Барак не солдат. Он, как и я, всего лишь один из мелких служащих графа.

– Мне бы очень хотелось стать солдатом.

– Вот, оказывается, о чем ты мечтаешь, Саймон.

– Когда я вырасту, обязательно поступлю в солдаты. Буду сражаться с врагами короля, если они посмеют вторгнуться в пределы нашей страны.

Судя по последним словам, кто-то прочел мальчику вслух одно из официальных воззваний. Я грустно улыбнулся и потрепал Предка по холке.

– Война – это кровавое дело, Саймон.

– Но ведь долг каждого из нас – дать отпор папистам, правда, сэр? Ох, скорее бы мне вырасти и стать солдатом или моряком.

Я уже готовился возразить, но тут со двора донесся цокот копыт. Барак, усталый и запыленный, спешился у дверей конюшни. Саймон побежал к нему и взял лошадь за поводья.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил я.

– Пройдем в дом.

Вслед за ним я вернулся в гостиную. Барак провел рукой по своей остриженной голове, сморщил лоб и надул щеки.

– Граф был в ярости, – процедил он. – Едва увидел меня, принялся кричать, что мы натворили бед и что ему пришлось все утро убеждать коронера не устраивать дознания по поводу обгоревших тел, обнаруженных в Куинхите. А когда он узнал, что нам ничего не удалось вытянуть из Билкнэпа и прохиндей собирается пожаловаться Ричу, то и вовсе вышел из себя.

– Я и думать не думал, что Рич – это непробиваемый щит, которым можно укрыться даже от Кромвеля.

– Ну, это вы слишком загнули. На такой щит лучше не надеяться. Графа рассердило само предположение о том, что Рич может иметь на него влияние. Он считает, Рич распускает хвост перед Билкнэпом, преувеличивает свою власть. А Билкнэп сдуру принимает его слова за чистую правду. Граф уже послал человека за Ричем. Он сказал, если намеки Билкнэпа соответствуют истине и Рич действительно что-то знает о греческом огне, ему придется держать ответ. Так что нашему другу Билкнэпу не позавидуешь. – Что-то мне в это не верится, – нахмурившись, заметил я. – Билкнэп, бесспорно, продувная бестия, но в глупости его никак нельзя упрекнуть. Он ни за что не стал бы смеяться нам в лицо, если бы не был уверен в собственной безнаказанности. Я чувствую, в этом деле есть некие важные обстоятельства, которые до сих пор остаются для нас тайной.

– Знаете, что об этом сказал граф? Он сказал, что помнит о вашей привычке выяснять все обстоятельства до единого, раскладывать их перед собой на столе и на их основании строить умозаключения. И просил передать вам, что сейчас на это нет времени. И вам необходимо поторопиться.

– О том, что мне необходимо поторопиться, я слышу с того дня, как на меня взвалили это поручение, – невесело усмехнулся я. – Только последовать этому совету не так просто, когда сталкиваешься со столь запутанным делом и столь хитроумным противником. Или граф думает, что я способен творить чудеса?

– Если бы вы беседовали с ним лично, у вас вряд ли хватило бы духу задать ему этот вопрос. Он метался по своему кабинету в Уайтхолле, точно медведь, попавший в яму. У меня, признаюсь откровенно, поджилки тряслись. И я видел, что граф и сам испуган. Кстати, он хочет, чтобы мы отправлялись в монастырь Святого Варфоломея прямо сегодня, не откладывая. Рич как раз будет у графа, так что время самое подходящее. Поэтому нам надо побыстрее разрыть эту пресловутую могилу и посмотреть, чем монахи снабдили покойника.

Барак устало опустился на одну из подушек. Сквозь загар на его щеках проглядывала сероватая бледность. Несмотря на молодость и выносливость моего помощника, напряжение прошлой ночи не прошло бесследно даже для него.

– Как ваше плечо? – спросил я.

– Болит, – бросил Барак. – Но уже меньше, чем раньше. А ваша рука как?

– Точно так же. Болит, но терпеть можно.

Я на минуту задумался. Монастырь Святого Варфоломея я предпочитал посетить в одиночестве: если в могиле старого солдата и в самом деле обнаружится греческий огонь, я хотел отнести его к Гаю, для исследования. Барак же, разумеется, будет настаивать на том, чтобы безотлагательно доставить находку Кромвелю.

– Знаете, Барак, пожалуй, в монастыре я справлюсь один, – предложил я, чувствуя, как сердце мое бешено колотится. – Выглядите вы неважно, и я думаю, вам стоит отдохнуть.

– Можно подумать, сами вы выглядите лучше моего, – пробормотал удивленный Барак.

– Мы оба устали, но, пока вы беседовали с разъяренным графом, я немного поспал, – солгал я, – так что сейчас ваша очередь отдыхать.

– А что, если вас подстережет Токи?

– Уверяю вас, все обойдется благополучно. Барак явно колебался, однако усталость взяла верх, и он, к моему облегчению, поудобнее устроился на подушке.

– Будь по-вашему. Я не прочь вздремнуть. По-моему, никогда в жизни я не чувствовал себя таким разбитым. Кстати, граф сказал, что мадам Неллер дорого заплатит за свое предательство.

– Поделом ей. Я прикажу Саймону принести вам пива. Думаю, до темноты я вернусь.

– Хорошо. Знаете, по-моему, мальчишка воображает, что я бывалый солдат, заслуживший расположение лорда Кромвеля своими подвигами на поле брани. Он несколько раз спрашивал, в каких битвах мне довелось побывать.

– Переделка, в которую мы попали теперь, не уступит любой битве. Так или иначе, не позволяйте Саймону докучать вам своей болтовней.

– Да он мне вовсе не докучает. Забавный мальчуган. – Барак пристально посмотрел на меня. – Желаю удачи.

Я вышел из комнаты и остановился в холле. То, что Барак с такой легкостью согласился остаться дома, было для меня большой удачей; и в то же время я ощущал себя виноватым. Несомненно, теперь мой помощник всецело доверял мне: еще неделю назад он ни за что не допустил бы, чтобы я отправился по столь важному делу в одиночестве. Однако я обманул его доверие, а значит, обманул доверие Кромвеля. Стоило мне подумать об этом, по спине пробежали мурашки.

По пустынным в этот жаркий предвечерний час улицам я направился в Смитфилд. Когда я выехал на открытое пространство, со мной поравнялась телега; лицо возницы, управлявшего лошадьми, закрывала тряпка. Взглянув на телегу, я увидел, что она доверху полна полусгнившими костями. Бренные человеческие останки были пренебрежительно свалены в кучу, откуда выглядывали издевательски оскаленные черепа. На некоторых скелетах сохранились истлевшие лоскуты саванов; на меня дохнуло сырым запахом могилы. Я знал, что останки, извлеченные из могил на раскопанных кладбищах, свозят на Ламбетские болота и там топят. По всей видимости, такая же участь постигла и покойников, захороненных в монастыре Святого Варфоломея.

«Неужели я опоздал?» – пронеслось у меня в голове.

Ведь Рич сказал, что за больничное кладбище работники примутся лишь несколько дней спустя. Я пришпорил Предка и поскакал через пустошь, с наслаждением ощущая, как ветер бьет в лицо. Я заметил, что, хотя анабаптисты и отреклись от своих заблуждений, посреди поля уже был приготовлен шест, с которого свисали железные оковы, напоминающие о его зловещей цели.

У ворот меня остановил новый привратник, молодой парень из Палаты перераспределения. Он пожелал узнать, по какому делу я явился во владения лорда Рича. Я мысленно выругал себя за то, что не взял у Барака печать лорда Кромвеля. Однако упоминания имени графа и моей адвокатской мантии оказалось достаточно для того, чтобы бдительный страж не стал чинить мне препятствий. Прежде чем войти, я осведомился, начались ли уже раскопки на больничном кладбище. Привратник, которого мой вопрос немало удивил, ответил, что работы начались не далее как вчера. Он позвал еще одного сторожа, тощего хромоногого старикана, и приказал ему проводить меня на кладбище.

Сторож провел меня сквозь целый лабиринт зданий; некоторые из них были разрушены, а другие спешно перестраивались. Наконец впереди показалось кладбище, расположенное за монастырской больницей. Отсюда видна была зубчатая городская стена.

– Далеко продвинулась работа? – спросил я.

– Работники начали копать только вчера, – буркнул старик. – Такое кладбище быстро не перекопаешь, ведь могил здесь несколько сотен. К тому же занятие это опасное: всякому известно, что трупный запах распространяет чумную заразу.

– По пути мне встретилась телега, доверху наполненная костями.

– Да, сейчас к мертвецам относятся без всякого уважения. Это напоминает мне времена, когда я сражался во Франции. Тогда погибших тоже бросали на земле без погребения, – проворчал старик и осенил себя крестом.

– Мальчуган, который служит у меня в конюшне, мечтает стать солдатом, – с грустной улыбкой сообщил я.

– Экий глупый мальчишка, – усмехнулся старик. – Откуда ему знать, как тяжела солдатская доля.

Мы свернули за угол, и он прошипел, понизив голос:

– Вот оно, кладбище. Посмотрите только на этих землекопов, сэр. Сразу видно, что отпетые безбожники.

Зрелище, представшее нашим глазам, напоминало старинные картины, изображавшие Страшный суд. Вечернее солнце, опускаясь за здание больницы, бросало багряные отсветы на огромное пространство, густо усеянное могильными памятниками, многие из которых были уже повержены. Работы по уничтожению кладбища были организованы с завидной четкостью: каждый гроб, извлеченный из земли, два землекопа относили на особый стол, где восседали чиновник и клерк из Палаты перераспределения. Под их наблюдением гроб открывали, клерк заглядывал внутрь, проверяя, не находится ли там вместе с истлевшими останками что-нибудь ценное. Затем он кивал, гроб уносили, кости высыпали на стоявшую в отдалении тележку.

Некоторые работники, сидя поодаль, обедали; еще несколько человек играли в футбол, весьма ловко гоняя мяч ногами. Один из игроков нанес по мячу удар такой силы, что тот улетел далеко в сторону, ударился о могильный памятник и разлетелся на куски. Работники захохотали. Мой провожатый осуждающе покачал головой и подвел меня к чиновнику. Чиновник, низенький упитанный малый с брезгливо поджатыми губами и маленькими настороженными глазками, встретил меня холодным взглядом.

– Чем могу служить, мастер законник? – осведомился он.

– Я здесь по поручению лорда Кромвеля, сэр. Насколько я понял, вы наблюдаете за происходящими здесь работами?

– Да, сэр, – ответил он после недолгого колебания. – Я служу в Палате перераспределения. Мое имя Пол Хоскин, – сообщил он и добавил, кивнув старику: – Ты можешь идти, Хогги.

– Мэтью Шардлейк, из корпорации Линкольнс-Инн, – представился я.

Теперь, когда провожатый мой заковылял прочь, я ощутил себя одиноким лазутчиком во вражеском стане.

– Я ищу некую могилу, так как имею основания предполагать, что в ней содержится нечто, представляющее интерес для моего патрона.

Глаза Хоскина подозрительно сузились.

– Все извлеченные из могил вещи, имеющие ценность, доставляются сэру Ричарду, – отчеканил он.

– Мне это известно.

Я наклонился и скользнул взглядом по лежавшим на столе предметам. Золотые кольца и кокарды, маленькие кинжалы и серебряные шкатулки. Все они испускали тягостный аромат смерти.

– Вещь, о которой я говорю, не представляет собой ценности. Графу она нужна совсем по другой причине.

Чиновник не сводил с меня пронзительного взгляда.

– Должно быть, это весьма важная причина, если граф послал вас сюда, – заявил он. – Сэру Ричарду известно о вашем посещении?

– Нет. Граф приказал послать за ним, дабы обсудить несколько важных вопросов. Сейчас он, вероятно, у графа. Можете мне поверить, то, о чем я говорю, интересует графа лишь как историческая реликвия.

– Я никогда прежде не слыхал, что граф увлекается антиквариатом.

– Тем не менее это так. К вашему сведению, я тоже большой знаток старины, – с поддельным пылом заверил я. – Вот, кстати, совсем недавно мне удалось обнаружить в Лудгейте весьма интересные камни, покрытые древнееврейскими письменами, – добавил я для пущей убедительности. – Представьте себе, выяснилось, что это камни из стен древней синагоги. Всесвязанное с минувшими временами чрезвычайно меня занимает.

Чиновник пробормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Подозрительные огоньки в его глазах так и не погасли.

– Мы с графом полагаем, что здесь похоронен некий иудей, прибывший в Англию из дальних стран, – меж тем продолжал я. – Очень может быть, вместе с ним захоронены предметы, имеющие ритуальную ценность. Теперь, когда чтение Ветхого Завета получило столь широкое распространение, история древних иудеев наполнилась новым смыслом.

– У вас есть какие-нибудь документы, подтверждающие ваши полномочия? – процедил чиновник.

– Я имею право лишь ссылаться на имя графа, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Хоскин недоверчиво поджал свои тонкие губы, затем поднялся и двинулся через лужайку, поросшую пожелтевшей от зноя травой. Я следовал за ним, разглядывая по пути могильные памятники. Все они были сделаны из дешевого песчаника, надписи на самых старых уже полностью стерлись.

– Захоронение, которое я ищу, относится к середине прошлого века, – сообщил я. – Имя покойного – Сент-Джон.

– Могилы этого периода находятся у самой стены, – проворчал чиновник. – Там мы пока что не копали, – недовольно добавил он. – Работы ведутся по плану, и я не хочу его нарушать.

– Однако граф хочет ознакомиться с содержимым могилы безотлагательно, – изрек я непререкаемым тоном.

Чиновник окинул взглядом невзрачные памятники и указал рукой на один из них:

– Этот?

Сердце мое сжалось от волнения, когда я прочел скромную надпись: «Алан Сент-Джон, солдат, сражавшийся против турок, 1423-1454». Однако старый солдат умер тридцати одного года от роду. Вот уж не думал, что он был так молод.

– Да, этот, – едва слышно ответил я. – Вы не могли бы предоставить в мое распоряжение двух ваших землекопов?

– Еврея не стали бы хоронить на освященной земле, – нахмурившись, заметил Хоскин. – К тому же у этого вашего иудея христианское имя.

– В конце жизни он принял истинную веру, – возразил я. – В монастырских книгах существуют записи, подтверждающие, что именно так все и произошло.

Хоскин вновь недоверчиво покачал головой и направился к работникам, игравшим в футбол. Пока он разговаривал с ними, они бросали в мою сторону откровенно недружелюбные взгляды. Я знал, что все, кто имеет отношение к Палате перераспределения, терпеть не могут чужаков, в особенности тех, которые утруждают их дополнительными обязанностями. Наконец Хоскин вернулся в сопровождении двух крепких молодых парней с лопатами. Он указал на могилу Сент-Джона:

– Этот джентльмен хочет, чтобы вы вскрыли могилу. Как только вы это сделаете, позовите меня.

С этими словами Хоскин вернулся к своему столу, где его уже ожидали три гроба. Работники принялись долбить лопатами сухую затвердевшую землю.

– А что там, в могиле? – полюбопытствовал один из них. – Ларец с золотыми монетами?

– Нет, там нет ничего ценного.

– Мы работаем только до сумерек, – предупредил второй, глядя на небо, залитое красными отблесками заката. – Так указано в контракте. – Думаю, до сумерек вы вполне успеете раскопать одну-единственную могилу, – заметил я примирительным тоном.

Парень что-то пробурчал себе под нос и принялся за работу.

Могила Сент-Джона оказалась глубокой. Последние лучи заката уже догорали, когда лопаты землекопов ударились о деревянную крышку гроба. Наконец дешевый, грубо сколоченный гроб показался из-под земли. Работники, копавшие поодаль, приблизились к нам и внимательно наблюдали за происходящим.

– Хватит возиться, Сэмюель, – проворчал один из них. – Время кончать работу. Уже темнеет.

– Нет необходимости вытаскивать гроб из могилы, – сказал я. – Просто откройте его и помогите мне спуститься вниз.

Один из работников помог мне спуститься, а сам вылез из ямы и направился к Хоскину сообщить, что они выполнили поручение. Я с замиранием сердца наблюдал, как второй, тот, кого звали Сэмюель, сбивал крышку гроба лопатой. Наконец ему удалось это сделать, и он тут же отскочил назад, скорчив гримасу отвращения.

– Господи боже, что это так мерзко воняет?

Я ощутил, как волосы у меня на затылке встали дыбом. Это был тот же самый пронзительный запах, который прошлой ночью ударил мне в нос во время пожара в доме Гриствудов.

Медленно наклонившись, я заглянул в гроб. В багряном свете закатного солнца останки Сент-Джона выглядели до странности безмятежно. Скелет лежал на спине, скрестив руки. Череп, на котором сохранилось несколько каштановых волосков, был повернут набок, словно во сне, челюсти плотно сомкнуты, а не оскалены в жуткой усмешке. Погребальный саван полностью истлел. Лишь несколько заплесневелых лоскутов прилипло к днищу гроба. Среди этих лоскутов я разглядел небольшую, размером примерно с мужскую ладонь, оловянную банку. В крышке ее была щель, однако, бережно подняв банку, я убедился, что она почти полна.

«Предположения мои оправдались! – мысленно возликовал я. – Наконец я нашел то, что искал!»

– Что там такое? – спросил Сэмюель.

В голосе его звучало откровенное разочарование. Как видно, несмотря на все мои заверения, парень ожидал увидеть в могиле россыпи золота.

– Эй, принесите-ка факел! – крикнул он, обернувшись к своим товарищам. – А то тут ни черта не видно!

Какой-то человек с факелом в руке приблизился к краю могилы.

– Нет! – что есть мочи закричал я. – Немедленно уберите огонь!

– Почему это? – нахмурившись, осведомился Сэмюель.

– Все это здорово смахивает на колдовство, – проскрежетал чей-то голос. – Не зря здесь похоронен поганый еврей, соплеменники которого распяли Господа нашего Иисуса Христа.

Сэмюель перекрестился, среди собравшихся раздался враждебный ропот. Прижимая драгоценную находку к груди, я выбрался из могилы. Никто и не подумал мне помочь, так что пришлось вскарабкаться на край гроба и опереться о край могилы свободной рукой. С трудом переводя дыхание, я огляделся по сторонам, в поисках Хоскина. Однако тот как сквозь землю провалился: его не было ни за столом, ни во дворе. Человек десять работников обступили меня плотным кольцом. Выражение их лиц, злобных и испуганных одновременно, не предвещало ничего хорошего. Двое из них держали факелы. – Проклятый горбун, – донеслось до моего слуха. – Наверняка он замышляет какую-нибудь пакость.

Тут раздались чьи-то громкие уверенные шаги. Увидев идущего, работники расступились и согнулись в низком поклоне, точно колосья во время урагана. Передо мной появился сэр Ричард Рич в шляпе с пером и шелковой ярко-желтой мантии. За ним, подобострастно потупившись, семенил Хоскин.

– Прочь отсюда, бездельники, – отрывисто бросил Рич.

Работники исчезли мгновенно, точно по волшебству. Лишь Сэмюель, которому пришлось выбираться из могилы, немного замешкался. Однако и он без промедления последовал примеру товарищей. Оставшись наедине с Ричем и Хоскином, я спрятал за спину руку, в которой сжимал драгоценную банку. Рич посмотрел в могилу. Ледяной взгляд скользнул по бренным останкам Сент-Джона, а потом вперился в меня.

– Господи, ну и вонь, – процедил он. – Я вижу, мастер Шардлейк, вы дня не можете прожить, чтобы не наведаться в мои владения. Сначала залезли в мой сад, бродили среди мокрого белья, теперь разрываете могилы, ищете какие-то сокровища.

– Я здесь по поручению лорда Кромвеля… – начал я, набрав в легкие побольше воздуха.

Рич взмахом руки приказал мне молчать.

– Хоскин уже рассказал мне о том, что граф стал любителем всякой исторической чепухи. Должен признать, не слишком удачная выдумка. В этой стране любому известно, что граф предпочитает сжигать монастырские реликвии, а не коллекционировать их.

– Сэр, я искал вовсе не монастырскую реликвию. Я… я полагал, лорд Кромвель уже сообщил вам обо всем и попросил вашего содействия…

– Я ничего не слыхал о ваших поисках. К вашему сведению, я весь день занимался проверкой документов в Палате, – нахмурившись, отрезал Рич. – Вы на редкость докучливый малый, Шардлейк. Отделаться от вас трудно, но, можете не сомневаться, я сумею найти на вас управу. – Он кивнул в сторону могилы. – Если выяснится, что графу ничего не известно о вашем сегодняшнем подвиге, я закопаю вас вместе с этим бедолагой. Он здорово воняет, но, думаю, вместе вы будете смердеть еще сильнее.

– Сэр Ричард, – подбежал к нему запыхавшийся слуга. – Вам пришло срочное послание от лорда Кромвеля. Его гонец весь день не мог отыскать вас. Лорд Кромвель незамедлительно требует вас в Уайтхолл.

В холодном взгляде Рича на мгновение мелькнул испуг. Он поджал губы, затем бросил слуге:

– Седлай лошадь, – и вновь обратился ко мне: – Вы изрядно мне надоели, Шардлейк. – Его тихий голос дрожал от ярости. – Чертовски надоели. А я никогда не отличался терпением. Имейте это в виду.

С этими словами он повернулся и важно удалился. За ним торопливо следовал Хоскин. Некоторое время я неподвижно стоял, сжимая в потной руке заветную банку. Затем, с трудом переставляя ослабевшие от страха ноги, двинулся прочь с кладбища.

ГЛАВА 35

Я сидел в своей комнате, не сводя глаз с оловянной банки, стоявшей на столе. Из кухни я принес тарелку и вылил в нее немного содержимого банки; темно-коричневая жидкость поблескивала в свете свечи подобно лягушачьей коже. Стол пришлось придвинуть к открытому окну, ибо жидкость распространяла едкий пронзительный запах. Из соображений безопасности я поставил свечу как можно дальше от стола, хотя в столь слабом свете трудно было рассмотреть жидкость как следует. Откровенно говоря, я боялся своей находки. Завтра я намеревался обязательно доставить ее Гаю.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Морщась от боли в спине, я прикрыл банку и тарелку подвернувшейся под руку салфеткой и крикнул:

– Подождите минуту!

– Это я, – раздался голос Барака. – Можно войти?

– Я… я как раз переодеваюсь. Подождите в своей комнате, я сам к вам зайду.

К великому моему облегчению, в коридоре раздались удаляющиеся шаги. Я обеспокоенно принюхался. На мою удачу, запах почти выветрился и наверняка не проникал в коридор. Оставив окно открытым, я выскользнул из комнаты и запер дверь.

Полчаса назад, когда я вернулся из монастыря Святого Варфоломея, Барак крепко спал, и я не стал его будить. Между сторонниками реформы, как известно, нередко вспыхивают споры по поводу толкования различных отрывков из Библии, которыми надлежит руководствоваться христианину. Что до меня, то завет «подчиняйся Господу, а не человеку» более близок мне, чем «всякий должен покоряться власть предержащим». Да, приходилось лгать Бараку, и это отнюдь не доставляло мне удовольствия. Но в глубине души я сознавал, что поступаю правильно, решив отнести греческий огонь Гаю. При мысли о том, что, не появись в самый критический момент слуга с сообщением от Кромвеля, греческий огонь достался бы Ричу, у меня мурашки пробежали по коже. Впрочем, очень может быть, в его распоряжении уже находится достаточное количество этого вещества.

Барак, сидя на постели в одной рубашке, с опечаленным видом рассматривал свои пыльные потрепанные штаны.

– Я протер их об лошадиные бока, – заметил он, просовывая палец в дыру.

– Если наше дело завершится успешно, лорд Кромвель наверняка щедро наградит вас. Тогда и справите себе новые штаны, – усмехнулся я.

В комнате царил жуткий беспорядок: и на полу, и на столе валялась грязная одежда и громоздились тарелки с остатками еды. Я с сожалением вспомнил своего бывшего помощника Марка, который содержал комнату в безупречной чистоте.

Барак скомкал злополучные штаны и швырнул их в дальний угол комнаты.

– Ну а вам удалось что-нибудь найти? – Увы, ничего. Мы вырыли гроб из могилы, однако там обнаружился лишь скелет старины Сент-Джона. Тут, на мою беду, на кладбище явился Рич собственной персоной. И разумеется, пожелал узнать, какая надобность привела меня в его владения.

– Черт. И что же вы сказали этому надутому олуху?

– Так, бормотал что-то невразумительное. И уже думал, что на этот раз не обойдется без серьезных неприятностей. Но тут слуга сообщил, что Рича ожидает лорд Кромвель. Тот, разумеется, сразу позабыл о моей скромной особе.

– Итак, еще один след привел в никуда, – вздохнул Барак. – Скоро мы узнаем, удалось ли графу вытянуть что-нибудь из Рича. Он сказал, что сразу после встречи с этим пройдохой пошлет нам письмо.

– Завтра возвращается Марчмаунт. Мне придется отправиться в Линкольнс-Инн, чтобы поговорить с ним.

Барак кивнул и устремил на меня пристальный взгляд.

– А как вы относитесь к тому, чтобы сегодня ночью прогуляться к некоему хорошо знакомому нам колодцу? Вести от графа, скорее всего, придут лишь через несколько часов, может быть утром. Пока вас не было, я отлично выспался. Плечо мое сейчас болит куда меньше. И вообще, я бодр и полон сил.

Увы, о себе я никак не мог этого сказать. Все мое тело ныло от усталости, а обожженная рука к вечеру разболелась сильнее. Но я обещал Бараку не откладывать поход к колодцу, и, кроме того, надо было думать о спасении Элизабет.

– Думаю, сегодня ночью – самое подходящее время, – утомленно кивнул я. – Сейчас я немного перекушу, и отправимся.

– Да, перекусить было бы неплохо. Я тоже чертовски проголодался, – заявил Барак, которому отдых явно пошел на пользу.

Он проворно соскочил с кровати и сбежал вниз по лестнице. Я поплелся за ним вслед, думая о своем вынужденном обмане и терзаясь угрызениями совести.

Джоан приготовила для нас овощную похлебку, которую подала в гостиную.

Барак сокрушенно поскреб свою коротко стриженную макушку.

– Черт, до чего голова чешется. Придется теперь носить шапку, а то люди таращатся на меня, как на чучело. Еще бы, голова у меня теперь похожа на птичью задницу, перья так и торчат…

Громкий стук в дверь прервал поток его сетований.

– Это наверняка послание от графа! – вскочив, воскликнул Барак. – Надо же, как быстро.

Но это был Джозеф Уэнтворт, который несколько мгновений спустя вошел в гостиную в сопровождении Джоан. Вид у него был изможденный, волосы слиплись от пота, а одежду покрывал слой пыли. Потухший взгляд Джозефа был полон страдания.

– Джозеф, что случилось? – обеспокоенно спросил я.

– Я только что из Ньюгейта, – пробормотал он. – Она умирает, сэр. Элизабет умирает.

И этот здоровенный мужчина уронил голову в ладони и разрыдался.

Я заставил его сесть и попытался успокоить. Он вытер лицо грязной тряпкой, в которую превратился его носовой платок, тот самый, что некогда вышила для него Элизабет. Затем устремил на меня беспомощный, отчаянный взгляд. Сейчас, когда Джозеф совершенно обезумел от горя, вся его досада на мою нерасторопность улетучилась.

– Так что с Элизабет? – спросил я как можно мягче.

– Два дня назад в Яму посадили еще одну узницу. Девчонку лет десяти, сумасшедшую нищенку, которая слонялась по городу и обвиняла всех и каждого в том, что они похитили ее маленького братика. Она подняла шум в Чипсайде, в лавке мясника…

– Да, мы ее как-то видели.

– Лавочник пожаловался, и девочку арестовали. Ее поместили в Яму, но Элизабет и словом с ней не обмолвилась. Точно так же, как и с той старухой, которую потом повесили…

Джозеф осекся.

– Я помню, что, когда старуху увели на казнь, Элизабет пришла в неистовство. На этот раз произошло то же самое?

Джозеф устало покачал головой.

– Нет. Сегодня утром, когда я пришел навестить Лиззи, надзиратель сказал мне, что ее соседку по камере осмотрел доктор. Он признал девочку сумасшедшей, и ее отправили в Бедлам. Но минувшим вечером, когда надзиратель относил узницам пищу, он слышал, как Элизабет и девочка разговаривали. Он не мог разобрать слов, однако очень удивился, ведь Элизабет впервые согласилась с кем-то поговорить. А маленькая нищенка, с тех пор как ее поместили в тюрьму, тоже притихла и редко подавала голос.

– Кстати, как ее зовут?

– По-моему, Сара. Они с братом сироты и жили в приюте при монастыре Святой Елены. А когда монастырь закрыли, их вышвырнули на улицу. – Джозеф тяжело вздохнул. – Так вот, сегодня утром, когда я пришел, Элизабет сидела неподвижно. Она смотрела куда-то в пустоту, а на меня даже не взглянула. И на еду, которую я принес, тоже. Да и миска с ее завтраком стояла нетронутая. А вечером…

Голос Джозефа задрожал, и он вновь закрыл лицо ладонями.

– Джозеф, я надеюсь, что не позднее чем завтра смогу сообщить вам утешительные новости, – произнес я уверенным тоном. – Не думайте, что я забыл о Элизабет и…

– Мастер Шардлейк, я уповаю только на вас, – простонал он, устремив на меня умоляющий взгляд. – Вы – моя последняя надежда. Но я боюсь, Лиззи уже ничем не поможешь. Когда я пришел сегодня вечером, она лежала без сознания и лицо ее пылало от жара. Мне сказали, у нее тюремная лихорадка.

Мы с Бараком переглянулись. Вспышки лихорадки были в тюрьмах весьма частым явлением. Считалось, что причина их – в тяжелых испарениях, распространяемых гниющей соломой. Иногда бывало, что от лихорадки вымирали целые тюрьмы. Болезнь проникала и в Олд-Бейли, косила свидетелей и даже судей. Если у Элизабет действительно тюремная лихорадка, скорее всего, она обречена.

– Надзиратели боятся приближаться к ней, – продолжал Джозеф. – Я обещал, что заплачу, если они поместят ее в лучшие условия и позволят пригласить к ней доктора. Хотя одному Богу ведомо, как я буду платить. Из деревни мне пишут, что весь урожай сгорел на корню.

В дрожащем голосе Джозефа послышались истерические нотки.

– Думаю, пришла пора вмешаться мне, – заявил я, вставая. – В качестве адвоката я несу ответственность за свою подзащитную и обязан сделать все, чтобы облегчить ее положение. Я немедленно отправляюсь в тюрьму. Мне известно, что для тех, кто может заплатить, у них имеются вполне приличные помещения. И у меня есть знакомый аптекарь, который вылечит Элизабет, если только это возможно.

– Но ей необходим доктор.

– Человек, о котором я говорю, весьма сведущ в искусстве врачевания. Но, будучи чужестранцем, он не имеет права заниматься врачебной практикой.

– Но деньги… – За все заплачу я. Не волнуйтесь, Джозеф, вы вернете мне деньги потом. Господи боже, – пробормотал я себе под нос, – наконец-то у меня нет никаких сомнений в том, как следует поступать.

– Если хотите, я пойду вместе с вами, – подал голос Барак.

– Вы пойдете с нами в тюрьму? – удивился Джозеф, который, кажется, впервые заметил Барака и с недоумением посмотрел на его стриженую голову.

– Спасибо, Барак. Нам может понадобиться ваша помощь. А Саймона я пошлю с запиской к Гаю, попрошу его безотлагательно явиться в Ньюгейт.

Я решительно двинулся к дверям. Час назад я валился с ног от усталости, но теперь ощутил неожиданный прилив сил. Несомненно, моя готовность мчаться на помощь Элизабет поразила даже Джозефа. Но я чувствовал: если несчастная девушка, ради которой я ввязался в столь опасное дело, умрет прежде, чем истечет отпущенное нам время, я не вынесу подобной насмешки судьбы.

В призрачном свете луны очертания тюрьмы казались особенно мрачными и зловещими. Контуры высоких башен четко вырисовывались на фоне звездного неба. Главный смотритель, которого мы подняли с постели, не скрывал своего раздражения до тех пор, пока я не сунул ему в руку шиллинг. Тут он сразу сменил гнев на милость и позвал надзирателя. У надзирателя, толстого неповоротливого детины, глаза полезли на лоб от испуга, когда начальник приказал ему отвести нас в Яму. Поспешно отперев дверь, он отошел как можно дальше и остановился у стены.

Едва войдя в жаркую и душную камеру, мы зажали носы, спасаясь от невыносимого запаха мочи и гниющей пищи. Вонь была так сильна, что от нее щипало глаза и к горлу подступала тошнота. Элизабет неподвижно лежала на соломе, раскинув руки и ноги. Даже теперь, когда она была без сознания, лицо ее искажала гримаса отчаяния, глаза тревожно поблескивали под полуприкрытыми веками. Как видно, в лихорадочном забытьи бедняжку мучили кошмары. Щеки ее пылали, и даже бритый затылок порозовел. Джозеф прав: у Элизабет был сильнейший жар. Я сделал своим спутникам знак выйти в коридор и подошел к ожидавшему нас надзирателю.

– Послушайте, приятель, – сказал я, – я знаю, наверху у вас есть приличные камеры.

– Да, только стоят они недешево.

– Мы заплатим, – заверил я. – Проводите меня к главному смотрителю.

Тюремщик вновь запер дверь. Вслед за ним я прошел в спальню смотрителя, прекрасно обставленную комнату с пуховой постелью и драпировками на стенах. Смотритель, сидевший за столом, встретил нас обеспокоенным взглядом.

– Она уже умерла, Уильям? – осведомился он.

– Пока нет, сэр.

– Ее необходимо забрать из этой вонючей Ямы и перенести в хорошую комнату, – заявил я. – Я заплачу, сколько потребуется.

– Это невозможно, – покачал головой смотритель. – Если мы вынесем ее из камеры, это приведет к распространению заразы по всей тюрьме. К тому же преступница должна оставаться в Яме согласно приказу судьи.

– Ответ перед судьей буду держать я. Что касается заразы, то я знаю чрезвычайно сведущего аптекаря, который поможет больной. Этот человек примет все меры предосторожности и не допустит распространения лихорадки.

Тюремщик по-прежнему колебался.

– А кто перенесет ее наверх? Никто из моих людей не станет к ней приближаться. – Мы сами это сделаем, – ответил я после минутного раздумья. – Наверняка у вас в тюрьме есть черная лестница, которой мы можем воспользоваться.

– Хорошая камера будет стоить вам два шиллинга в сутки, – поджав губы, сообщил смотритель. – Я сам покажу вам, куда ее перенести.

Судя по огонькам, вспыхнувшим в его маленьких хитрых глазках, жадность пересилила страх перед опасной болезнью.

– Хорошо, – проронил я, хотя цена была грабительски высокой. Однако в создавшемся положении торговаться не приходилось. Я достал кошелек и протянул тюремщику золотую монету.

– Это плата за пять суток, – сказал я. – Ровно столько осталось до того дня, когда девушка должна вновь предстать перед судом.

Деньги оказались наиболее веским аргументом: смотритель довольно кивнул и спрятал монету в карман.

Подъем по узкой тюремной лестнице обернулся настоящим кошмаром. Нам пришлось преодолеть четыре этажа, дабы из Ямы перебраться в комнату, расположенную высоко в башне. Впереди со свечой в руке шествовал смотритель, следом Барак и Джозеф несли бесчувственную Элизабет, причем тело несчастной девушки едва не касалось каменных ступеней. Я шел за ними, наблюдая за причудливыми тенями, которые бросали на стены две бритые головы – Барака и Элизабет. От горячего, давно не мытого тела больной исходил тяжелый запах. Карабкаясь по крутым ступенькам, я чувствовал, что силы вновь оставляют меня. О том, чтобы идти этой ночью к колодцу, не могло быть и речи.

Наконец мы оказались в просторной комнате с большим окном, забранным решетками, но тем не менее распахнутым. В комнате стояла хорошая кровать с одеялом, на столе был приготовлен кувшин с водой. Одним словом, то было вполне подходящее помещение для состоятельного узника. Барак и Джозеф уложили Элизабет в постель. Она, казалось, не замечала ничего, что с ней происходит. Глаза ее по-прежнему были закрыты, с губ постоянно срывался едва слышный стон. Потом она тихонько пробормотала: «Сара, о Сара».

– Это та сумасшедшая бродяжка, которую увезли в Бедлам, – прошептал Джозеф.

– Возможно, если Элизабет поправится, она наконец нарушит свой обет молчания и расскажет нам, почему встреча с этой девочкой так ее расстроила, – предположил я. – А также поведает тайну, которую до сих пор предпочитала держать при себе. Надо признать, ее скрытность повлекла за собой уйму неприятных последствий, – добавил я с внезапной горечью.

Джозеф внимательно посмотрел на меня и тихо произнес:

– Иногда я тоже сердился на нее.

– Скоро здесь будет аптекарь, о котором я вам говорил, – сказал я, никак не отреагировав на его слова.

– Вы так щедры, сэр, – вздохнул Джозеф. – Сколько я вам должен?

– Не надо об этом, Джозеф, – оборвал я его, вскинув руку, – мы поговорим об этом после. Барак, вы наверняка валитесь с ног от усталости. Думаю, вам лучше пойти домой.

– Нет, я останусь, с вашего позволения, – возразил Джек. – Хочу узнать, сумеет ли ваш старый мавр ей помочь.

Странно и даже трогательно было видеть, что Барак так близко к сердцу принимает судьбу несчастной Элизабет. И все же мне не хотелось, чтобы он присутствовал при моей встрече с Гаем: банка с греческим огнем была спрятана в кармане моей мантии. – Нет, идите домой, – решил я настоять на своем. – Я вовсе не хочу, чтобы вы заболели тюремной лихорадкой. Нам предстоит еще много дел.

Барак кивнул и неохотно вышел из комнаты. В ожидании Гая мы с Джозефом хранили молчание, прислушиваясь к прерывистому дыханию больной.

Гай прибыл час спустя. Надзиратель лично проводил его наверх. Смуглое лицо нового посетителя так поразило его, что он еще долго таращился бы на старого аптекаря, не попроси я его оставить нас. Джозеф, которому я представил своего друга, был изумлен не меньше, чем надзиратель. Впрочем, Гай, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания.

– Так значит, вот она, бедная девушка, чья горькая участь так тревожила вас, – произнес он, обращаясь ко мне.

– Да, – кивнул я и рассказал ему все, что мне было известно о болезни Элизабет.

Он задумчиво поглядел на лежавшую в забытьи девушку.

– Не думаю, что это тюремная лихорадка, – сказал он наконец. – При тюремной лихорадке жар обычно бывает еще сильнее. Пока я не могу определить, что это за недуг. Неплохо бы взглянуть на ее мочу. Где ее ночной горшок?

– В Яме, где она находилась до недавнего времени, узники мочатся прямо на солому.

Гай покачал головой.

– Попробую дать ей снадобье, которое ослабляет жар. Но прежде всего необходимо снять с больной это грязное платье и обтереть ее тело водой.

– Сэр, но я не могу смотреть на обнаженное тело молодой девушки. Это против всех приличий и… – вспыхнув, пробормотал Джозеф.

– Я вымою ее сам, если желаете, – с невозмутимым видом перебил его Гай. – По роду моей деятельности мне часто доводилось видеть обнаженные тела. Не могли бы вы завтра купить ей смену белья и принести сюда?

– Да, да, конечно, я куплю все необходимое. Тут Элизабет пошевелилась и тихонько застонала, а потом вновь затихла.

Гай опять покачал головой.

– Бедная девушка одержима отчаянием и гневом, – произнес он. – Они терзают ее даже теперь, когда сознание ее помрачилось.

– Скажите, есть надежда? – дрожащим голосом спросил Джозеф.

– Не знаю, – откровенно признался Гай. – Но чутье подсказывает мне, это один из тех случаев, когда исход зависит от желания больного выжить.

– Тогда она наверняка умрет, – проронил Джозеф.

– Это известно одному лишь Богу, – с мягкой улыбкой возразил Гай. – А теперь оставьте меня, я должен ее вымыть.

Мы с Джозефом ждали в коридоре, пока Гай занимался больной.

– Иногда я сердился на нее, – повторил Джозеф фразу, которую я уже слышал недавно. – Но я люблю ее всем сердцем. Несмотря на все беды, которые она на меня навлекла, я все равно люблю ее.

– Я знаю, что у вас чистая и любящая душа, Джозеф, – сказал я, коснувшись его плеча.

Наконец Гай позволил нам вернуться в комнату. Элизабет лежала под одеялом, лицо ее, впервые с тех пор, как я ее увидел, было чистым. В тазике с водой плавал потемневший от грязи кусок ткани. В лампу Гай добавил какого-то масла, распространявшего приятный аромат.

– Какая она хорошенькая, – заметил я, вглядываясь в горящее лихорадочным румянцем лицо Элизабет. – Как жаль, что бедняжку довели до подобного состояния. – Будь несчастная девушка страшна как смертный грех, ее все равно было бы жаль, – усмехнулся Гай.

– А что это за аромат? – спросил Джозеф.

– Выжимка лимона, – пояснил Гай. – Когда человеческая душа томится и страдает, смрад, грязь и духота способствуют тому, что она еще глубже погружается во тьму. И напротив, мягкий свет, свежий воздух и приятные запахи вселяют в душу бодрость даже тогда, когда больной лежит без сознания. По крайней мере, я придерживаюсь подобного убеждения, – пожав плечами, добавил Гай.

Он перевел испытующий взгляд с меня на Джозефа.

– Вид у вас обоих измученный. Думаю, вам необходимо поспать. А я, с вашего позволения, останусь с ней до утра.

– Я не осмеливался просить вас об этом, – начал Джозеф. – Поверьте, я очень вам благодарен и…

– Такова моя работа, – с улыбкой перебил его Гай. – И я буду рад позаботиться о несчастной девушке.

– Вы идите, Джозеф, а я немного задержусь, – сказал я. – Мне надо кое-что обсудить с Гаем.

Джозеф, еще раз поблагодарив нас обоих, вышел. Шаги его гулко раздались по каменным ступеням.

– Я вам очень признателен, Гай, – сказал я, оставшись наедине со своим другом.

– Не стоит благодарностей. Скажу вам откровенно, болезнь девушки весьма меня заинтересовала. Я впервые сталкиваюсь с подобным недугом.

– У меня есть для вас кое-что не менее интересное, – сказал я, сунул руку в карман и извлек оловянную банку. – Я полагаю, здесь содержится тот самый греческий огонь, о котором мы столько говорили. Ни одна живая душа не знает, что мне удалось его найти.

Я открыл банку и поставил ее на стол, предварительно опустив на пол масляную лампу.

– Не подносите близко свечу, Гай. Я боюсь, жидкость вспыхнет.

Гай рассмотрел жидкость, насколько это позволяло слабое освещение, растер каплю между пальцами и понюхал их с выражением величайшего отвращения.

– Так вот он, греческий огонь, – произнес он. Никогда прежде я не видел, чтобы лицо моего друга было столь суровым и непроницаемым.

– Да, – кивнул я. – Раньше я не мог понять, почему в некоторых книгах этот огонь называли темным. Теперь я вижу, что древние авторы имели в виду не пламя, а жидкость, которая его порождает.

– Полагаю, те, кто называл этот огонь темным, хотели сказать, что он приносит в этот мир тьму.

– Возможно, вы правы. Не случайно в старинных книгах он называется также слезой дьявола.

Я рассказал Гаю о том, как отыскал сосуд с жидкостью в могиле наемного солдата, и о том, как моя находка едва не попала в руки Рича.

– Я хотел, чтобы вы взяли это с собой, – завершил я свой рассказ. – Вы по-прежнему согласны исследовать жидкость?

– Да, но лишь на тех условиях, о которых мы с вами уже говорили. Я не намерен способствовать тому, чтобы у Кромвеля оказалось новое грозное оружие.

– Я помню об этом. Пусть будет по-вашему.

– Мэтью, боюсь, вы навлечете на себя серьезные неприятности. Не дай бог, Кромвель узнает, что вы нашли греческий огонь и вместо того, чтобы немедленно доставить ему, отдали мне, – заметил Гай. – Вы сами понимаете, что ждет вас в таком случае.

– Значит, нам надо сделать так, чтобы Кромвель об этом не узнал, – пожал я плечами. – Знаете, Гай, у меня из ума не идет наш с вами последний разговор, – добавил я после недолгого колебания. – Бесспорно, Кромвель сотворил много зла. Но, по крайней мере, он стремится создать истинно христианское государство. В то время как Норфолк и его приспешники, дай им только волю, вернут Англию во тьму самых диких предрассудков.

– Истинно христианское государство? Вы полагаете, подобное возможно в нашем погрязшем во грехах мире? История последних десятилетий доказывает, Мэтью, что вы обольщаетесь несбыточными мечтами. Именно поэтому многие люди подобно мне пытались укрыться от мирской пагубы за стенами монастыря. Увы, сейчас мы лишились этого прибежища.

– Да, я знаю, старая Церковь учит, что наш греховный мир неотвратимо катится к своему концу и людские деяния, пусть самые благие, не способны ничего изменить. Подобное утверждение служило отличным оправданием для многих жестокостей.

– Для того чтобы построить истинно христианское государство, где благоденствие станет уделом каждого, вам тоже придется пойти на суровые меры. Есть один лишь путь покончить с нищетой – заставить богатых поделиться с бедными.

– Иногда мне кажется, что это самый справедливый путь.

– Сейчас вы говорите, как анабаптист.

– Нет, всего лишь как старый крючкотвор, у которого голова идет кругом, – усмехнулся я.

– Но вы знаете не хуже меня, что главная цель Кромвеля – отнюдь не уничтожение несправедливости, которой пронизана вся жизнь человеческого общества, – произнес Гай, вперив в меня пристальный взгляд. – Укрепление протестантской веры – вот что действительно важно для этого человека. Во имя этого он готов на любые жертвы. И, получив греческий огонь, он не замедлит обрушить его на головы тех, кого считает своими противниками.

– Вынужден согласиться с вами, Гай, – печально кивнул я. – Скорее всего, греческий огонь в руках Кромвеля станет источником новых жертв. Как, впрочем, и в руках любого другого государственного деятеля.

В суровом взгляде Гая неожиданно мелькнула радость.

– Слава богу, вы это понимаете.

Он осторожно опустил маленький оловянный сосуд в карман.

– Я сообщу вам, как только получу какие-нибудь результаты.

– Благодарю вас, Гай. Буду рад, если вы сможете сообщить мне о результатах исследования уже завтра. Осталось всего пять дней до того, как греческий огонь необходимо продемонстрировать перед королем. В тот же день Элизабет должна будет вновь предстать перед судом, – добавил я со вздохом.

Стоило произнести ее имя, как Элизабет застонала и пошевелилась под одеялом. Мы одновременно повернулись к ней.

– Сара, – пробормотала она, – это все тот злобный мальчишка. Он, все он…

Внезапно глаза ее широко раскрылись, и она устремила на нас непонимающий взгляд. Гай поспешно наклонился к больной.

– Мистрис Уэнтворт, у вас лихорадка. Вы по-прежнему в тюрьме, но ваш дядюшка и мастер Шардлейк перенесли вас в чистую и удобную комнату. А я – Гай Малтон, аптекарь.

Я подошел к постели. Глаза Элизабет блестели от жара, но, судя по всему, сознание девушки прояснилось. Понимая, что нельзя упускать такую возможность, я медленно произнес:

– Мы по-прежнему пытаемся докопаться до истины, Элизабет. Мы хотим вас спасти. Я знаю, в колодце, что расположен в саду вашего дяди Эдвина, спрятано нечто…Элизабет в ужасе заметалась в постели.

– Смерть Господа, – прошептала она, – смерть Господа…

– О чем вы? – настаивал я, но глаза больной вновь закрылись. Я хотел потрясти ее за плечо, но Гай остановил мою руку.

– Не надо ее беспокоить.

– Да, но что она имела в виду? Смертью Господа часто клянутся, и она…

Гай печально посмотрел на меня.

– Смерть Господа – это то, что повергает человека в пучину отчаяния. В бытность мою монахом случалось, что кое-кто из братьев начинал колебаться в вере и попадал во власть отчаяния. Как правило, усомнившиеся обретали веру вновь, но до той поры… – Гай грустно покачал головой, – до той поры им казалось, что Спаситель наш мертв и у человека не осталось никакой надежды.

– Колодец, – не открывая глаз, прошептала Элизабет, – проклятый колодец…

Потом она вновь откинулась на подушки и погрузилась в забытье.

ГЛАВА 36

Вскоре я простился с Гаем и покинул тюрьму. Усталость была так велика, что путь до дома показался бесконечным. Не раз мне приходилось щипать себя за руку, чтобы не задремать и не свалиться с седла. Однако мысль о том, сумеет ли Гай определить состав греческого огня, беспрестанно ворочалась в моем сонном мозгу. Пытаясь сохранить эту тайну, кто-то уже принес в жертву несколько человеческих жизней.

Домой я прибыл в два часа ночи. Барак уже спал. Я с трудом поднялся по лестнице и, не имея сил раздеться, повалился на кровать. Заснул я в тот же миг, как голова коснулась подушки, однако навязчивый кошмар не давал мне покоя. Мне снилось, что я в суде и судья спокойным и бесстрастным голосом зачитывает приговор, осуждающий подсудимых на смерть. На скамье подсудимых сидят те, кто уже лишился жизни, – Сепултус и Майкл Гриствуды, Бэтшеба Грин и ее брат, сторож и какой-то незнакомый человек в кожаном фартуке – я догадываюсь, что это убитый литейщик. Лица их исполнены печали, однако все они пока живы. Вглядываясь в этих людей, я не вижу ни ран, ни следов крови. Повинуясь внезапному порыву, я вытаскиваю из-под мантии сосуд с греческим огнем, высоко поднимаю его и с размаху швыряю об пол. Из сосуда мгновенно вырывается сноп пламени, которое поглощает всех: осужденных, зрителей, судей. Я вижу, как судья Форбайзер с исступленным воплем вздымает руки, вижу, как пламя охватывает его бороду. А я сижу посреди пожарища, неуязвимый для прожорливых огненных языков. Потом пламя, словно спохватившись, набрасывается на меня, я ощущаю на своем лице его обжигающее прикосновение и отчаянно кричу.

Проснувшись от собственного крика, я увидел, что за окном сияет утро. Горячие лучи утреннего солнца уже добрались до моей подушки. Вдали раздавался перезвон церковных колоколов, призывающих горожан к молитве. Наступило воскресенье, шестое июня.

Затекшее мое тело невыносимо ныло. Одеваясь, я мысленно дал себе клятву уехать из Лондона, как только покончу с этим расследованием. Судя по всему, клиенты более не нуждаются в моих услугах, а я скопил достаточно денег, чтобы позволить себе спокойную жизнь в деревне. Все еще находясь во власти ночного кошмара, я спустился вниз, где обнаружил Барака. Помощник мой сидел за столом и угрюмо вертел в руках какое-то письмо.

– От Кромвеля? – осведомился я.

– Да. Из Хэмптона. Граф поехал туда по делам короля. Прочтите это сами, – сказал он, протягивая мне листок, на котором Кромвель собственноручно набросал несколько строк.

«Я говорил с Ричем, – сообщалось в письме. – Вы опять пошли по ложному следу. Все махинации, которыми Рич занимается вместе с этой канальей Билкнэпом, не имеют ни малейшего отношения к греческому огню. Продолжайте ваши изыскания, ибо результат, к которому они должны привести, стоит любых усилий. Завтра я намереваюсь вернуться в Лондон и встретиться с вам в Уайтхолле».

– Он не слишком нами доволен, – изрек я, опуская письмо на стол.

– Точнее говоря, чертовски на нас зол. Хотел бы я знать, что замышляют Билкнэп и Рич.

– Это известно одному Богу. Впрочем, этой парочкой мы займемся завтра. Сегодня нам надо разобраться с Марчмаунтом.

– Да, и следует приниматься за дело без промедления. Сегодня я не стал вас будить спозаранку, потому что решил: если вы не выспитесь, то мало на что будете пригодны. Но, так или иначе, почти все утро прошло впустую. И у нас осталось всего четыре дня.

– Вы считаете, мне надо об этом напоминать? – раздраженно спросил я и тут же примирительно вскинул руку. – Впрочем, если мы будем осыпать друг друга упреками, то вряд ли добьемся толку. Я уже говорил вам об этом.

– Я ни в чем вас не упрекал, – возразил Барак, почесывая свою коротко стриженную голову. – Сердитый тон этого письма меня встревожил, только и всего.

Я торопливо позавтракал, и по залитой солнцем пыльной улице мы отправились в Линкольнс-Инн. Глядя в знойное безоблачное небо, я думал о Джозефе и его погибшем урожае. Засуха сожгла хлеба на корню, и осенью страну ожидает голод.

– Прошлой ночью Элизабет на несколько мгновений пришла в себя, – сообщил я Бараку. – Я спросил у нее, что скрывается в колодце, и в ответ она пробормотала: «Смерть Господа». По мнению Гая, это означает, что душа Элизабет погружена в безысходное отчаяние. А еще она прошептала что-то насчет той безумной девочки, Сары, и некоего злобного мальчишки. – А вы не поняли, кого она имела в виду – своего покойного кузена или пропавшего братца маленькой бродяжки?

– Понять это было невозможно, – пожал плечами я. – Но сегодня ночью мы должны во что бы то ни стало наведаться к колодцу. Откладывать этот неприятный поход дольше нет никакой возможности.

– Мне и самому хочется поскорее докопаться до правды, – кивнул Барак. – Эта бедная девушка напомнила мне о тех временах, когда я скитался по улицам. Из дома я сбежал назло матери, которая вышла замуж за лживого и бессовестного крючкотвора. Тогда мне частенько приходилось ночевать в сточных канавах. И если граф лишит меня своих милостей, там я и закончу свои дни, – добавил он с невеселым смехом.

– У нас еще осталось время, – проронил я.

Я надеялся, что Марчмаунт у себя. А еще я отчаянно надеялся, что тайны, которые столь трепетно оберегает леди Онор, не имеют ничего общего с противозаконными деяниями. Когда мы вошли во внутренний двор Линкольнс-Инна, воскресная служба в часовне только что закончилась и адвокаты толпой высыпали наружу. Среди них я увидал Марчмаунта в черной мантии, развевавшейся вокруг его дородного тела. Как видно, он направлялся в свою контору.

– Вы не против, если я пойду с вами? – осведомился Барак.

Я заколебался. Что, если Марчмаунт сообщит мне какие-либо сведения, которыми благоразумнее до поры не делиться с Бараком? Но, с другой стороны, у меня не было ни малейшего повода отсылать своего помощника прочь. Я кивнул в знак согласия, думая о Гае и о том, приступил ли он к исследованиям.

Марчмаунта мы нагнали у самых дверей конторы. Завидев нас, он не скрыл удивления.

– Брат Шардлейк, какая неожиданная встреча. – Марчмаунт улыбнулся, обнажив безупречные белые зубы. – А куда вы исчезли в пятницу? Насколько я понимаю, медвежья травля пришлась вам не по вкусу?

– Леди Онор пожелала совершить прогулку и попросила меня сопровождать ее, – холодно ответил я.

Марчмаунт перевел взгляд на Барака.

– Позвольте узнать, кто сей молодой человек?

– Служащий лорда Кромвеля. Он помогает мне проводить дознание, связанное с греческим огнем.

Барак поднял шляпу и слегка поклонился. У Марчмаунта глаза на лоб полезли при виде почти лысой головы моего помощника. В следующее мгновение недоуменное выражение сменилось гримасой досады.

– Я уже рассказал вам все, что знал. Доколе же вы собираетесь…

– Доколе найду нужным, барристер, – отрезал я. Опыт убедил меня в том, что бесцеремонность – наиболее плодотворный способ общения с некоторыми представителями рода человеческого.

– Вы позволите нам войти?

Марчмаунт недовольно поджал губы, однако распахнул дверь, пропуская нас в контору. Войдя в комнату, он уселся в роскошное кресло, напоминавшее трон, и вперил в нас надменный взгляд.

– Если помните, барристер, мы с вами имели непродолжительный разговор в лодке, по пути в Саутуорк, – напомнил я, ответив не менее надменным взглядом. – Речь шла о том, что его сиятельство герцог Норфолкский желает при вашем посредничестве добиться кое-чего от леди Онор. Вы подтвердили, что предмет его вожделений – часть родовых поместий Вогенов. В обмен на эти земли его сиятельство обещает оказывать всяческую поддержку юному Генри Вогену и способствовать его продвижению при дворе.

Марчмаунт не проронил ни слова, и я понял, что двигаюсь в верном направлении. – Однако же, не скрою, заверения ваши показались мне не слишком убедительными, – продолжал я. – Совершая прогулку в обществе леди Онор, я вновь вернулся к этому вопросу и…

– Сэр, вы не имели никакого права допрашивать столь знатную даму. Джентльмен никогда не позволит себе…

– Леди Онор сообщила мне, что первоначально герцог действительно желал получить лишь родовые земли, но потом притязания его переросли в нечто большее, – продолжал я, пропустив его слова мимо ушей. – Она отказалась говорить о том, в чем именно состояли притязания герцога. Но мне необходимо это узнать.

– И вы решили вытянуть это из меня, а если не получится, отправить леди Онор на допрос к Кромвелю? – злобно прошипел Марчмаунт.

– Соображения, которыми я руководствуюсь, вас не касаются, – отрезал я. – В ваших интересах открыть мне правду, Марчмаунт. И более не пытайтесь ввести меня в заблуждение.

– Притязания герцога не имеют никакого отношения к греческому огню, – изрек Марчмаунт, выпрямившись в кресле.

– Тогда почему вы так упорствуете?

– Потому что это слишком деликатная сфера, – пробормотал он, залившись краской. – Вам прекрасно известно, что я питал к леди Онор… скажем так, нежные чувства.

Марчмаунт глубоко вздохнул.

– Известно вам также и то, что чувства мои остались безответными. Разумеется, я никогда не позволю себе домогаться расположения леди, которая мне отказала.

Он повертел на пальце кольцо с изумрудом и взглянул мне прямо в глаза.

– Однако герцог придерживается иных правил.

– Герцог?

– Да, именно герцог, – нахмурившись, бросил Марчмаунт. – За содействие, которое он может оказать мальчишке, герцог намерен получить достойную награду. Одних родовых земель ему мало. Он желает, чтобы леди Онор стала его любовницей.

– Но, господи боже, ему же за шестьдесят.

– У некоторых мужчин кровь играет до глубокой старости, – пожал плечами Марчмаунт. – Герцог из их числа, хотя, взглянув на него, никто бы этого не подумал. Впрочем, он не пытался откровенно домогаться леди Онор, – сообщил он с горькой усмешкой, – для этого он слишком горд. Он сделал меня своим посредником в этом щекотливом деле.

– Бедная леди Онор. Марчмаунт смущенно развел руками.

– Это поручение было мне не по душе, брат Шардлейк, – пробормотал он. – Но, сами понимаете, я не мог противиться желанию герцога Норфолкского. Он заявил, что Генри Воген – жалкий глупый мальчишка. Откровенно говоря, это вполне соответствует истине. Герцог сказал, что потребуется приложить немало усилий, дабы этот щенок занял достойное место при дворе. И плата за эти усилия должна быть щедрой. Герцог известен своей грубостью с женщинами, и леди Онор ответила на его притязания отказом. Но отказ лишь сильнее разжег его вожделение.

Марчмаунт вновь неловко заерзал на кресле.

– Герцог приказал мне внушить леди Онор, что ей следует быть уступчивее. А как я уже сказал вам, противиться желаниям герцога невозможно.

– А какую награду Норфолк обещал вам, барристер? Может быть, оказать содействие в получении рыцарского звания?

– А что постыдного в том, что я хочу возвысить свой род? – поджав губы, спросил Марчмаунт. – По-моему, к этому должен стремиться каждый. – Тридцать сребреников – вот достойная награда за то, что вы сделали, – презрительно изрек я.

Барак хрипло расхохотался, и Марчмаунт метнул в него злобный взгляд. Потом он, побагровев от негодования, прожег глазами меня.

– Как вы смеете говорить со мной подобным образом! – возопил он. – Не вам меня осуждать, Шардлейк! Думаете, я не заметил, как вы обхаживали леди Онор?

– Осторожнее, барристер, вы заходите слишком далеко, – предупредил я. – Надеюсь, вы наконец рассказали все без утайки, и эта история действительно не имеет отношения к греческому огню. Вот и все, что мне хотелось узнать, Марчмаунт.

– Я уже говорил вам, что про этот чертов огонь я ничего не знаю и знать не желаю, – прошипел Марчмаунт.

Однако в темных его глазах метался страх. Несомненно, он что-то скрывал и боялся, что мне известна его тайна.

– Вы совершенно уверены, что больше вам нечего рассказать?

– Совершенно, – ответил Марчмаунт после минутного колебания.

Он провел рукой по своим рыжим волосам и вновь начал бурно возмущаться.

– Вы до смерти надоели мне со своими расспросами, Шардлейк. Ни один истинный джентльмен…

– Идемте, Барак, – сказал я, не дослушав. – Я думаю, мне стоит извиниться перед леди Онор.

Барак последовал за мной, на прощание отвесив Марчмаунту преувеличенно почтительный поклон. Во взгляде барристера вспыхнула ярость.

– Вы унизили меня, Шардлейк, в присутствии этого невежи, – процедил он. – За это вам придется ответить.

Выйдя во внутренний двор, я повернулся к Бараку.

– Бьюсь об заклад, Марчмаунт что-то от нас утаил. Но что именно? Мне надо срочно поговорить с леди Онор.

– Не думаю, что прекрасная леди обрадуется, узнав, что вы вытянули из Марчмаунта эту неприглядную историю. Да и ваши расспросы ей наверняка осточертели.

– Она знает, что по роду своей деятельности я вынужден быть назойливым и докучливым. И относится к этому с пониманием. Я отправлюсь к ней прямо сейчас.

– А я думаю, сегодня нам лучше заняться кое-чем другим. Но вам виднее…

– О чем вы?

– Раз вы решили, что этот пройдоха что-то скрывает, нам надо выяснить, что именно. А вы из тех, кто вечно гонится за двумя зайцами, – заявил Барак с внезапной досадой.

– Не вам меня учить. – Я смерил его сердитым взглядом. – Если я понимаю, что по доброй воле человек больше ничего не расскажет, я не трачу времени на бесплодные препирательства. Я пытаюсь добыть факты и свидетельства, посредством которых можно припереть его к стенке и заставить говорить. Именно за такими фактами я отправляюсь сейчас к леди Онор.

Барак что-то недовольно пробурчал себе под нос.

– Сделайте милость, поделитесь со мной своими глубокомысленными соображениями, – раздраженно возвысил я голос. – Я вытянул из Марчмаунта все, что мог. Как, по-вашему, мне заставить его выложить то, что он твердо намерен утаить? Каким образом?

– Вы могли пригрозить ему, что сообщите графу. Именно так вы поступили с Билкнэпом.

– Да, и вы помните, к чему привели мои угрозы. Нет уж, пусть лучше думает, что обвел нас вокруг пальца. А я поговорю с леди Онор, а потом снова возьмусь за него. Если, конечно, у вас нет какой-нибудь другой идеи.

– Где уж мне, – пожал плечами Барак.

– Заглянем в мою контору. Вижу, там горит свет.

Поднявшись к себе, я обнаружил, что Скелли скрипит пером при свете свечи, совершенно ненужной в разгар дня.

– Опять работаете в воскресенье, Джон? – спросил я, пытаясь скрыть досаду.

– Я кое-что не успел, сэр, – пробормотал он, смущенно потупившись.

Я счел за благо не глядеть на его каракули, понимая, что это рассердит меня еще больше.

– Мастер Уилрайт у себя? – спросил я, указывая на дверь Годфри.

– Да, сэр.

Годфри сидел за столом, погрузившись в чтение документов.

– Грех работать в день, предназначенный Господом для отдохновения, – заметил я.

Годфри поднял на меня серьезный взгляд.

– Надеюсь, Господь простит мне этот грех. Я должен привести все дела в порядок. Ведь если я не принесу герцогу публичных извинений, меня лишат права заниматься адвокатской практикой.

По губам его скользнула грустная улыбка.

– Что ж, по крайней мере, подобный скандал не пройдет незамеченным, – вздохнул он. – Возможно, он заставит наших собратьев по сословию задуматься, кому они служат – Богу и справедливости или прихотям герцога Норфолкского.

– Боюсь, многие из них сочтут, что вы пострадали из-за собственного упрямства, Годфри. Они скажут, что Бог и справедливость здесь совершенно ни при чем.

– Что ж, в таком случае они окажутся во власти самообмана.

– А что вы намерены делать, если вас лишат адвокатской практики?

– Стану бродячим проповедником, – пожал плечами Годфри. – Думаю, именно к этому благому поприщу предназначил меня Господь.

– Возможно, очень скоро для всех нас настанут тяжелые времена, – заметил я.

«Если Кромвель утратит свое высокое положение, – добавил я про себя. – Если я не выполню возложенного на меня поручения и Кромвель не получит греческий огонь».

При мысли об обязательствах, опутавших меня со всех сторон подобно паутине, я ощутил головокружение и судорожно вцепился в спинку стула.

– Вы хорошо себя чувствуете, Мэтью? – спросил Годфри, заметив, как я побледнел.

– Не хуже, чем всегда. Просто в последнее время мне приходится слишком много работать.

– По крайней мере, документы относительно всех дел, которые вы мне передали, в полном порядке, – сообщил Годфри.

– Рад это слышать, – кивнул я, решив в последний раз обратить к Годфри голос благоразумия. – Годфри, разве вам не жаль расставаться с работой, которой вы занимались много лет? Разве вы вправе пренебрегать своими знаниями и способностями?

«А разве не об этом сам я мечтал не далее как сегодня утром?» – пронеслось у меня в голове, пока я произносил эти слова.

– Иногда Господь требует, чтобы мы оставили все и начали жизнь заново, – возразил Годфри.

– И зачастую это оборачивается тяжкими испытаниями, – сказал я, поняв, что переубедить Годфри невозможно.

– Скорее всего, в ближайшие несколько дней я не смогу заглянуть в Линкольнс-Инн, – добавил я и вышел из комнаты.

В конторе Барак и Скелли что-то увлеченно обсуждали приглушенными голосами.

«Наверняка перемывают мне кости», – недовольно подумал я.

– Я отправляюсь к леди Онор.

– Я с вами, – вставая, заявил Барак. – А потом загляну на Олд-Бардж.

В молчании мы шли по Канцлер-лейн. Мысленно я клял Барака на чем свет стоит, ибо визит к леди Онор предпочел бы совершить в одиночестве. Более того, после я рассчитывал заглянуть к Гаю. Но Барак, похоже, прилип ко мне намертво.

ГЛАВА 37

Заглянув домой, мы оседлали лошадей и отправились в Сити. Барак по-прежнему пребывал в мрачном настроении и лишь изредка удостаивал меня словом. Проезжая через Лудгейт, я заметил на стене светлую полосу – древние камни здесь заменили на новые.

– Здесь были обнаружены камни от стен древней синагоги, – сказал я, чтобы прервать молчание, которое начинало меня тяготить.

– Уверен, сторож, услыхав про синагогу, отпустил несколько крепких словечек по поводу гнусных евреев, распявших Христа, – угрюмо пробормотал Барак.

– Этого я не помню, – возразил я, хотя догадка Барака была совершенно справедлива.

Мы миновали собор Святого Павла, высокий шпиль которого отбрасывал на землю широкую полосу благодатной тени. Когда мы вновь оказались на палящем солнце, Барак подъехал ко мне вплотную.

– Оглядитесь по сторонам, – прошептал он. – Только не останавливайте лошадь. Посмотрите на книжные прилавки около Сент-Пол-кросс.

Обернувшись, я увидел Токи. Его бледное, изрытое оспой лицо я узнал бы из тысячи. Облокотившись на перила, он внимательно рассматривал спешивших мимо прохожих.

– А я-то думал, он исчез навсегда, – сказал я со вздохом. – Может, стоит попытаться схватить мерзавца? Или позвать констебля?

– Если Токи здесь, значит, Райт где-то поблизости, – шепотом ответил Барак. – И наверняка оба они вооружены. Честно говоря, мне вовсе не хочется вступать с ними в схватку. И не думаю, что от старины констебля будет много проку.

– Эти двое слишком много знают. Если бы нам удалось их схватить, мы вытрясли бы из них ответы на многие вопросы.

– Именно поэтому люди лорда Кромвеля рыскают по всему городу в поисках этой славной парочки. Токи занял хорошее место для наблюдения: отсюда видно, кто входит и кто выходит из Сити. Любопытно, кого он высматривает?

– Скорее всего, нас.

– Что ж, тогда ему не повезло. Я знаю, кто из людей графа ищет Токи и его приятеля. И я немедленно пошлю им весточку.

Барак покачал головой и добавил не без уважения:

– Редко случается встретить парочку таких ловких шельмецов. В городе они чувствуют себя, как рыбы в воде.

– Да, эти твари плавают в гниющих водах, скрываются во тьме, где таится порок…

– Вы говорите в точности как ваш приятель-евангелист Годфри, – перебил меня Барак и устремился прямо в толпу, заполнившую Чипсайд. Я последовал за ним, настороженно оглядываясь по сторонам даже тогда, когда Токи остался далеко позади.

Мы расстались у Уолбрука. Бараку надо было срочно послать письмо Кромвелю. Впрочем, к великой моей досаде, он обещал через час заехать за мной в особняк леди Онор. «Если Токи в городе, нам не следует разлучаться», – заявил он. Возразить мне было нечего, хотя в обществе Барака я никак не мог заехать к Гаю. Вскоре Джек скрылся из виду, а я поскакал по Бишоп-стрит.

Приблизившись к Стеклянному дому, я увидал двух слуг, протиравших уксусом окна. Узнав от них, что леди Онор дома, я передал Предка конюшему и вошел во внутренний двор. Здесь другой слуга поливал растения, зеленевшие в горшках, расставленных вдоль стен. Леди Онор, сидя на скамье, наблюдала за ним. На ней было голубое платье, а белокурые локоны, сегодня не скрытые головным убором, перевивала голубая лента. Увидев меня, она приветливо улыбнулась.

– Добрый день, Мэтью. Не ожидала увидеть вас сегодня.

– Вынужден извиниться за то, что явился незваным, – с поклоном ответил я. – Но…

– У вас возникла необходимость вновь задать мне какие-то вопросы?

– Признаюсь, вы угадали.

– Ну что же, садитесь рядом, – со вздохом предложила леди Онор.

– Эдвард, пока достаточно, – обратилась она к слуге. – Еще раз польете вечером.

Слуга поклонился и оставил нас. Леди Онор окинула двор задумчивым взором.

– Боюсь, мои зеленые питомцы не вынесут этой кошмарной жары, – произнесла она. – Видите ли, я пытаюсь выращивать гранаты, но слуги мои совершенно не умеют ухаживать за столь нежными деревцами. Они поливают их не тогда, когда нужно, льют слишком много воды или, наоборот, слишком мало.

– Подобное пекло губительно для всех растений, – заметил я. – Можно не сомневаться, урожай в этом году будет весьма скудным. – Скорее всего, – равнодушно проронила леди Онор. – Но, полагаю, вы явились сюда не для того, чтобы говорить об урожае.

– Вы правы. Леди Онор, я должен кое в чем вам признаться, – пробормотал я, проклиная внезапно напавшую на меня застенчивость. В конце концов, мне не за что было извиняться, я докучал ей расспросами по обязанности, а не ради собственного удовольствия.

– Мне известно о том, что герцог Норфолкский преследовал вас своими домогательствами, – выпалил я одним духом. – Во время нашего разговора у реки вы о многом умолчали. Вы понимаете, что я должен был докопаться до истины. Мне пришлось поговорить с Марчмаунтом.

Я ожидал вспышки гнева, но леди Онор всего лишь отвернулась и на мгновение устремила взгляд в пустоту. Когда она вновь посмотрела на меня, на губах ее играла усталая улыбка.

– Когда мы с вами беседовали, гуляя вдоль реки, я более всего опасалась, что вы не удовлетворитесь моими признаниями и сообщите Кромвелю о том, что я продолжаю упорствовать в своей скрытности. Скажите, вы обратились к Марчмаунту, пытаясь оградить меня от неприятностей, связанных с допросом у графа?

– Не стану отрицать, это так.

– Вы очень добры ко мне, Мэтью. Я не заслуживаю подобного отношения. Знаете, мне казалось, если открою правду об оскорбительных домогательствах герцога не в дружеской беседе, а на допросе, под грубым принуждением Кромвеля, честь моя пострадает меньше. Разумеется, все это глупости.

– Мне очень жаль, леди Онор, что служебные обязанности вынудили меня проникнуть в чужую тайну.

– Что ж, по крайней мере, вы не станете распускать обо мне сплетен, – сказала она, глядя мне прямо в лицо. – Хотя на вашем месте мало кто счел бы нужным держать язык за зубами. Сплетни – лакомое блюдо, не так ли?

– Вы знаете, как я отношусь к вам, леди Онор. И знаете, что я никогда не позволю себе порочить ваше имя.

На мгновение она накрыла мою руку своей, а когда убрала ее, у меня возникло странное ощущение. Мне казалось, нежная ее ладонь по-прежнему касается моей кожи.

– Вы истинный джентльмен, Мэтью, – изрекла леди Онор с улыбкой. – Кстати, я отправила Генри назад в деревню. Этому юноше никогда не добиться успеха при дворе. И теперь я могу со спокойной совестью отвергнуть все оскорбительные предложения старого развратника.

– Я не думал, что вы питаете к герцогу столь глубокую неприязнь.

– Я полагаю, он не имеет права на то высокое положение, которое занимает, – изрекла леди Онор. – Норфолк – один из первых людей в королевстве, меж тем род его отнюдь не отличается древней и славной историей. В отличие от рода Вогенов, – добавила она с гордостью.

– Леди Онор, я должен вновь задать вам вопрос, – выпалил я, набрав в грудь побольше воздуху. – Клянусь, это в последний раз. Скажите, возможно, существуют еще какие-нибудь обстоятельства, о которых вы умолчали? Обстоятельства, которые могут иметь любое, пусть даже самое отдаленное отношение к убийству братьев Гриствудов.

Во взгляде леди Онор мелькнуло откровенное недоумение.

– Мэтью, я уже дала клятву на Библии. Если вы помните, я поклялась, что притязания герцога не имели отношения к греческому огню. И это чистая правда. В моем присутствии герцог никогда не упоминал о нем. А Марчмаунт сделал это один только раз, когда предупредил меня, чтобы я была с вами осторожна. Как я уже сказала, я горько сожалею о том, что уступила искушению и заглянула в документы, которые не были предназначены для моих глаз.

– Сегодня утром Марчмаунт тоже заверил меня, что герцог добивался от вас вовсе не рассказа о греческом огне. И все же мне показалось, барристер по-прежнему что-то скрывает, – сказал я, неотрывно глядя в глаза леди Онор.

– Возможно, ваша догадка справедлива, – улыбнулась она, – но я отнюдь не являюсь поверенной всех тайн Уильяма Марчмаунта. Вы хотите, чтобы я вновь поклялась на Библии?

– Нет, – покачал я головой, – в этом нет необходимости. Простите мою назойливость.

Леди Онор снисходительно кивнула.

– Клянусь Пресвятой Девой, Мэтью, вы самый любезный инквизитор на свете, – усмехнулась она.

– Марчмаунт вряд ли согласился бы с вами.

– А, этот раздутый от важности индюк… – Она вновь окинула взглядом свои поникшие растения. – Несмотря на внешний лоск, в душе он остается самым заурядным мошенником, готовым на все ради достижения своей цели.

Леди Онор слегка вздрогнула.

– Я уже говорила вам, что нередко мечтаю вернуться в деревню, в свои линкольнширские поместья. Я сыта по горло Лондоном, барристером Марчмаунтом, герцогом Норфолкским и всеми другими жителями этого славного города. Почти всеми, – добавила она с лукавой улыбкой.

– Если вы осуществите свое намерение, мне будет вас очень не хватать, – заверил я. – Хотя я и сам подумываю о том, чтобы купить домик в деревне.

– Мне казалось, вы из тех, на кого деревенская жизнь нагоняет скуку, – удивилась леди Онор.

– Напротив. Я родился в Личфилде, у моего отца там ферма на собственной земле. Сейчас он уже стар, да и его управляющий тоже. Справляться с делами на ферме им становится все труднее. Впрочем, тут я вряд ли могу помочь, – добавил я с грустной улыбкой. – Я никогда не чувствовал призвания к поприщу фермера.

– Но, разумеется, сейчас, когда ваш отец вступил в преклонную пору жизни, он будет рад видеть рядом с собой сына?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне всегда казалось, что отец меня стыдится. Впрочем, когда я приезжаю в деревню, он встречает меня с распростертыми объятиями. К стыду своему, я навещаю его не часто.

– Если я не ошибаюсь, на этой неделе племянница Уэнтворта должна предстать перед судом? – неожиданно сменила тему разговора леди Онор.

– Да, десятого июня, в четверг. Несчастная девушка опасно больна и, возможно, не доживет до этого дня.

– Бедный Мэтью. Вы принимаете чужие горести слишком близко к сердцу.

Рука леди Онор вновь коснулась моей и на этот раз задержалась дольше. Головы наши тоже едва не соприкасались. Неожиданно звук шагов, гулко отдающийся в мощенном булыжником дворе, заставил леди Онор вздрогнуть. Повернувшись, я увидал Барака, стоявшего рядом с дворецким. Лицо дворецкого сохраняло непроницаемое выражение, однако Барак, державший в руке шляпу, расплылся в нахальной ухмылке.

– Кажется, я явился в неподходящее время? – осведомился он.

Леди Онор поднялась, лицо ее исказилось от негодования.

– Мэтью, вы знакомы с этим господином?

– Да, – закивал я, торопливо вскакивая. – Это Джек Барак, мой помощник. Он работает на лорда Кромвеля. – Графу следовало бы научить его хорошим манерам, – презрительно бросила леди Онор, поворачиваясь к Бараку. – Как вы осмелились ворваться в мой дом подобным образом? Вы что, не знаете, как надо вести себя в доме леди?

Барак залился краской, в глазах его блеснули злобные искорки.

– У меня срочное сообщение для мастера Шардлейка от лорда Кромвеля, – отчеканил он.

– Это не избавляет вас от необходимости поклониться, когда вы видите перед собой даму, – парировала леди Онор. – И почему у вас столь дикая прическа? У вас что, вши? Я вовсе не желаю, чтобы вы заразили ими мой дом.

Я и думать не думал, что леди Онор способна на подобную резкость. Впрочем, Барак проявил столь вопиющую неучтивость, что не заслуживал иного обращения.

– Приношу свои извинения, леди Онор, – виновато пробормотал я. – Думаю, нам с Бараком лучше удалиться.

Я сделал несколько шагов, но тут голова моя внезапно закружилась, ноги словно налились свинцом, и я, тяжело дыша, упал на скамью. Выражение лица леди Онор мгновенно изменилось: теперь взгляд ее был полон неподдельной тревоги и участия.

– Мэтью, что с вами?

Я попытался встать, однако перед глазами у меня все поплыло.

– Прошу прощения… это все жара… – пролепетал я.

– Пойдемте в дом, – предложила леди Онор. – Помогите своему патрону, – распорядилась она, повернувшись к Бараку. – Это из-за вас ему стало дурно.

Барак метнул в нее злобный взгляд, однако послушно обнял меня за плечи, помог добраться до гостиной и усадил на гору подушек. Леди Онор сделала ему знак уйти. Барак вновь прожег ее взглядом, но беспрекословно вышел из комнаты.

– Мне очень неловко, леди Онор, – пролепетал я, ерзая на подушках. – Это всего лишь минутная слабость. Сейчас мне уже лучше.

Я вновь попытался встать, но безуспешно. Должно быть, вид у меня был на редкость нелепый. Чертов Барак, если бы только он не явился в самый неподходящий момент!

Хозяйка подошла к небольшому резному шкафу. Я слышал, как она наливает в стакан какую-то жидкость. Потом леди Онор приблизилась ко мне и с нежной улыбкой протянула стакан.

– К счастью, у меня есть так называемая живая вода. Мой аптекарь прописал мне ее от головокружений.

– Живая вода? – переспросил я, глядя на изящный стаканчик в руке леди Онор.

– Вы слышали об этом снадобье?

– О да.

Я сделал маленький глоток. Бесцветная жидкость обожгла рот, но вовсе не так сильно, как польское огненное пойло. Через несколько мгновений я и в самом деле почувствовал себя лучше.

– Благодарю вас, леди Онор, – сказал я. – Вы очень добры ко мне.

Она не сводила с меня прекрасных задумчивых глаз.

– Мне кажется, Мэтью, вы взвалили на себя слишком много обязанностей. Так вас надолго не хватит, – произнесла она. – Почему вы решили взять в помощники этого неотесанного мужлана?

– Лорд Кромвель очень доверяет Бараку. Это он поручил ему вместе со мной расследовать все обстоятельства, связанные с греческим огнем. Спору нет, этот малый не блещет хорошими манерами. Но он не лишен некоторых достоинств.

Мне наконец удалось подняться на ноги.

– Леди Онор, я должен идти. Необходимо немедленно узнать, что граф передает мне через Барака.

– Надеюсь, мы увидимся в самом скором времени, – сказала она. – Приходите обедать. Наконец мы будем вдвоем. Без Марчмаунта, герцога и этого вашего Барака, – добавила она с улыбкой.

– Я буду ждать нашей новой встречи с нетерпением, леди Онор.

– И я тоже.

Несколько мгновений мы стояли, глядя в глаза друг другу. Мне отчаянно хотелось поцеловать ее, однако я всего лишь отвесил поклон и вышел из комнаты. Оказавшись во дворе, я мысленно выругал себя за нерешительность .

Барак прохаживался по двору, бросая по сторонам сердитые взгляды. Мы вместе направились к конюшне и остановились, ожидая, пока выведут наших лошадей.

– Ну, что ж вы медлите с вашим срочным сообщением? – проворчал я.

– Граф переносит встречу с нами на одиннадцать часов.

– И все? Это вполне могло бы подождать.

– Я так не думаю. Любая весть от графа обладает для нас первостепенной важностью, – назидательно изрек Барак. – Кстати, ваша обожаемая леди Онор сообщила что-нибудь достойное внимания?

– Она подтвердила, что герцог Норфолкский действительно желал сделать ее своей любовницей. Вполне понятно, что она не хотела обсуждать со мной этот вопрос, считая домогательства герцога постыдными для себя. Ей даже казалось, что честь ее пострадает менее, если признание вырвет у нее сам Кромвель.

– Благодаря излишней щепетильности этой дамочки мы потеряли пропасть времени, – пробурчал Барак.

– Леди Онор очень предана своей семье и на многое готова ради ее блага. Но не на все.

– Вы уверены, что она ничего не скрывает?

– Теперь совершенно уверен. Леди Онор без утайки сообщила мне все, что ей было известно.

– Эта дамочка слишком много о себе воображает, – изрек Барак.

– Господи боже, Барак, есть ли предел вашей грубости! – взорвался я. – Вам нравиться поражать людей своей неотесанностью, правда? Деликатность, любезность, учтивость – все это в ваших глазах лишь жалкое лицемерие.

– У вашей прекрасной леди надменный взгляд и злой язык, – заявил Барак. – Впрочем, в этом все господа благородных кровей похожи друг на друга. Еще бы, они выросли в довольстве и неге, пока бедняки трудились для них в поте лица своего. Заставьте вашу леди самостоятельно зарабатывать себе на хлеб – она не протянет и недели.

Он язвительно усмехнулся.

– Конечно, когда знатным господам это выгодно, уста их источают мед. И лишь оказавшись среди тех, кто ниже их по положению, они проявляют свою истинную природу.

– Ох, если кто и наделен злым языком, так это вы, Джек Барак, – отрезал я. – Вы до сих пор не можете простить миру того, что вам пришлось несколько лет провести в сточных канавах. Уверяю вас, леди Онор заботится о своих ближних куда больше, чем вы.

– А вы заботитесь о своих ближних? – неожиданно спросил он. – О своих служащих, например.

– Вы что, имеете в виду себя? – рассмеялся я. – Но вы не мой служащий, Барак. Будь это так, я давно бы вас рассчитал. – Речь вовсе не обо мне. Я имею в виду Джека Скелли. Вы никогда не задавались вопросом, почему он среди дня работает со свечой? И почему у бедняги такой скверный почерк?

– Что вы хотите сказать всем этим?

– Только то, что бедный малый наполовину слеп.

– Не может быть!

– Он очень скверно видит. Кстати, я понял это, едва взглянув на него. Но вам он боится признаться, потому что вы без промедления выбросите его на улицу. А вы ведь ничего не замечали, верно? И ваш друг-святоша, брат Уилрайт, тоже ничего не замечал.

Пораженный словами Барака, я уставился в пространство. Теперь мне была понятна причина досадной медлительности Скелли.

– Да, я никогда… Я не думал…

– Конечно, где уж вам снизойти до того, чтобы обратить внимание на простого клерка, – насмешливо процедил Барак.

Тут появился мальчик, ведущий наших лошадей, и Джек нахлобучил на голову шляпу.

– Ну, куда двинем сейчас? – осведомился он. – Насколько я понял, прекрасная леди не сообщила вам ничего нового?

– Нет. Полагаю, самый верный способ узнать секрет Марчмаунта – напустить на него графа.

– Наконец-то я слышу голос разума, – буркнул Барак.

ГЛАВА 38

Добравшись до дома, я вновь ощутил приступ головокружения. Спешившись, я едва не упал и был вынужден прислониться к спине лошади, тяжело переводя дух. Барак обеспокоенно взглянул на меня.

– Вы что, и правда больны?

– Нет, – отрезал я. – Но, похоже, мне надо немного полежать.

– А как вы решили поступить с Марчмаунтом? Может, мне стоит прямо сейчас написать графу и попросить его вызвать пройдоху на допрос?

– Напишите. Только попросите графа обойтись без крайних мер. Думаю, отправлять Марчмаунта в Тауэр не имеет смысла. Достаточно будет приватной беседы в доме Кромвеля. Наверняка он выложит все, что ему известно, и при этом наше дело не получит огласки.

– Сейчас же отправлюсь в Уайтхолл, – кивнул Барак. – Постараюсь вернуться поскорее. Без меня не выходите, это может быть опасно.

Он вновь вскочил в седло и выехал со двора, а я вошел в дом и попросил Джоан подать мне холодного пива, хлеба и сыру. Захватив с собой поднос, я поднялся в свою спальню. Присев на кровать, я пощупал собственный лоб и с облегчением убедился, что жара у меня нет. По всей видимости, охватившая меня слабость явилась следствием переутомления, а также изматывающего зноя. Однако я был полон решимости не дать телесной немощи одержать надо мной верх. Тем более что через четыре дня оба дела, требующие от меня столь напряженных усилий, так или иначе разрешатся. А потом – потом я увижу леди Онор и на этот раз отброшу робость и нерешительность. На все вопросы, связанные с этой женщиной, были найдены убедительные ответы. Однако она по-прежнему хотела меня видеть. И желание ее было искренним, теперь я был убежден в этом даже сильнее, чем когда сидел на скамье рядом с ней. Симпатия, которую я питал к ней, не осталась безответной. Черт бы побрал этого невежу Барака…

Обожженная моя рука горела и ныла. Я осторожно снял повязку и приложил к ожогу кусочек ткани, пропитанный маслом, которое дал Гай. При взгляде на красную, покрытую волдырями кожу я вспомнил, как руку мою лизало пламя, и содрогнулся. Поцелуй огня так легок и мучителен. Я вновь перевязал руку и растянулся на кровати.

Сон овладел мною, стоило мне коснуться подушки. Проспал я несколько часов, на этот раз без всяких сновидений. Проснувшись, я обнаружил, что воздух стал немного прохладнее, а деревья в саду отбрасывают длинные тени. Сон освежил мою усталую голову, и некоторое время я лежал, размышляя о слабом зрении Джона Скелли. Я часто злился на него, считая ленивым, безответственным и неблагодарным, в то время как он… Я вспомнил о его усталых покрасневших глазах, виновато смотревших на меня, и сокрушенно вздохнул. Несомненно, слова Барака были чистой правдой.

Потом мне пришло в голову, что проблему со зрением можно решить при помощи очков. Все больше и больше людей прибегают к этому изобретению; говорят, очки иногда носит сам король. Непременно куплю очки Скелли. Я представил, как сообщу об этом Бараку, и довольно улыбнулся.

«Но почему я должен давать ему отчет в своих намерениях и поступках? – спросил я у себя в следующую секунду. – Неужели его мнение так для меня важно?»

К счастью, нашему сотрудничеству скоро придет конец и я избавлюсь от общества Барака. Он не будет больше досаждать мне своей неотесанностью, невыносимыми манерами и стремительными перепадами настроения. Воспоминание о том, как резко его отчитала леди Онор, вновь заставило меня улыбнуться. Не многим удавалось поставить Барака на место, но леди Онор отлично справилась с этой задачей.

Впрочем, где оно, место Барака? Не далее как несколько часов назад я заявил, что, будь он моим служащим, я немедленно уволил бы его.

«Пожалуй, говорить так не следовало», – подумал я, ощутив легкий укор совести.

Спору нет, Барак на редкость дерзок и нахален. Однако разве эти качества не искупаются, хотя бы отчасти, его отвагой и сообразительностью? В конце концов, именно он спас мне жизнь. И именно он был со мной в саду Уэнтвортов и намерен отправиться туда вновь, невзирая на связанные с подобной авантюрой опасности.

Я поднялся с постели и спустился вниз. Барака я нашел в кухне. Он бережно протирал уксусом цепочку, на которой висел его талисман. Маленькая золотая пластинка лежала на кухонном столе. Барак бросил на меня взгляд исподлобья, не оставлявший сомнений в том, что он по-прежнему сердится. – Где Джоан? – осведомился я. – Отдыхает перед тем, как вам готовить ужин. Даже слугам время от времени нужно отдохнуть, – пробурчал Барак.

– У меня из головы не идет Скелли, – примирительно заметил я, опускаясь на стул. – Думаю, мне стоит отвести его к Гаю. Тот пропишет ему очки.

– Очки – это дорогое удовольствие, – заявил Барак, вперившись в меня пронзительным взглядом. – Скелли они не по карману.

– Я заплачу.

– А если очки ему не помогут? – не унимался Барак. – Тогда вы выбросите бедного малого на улицу?

– Мне придется его уволить, Барак. Господи боже, неужели вы не понимаете, что я не могу себе позволить держать слепого клерка? Но я постараюсь как-нибудь облегчить его участь. Собирайтесь, у нас нет времени на пустые раздоры.

– Вы хотите, чтобы сегодня ночью я опять залез в этот чертов колодец?

– Да, если вы по-прежнему согласны рискнуть.

– Я не привык отказываться от своих обещаний, – буркнул Барак, надевая на шею цепочку с талисманом.

– Вы передали Кромвелю записку? – спросил я.

– Я оставил ее у Грея. Тот был не слишком доволен. Начал ворчать, что мы вечно досаждаем графу всякого рода просьбами, вместо того чтобы обойтись собственными силами.

– Вообще-то старина Грей не склонен к пустым упрекам, – улыбнулся я. – Возможно, вы не нашли к нему должного подхода.

– Да, как и к вашей драгоценной леди Онор, – огрызнулся Барак. – Кстати, вы уверены, что она не водит вас за нос? Вообще-то у женщин принято поступать так с излишне доверчивыми представителями мужской породы.

– Я надеюсь, что в нашем случае это не так, – пожал я плечами. – И сейчас я могу с уверенностью сказать, что не сомневаюсь в искренности леди Онор.

Думаю, наши подозрения по поводу леди и герцога оказались безосновательными. То был еще один ложный след. Скажите, Барак, почему вы прониклись к леди Онор такой неприязнью? – спросил я, внимательно глядя на своего помощника.

– Потому что от людей, одержимых столь необузданной гордыней, вечно бывает множество неприятностей, – пожал плечами Барак. – При дворе я вдоволь нагляделся на отпрысков благородных семей, которые готовы сожрать друг друга живьем. Впрочем, все это ерунда. Главное, мы убедились в том, что прекрасная леди не имеет отношения к нашему делу. И Ричард Рич с его прихвостнем Билкнэпом, похоже, тоже ни при чем.

– В этом я пока не уверен. Посмотрим, что нам сообщит о них Кромвель. Надеюсь, ему удастся разговорить Марчмаунта.

– Нет такого человека, у которого в присутствии графа не развязался бы язык. Если Марчмаунт вздумает запираться, ему покажут дыбу. Думаю, одного взгляда на это приспособление будет для него довольно.

– С виду Марчмаунт, конечно, надутый индюк. Но мне кажется, он далеко не трус. И далеко не дурак.

– Так или иначе, если он что-то знает, ему придется это выложить, – пожал плечами Барак.

Мы смолкли, услышав шаги на лестнице. Джоан спустилась в кухню, чтобы готовить ужин. Мы вышли в гостиную. За окнами сгущались сумерки.

– Сами-то вы в состоянии отправиться ночью к колодцу? – спросил Барак. – Сегодня днем вы буквально валились с ног.

– Мне уже лучше, – ответил я. – Не знаю, что со мной было. Наверное, последствия жары и усталость. Но расслабляться сейчас никак нельзя. Очень может быть, сегодня ночью мы сумеем разрешить хотя бы одну загадку.

Мы вновь миновали Бадж-роу и прошли по узкой темной аллее. На калитке фруктового сада висел новый замок, но Барак открыл его с той же легкостью, что и прежний. Петляя меж деревьев, мы приблизились к стене, за которой начинались владения Уэнтвортов. Барак вновь сделал из своих рук ступеньку и помог мне взобраться. Я подтянулся и оперся руками на стену, причем спину мою пронзила такая резкая боль, что мне пришлось сжать зубы.

Бросив взгляд в сад, я понял, что там кто-то есть. По дорожке двигались два темных силуэта, в руках у одного была лампа. До меня донеслись приглушенные голоса. Вглядевшись получше, я различил, что это Нидлер и матушка Джозефа.

«Странно, что старуха, которая едва передвигается, опираясь на палку, не боится разгуливать в темноте», – пронеслось у меня в голове.

Потом я вспомнил, что для ее слепых глаз не существует различия между тьмой и светом. Я сделал Бараку знак не двигаться и застыл в весьма неудобном положении, ногами опираясь на его переплетенные руки, а руками вцепившись в край стены. Опасаясь, что мое бледное лицо слишком заметно в темноте, я низко пригнул голову и замер в ожидании. Темные волосы никак не могли меня выдать.

– Она орала на меня как безумная, – расслышал я слова Нидлера. – Мне с ней больше не справиться. Девчонка постоянно дерзит, но я чувствую, она до смерти испугана. И Эйвис тоже.

– Мне надо крепче держать девочек в узде, – со вздохом изрекла старуха.

Они были теперь совсем близко от стены, и, несмотря на риск быть замеченным, я немного приподнял голову и вгляделся в их лица, освещенные мигающим светом лампы. Грубые черты Нидлера выражали величайшую озабоченность. В лице старухи, бледном и нахмуренном, было что-то дьявольское.

– Мы должны помочь им, Дэвид, – прошамкала старуха и вдруг резко остановилась и, как мне показалось, прислушалась. На память мне пришли рассказы о чрезвычайно остром слухе, которым наделены слепые.

– Что такое? – насторожился Нидлер.

– Ничего, – покачала головой старуха. – Какой-то шорох. Наверное, в сад забралась лиса.

К моему великому облегчению, они повернули назад и двинулись в сторону дома. Дальнейшего их разговора я не слышал. До меня донесся лишь звук захлопнутой двери. Вскоре после этого во всем доме погас огонь. Я неловко соскочил на землю. Барак со стоном потер затекшие руки.

– Господи боже, какой вы тяжелый, – прошептал он. – Я уж думал, мои бедные запястья не выдержат и переломятся.

– Понимаю, что вам пришлось нелегко, Барак. Но я никак не мог пошевелиться. Старая карга сразу бы это услышала.

– А какого черта ее понесло ночью в сад?

– С ней был этот каналья дворецкий. Насколько я понял, они хотели поговорить без посторонних ушей. Разговор их я слышал лишь урывками. Но, несомненно, речь шла о юных леди, внучках старухи. О том, что они обе чего-то боятся.

Мы притаились за стеной, выжидая. Все было тихо. Лишь сова, похожая в темноте на белый призрак, устремилась вниз с одной из ветвей, и какой-то маленький зверек жалобно взвизгнул, извиваясь в ее острых когтях. Наконец я вновь вскарабкался на стену. Дом был погружен в темноту и безмолвие, силуэт колодца отчетливо вырисовывался в лунном свете.

– Собак не видно и не слышно, – шепотом сообщил я.

Барак подтянулся на руках и уселся на стену рядом со мной. – Странно, – пробормотал он. – Казалось бы, после того, как в сад кто-то пытался проникнуть, они должны были выпускать собак на ночь.

– Казалось бы, так. Однако они этого не сделали.

Барак извлек из сумки два жирных куска мяса, завернутых в бумагу, развернул и бросил на лужайку. Затем он вытащил из кармана камень и метнул его в ствол дерева. Камень отскочил с громким стуком.

– Это мясо сдобрено особой приправой. Ваш друг мавр сказал мне, что после такого угощения собаки мгновенно заснут, – прошептал он.

– Мясо дал вам Гай?

– Кто же еще. Вчера, пока вы спали, я рассказал ему кое-что о наших делах. Решил, что ему можно доверять. Знаете, когда с этим вашим мавром познакомишься поближе, с ним вполне можно ладить.

– Собак по-прежнему не видать, – заметил я, окинув взглядом лужайку.

– Ну что, рискнем? – предложил Барак, потерев подбородок.

Я посмотрел в сторону погруженного в темноту дома.

– Рискнем. Только не забывайте об осторожности.

– Вы в состоянии спуститься? – спросил Барак, бросив на меня испытующий взгляд.

– Разумеется.

– Ну, тогда вперед.

Барак с легкостью спрыгнул на лужайку. Я последовал его примеру. Стоило мне приземлиться, резкая боль пронзила мною многострадальную спину. Барак принялся собирать с земли куски мяса и складывать их в сумку, а я тем временем наблюдал за домом.

– Лучше ничего здесь не оставлять, а не то они сразу поймут, что в саду кто-то побывал, – бормотал Барак, ползая по траве.

Отыскав наконец все куски, он проворно сбил замок с колодца. Вдвоем мы сняли крышку. Омерзительный запах, исходивший из глубины, стал несколько слабее, но при виде зияющего черного отверстия внутренности мои болезненно сжались. Барак, не теряя времени, укрепил на краю колодца веревочную лестницу и принялся спускаться вниз. Я по-прежнему не сводил глаз с дома. В какой-то момент мне показалось, что в одном из окон второго этажа мелькнул темный силуэт. Однако же, сколь я ни вглядывался в это окно, мне более ничего заметить не удалось.

На этот раз Барак сразу же сумел зажечь свечу. Как только тусклый свет залил колодец, я отвернулся от дома и перегнулся через край. Колодец оказался мельче, чем я ожидал. Глубина его составляла не более двадцати футов. Странно было видеть, как на дне стоит Барак. Наклонившись, он рассматривал какую-то бесформенную груду и даже ощупывал ее руками. На этот раз он не издавал ни звука, а выражения его лица я не мог различить.

– Что там такое? – не выдержал я.

Барак поднял голову. Дрожащие отсветы свечи бросали на его лицо причудливые тени.

– Это трупы животных, – откликнулся он. – Судя по всему, это кошка и две собаки.

Барак вновь наклонился над грудой.

– Черт побери, над бедными тварями кто-то вдоволь поиздевался. У кошки выколоты глаза. А этого ретривера, похоже, повесили.

Барак повернулся, внимательно разглядывая еще один, самый большой труп, темнеющий в полумраке. С губ его сорвался короткий вскрик, гулким эхом отдавшийся в кирпичных стенах колодца.

– Что? Что такое? – повторял я, дрожа от нетерпения.

– Я поднимаюсь, – проронил Барак. – Ради всего святого, следите за домом.

Он задул свечу и принялся карабкаться наверх. Я вновь уставился на темные окна. Сердце мое колотилось так бешено, что перед глазами все расплывалось. На наше счастье, в доме по-прежнему стояла тишина. Наконец над краем колодца показалась стриженая голова Барака. Глаза его едва не вылезали из орбит.

– Помогите мне поставить крышку на место, – выдохнул он. – Нам надо быстрее уносить отсюда ноги.

Вдвоем мы закрыли колодец крышкой, и Барак вновь укрепил замок. Бросив последний взгляд на спящий дом, мы подбежали к стене и проворно вскарабкались на нее. Вновь оказавшись во фруктовом саду, Барак в изнеможении прислонился к дереву.

– Кто-то из обитателей этого дома любит мучить животных, – произнес он, судорожно вздохнув. – И не только животных. Там, внизу, я видел труп ребенка, маленького мальчика лет семи. Его… – Барак осекся. – Вам ни к чему знать, что с ним сделали. Достаточно сказать, что он мертв, и умирал он мучительно и долго.

– Наверняка это исчезнувший брат той сумасшедшей бродяжки, – прошептал я. – Помните девочку из камеры Элизабет?

– Скорее всего, так оно и есть. Тот, кто убил ребенка, рассчитывал, что нищего никто не хватится.

Барак перевел дыхание.

– Скажу откровенно, я здорово испугался. У меня душа ушла в пятки, когда я представил, что тот, кто сотворил такое с ребенком, может подойти к колодцу и застать меня там. Поэтому я так быстро выбрался, – добавил он дрогнувшим голосом.

– На вашем месте всякий испугался бы. Барак посмотрел на меня, словно пораженный внезапной мыслью.

– А что, если мальчика убила Элизабет Уэнтворт? – медленно проговорил он. – Вспомните, ведь после того, как к ней в Яму посадили эту маленькую нищенку, она окончательно свихнулась. Ей, похоже, совершенно расхотелось жить. И если тут, внизу, труп брата той девочки, значит…

– Нет, Элизабет не способна на подобное, – возразил я после недолгого колебания. – Кстати, у нее был кот, которого она обожала. Нидлер сказал, что кот куда-то убежал. Но я думаю, бедняга нашел свой конец здесь, в колодце. Нет, это не Элизабет, – уверенно повторил я. – Думаю, все это дело рук юного Ральфа. Сначала он издевался над животными, потом расправился с ребенком.

– Но тогда… Тогда понятно, почему Элизабет бросила этого малого в колодец! Скорее всего, она узнала о его злодеяниях и захотела его покарать…

– Тогда почему Нидлер, который вытащил Ральфа из колодца, ничего не рассказал о трупах животных и ребенка? – перебил я. – Он не мог их не заметить. Все это чрезвычайно подозрительно. Мне надо срочно увидеться с Элизабет. На этот раз я заставлю ее говорить.

– Если только она еще жива.

– Утром я первым делом отправлюсь в Ньюгейт, – заявил я. – Вы мне очень помогли, Барак, – добавил я с неожиданным смущением.

– Знаю, что вы считаете меня грубияном и невежей, – буркнул Барак, бросив на меня взгляд исподлобья. – Но я не из тех, кто может причинить вред беззащитным созданиям.

– В этом я никогда не сомневался, – веско произнес я. – Идемте скорее домой, Барак.

– Идемте, – кивнул он. – Богом клянусь, сегодня ночью мне будут сниться кошмары.

ГЛАВА 39

той ночью мы оба спали скверно. На Канцлер-лейн нас ожидала записка от Гая, в которой говорилось, что Элизабет чувствует себя лучше и жар немного спал. Гай также просил меня заглянуть к нему, дабы обсудить «один важный вопрос». С утра пораньше Барак отправился в меблированные комнаты, где остановился Джозеф, с просьбой встретиться с нами у ворот тюрьмы в девять часов.

Одеваясь, я размышлял о том, как много предстоит мне сделать в этот день, седьмого июня. Необходимо вытянуть правду из Элизабет, встретиться с Гаем, а потом предстать перед грозными очами Кромвеля. При мысли о предстоящей беседе с патроном сердце мое сжалось. В нашем распоряжении осталось всего три дня. Я надеялся, что Кромвель уже допросил Марчмаунта. Если леди Онор ничего не знает, а Рич и Билкнэп не имеют отношения к греческому огню, у нас остался лишь один подозреваемый. Вполне вероятно, его показания помогут отыскать того, кто приказал убить братьев Гриствудов. Не исключено также, что лорду Кромвелю удастся вырвать у него формулу греческого огня. Что ж, в таком случае с делом будет покончено без моего участия.

Барак пожелал отправиться в Ньюгейт вместе со мной. Он никак не мог отыскать свои сапоги для верховой езды и попросил меня подождать его. В полной готовности я стоял во дворе. Утро вновь выдалось жарким, однако ветер, довольно сильный, хотя и теплый, затянул небо легкими белыми облаками. Саймон вывел из конюшни лошадей.

– Снова спозаранку отправляетесь по делам, сэр? – спросил он.

– Да. Нам нужно побывать в Ньюгейтской тюрьме.

Мальчуган с любопытством посмотрел на меня из-под своих белокурых вихров.

– Скажите, сэр, а что, мастер Барак дрался с разбойниками? И они выдрали у него все волосы?

– Нет, Саймон, – ответил я со смехом. – Не надо быть таким любопытным.

Я перевел взгляд на его деревянные башмаки.

– Ты уже привык к ним?

– Да, сэр, благодарю вас. В башмаках я даже бегаю быстрее. А это очень кстати, ведь в последнее время мне частенько приходилось бегать по вашим поручениям, – многозначительно добавил он, и в глазах его мелькнули хитрые огоньки.

– И должен признать, со всеми этими поручениями ты справлялся превосходно, – кивнул я. – Вот тебе шесть пенсов. Отложи их на новые башмаки, ведь эти когда-нибудь износятся.

Мальчуган, просияв, зажал в кулаке монету и побежал в дом. Я с улыбкой смотрел ему вслед.

«А ведь я ровным счетом ничего не знаю о прошлом Саймона, – пришло мне в голову. – За исключением того, что однажды он постучался в дверь моего дома, и Джоан, плененная его миловидной наружностью, попросила меня взять мальчика в услужение».Несомненно, юный мой конюх – один из великого множества лондонских сирот.

Тут наконец появился Барак. Мы взобрались на лошадей и выехали со двора. Когда свернули на Флит-стрит, я сообщил Бараку, что ожог все еще сильно беспокоит меня и после беседы с Кромвелем я хочу показать больную руку Гаю. Я опасался, что Барак выразит желание сопровождать меня, но он лишь безучастно кивнул головой. Судя по мрачному выражению лица, он еще не оправился от ужаса, пережитого на дне колодца; про себя я подивился его неожиданной чувствительности. Впрочем, понятно, почему ужасная участь маленького нищего так глубоко задела его. Ведь когда-то Барак и сам просил милостыню на лондонских улицах.

Джозеф уже ждал нас. Вид у него был усталый, давно не бритые щеки ввалились.

«Пожалуй, этот человек на излете последних сил», – пронеслось у меня в голове.

Я сразу сообщил ему, что, по словам аптекаря, Элизабет идет на поправку, и Джозеф немного приободрился.

Мы постучали в дверь, и на пороге возник сам главный смотритель.

– Уильям! – позвал он, увидав нас.

На зов незамедлительно явился надзиратель.

– Мы хотим увидеть мистрис Уэнтворт, – сказал я.

Как она? – не дав мне договорить, выпалил Джозеф.

– Не знаю, – пожал плечами надзиратель. – Никто из нас к ней не поднимался. Сами понимаете, никому не хочется заразиться тюремной лихорадкой. Правда, черный аптекарь заходил к ней вчера. Наверное, для таких, как он, лихорадка не опасна.

– Вы проводите нас к ней?

Надзиратель что-то недовольно проворчал себе под нос, однако двинулся вверх по лестнице. Мысль о том, что сегодня нам не понадобится дышать смрадным воздухом Ямы, доставила мне невыразимое облегчение.

– У меня есть для вас новости, – сообщил я, обернувшись к Джозефу, который карабкался по винтовой лестнице вслед за мной. – Нам удалось узнать нечто весьма важное. Я рассчитываю, что сегодня Элизабет наконец заговорит.

Изможденное лицо Джозефа на мгновение осветила надежда.

– Разговор предстоит тягостный, – сказал я, пристально глядя на него. – Элизабет должна сообщить мне то, о чем ей не хочется вспоминать. Это касается семьи сэра Эдвина.

– Спрашивайте ее, о чем хотите, – с глубоким вздохом изрек Джозеф.

Надзиратель распахнул дверь в комнату Элизабет. Ветер, врываясь через зарешеченное окно, играл краями скатерти на столе. Элизабет пластом лежала в постели. Лицо ее покрывала смертельная бледность, но, по крайней мере, она больше не металась и не бредила. Я подвинул стул к кровати и уселся у изголовья больной. Джозеф и Барак стояли у меня за спиной, не сводя глаз с Элизабет. Я заметил, что порез у нее на губе до сих по не зажил, лишь затянулся страшной черной коркой.

Должно быть, наше вторжение разбудило больную: когда я наклонился над ней, она медленно открыла мутные глаза. Взгляд ее был тяжелым и неподвижным.

– Элизабет, – произнес я, – вчера Джек Барак спустился в колодец, который находится в саду вашего дядюшки Эдвина.

Глаза Элизабет расширились, но с губ не сорвалось ни звука.

– Да, минувшей ночью мы тайком проникли в сад и сняли с колодца крышку. Барак спустился вниз по веревочной лестнице и увидел то, что там скрывается. – Вы тайком проникли в сад моего брата! – с укором пробормотал Джозеф.

– Другого выхода у нас не было, Джозеф.

Я вновь повернулся к хранившей молчание девушке.

– Мы подвергали себя опасности ради того, чтобы узнать правду, Элизабет. И ради того, чтобы спасти вас.

Я немного помолчал и заговорил вновь:

– Мы видели все, Элизабет. Трупы замученных животных. Останки вашего кота. И несчастного мальчика.

– Ради всего святого, какого мальчика? Дрожащий от ужаса голос Джозефа прозвучал пронзительно и резко.

– Там, в колодце, лежит труп маленького мальчика.

– Господи боже.

Джозеф тяжело опустился на кровать. Я заметил, что на глазах Элизабет выступили слезы.

– Не сомневаюсь, что во всех этих злодеяниях виновны не вы, Элизабет…

– Нет, конечно нет, – с пылом перебил меня Джозеф. – Она не могла…

– Это сделал Ральф?

Элизабет закашлялась и наконец произнесла низким охрипшим голосом:

– Да. Да, это он.

Джозеф, с перекошенным от ужаса лицом, зажал рот руками. Я догадался, что он, подобно Бараку, сразу подумал о том, что у Элизабет был веский повод убить кузена.

– Во время своего визита в дом вашего дяди Эдвина я заметил, что из колодца исходит скверный запах, – поспешно проговорил я, – и вспомнил, что, по рассказам Джозефа, тело Ральфа, когда оно лежало на столе у коронера, тоже испускало зловоние. Элизабет, когда Нидлер, дворецкий вашего дяди, спускался за Ральфом в колодец, он непременно должен был увидеть трупы. Однако он ни словом об этом не обмолвился. А ваш дядя распорядился установить на колодце крышку с замком.

Я смолк, не сводя глаз с лица Элизабет. По щекам ее текли слезы, однако взгляд по-прежнему оставался тусклым и безжизненным.

– У меня имеются некоторые соображения на этот счет, – вновь заговорил я. – Если бы Нидлер сообщил о том, что в колодце лежит труп мальчика с признаками насильственной смерти, это неминуемо повлекло бы за собой судебное дознание. Но он предпочел молчать. Полагаю, он сделал это, стремясь выгородить кого-то из обитателей дома. Кого именно, Элизабет?

– Ради всего святого, девушка, прекрати томить нас молчанием, – с внезапной яростью выпалили Барак. – Ты что, не видишь, что твой дядя, того и гляди, лишится рассудка?

Элизабет устремила на меня мутный взгляд.

– Пусть свершится то, что предназначено свыше, – проронила она. – Вы не в силах помочь мне, сэр. И никто мне не поможет. Даже пытаться не стоит. На мне лежит проклятие, – произнесла она со спокойствием, от которого у меня мурашки пробежали по коже. – Раньше я всей душой верила в Бога. Верила, что Он неустанно печется обо всех своих созданиях и указывает человеку, как тому следует жить, дабы достичь спасения. Верила, что чтение Библии может наставить всякого на путь истинный. Ведь не зря король даровал всем нам возможность читать Библию. Да, я верила, что Господь всегда пребудет со своими чадами, даже если этот мир неотвратимо стремится к концу.

– Мы все в это верим, Элизабет, – ломая руки, воскликнул Джозеф. – Истинные христиане должны в это верить.

Элизабет устремила на него взгляд, исполненный жалости. Слезы попали в ранку у нее на губе, и она слегка поморщилась.

– А ты не думала, девушка, что в этом мире следует восстановить справедливость? – вновь подал голос Барак. – И что убийцы должны нести заслуженное наказание?

Элизабет лишь скользнула по нему равнодушным взглядом; на этот раз его слова не задели ее за живое.

– Я предупреждала: то, что вы увидите там, в колодце, может пошатнуть вашу веру в Господа, – проронила она, обращаясь ко мне. Немного помолчав, она заговорила вновь, и голос ее был исполнен муки и отчаяния: – Сперва в страшных страданиях умерла моя матушка. Опухоль в груди иссушила ее. Вскоре за ней последовал отец…

Элизабет закашлялась. Джозеф протянул ей чашку с водой, но она отмахнулась, по-прежнему не сводя с меня измученных глаз.

– Я искала утешения в книгах и в молитве, сэр. Я молила Господа просветить мою душу. Надеялась, Он поможет мне понять, зачем все эти страдания. Но ответом мне было безмолвие, бесконечное тягостное безмолвие. А потом мне сказали, что дом, в котором я выросла и была так счастлива, более не принадлежит мне. Я хотела найти приют в деревне, у дяди Джозефа, но он сказал, что я должна жить у дяди Эдвина.

– Я отправил тебя в Лондон во имя твоего же блага, Элизабет, – в отчаянии возопил Джозеф. – Я думал, так будет лучше для твоего будущего.

– Бабушка и дядя Эдвин не хотели, чтобы я жила у них, я это сразу поняла. Они думали, что деревенская девчонка с ее простыми непритязательными манерами – не слишком подходящая компания для их изысканных и благовоспитанных отпрысков. А то, что души этих детей полны жестокости и злобы, их ничуть не волновало. Им не было дела до того, что излюбленная забава Ральфа – мучить животных. Он был на редкость изобретателен по части разных способов, которыми можно причинить страдания беззащитным тварям. Сабина и Эйвис поймали моего бедного Гриззи и отдали ему.

– Сабина и Эйвис?! – В голосе Джозефа послышалось недоверие.

– Да, сестры постоянно приносили ему животных. Проделки Ральфа представлялись им очень забавными, хотя сами они не принимали в них участия. Но лишь потому, что им не хотелось пачкать свои роскошные платья кровью. А больше всего сестрам нравилось дразнить и изводить меня. Это помогало им разогнать скуку. Они часто повторяли, что жизнь у них невыносимо скучная.

– Но вы могли рассказать об этом вашему дяде Эдвину, – заметил я. – Или бабушке.

– Бабушка, хотя она слепая, все прекрасно видела. Она знала, как развлекаются ее внуки. И ничего не имела против. Только делала все возможное, чтобы сэр Эдвин пребывал в неведении относительно жестоких наклонностей своих детей. Ее саму волновало лишь одно: чтобы на людях девочки соблюдали правила хорошего тона и ничем не уступали отпрыскам знатных семей.

Я провел рукой по лбу.

– Похоже, эти трое заразились друг от друга опасным безумием. И когда вы вошли в их дом…

– Поначалу я не поняла, каков на самом деле Ральф. Мне казалось, он не похож на своих сестер. Он был не из тех, кто на людях вежлив и любезен, а наедине насмешлив и груб. Когда я приехала, он держался со мной просто и дружелюбно – на свой, мальчишеский манер. И я привязалась к нему, к одному из всей семьи. Может быть, Господь предназначил мне страдать за все их грехи? Как вы думаете, это так? – Нет, предназначение свыше здесь ни при чем, – покачал я головой. – Вы сами избрали путь страдания, Элизабет.

– Как-то раз Ральф взял меня с собой на прогулку, – вновь заговорила Элизабет. – Он показал мне лисицу, которую поймал в капкан и оставил там, пока она не ослабеет. Ральф принес с собой иглу, чтобы выколоть ей глаза. Я освободила несчастное животное и сказала, что измываться над божьим созданием – большой грех. С этого дня он меня возненавидел. От его дружелюбия не осталось и следа. Теперь он вместе со своими сестрами дразнил и мучил меня.

– Тебе следовало рассказать об этом Эдвину, – произнес Джозеф.

На губах Элизабет мелькнула улыбка, безнадежная улыбка, заставившая меня содрогнуться.

– Он никогда не поверил бы, что его обожаемый Ральф и дочери способны на подобное. А бабушка мечтала лишь удачно выдать внучек замуж. Сабина влюбилась в дворецкого Нидлера, и бабушка пользовалась этим. Нидлер помогал ей держать обеих девушек в полном подчинении. Я же говорю вам, от Сабины и Эйвис она требовала одного: чтобы в свете они держались как подобает истинным леди и занимались поисками богатых женихов.

Элизабет устремила взгляд в пространство.

– Мне очень жаль тех молодых людей, которые попадутся в сети моих кузин. Когда они поймут, каких чудовищ взяли в жены, будет слишком поздно.

– А все остальные слуги? Они что, ни о чем не догадывались? Ведь животные, над которыми измывался Ральф, наверняка визжали и кричали.

Произнеся это, я почувствовал легкую тошноту. Черная желчь забурлила в моем желудке.

– Ральф предавался своим омерзительным забавам в высохшем колодце. У него была веревочная лестница. Там, в колодце, он устроил настоящую камеру пыток. Думаю, слуги кое-что замечали, но предпочитали молчать. Никому из них не хотелось лишиться места. Дядя Эдвин хорошо платил слугам, хотя и заставлял их каждое воскресенье дважды ходить в церковь.

Из глаз Элизабет уже не струились слезы, взгляд ее стал более ясным и осмысленным.

– Ральф постоянно говорил сестрам, что неплохо бы отыскать какого-нибудь маленького нищего и хорошенько с ним позабавиться. А Сабина и Эйвис твердили, что это слишком опасно, и просили Ральфа не рисковать. Наконец он выследил двух беззащитных сирот, брата и сестру, которые просили милостыню на улицах.

– Той девочкой была Сара?

– Да. Когда несчастную Сару бросили в Яму, я сразу поняла, что это о ней говорил Ральф. Он заманил ее братика в сад, и… вы сами знаете, что произошло.

– Господи боже, – простонал Джозеф. – Об этом необходимо срочно сообщить коронеру.

– Пожалуй, – кивнул я. – Но можете не сомневаться, семья попытается обернуть все факты против Элизабет. Возможно, Нидлер покажет под присягой, что он не видел в колодце никакого трупа.

– Неужели ему поверят?

– Скорее всего, да. Все, кому известно об этом случае, настроены против Элизабет. Помните памфлет? Судья Форбайзер ни за что не допустит ее освобождения. К тому же мы до сих пор не знаем, кто убил Ральфа. Возможно, это был несчастный случай, Элизабет? Скажите, Ральф упал в колодец сам?

Элизабет молчала, отвернувшись к стене. На какое-то ужасное мгновение подозрение в том, что она сама расправилась со своим порочным кузеном, шевельнулось в моей душе. Но почему тогда Нидлер умолчал о страшной тайне колодца?

– Наверняка Ральф был одержим дьяволом, – предположил Джозеф.

– Да, – кивнула Элизабет и впервые посмотрела на своего дядюшку. – Дьяволом или Богом, что, скорее всего, то же самое.

– Элизабет! Но это богохульство! – пробормотал ошеломленный Джозеф.

Элизабет приподнялась на локтях и зашлась приступом мучительного кашля.

– Неужели вы ничего не понимаете? – проронила она, наконец откашлявшись. – Теперь я вижу это так ясно. Мне открылось, что Бог – это зло и жестокость. Стоит присмотреться к тому, что происходит в мире, который Он создал, становится понятно: Бог любит злых. Когда я прочла Книгу Иова, прочла о страданиях, которые Бог ниспослал своему верному слуге, душу мою охватило смятение. Я спрашивала Бога, как мог Он совершить подобное зло. Но, увы, я не дождалась ответа. Разве Лютер не говорит о том, что еще до рождения человека Бог определяет, будет ли его душа спасена или проклята? На мне лежит проклятие, и потому вся моя жизнь – это цепь горестей и несчастий.

– Какая чушь! – раздался резкий голос Барака. Я в удивлении повернулся к нему.

– Ты слишком себя жалеешь, девушка, и отсюда все твои беды.

Во взоре Элизабет мелькнул гнев.

– А кто-нибудь еще пожалел меня? – выпалила она. – Я лишилась веры, своей последней надежды и опоры. И теперь я с нетерпением жду смерти. Оставив этот гнусный мир, я предстану перед жестоким и безжалостным Богом и плюну ему в лицо.

Полоснув по Бараку взглядом, она в изнеможении откинулась на подушки.

Страшные слова Элизабет, казалось, повисли в воздухе. Джозеф отчаянно махал руками, словно хотел прогнать их прочь.

– Лиззи, прошу тебя, не богохульствуй! – взмолился он. – Неужели ты хочешь, чтобы тебя сожгли на костре, как ведьму?

Он сложил руки и принялся вслух молиться.

– О милосердный Иисус, помоги своей заблудшей дочери, верни ее на путь истинный, научи ее покорности и смирению…

– Покорность и смирение тут не помогут! – рявкнул Барак.

Он бесцеремонно отодвинул Джозефа и наклонился над Элизабет.

– Послушай меня, девушка. Я видел труп того мальчугана. Видел, что с ним сделали. Виновные должны понести наказание. Да, этот подонок Ральф умер. Но есть те, кто покрывал убийство ребенка. Для них этот маленький нищий – вошь, жизнь которой не стоит медного фартинга. Подумай о его сестре, Саре. Может, когда выяснится, что брат ее действительно был похищен и убит, ее выпустят из Бедлама?

– А если даже бедную девочку выпустят, что она будет делать? – В голосе Элизабет по-прежнему слышалась безнадежность. – Снова просить милостыню на улицах? Или, может быть, станет шлюхой?

Я уронил голову на руки. Мысль о печальной участи Элизабет доставляла мне невыносимую боль. На долю этой девушки, некогда доверчивой и жизнерадостной, выпало слишком много горестей. Ужасающая, бессмысленная жестокость, с которой она столкнулась в благопристойной семье сэра Эдвина, заставила ее усомниться в милосердии Создателя. И всю ярость, накопившуюся в ее исстрадавшейся душе, она обрушила на Господа, который, как ей казалось, покинул ее. Без сомнения, Элизабет была очень набожна, но вера ее не выдержала бесконечных испытаний. И, говоря откровенно, у нее были основания полагать, что Господь лишил ее своих милостей. Неужели она права? Я подумал о тысячах сирот, не имеющих пристанища, о маленьких беззащитных созданиях, которые просят милостыню на улицах.

Джозеф по-прежнему отчаянно махал руками.

– Ее обвинят в богохульстве, – простонал он, – обвинят в безбожии и ереси.

Я бросил взгляд на дверь, дабы удостовериться, что надзиратель не подслушивает. Если бы слова Элизабет достигли его ушей, бедной девушке было бы не миновать новых страшных обвинений. Но, к счастью, тюремщик предпочитал держаться подальше от комнаты, где лежала больная лихорадкой.

– Джозеф, прошу вас, успокойтесь, – произнес я как можно более хладнокровным тоном.

Элизабет, измученная и ослабевшая, тихонько всхлипывала, уткнувшись в подушку.

– По-моему, нет ничего удивительного в том, что Элизабет посещают подобные сомнения.

– Неужели вы оправдываете столь кощунственные слова? – изумленно прошептал Джозеф.

– Элизабет, – окликнул я.

Девушка подняла голову от подушки. После недавней вспышки бледные ее щеки все еще пламенели румянцем.

– Элизабет, что бы вы ни думали о промысле Господнем, Барак совершенно прав. Зло совершили члены семьи сэра Эдвина, и именно они должны понести плату за содеянное. Если вы знаете, кто из них убил Ральфа, скажите нам. Убийца предстанет перед судом.

– Бог не хочет, чтобы убийцы понесли кару. На мне лежит проклятие, и я отвечу за чужие грехи. – Голос Элизабет вновь задрожал от отчаяния. – Пусть свершится то, что предназначено свыше. Бог хочет, чтобы я умерла. Он жесток, но я не стану противиться Его воле.

И она бессильно откинулась на подушки.

– Значит, вы продолжаете упорствовать, – кивнул я головой. – В таком случае мне придется самому поговорить с семейством сэра Эдвина.

Элизабет не ответила. Глаза ее были закрыты. Судя по всему, несчастная девушка вновь погрузилась в пучину безысходности, в которой последнее время пребывала постоянно. Подождав несколько минут, я поднялся со стула.

– Идемте, – тихонько окликнул я Барака и Джозефа.

Выйдя в коридор, я позвал надзирателя, который поджидал нас у подножия лестницы. Джозеф, потрясенный всем услышанным, едва держался на ногах.

– Я не думал, что дело обстоит так скверно, – выдохнул он, когда мы вышли из ворот тюрьмы. Несмотря на жару, его била дрожь.

– Да, Джозеф, то, что нам довелось услышать, холодит кровь, – кивнул я. – Но прошу вас, вспомните, какие муки пришлось вынести Элизабет. Неудивительно, что душа ее пребывает в смятении.

Джозеф вперил в меня взгляд, исполненный бесконечного ужаса.

– Значит, вы поверили ей, – прошептал он едва слышно. – И мой брат действительно породил целый выводок демонов.

– Я непременно выясню, кто виновен в убийстве, – пообещал я.

Джозеф горестно затряс головой. Несомненно, рассудок бедняги отказывался примириться со страшной правдой. Мы с Бараком отвели его в ближайшую таверну и просидели там около получаса, пока Джозеф не пришел в себя. Приближалось время встречи с лордом Кромвелем. – Идемте, Джозеф, нам пора, – сказал я. – Мы с Бараком проводим вас до вашего пансиона. А потом возьмем лодку. У нас срочное дело в Уайтхолле. Надеюсь, мы сможем оставить лошадей в конюшне вашего пансиона?

В тусклом взоре Джозефа мелькнули искорки интереса.

– А, это касается того, другого расследования, которым вы занимаетесь? Это ведь дело государственной важности?

– Да, – кивнул я. – Но, так или иначе, я выберу время, чтобы нанести визит вашему брату и задать его домочадцам несколько неприятных вопросов.

– Теперь мы припрем их к стенке, – с жаром подхватил Барак.

Джозеф пристально поглядел на меня.

– Вы хотите, чтоб я сопровождал вас к Эдвину?

– Нет. С вашего позволения, я пойду один или с Бараком.

– Ради всего святого, будьте осторожны, – сокрушенно пробормотал он. – И добейтесь от них правды.

ГЛАВА 40

Желающих переправиться через Темзу было множество, и нам пришлось долго ждать лодку. Барак, опасавшийся, что мы опоздаем, беспрестанно сыпал проклятиями. Наконец мы уселись в лодку и двинулись вверх по реке; сильный южный ветер подгонял наше утлое суденышко и раздувал мою мантию. Мысли мои были устремлены к Элизабет. Я с состраданием думал о том, в каком мраке блуждает ее смятенная душа, испепеляемая ненавистью к жестокому Создателю, о том, как тягостна участь мученицы, к которой она себя предназначила. Причины ее беспредельного отчаяния были мне понятны, и потому я сочувствовал ей особенно остро. Я бросил взгляд на Барака, который с самым что ни на есть угрюмым выражением восседал на корме. Скорее всего, он размышлял о том же, что и я. Но в присутствии лодочника мы не решались обсуждать страшные признания Элизабет.

Наконец лодка ткнулась носом в ступени Вестминстерского спуска. Мы с Бараком выпрыгнули на землю, торопливо поднялись наверх и едва ли не бегом понеслись по галерее Уединения. У фрески Гольбейна мы остановились, чтобы перевести дыхание под суровым взором короля, и направились в кабинет лорда Кромвеля.

Грей сидел за своим столом и, водя линейкой по длинному свитку пергамента, внимательно читал новый билль, который вскоре следовало представить на рассмотрение парламента.

– Мастер Шардлейк, я уже начал опасаться, что вы опоздаете, – произнес он, бросив на нас пронзительный взгляд. – А граф сегодня отнюдь не расположен к терпеливому ожиданию.

– Мне очень жаль, но нам пришлось долго ждать лодку.

– Я провожу вас к графу. – С глубоким вздохом Грей поднялся со стула. – Граф направляет в парламент такое множество биллей, что ясность слога начала ему изменять. Слишком много дел навалилось на него в последнее время, – добавил он, покачав головой.

Кромвель, стоя у окна, смотрел на Уайтхолл. Услышав, что мы вошли, он повернул к нам мрачное нахмуренное лицо. Сегодня он был облачен в роскошную мантию пунцового шелка, отороченную мехом горностая; согласно придворному этикету, лишь бароны имели право на подобное одеяние. На шее лорда Кромвеля красовалась звезда ордена Подвязки.

– Итак, джентльмены, вы наконец соизволили явиться, – угрюмо процедил он, подходя к своему столу, заваленному кипами бумаг.

По всей видимости, недавно он в припадке гнева растерзал очередное павлинье перо, ибо остатки его валялись в маленькой лужице чернил. Тяжело опустившись в кресло, Кромвель вперил в нас взгляд; выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Да, Мэтью, похоже, вы направили меня по ложному следу, – наконец проронил он.

– Милорд?

– Я говорю о Ричарде Риче, – возвысил голос Кромвель. – В субботу вечером я послал за ним.

Кромвель сцепил руки и ударил ими по столу.

– Так вот, причины, по которым Рич угрожал вам, равно как и причины, по которым Билкнэп держался с вами вызывающе дерзко, не имеют даже отдаленного отношения к греческому огню.

– Милорд, позволено ли мне будет узнать, каковы эти причины?

– Вы ведь вели дело для Городского совета, не так ли? Какой-то процесс, касающийся монастырской собственности, перешедшей в частное владение.

– Да, иск против Билкнэпа. Сейчас это дело передано в суд лорд-канцлера. Надеюсь, оно вскоре будет рассмотрено, и тогда…

– Оно не будет рассмотрено, – отрезал лорд Кромвель. – С этим делом покончено.

Он испустил тяжкий вздох.

– Да будет вам известно, Мэтью, множество состоятельных людей приобрели бывшие монастырские владения в Лондоне. Этот город кишмя кишел монастырями, притонами разврата и ереси. К несчастью, в последнее время цена земель значительно понизилась. Земельный рынок слишком насыщен. Ко мне постоянно поступают жалобы от предпринимателей, которые не слишком удачно вложили свои капиталы. Когда дело об этой проклятой выгребной яме в новых владениях Билкнэпа было передано в суд, Рич обратился ко мне. Он просил меня содействовать тому, чтобы Билкнэп выиграл процесс. В противном случае Городской совет мог использовать это дело в качестве прецедента, и у новых хозяев монастырских владений возникла бы уйма сложностей. Меж тем для многих из них превратить монастырские здания в дешевое жилье для городской бедноты – это единственный способ извлечь из них выгоду. Надеюсь, теперь вы все поняли?

Кромвель многозначительно вскинул бровь.

– Среди этих новых владельцев есть влиятельные люди, в поддержке которых я нуждаюсь. Особенно теперь, когда все бывшие друзья готовы превратиться в моих заклятых врагов.

– Я все понял, – пробормотал я.

– Рич не сказал мне, что именно вы будете защищать в суде интересы Городского совета. Иначе мы сумели бы избежать многих недоразумений. Я дал согласие на то, чтобы Рич подкупил судью Хеслопа. В результате в суде было вынесено решение, которое новые владельцы монастырского имущества смогут использовать в качестве прецедента во всех будущих процессах. Рич признался мне, что оказал давление на некоторых ваших клиентов и вынудил их отказаться от ваших услуг. Таким образом он хотел отбить у вас охоту слишком ретиво заниматься иском против Билкнэпа. Передача этого дела в суд лорд-канцлера могла разрушить всю его сложную игру. Вы сами понимаете, что Рич никогда этого не допустит.

Кромвель говорил неспешно и отчетливо, словно пытаясь втолковать очевидные вещи непроходимому тупице.

– Именно поэтому Рич и угрожал вам. А Билкнэп полагал, что ваш визит связан именно с делом о монастырских зданиях. Вы все неверно истолковали, Мэтью, и ввели меня в заблуждение.

Я молча закрыл глаза.

– Странно, что вы, столь опытный законник, позволили обвести себя вокруг пальца, – с глухим смехом изрек лорд Кромвель. – Неужели вы не насторожились, лишившись почти всех клиентов? Неужели вы не попытались узнать, что стоит за их внезапным решением обратиться к другим адвокатам? Уверен, вам не составило бы труда выяснить, что все они – люди Ричарда Рича.

– Я был слишком занят, милорд. Все мои помыслы были поглощены греческим огнем и делом Уэнтвортов. Что касается всех прочих дел, мне пришлось передать их коллеге по корпорации.

– Да, мне доводилось слышать о мастере Уилрайте, – сверкнув глазами, изрек Кромвель. – Полагаю, недалек тот день, когда излишний религиозный пыл этого молодого человека приведет его на костер.

У губ лорда Кромвеля залегла суровая складка. Я понял, что времена, когда он поддерживал самых решительных реформаторов, миновали безвозвратно. Кромвель резко поднялся, подошел к окну и некоторое время стоял, глядя на придворных и клерков, сновавших по двору. Потом он вновь повернулся ко мне.

– Поговорив с Ричем, я убедился, что они с Билкнэпом не имеют касательства к греческому огню. Рич вообще ничего об этом не слышал. Мне пришлось всячески изворачиваться, чтобы мои расспросы не пробудили у него ненужных подозрений и догадок. Надеюсь, мне это удалось.

– Я очень сожалею о своей ошибке, милорд, – промямлил я, чувствуя себя полным идиотом.

– Итак, у нас осталось двое подозреваемых: леди Онор и Марчмаунт, – произнес Кромвель и, склонив голову, принялся мерить комнату шагами. – Что вы можете сказать о леди Онор, Мэтью? По моим сведениям, вы частенько проводите время в ее приятном обществе.

Я с укором поглядел на Барака; тот слегка пожал плечами.

– Я предполагал, что леди Онор что-то скрывает, – произнес я. – Между ней, Марчмаунтом и герцогом Норфолкским существует какая-то тайна. Я приложил все усилия, чтобы выяснить, в чем она состоит. И удостоверился, что тайна леди Онор не имеет отношения к греческому огню. – Тайна? Может, вы соблаговолите открыть эту пресловутую тайну мне? – не поднимая головы, бросил Кромвель.

Я медлил с ответом. Данное леди Онор обещание сковало мне язык. Но тут Кромвель вскинул голову и прожег меня таким огненным взглядом, что я счел за благо рассказать ему обо всем.

– Что ж, пусть старый плут Норфолк гоняется за этой дамой, если ему того хочется, – пробурчал Кромвель, выслушав мой рассказ. – Это лучше, чем строить заговоры. Итак, Мэтью, вы твердо уверены в том, что леди Онор тоже не имеет отношения к греческому огню?

– Да, милорд. Я в этом неколебимо уверен. Кромвель повернулся и опять принялся вышагивать по комнате.

– А Марчмаунт?

– Милорд, мне кажется, этот человек умалчивает о чем-то важном. Барак сообщил мне, что вы вызвали его к себе.

– Вызвал, – кивнул Кромвель, остановился и вновь вскинул голову. Всмотревшись в его лицо, я, к немалому своему удивлению, не заметил никаких признаков гнева; взгляд Кромвеля был исполнен лишь бесконечной усталости.

– Точнее, я намеревался его вызвать. Но мне сообщили, что барристер Марчмаунт исчез.

– Да, его не так просто отыскать. Всю прошлую неделю я не мог поговорить с ним: он уезжал из Лондона по каким-то делам.

– Я послал двух гонцов в его контору, – покачал головой Кромвель. – Они говорили с его клерком. Тот очень обеспокоен, потому что патрон его не ночевал дома и не явился на судебное заседание.

Кромвель вперил в меня пронзительный взгляд.

– Вы пытались его запугать, Мэтью? Говорили о том, как страшен мой гнев?

– Нет, от прямых угроз я воздержался. Хотя, не скрою, позволил себе некоторые намеки.

– Полагаю, ваши намеки были достаточно прозрачными. Иначе он не решил бы скрыться в неизвестном направлении. Или, может быть, его постигла участь братьев Гриствудов?

По спине моей пробежал холодок.

– Если это так, значит, Билкнэп и леди Онор тоже в опасности, – сказал я. – Ведь так или иначе они тоже были посредниками в этом деле.

Кромвель опустился на стул и покачал головой.

– Неизвестный противник все время опережает вас, Мэтью, не так ли? – произнес он ровным и бесстрастным тоном. – На своем веку я повидал немало злоумышленников, но никогда прежде мне не доводилось сталкиваться с таким хитрым и предусмотрительным врагом.

По непроницаемому его лицу пробежало подобие улыбки.

– Если бы мы встретились при иных обстоятельствах, он, возможно, вызвал бы мое искреннее восхищение. Или она.

Кромвель пожал своими массивными плечами.

– Впрочем, вы сделали все, что от вас зависело, – произнес он, к моему великому облегчению. – Но игра почти проиграна. Осталось всего три дня до того, как мы должны представить королю греческий огонь в действии. А мы ничуть не продвинулись в поисках формулы и аппарата. Надо отдать должное преступникам, они умеют прятать.

Кромвель повернулся к Бараку.

– Джек, попытайтесь напасть на след Токи и Райта. И если кто-то из ваших осведомителей встретит эту парочку, пусть передаст им: я щедро заплачу, если они сами ко мне явятся.

– Я все сделаю, милорд. Но, думаю, даже если я сумею их найти, вряд ли они решат переметнуться на другую сторону в столь рискованной игре. – Тем не менее попытайтесь их убедить. Думаю, завтра, самое позднее в среду, я должен рассказать обо всем королю. Мэтью, Барак сообщил мне, что шлюха, с которой разделались эти негодяи, перед смертью говорила о некоем заговоре. Насколько я понял, она утверждала, что вся история с греческим огнем – часть направленной против меня интриги.

– Именно так, милорд.

– Что ж, судя по всему, шлюха была права. Но не будем сдаваться прежде времени. Я надеюсь на ваш острый ум, Мэтью. – В голосе Кромвеля звучало откровенное отчаяние. – Да, и загляните в Линкольнс-Инн. Обыщите комнаты Марчмаунта. Возможно, клерки расскажут вам то, что они утаили от моих людей.

– Милорд, прошу вас, не торопитесь сообщать королю о том, что наши поиски не увенчались успехом. Дайте мне время до среды. Я попытаюсь сдвинуть дело с мертвой точки.

– Значит, в руках у вас есть какие-то нити? – спросил Кромвель, не сводя с меня глаз.

– Пока нет, – судорожно сглотнув, покачал я головой. – Но я надеюсь, они вот-вот появятся.

Несколько мгновений Кромвель продолжал сверлить меня глазами, потом обратил свой взор к бумагам.

– Ступайте, – проронил он. – Господи боже, Грей, как видно, вознамерился заживо похоронить меня под кипами бумаг.

Вся массивная его фигура дышала такой безнадежностью, что на мгновение я остановился, охваченный внезапным желанием рассказать Кромвелю обо всем. Я уже был готов признать, что отыскал греческий огонь и передал его Гаю для исследования. В эти минуты я осознал, что преданность, которую я так долго питал к этому человеку, еще жива в моей душе. Но Барак двинулся к дверям, и я, так и не проронив ни слова, последовал за ним. Приблизившись к двери, я, к немалому своему удивлению, услыхал, как с другой стороны кто-то поспешно отскочил прочь. Выйдя из кабинета, мы увидали Грея, который с пылающим лицом сидел за своим столом.

– Э, господин секретарь, да вы, похоже, подслушивали? – ухмыльнулся Барак. – Не слишком похвальная привычка.

Грей не ответил, лишь щеки его запылали еще сильнее.

– Оставьте его, Барак, – сказал я. «Несомненно, Грей полон тревожных предчувствий и имеет на это самые веские основания», – отметил я про себя.

Сейчас никто из приближенных Кромвеля не заслуживает доверия. И я сам в первую очередь. Ведь я отыскал греческий огонь и скрыл это от патрона. Собственный поступок показался мне столь вероломным, что на мгновение голова пошла кругом.

Мы с Бараком, погруженные в мрачные размышления, сидели на ступенях Вестминстер-холла.

– Я опасался, что лорд Кромвель будет в ярости, – прервал я молчание. – Но он… Судя по всему, он почти смирился с поражением.

– Он прекрасно понимает, какими печальными последствиями обернется для него это поражение, – тихо проронил Барак.

– Хотел бы я знать, куда пропал Марчмаунт? И кто он – злоумышленник или жертва?

– Это одному Богу известно, – пожал плечами Барак. – Я, конечно, попытаюсь узнать, где скрываются Токи и Райт. Да только, скорее всего, все мои попытки ни к чему не приведут. Похоже, некоторым моим осведомителям хорошо заплатили за то, чтобы они держали рты на замке. – Всякий раз, когда в руках у нас оказывается нить, нужного нам свидетеля убивают, – заметил я. – Согласитесь, это очень странно. Словно кто-то докладывает противнику обо всех наших действиях. Кто забрал книги из библиотеки Линкольнс-Инн? Кто запугал библиотекаря? – вопросил я, сверля Барака взглядом.

– Откуда мне знать, – нахмурившись, буркнул он. – Впрочем, в том, что случилось, я не вижу ничего особенно странного. Бэтшебу и ее брата выдала мадам Неллер. Литейщик исчез задолго до того, как мы узнали о его существовании. А Марчмаунт, скорее всего, живехонек. Просто он решил, что в такое тревожное время лучше отсидеться подальше от Лондона.

– Если Марчмаунт сбежал, значит, он замешан в этом деле по самые уши. Интуиция подсказывает мне, что так оно и есть.

– Возможно, вы правы. Но нам нужны веские доказательства.

– Надо обыскать его контору и жилые помещения в Линкольнс-Инн.

– Да, конечно. Но сейчас я должен отправиться на поиски Токи. Через некоторое время я зайду за вами на Канцлер-лейн.

– Хорошо, — кивнул я, поднимаясь со ступенек. – Не забывайте об осторожности, Барак. Токи и его напарник ни перед чем не остановятся.

– Я сумею за себя постоять.

Барак тоже поднялся и отряхнул одежду.

– Мне обидно, что мы подвели лорда Кромвеля, – с горечью сказал он.

– Погодите терзаться. У нас еще осталось время. Я буду ждать вас дома. Рука горит, как в огне, – добавил я с тяжким вздохом.

– А мое плечо сегодня не особенно меня беспокоит. Ваш старый мавр знает толк в снадобьях.

Барак посмотрел на гладкую поверхность реки. Проследив за его взглядом, я заметил на воде какое-то необычное сияние, заставившее меня вздрогнуть. Однако в следующее мгновение я понял, что это всего лишь игра солнечного луча, проникшего сквозь легкое облако и отразившегося в воде множеством золотистых отблесков.

Заглянув в окно аптеки Гая, я никого не заметил и начал уж опасаться, что не застал своего друга дома. Однако стоило мне постучать, в глубине дома раздались шаги, и вскоре Гай распахнул дверь. Вид у него был утомленный.

– Вы получили мою записку, Мэтью?

– Да.

Я вошел, и Гай запер дверь.

– Как себя чувствует Элизабет? Я собираюсь навестить ее сегодня вечером.

– Ей намного лучше. По крайней мере, телесный ее недуг отступил.

Я коротко рассказал Гаю о страшной находке, сделанной нами в колодце, и о разговоре с Элизабет. Он устремил на меня задумчивый взгляд.

– И вы намерены добиться правды у членов семьи?

– Твердо намерен. Причем это надо сделать, не откладывая. В четверг Элизабет вновь предстанет перед судьей Форбайзером.

– Будьте осмотрительны, – предостерег Гай. – Вам придется столкнуться со злом, беспощадным злом.

– Я знаю.

Внезапно я вновь почувствовал головокружение и поспешно опустился на стул.

– Вам плохо, Мэтью?

– Немного закружилась голова. Это все жара виновата.

Гай подошел ко мне и внимательно вгляделся в мое лицо.

– У вас уже случались подобные головокружения?

– Случались. Не далее как вчера.

– Вы взвалили на себя слишком тяжелую ношу. Ношу, которая превышает человеческие силы.

– Однако Барак, похоже, справляется со столь же тяжким грузом дел.

– Я говорил с мастером Бараком, когда он привез вас сюда после пожара, – с улыбкой заметил Гай. – При близком знакомстве сей молодой человек значительно выигрывает.

– Да, он рассказал мне, что вы дали ему какое-то снотворное снадобье для собак.

– Дал. Но не равняйте себя с ним, Мэтью. Барак вырос на улицах, а это превосходная закалка. К тому же он намного моложе вас. И насколько я успел понять, он из тех, кто любит риск и опасность.

– Вы забыли упомянуть о том, что у Барака прямая спина.

– Спина беспокоила бы вас намного меньше, выполняй вы каждый день упражнения, которые я вам показал. Наверняка вы сейчас скажете, что у вас нет на это времени.

– Богом клянусь, это чистая правда, – со вздохом изрек я. – Я действительно страшно устал, Гай. Поиски наши зашли в тупик, все нити оборвались. К тому же главный подозреваемый, барристер Марчмаунт, бесследно исчез. И мы даже не знаем, кто он – злоумышленник, сбежавший от преследования, или свидетель, которого постигла печальная участь всех прочих свидетелей. Единственное, чем я сейчас располагаю, – это греческий огонь.

– Идемте в мой кабинет, – кивнул Гай. Вслед за ним я прошел в заднюю часть дома. Кабинет Гая, заставленный склянками и бутылками самой причудливой формы, а также какими-то непонятными приспособлениями, напомнил мне лабораторию братьев Гриствудов.

– Я и не знал, что у вас здесь целая алхимическая лаборатория, Гай.

– Да, меня интересуют опыты с различными веществами, – с улыбкой заметил аптекарь. – Но я держу их в тайне. А то соседи, чего доброго, решат, что я колдун.

На подоконнике я увидал оловянную банку с греческим огнем. Гай указал на одну из стен комнаты, и я заметил, что она почернела, как стена во дворе Гриствудов.

– Вчера, когда я пытался исследовать это вещество, у меня здесь вспыхнул небольшой пожар, – пояснил Гай. – За несколько мгновений вся комната наполнилась удушливым черным дымом. Хорошо еще, что я взял для опыта лишь малую толику жидкости.

Я посмотрел на заветную банку, потом перевел взгляд на Гая.

– Но что представляет собой эта жидкость? Каков ее состав?

– Этого я не сумел выяснить, Мэтью, – покачал головой мой ученый друг. – И, признаюсь вам, до некоторой степени меня это даже радует, ибо я не желаю, чтобы когда-нибудь это вещество превратилось в грозное оружие.

Он беспомощно развел руками.

– Я перегонял его, соединял с другими веществами, но все мои усилия ни к чему не привели. Это вещество оказалось хитрее меня.

При этих словах сердце мое сжалось, хотя в глубине души я, подобно Гаю, почувствовал облегчение.

– Я знаком со сведущими алхимиками, – сказал Гай. – Возможно, они сумеют вам помочь. Но для этого требуется время. – Вот времени у меня как раз и нет, – покачал я головой. – К тому же я не решился бы доверить эту тайну никому, кроме вас.

Гай пожал плечами.

– Я очень сожалею, что ничего не смог для вас сделать.

– Вы сделали все, что могли.

Я подошел к подоконнику, открыл кувшин и поглядел на густую коричневую жидкость.

– Но хоть что-то вы можете мне сказать о природе этого вещества, Гай?

– Почти ничего. Могу лишь утверждать с уверенностью, что это вещество не похоже ни на одно из тех, с которыми я имел дело прежде. И, несомненно, его состав не имеет ничего общего с польской огненной водой.

– Но если это вещество поставило в тупик вас, как мог с ним работать Сепултус? – спросил я после недолгого раздумья. – Судя по всему, этот человек не обладал обширными научными познаниями.

– Не забывайте, что он проводил опыты в течение нескольких месяцев. Вы же сами сказали, братья Гриствуды обратились к Кромвелю полгода спустя после того, как они обнаружили в монастыре бочонок с этой жидкостью.

– Да.

– К тому же в распоряжении Сепултуса была формула, в которой указывались все составляющие. Поэтому начинать опыты ему было намного легче, чем мне. Впрочем, в конечном итоге любое вещество можно разложить на четыре основных элемента: землю, воздух, огонь и воду. – Друг мой вновь развел руками. – Однако эти элементы образуют бесчисленное множество различных соединений.

Я понимающе кивнул.

– Благодарю за то, что попытались мне помочь, Гай. Признаюсь, вы – единственный человек, которому я всецело доверяю. Вы так часто давали исчерпывающие ответы на мои вопросы и помогали мне справиться с затруднениями. И в результате я решил, для вас нет ничего невозможного.

– Вы ошибались, мой друг, – улыбнулся Гай. – Я всего лишь человек, а значит, плоть моя слаба, а ум ограничен. Впрочем, я знаю, благодаря моей необычной наружности многие люди полагают, что я наделен необычайными способностями.

– Наверное, мне не следовало просить вас заниматься веществом, которое, возможно, послал людям дьявол.

– Что вы намерены делать теперь, Мэтью? – спросил Гай, пристально посмотрев на меня.

– Говоря откровенно, я в полной растерянности. Боюсь, Кромвель напрасно возлагает на меня надежды.

– А как мне поступить с этим? – Гай кивнул в сторону оловянной банки. – Уничтожить или сохранить?

Вопрос этот привел меня в замешательство, которое, однако, длилось недолго.

– Уничтожить, – твердо ответил я. – Вылейте это в реку.

– Вы уверены? – вскинув бровь, спросил Гай. – Вы отдаете себе отчет в том, что нас обоих могут обвинить в государственной измене?

– Разумеется, отдаю. И тем не менее я уверен: это вещество следует уничтожить.

На мгновение смуглое лицо Гая просияло. Он с пылом пожал мою руку.

– Вы приняли правильное решение, Мэтью. Я очень рад.

Я спустился к реке и долго стоял на берегу, наблюдая, как разгружают корабли, прибывшие из дальних стран.«Каждую неделю они привозят в Англию новые диковины, – размышлял я, – и, может, недалек тот день, когда какой-нибудь корабль доставит новое вещество, еще более опасное и губительное, чем греческий огонь».

Я представил себе, как сто лет назад на берег сошел наемный солдат Сент-Джон, с исполненными тайной силы документами и крепко запаянным бочонком. Теперь он обрел покой в могиле. Но я твердо знал, что навсегда утратил бы покой, если бы дал кому-нибудь из сильных мира сего столь страшное оружие. Это неминуемо привело бы к непредсказуемым последствиям.

Я окинул взглядом противоположный берег, по которому несколько дней назад гулял в обществе леди Онор. Амфитеатр, в котором устраивались медвежьи травли, возвышался над крышами домов. До меня даже донесся возбужденный рев толпы – как видно, на арене травили очередного медведя.

«Вряд ли Марчмаунт сейчас наслаждается своей излюбленной забавой, – подумал я. – Жив ли он? И куда пропал?»

В глубине души я, подобно Бараку, был убежден, что игра проиграна. Но бесчисленные загадки этого запутанного дела по-прежнему не давали мне покоя.

Неподалеку от пристани я заметил таверну «Дикий турок», ту самую, в которой мы с Бараком беседовали с моряками. После недолгого колебания я решил зайти. В этот час в таверне было пусто, и шаги мои гулко отдались под низкими сводами просторного сумрачного помещения. Гигантская кость по-прежнему покачивалась на своих цепях. Я подошел к стойке и заказал кружку пива. Хозяин, здоровенный малый, судя по виду бывший моряк, с любопытством посмотрел на мой расшитый камзол.

– Джентльмены заглядывают к нам не часто, – заметил он. – Вы ведь были здесь несколько дней назад, правда, сэр? Беседовали с Хэлом Миллером и его приятелями?

– Да. Эти парни рассказали мне об одном занятном случае. Вы помните, как они подожгли здесь стол?

– Такое не скоро забудешь, – усмехнулся хозяин. – Тогда они наделали переполоху. Я хотел, чтобы они продали мне немного огненной воды – я люблю всякие диковины.

– Вроде этой? – Я кивнул в сторону исполинской кости.

– Представьте себе, сэр, эту штуковину выбросило на берег у причала лет двадцать тому назад. Тогда еще мой отец был жив. Во время прилива ее нашли в прибрежной тине. Люди тогда переворошили всю тину вдоль берега, думали найти еще какие-нибудь кости гиганта. Но ничего больше им не попалось. А эту кость взял мой отец. С тех пор она здесь и висит. Можете вообразить, какого роста был этот парень? В Библии говорится о великанах, которые населяли землю в древние времена. Должно быть, это был один из них. Конечно, здорово было бы заполучить весь скелет. Но и одна кость служит мне добрую службу. Люди частенько сюда заглядывают, чтобы полюбоваться на подобное диво, а торговле это на пользу.

Словоохотливый хозяин болтал бы еще долго, но мне хотелось побыть в одиночестве. Взяв свою кружку, я удалился в тот самый угол, где сидел с Бараком.

Однако последняя фраза хозяина упорно вертелась у меня в голове. «Люди частенько сюда заглядывают, чтобы полюбоваться на подобное диво, а торговле это на пользу». Да, человеческое стремление к наживе многое определяет в этом мире. Я размышлял об этом жизненном законе, о Токи и Райте, об их неведомом нанимателе. В течение полугода, прежде чем обратиться к Кромвелю, братья Гриствуды и их сообщники упорно работали, пытались получить собственный греческий огонь, гонялись за польской огненной водой. Несомненно, они рассчитывали на большие прибыли. Именно стремление к наживе заставило их затеять заговор против Кромвеля.

Внезапно меня пронзила догадка. Словно пелена упала с моих глаз, и механика этого запутанного дела стала мне ясна. Я по-прежнему не знал лишь одного: кто приводил ее в движение. Сердце бешено колотилось в моей груди. Я припоминал все известные мне факты, поверяя ими свою теорию. Ни одно из обстоятельств дела не противоречило моим умозаключениям. Все разрозненные части головоломки сложились воедино. Я резко встал и двинулся к дверям таверны. Поглощенный своим открытием, я не замечал ничего вокруг и натолкнулся на гигантскую кость, которая принялась раскачиваться на своих цепях.

Я поспешно направился в меблированные комнаты Джозефа, где оставил в конюшне Предка. Мерин, как всегда смирный и спокойный, ожидал меня в стойле. Выезжая со двора, я окинул здание взглядом: пансион явно относился к числу дешевых, однако пребывание здесь стоило Джозефу дороже, чем он мог себе позволить. Бесспорно, Джозеф был очень славным и добрым малым, хотя подчас он раздражал меня своим чрезмерно пылким благочестием и излишней суетливостью. Но, надо признать, неколебимая его преданность Элизабет заслуживала всяческого уважения.

«Сегодня непременно отправлюсь к Уэнтвортам», – пообещал я себе и тут же подумал, что неплохо бы взять с собой Барака.

Гай прав – в этом доме нашло пристанище беспощадное зло. А если моя догадка верна, мы сумеем оправдать доверие лорда Кромвеля и поправить его пошатнувшееся положение при дворе. Мне более ни к чему таить что-нибудь от Барака.

Барака не оказалось дома. За два часа, прошедших до его возвращения, солнце успело опуститься. Все это время я провел в крайнем беспокойстве, надеясь, что Барак внял моим предостережениям и сумел избежать опасности. Наконец, к великому своему облегчению, я услыхал в холле его шаги. Выглянув из гостиной, я попросил его зайти.

– Что, опять дурные новости? – с тревогой спросил Барак, вглядываясь в мое разгоревшееся от волнения лицо.

– Как раз наоборот, – выпалил я, торопливо закрывая дверь. – Барак, кажется, мне удалось решить эту головоломку. Сегодня я заглянул в ту портовую таверну, в которой мы встречались с моряками. Там с потолка свисает гигантская кость, помните?

– Погодите, не трещите так быстро, – вскинул руку Барак. – Я ничего не понимаю. Какое отношение эта чертова кость имеет к нашему делу?

– Ровным счетом никакого. Просто хозяин сказал, что эта кость помогает привлечь в таверну людей и это идет на пользу торговле. И эти слова натолкнули меня на определенную мысль. Откровенно говоря, от всех этих загадок у меня голова шла кругом, поэтому я и не сообразил, что между делом Билкнэпа и Ричардом Ричем существует прямая связь. Послушайте, мы с вами все время удивлялись, почему братья Гриствуды выжидали шесть месяцев, прежде чем обратиться к Кромвелю. Это очень странно, особенно если принять на веру слова Бэтшебы, которая утверждала, что с самого начала они замышляли против графа заговор.

– Да, и что же?

– Как только Гриствуды обнаружили греческий огонь в монастыре Святого Варфоломея, они сразу смекнули, что эта находка сулит им немалую выгоду. Майкл Гриствуд работал в Палате перераспределения. И он наверняка знал, что придворная партия, поставившая своей целью свергнуть Кромвеля, набирает силу.

– Это известно всем, – кивнул Барак.

– Тогда братья решили предложить греческий огонь кому-нибудь из влиятельных противников Кромвеля и Реформации. Интерес, который король питает к кораблям и оружию, также известен всем. И, несомненно, тот, кто представил бы королю новое мощное оружие, способное уничтожить целый флот, заслужил бы благоволение монарха. Как видно, Гриствуды считали, что будущее принадлежит врагам Реформации, и потому сделали ставку именно на них.

– Да, но к кому они обратились? – Волнение мое передалось Бараку, и теперь щеки его тоже полыхали. – К Марчмаунту? Он ведь человек Норфолка, закоренелого врага графа.

– Возможно. Хотя Майкл, в качестве служащего Палаты перераспределения, мог выйти и на Ричарда Рича. Кромвель, как вы помните, уверен, что Рич замышляет против него заговор. Таким образом, и Рич, и Билкнэп снова оказываются в списке подозреваемых.

– Значит, надо включить туда и леди Онор. Ее тоже никак нельзя считать сторонницей Реформации.

– Хорошо, не буду с вами спорить. Итак, братья Гриствуды обратились к какому-то влиятельному лицу – назовем его пока врагом Кромвеля. Они представили ему сосуд с веществом и формулу и заверили, что в скором времени смогут производить греческий огонь в любых количествах. В помощь им дали Токи и Райта, которым, вероятно, вменялось также в обязанность следить за братьями.

– Все это похоже на правду. Продолжайте.

– В течение полугода Гриствуды пытались самостоятельно получить греческий огонь. Однако усилия их не увенчались успехом. Вещество, находившееся в сосуде, было им совершенно не известно, а формула включала в себя элементы, которыми они не располагали. Я все никак не мог понять, почему древние римляне, которые тоже были знакомы с греческим огнем, не использовали его в качестве оружия. Судя по историческим трудам, византийцы умели производить эту горючую жидкость, а римляне нет. И жители древнего Иерусалима тоже не умели. Думаю, состав греческого огня таков, что нам никогда не получить его.

– Вы хотите сказать, что для производства греческого огня нам не хватает некой важной составляющей? – спросил Барак, глаза которого светились от возбуждения.

– Именно так. Майкл и Сепултус провели множество опытов. Недостающую составляющую они пытались заменить другими веществами, вроде польской огненной воды. Но все их попытки оказались безрезультатными.

– Значит, несмотря на то, что в распоряжении братьев была формула, они остались ни с чем.

– Да. Сами понимаете, Гриствуды были в отчаянии, и их могущественные сообщники тоже. Тяжело упускать из рук возможность, дарующую власть и богатство. Вы помните, Гриствуды с помощью литейщика Лейтона построили аппарат для метания греческого огня. Они опробовали его во дворе литейщика, используя тот небольшой запас, который находился в сосуде. Таким образом, они видели, какой мощью обладает греческий огонь. И конечно, проведя всю зиму в бесплодных усилиях, они были вне себя от досады. К тому же над головой Кромвеля, который способствовал неудачному браку короля, и без их помощи стали сгущаться тучи.

– Значит, вы полагаете, что греческий огонь, который спалил старый корабль в Дептфорде, был тем самым, из монастырского подвала… – Вы снова правы. И после того как Гриствуды пустили его в дело, запас их был почти исчерпан.

– Скорее всего. Наверняка в тот раз они истратили не меньше половины бочонка.

– К началу весны их влиятельный сообщник, тот, кого мы называем врагом Кромвеля, начал терять терпение. Возможно, если бы Гриствуды обратились за помощью к сведущему алхимику, они смогли бы добиться какого-нибудь результата. Но заговорщики боялись выдать свою тайну новым людям. Тогда у них созрел иной план: они решили повернуть к своей выгоде то обстоятельство, что у них осталось лишь небольшое количество греческого огня. О, враги графа на редкость умны и коварны.

– Значит, – нахмурившись, предположил Барак, – Гриствуды отправились к графу и сообщили ему, что сумели получить греческий огонь. А он рассказал об этом королю.

– В точности так все и происходило. Для того чтобы получить аудиенцию у графа, они использовали длинную цепочку: Билкнэп, Марчмаунт, леди Онор. Все это делалось лишь с одной целью – усыпить подозрения графа.

– Насколько я пониманию, никто из посредников не принимал участия в заговоре.

– Возможно, не принимал. Но я в этом далеко не уверен. Не удивлюсь, если соучастниками заговора окажутся все трое.

Барак удивленно присвистнул.

– Итак, Гриствуды показали графу, на что способен греческий огонь, используя то, что осталось в бочонке, да? – уточнил он. – Граф поверил, что этой горючей жидкости у них более чем достаточно и они готовы предоставить греческий огонь в его полное распоряжение. В результате он дал королю обещание, которое невозможно выполнить.

– Сегодня вы на редкость догадливы, Барак. Полагаю, влиятельный сообщник Гриствудов пообещал им хорошо заплатить и дать возможность бежать из Англии. Братья рассчитывали скрыться прежде, чем Кромвель выяснит, что запас греческого огня исчерпан. О завершающей части плана им, разумеется, не сообщали. Меж тем план заговорщиков состоял в том, чтобы убить братьев Гриствудов и представить дело так, будто формула похищена. Они понимали, тут сразу возникнут подозрения, что неизвестный злоумышленник намеревается передать формулу за границу, недругам Англии. Замысел свой они выполнили в точности. И все это произошло уже после того, как рассказ Кромвеля донельзя разжег интерес короля и тот с нетерпением ожидал, когда ему предоставят новое мощное оружие.

– Король и до сих пор рассчитывает, что в четверг ему покажут греческий огонь в действии, – вставил Барак.

– Да. Злополучный литейщик, помогавший братьям Гриствудам, знал слишком много и поплатился за это жизнью. К тому же аппарат для метания огня, скорее всего, хранился во дворе дома Лейтона. Заговорщики должны были забрать этот аппарат.

– Все концы сходятся, – кивнул Барак. – Похоже, вам и правда удалось распутать этот клубок. Но вдруг вы все-таки ошибаетесь?

– Вы же сами видите, благодаря моей теории удалось объяснить все противоречия, которые ставили нас в тупик.

Барак несколько мгновений помолчал, в задумчивости грызя ногти. Я в тревожном ожидании глядел на него, опасаясь, что он отыщет в моих построениях изъян, которого сам я не заметил. Но он кивнул в знак согласия.

– А несчастную Бэтшебу прикончили, потому что опасались, что Майкл Гриствуд был с ней слишком откровенен, – сказал он. – Кстати, он и правда немало выболтал.

– Да, а дом Гриствудов Токи и Райт спалили, используя последние остатки греческого огня. Их хозяева приказали им сделать это, дабы убедить Кромвеля—у них достаточно этого грозного вещества. К тому же пожар послужил убедительным предупреждением. Всякий, кто видел, как дом в мгновение ока вспыхнул от фундамента до крыши, был потрясен этим зрелищем. Если бы по делу о пожаре провели дознание, непременно бы выяснилось, что это был далеко не обычный поджог. Можете себе представить, как принял бы подобное известие король.

Во взгляде Барака, устремленном на меня, мелькнул ужас.

– Но если вы правы, враги графа на этом не остановятся, – выпалил он. – Они непременно устроят при помощи греческого огня еще один пожар. Граф должен немедленно рассказать о заговоре королю.

– Да, конечно. Но король должен убедиться в том, что его тоже пытались обмануть, сделать участником чужой игры. Тогда он обрушит на заговорщиков свой гнев, а Кромвель сумеет обернуть ситуацию к собственной пользе. Но для этого надо выяснить, кто стоит за всей этой авантюрой. Король отнесется к рассказу Кромвеля с большим доверием, если тот назовет имена.

Барак почесал свой стриженый затылок.

– Пока граф может назвать лишь имя Марчмаунта, – заметил он. – Но, возможно, Марчмаунт – всего лишь очередная жертва. У нас нет никаких доказательств того, что он играл в этом деле важную роль.

– Никаких доказательств, – пробормотал я. – И я не представляю, как искать эти доказательства.

Охватившее меня волнение пошло на убыль, и я вновь ощутил свинцовую усталость.

Во взоре Барака, напротив, вспыхнули искры.

– У врагов графа, кем бы они ни были, наверняка сохранилось хотя бы немного греческого огня! – с пылом заявил он. – Я уверен, они не истратили жидкость до последней капли. И если мы найдем их, король отдаст вещество на исследование лучшим алхимикам. А те быстро выяснят, из чего оно состоит.

Подобная мысль не приходила мне в голову, и теперь я должен был признать, что Барак совершенно прав. Скорее всего, заговорщики не истратили весь греческий огонь без остатка. Мне оставалось лишь беззвучно выругаться.

– Удивляюсь, почему никто не думает о том, что греческий огонь несет людям лишь смерть и разрушение? – произнес я с горестным вздохом. – Уж вам-то это и вовсе непростительно, Барак! Вы видели, как страшно это вещество, вы едва не погибли при пожаре! Удивительный вы все-таки человек. Труп убитого ребенка, найденный в колодце, потряс вас до глубины души. А о смертоносном оружии, способном уничтожить тысячи людей, вы говорите едва ли не с восторгом.

Однако слова мои не произвели на Барака ни малейшего впечатления.

– Греческий огонь будут использовать против солдат, а не против детей, – пожал он плечами. – Таков уж их удел – сражаться и отдавать свои жизни за родину.

Барак вперил в меня пристальный взгляд и добавил:

– Если этот огонь нужен милорду, он получит его во что бы то ни стало.

Я счел за благо промолчать. К счастью, Барак был слишком взволнован, чтобы заметить мое недовольство.

– Вы должны как можно скорее написать графу письмо и рассказать обо всех своих догадках, – заявил он. – А я отвезу письмо Грею. – Хорошо, – согласился я после недолгого колебания. – Сегодня уже поздно идти в Линкольнс-Инн. Но завтра с утра мы первым делом отправимся туда и как следует осмотрим контору и жилые комнаты Марчмаунта.

– Если за всей авантюрой и правда стоит Марчмаунт и мы сумеем найти тому доказательства, граф спасен, – сказал Барак и расплылся в счастливой улыбке.

Я молча кивнул.

«Если мы найдем греческий огонь, Кромвель никогда его не получит», – твердо сказал я про себя.

Необходимо сделать все возможное, дабы помешать Бараку передать это грозное вещество своему патрону.

ГЛАВА 41

Несмотря на все пережитые волнения, ночью я спал глубоко и спокойно. Около шести утра я проснулся свежим и бодрым. Впрочем, стоило мне встать с постели, спина сразу напомнила о себе ноющей болью. Меняя повязку на руке, я с удовольствием убедился, что ожог почти зажил. Впервые за много дней я проделал упражнения, которые показал мне Гай, стараясь, однако, не переусердствовать. Наступило восьмое июня; в нашем распоряжении оставалось всего два дня.

Сразу после завтрака мы с Бараком отправились в Линкольнс-Инн, где законники еще только приступали к своим ежедневным занятиям. На скамье, где я когда-то встретил леди Онор, спал студент, сраженный винными парами. Яркий солнечный свет разбудил его, он потянулся и, моргая, уселся на своем жестком ложе. Адвокаты, спешившие мимо с бумагами, награждали бедолагу осуждающими взглядами. Не заходя в мою контору, мы отправились прямо к Марчмаунту.

Оба клерка Марчмаунта пребывали в величайшей тревоге. Один из них с жаром рассказывал зашедшему в контору барристеру подробности дела, на слушание которого Марчмаунт не явился. Другой сосредоточенно копался в бумагах, грудой лежавших на столе. Вдруг, издав приглушенный стон, он бросился в кабинет Марчмаунта, дверь в который была распахнута. Мы с Бараком последовали за ним. Клерк, успевший погрузиться в новую кипу бумаг, на мгновение оторвался от своего занятия и бросил на нас недоуменный взгляд.

– В кабинет барристера доступ посторонним закрыт, – заявил он. – Если вы пришли по одному из дел, находящихся в ведении барристера Марчмаунта, соблаговолите подождать в конторе. Мы должны срочно отыскать важные бумаги.

– Мы здесь по приказу лорда Кромвеля, – отрезал я. – Нам поручено расследовать обстоятельства, связанные с исчезновением барристера Марчмаунта.

Барак предъявил ошарашенному клерку печать. Тот внимательно поглядел на нее и сокрушенно покачал головой:

– Барристер очень рассердится, если узнает, что кто-то заходил в его кабинет. Он хранит здесь свои личные вещи.

Тут клерк наконец нашел нужную бумагу, схватил ее и поспешил прочь. Барак закрыл за ним дверь.

– Что именно мы рассчитываем здесь найти? – осведомился он.

– Сам не знаю. Нам пригодится любая улика. Сначала обыщем кабинет, потом жилые помещения.

– Если Марчмаунт скрылся по своей собственной воле, уж конечно, он не оставил никаких улик, бросающих на него подозрение.

– Пока не будем строить предположений. Поройтесь в этих ящиках, Барак, а я займусь столом.

Я испытывал странное чувство, осматривая владения Марчмаунта. Запертый ящик стола возбудил наши надежды. Но, увы, когда Бараку удалось его открыть, там оказалось всего лишь генеалогическое древо, искусно изображенное на пергаменте. Марчмаунт проследил свою родословную на протяжении двухсот лет. Под именами его предков были выведены их скромные занятия – торговец рыбой, литейщик колоколов и даже крепостной крестьянин. Этого последнего надменный потомок, несомненно, особенно стыдился. Под именем некоего джентльмена, жившего около ста лет назад, красовалась гордая надпись: «Сей доблестный муж происходил из норманнов!»

– Нашел чем гордиться, надутый олух! – расхохотался Барак.

– Да уж. Марчмаунт всегда отличался пустым тщеславием. Увы, здесь нет ничего интересного. Пойдем, посмотрим, может, удастся что-нибудь обнаружить в жилых помещениях.

Но и дальнейшие наши поиски ни к чему не привели. В шкафах и бюро мы обнаружили лишь одежду, деловые бумаги и деньги, которые оставили в неприкосновенности. Мы напустились с расспросами на клерков, но они твердили одно: вчера, явившись в контору, они не застали своего патрона. Бросив все дела, он исчез в неизвестном направлении, не оставив им даже записки. Унылые и раздосадованные, мы спустились во внутренний двор и направились в мою контору.

– Я, честно говоря, рассчитывал, что мы найдем хотя бы какую-нибудь зацепку, – пробормотал Барак.

– Люди, связанные с этим делом, чрезвычайно осмотрительны, – покачал я головой. – И уж конечно, они не будут хранить дома ничего, что может выдать их причастность к греческому огню. Даже Гриствуды держали аппарат для метания огня в Лотбири, во дворе литейщика.

– Однако формула хранилась у них дома. – Да, и вы сами знаете, к чему это привело. Не сомневаюсь, улики следует искать где угодно, только не дома у Марчмаунта.

– Легко сказать – где угодно. Я, например, не представляю, где Марчмаунт мог что-нибудь спрятать.

Я остановился, пораженный внезапной догадкой.

– А что, если он использовал для этой цели какой-нибудь склад?

– Очень может быть, – пожал плечами Барак. – Но складов в Лондоне пропасть. Только на набережной их несколько десятков.

– Одно из дел, которое у меня забрали, касалось продажи склада. Если мне не изменяет память, находился этот склад поблизости от Соляной пристани. Помню, меня очень удивило, что во всех документах явно фигурировали подставные лица. Я еще подумал: «Кому понадобилось держать в тайне настоящее имя владельца склада?»

– Но ведь вы утратили большинство своих дел благодаря проискам Рича. Марчмаунт здесь ни при чем.

Я ничего не ответил и распахнул дверь в свою контору.

Скелли очинивал ножичком перо. Он искоса взглянул на меня.

– Джон, мастер Годфри у себя? – спросил я, не тратя времени на приветствия.

– Нет, сэр. – Скелли грустно покачал головой. – Сегодня он должен вновь предстать перед правлением корпорации.

– Вы не могли бы оказать мне одну важную услугу? Несомненно, вы помните все дела, которых я лишился в последнее время. Будьте добры, составьте для меня список. Имена клиентов и краткое содержание дел.

– Хорошо, сэр.

– Погодите минутку, Джон.

Я внимательно поглядел в покрасневшие глаза Скелли.

– Боюсь, Джон, в последнее время вас подводит зрение.

Я немедленно пожалел о своих словах, потому что в глазах Скелли вспыхнула тревога.

– Нет, что вы, сэр, – пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. – Уверяю вас, я неплохо вижу.

– В скором времени вы сможете видеть еще лучше, – заявил я самым что ни на есть жизнерадостным голосом. – У меня есть друг, аптекарь, который занимается изготовлением очков. Ему необходимы люди, на которых он мог бы испытывать свои стекла. Если вы ему доверитесь, он непременно подберет вам подходящие очки. А так как это нужно для его работы, вы получите их бесплатно.

Лицо Скелли просияло.

– Это было бы замечательно, сэр.

– Значит, договорились. Я поговорю со своим другом. А теперь идите и займитесь списком.

Скелли поспешно вышел прочь.

– А почему вы уверены, что именно на этом складе заговорщики хранят аппарат и остатки греческого огня? – спросил Барак.

– Я ни в чем не уверен. Но мы не должны упускать ни одной возможности. Или, может, у вас есть другие, более разумные предположения? – добавил я, встретившись глазами с его недоверчивым взглядом.

– Откуда ж им взяться, – покачал головой Барак. – Давайте сначала проверим ваше.

– За всю свою практику я впервые сталкиваюсь с тем, что склад покупается через подставных лиц. Несомненно, дело тут нечисто.

Барак подошел к распахнутому окну и выглянул во двор.

– Любопытно, что это там подняли такой гвалт? – пробормотал он. Я присоединился к нему. Во дворе небольшая толпа, состоявшая из законников, клерков и служителей, окружила какого-то студента, довольно тучного белокурого малого с перекошенным от ужаса лицом. Тот что-то рассказывал, усиленно жестикулируя.

– Это наверняка убийство! – донеслись до меня его слова.

Мы с Бараком молча обменялись взглядами и поспешили вниз. Протолкавшись сквозь толпу, я бесцеремонно схватил рассказчика за руку.

– Что случилось? – выпалил я. – Кто убит?

– Не знаю, сэр, – пробормотал студент. – Я отправился в Кони-Гарт, хотел поохотится на кроликов. И там, во фруктовом саду, я нашел ее… человеческую ногу. Да, отрезанную ногу, в сапоге. А земля вокруг была залита кровью.

– Отведите нас туда, – распорядился я. Студент немного поколебался, затем решительно повернулся, вышел со двора и направился в сторону фруктового сада, расположенного к северу от Гейт-хаус-корта. Толпа, похожая на стаю шумливых сорок, следовала за нами.

– Как тебя зовут, парень? – осведомился я.

– Франциск Грегори, к вашим услугам, сэр. Я хотел поймать парочку кроликов на жаркое. Спозаранку явился в сад, а там… такое. Пришлось мне уносить ноги.

Я вгляделся в его лицо. Судя по всему, этот любитель жареных кроликов не отличался ни умом, ни отвагой.

– Успокойся, Франциск, тебе нечего бояться. Но мы обязательно должны взглянуть на твою находку. Дело в том, что пропал человек, и мы разыскиваем его по приказу лорда Кромвеля.

Юный Франциск весьма неохотно повел нас в глубь сада. Там, среди деревьев, на земле, осыпанной белоснежными цветочными лепестками, виднелось нечто ужасное. Я сразу заметил огромное пятно крови, липкой и почерневшей. Толстая ветка на одном из деревьев была отрублена, на стволе виднелась глубокая зарубка.

«След топора, – догадался я, – излюбленного оружия Райта».

Под этим самым деревом и лежал сапог, из которого примерно на дюйм торчала мертвенно-белая нога.

Я сделал несколько шагов по пропитанной кровью земле и наклонился над страшной находкой. Внутренности мои тут же судорожно сжались. Похоже, Райт разделал свою очередную жертву топором, как свинью. Вокруг с жужжанием носился целый рой мух.

– Такой сапог может принадлежать только джентльмену, – заметил Барак.

– Да, – кивнул я.

Заметив на земле что-то еще, я осторожно разгреб почерневшие от крови лепестки кинжалом и тут же в ужасе подался назад. То были пальцы с человеческой руки, отрубленные так же ловко, как и нога. Черные волоски стояли дыбом на восковой коже. На одном из пальцев я увидал кольцо с изумрудом.

– Что вы там нашли? – окликнул меня Барак и подошел поближе.

Я как раз собирался с силами, чтобы поднять палец. Барак опередил меня и сделал это, даже глазом не моргнув.

– Это кольцо Марчмаунта, – вполголоса, так, чтобы не слышал студент, сообщил я.

Франциск, не решившийся вступить на окровавленную землю, переминался с ноги на ногу в стороне.

– Черт, – выдохнул Барак.

– Должно быть, он явился в сад на заранее условленную встречу, и убийцы разделались с ним при помощи топора, – предположил я. – Наверняка это работа Токи и Райта.

– Несомненно. Скорее всего, Марчмаунт попытался спастись бегством. Тогда они метнули топор ему в ногу. А после, истекая кровью, он сражался с ними голыми руками. Бедный Марчмаунт.

– А почему эти ублюдки унесли с собой тело, но оставили здесь… все это?

– Я полагаю, дело было ночью. В темноте они не сумели найти ногу и пальцы.

– А я думал, этот сад охраняется. Думал, законники неустанно пекутся о сохранности своих драгоценных жизней и своих сундуков с золотом.

– Охраняются только здания корпорации и внутренний двор. В сады сторожа даже не заглядывают. Сюда можно легко попасть, перебравшись через стену.

Наклонившись так, чтобы студент не видел, что он делает, Барак стащил с отрубленного пальца кольцо и сунул его в карман, а палец бросил на землю. Мы подошли к Франциску.

– Трудно определить, какого беднягу здесь разделали, парень, – вздохнул я. – Надо поскорее сообщить об этом властям. Идем отсюда.

Студент, не заставив себя упрашивать, припустил прочь. Мы с Бараком неторопливо следовали за ним. Я с удовлетворением вспомнил, что еще вчера послал леди Онор записку, в которой предупреждал ее об опасности и советовал выходить из дома только в сопровождении вооруженных слуг.

– Итак, Марчмаунт был одним из соучастников, который стал мешать главарям заговора. И они приказали Токи и Райту его прикончить, – изрек Барак.

– Судя по всему, так оно и было. Возможно, Марчмаунт боялся, что я посоветую лорду Кромвелю допросить его с пристрастием. Этими опасениями он поделился со своим неведомым патроном, который держит в руках все нити заговора. А тот решил навсегда заткнуть ему рот. Господи боже, но Марчмаунт должен был сознавать, что ходит по острию ножа, – пробормотал я, останавливаясь. – Он же знал, как его патрон расправляется с теми, кто слишком много знает. С братьями Гриствудами, литейщиком, Бэтшебой и ее братом. Марчмаунт был достаточно умен, чтобы сообразить: настала его очередь.

– Возможно, никакого патрона не было, – возразил Барак. – То есть Марчмаунт сам был главарем заговора.

– Что вы хотите сказать?

– Очень может быть, он сам задумал всю авантюру, убрав лишних свидетелей при помощи Токи и Райта. А затем эти двое поняли, что дело становится слишком опасным. Тогда они решили убить Марчмаунта и удрать, захватив с собой остатки греческого огня.

– Не исключено, что вы правы, – кивнул я. – В таком случае нам осталось всего лишь найти Токи и Райта.

– Этот ублюдок Токи далеко не глуп. Он способен смекнуть, какую ценность представляет греческий огонь. Не зря он служил в солдатах. Да и в монастырской школе его кое-чему научили. Он вполне может продать греческий огонь с большой выгодой для себя. Скорее всего, он попытается предложить его какому-нибудь чужестранцу.

– Но где могут скрываться эти негодяи? Куда они спрятали тело Марчмаунта? Где аппарат и формула? Идемте скорее в контору, может, Скелли уже составил список.

Войдя во внутренний двор, мы вновь обнаружили юного Франциска в окружении толпы. Он с жаром рассказывал о нашем героическом походе.

– Думаю, среди ваших собратьев найдется немало смышленых голов, которые свяжут отрубленную ногу с исчезновением Марчмаунта, – заметил Барак. – Никто не сможет доказать, что в саду разделались именно с ним, – возразил я. – Кольцо-то вы забрали.

В толпе мелькнуло побледневшее от ужаса лицо Билкнэпа.

«Похоже, он догадался, чью ногу только что нашли в саду», – подумал я.

Скелли поджидал нас с бумагой в руке.

– Я составил список, сэр.

– Спасибо.

Я положил список на стол, и мы с Бараком принялись разбирать неровные каракули Скелли. Четыре земельные тяжбы, одно ходатайство о пересмотре завещания и дело о покупке склада. Склада под названием «Пеликан», расположенного поблизости от Соляной пристани.

– А что такое «пеликан»? – полюбопытствовал Барак.

– Здоровенная птица, которая водится в Индии. У нее под клювом большой мешок, чтобы прятать рыбу, а также все, что надо скрыть от чужих взглядов, – пояснил я и подошел к окну. – Может, нам стоит попросить Билкнэпа подняться сюда? Барак, сходите, сообщите ему потихоньку, что останки, обнаруженные в саду, несомненно принадлежат Марчмаунту.

Тут в голову мне пришло новое соображение.

– Джон, будьте любезны, добавьте в этот список еще два дела. Любые из тех, что по-прежнему находятся в моем ведении. А потом принесите бумагу мне.

Скелли, который наблюдал за мной, недоуменно открыв рот, кивнул и направился в контору.

Минуту спустя вернулся Барак в сопровождении Билкнэпа, у которого глаза от страха буквально вылезали из орбит.

– Это правда? – выдохнул он. – Барристер Марчмаунт убит? Как только я услышал об этой отрубленной ноге, я сразу подумал…

– Да, Билкнэп, это нога несчастного Марчмаунта. Но пока никто не должен знать о его гибели. От имени лорда Кромвеля я приказываю вам держать эту печальную новость в секрете. Думаю, вы сами понимаете, что угроза нависла над всяким, кто хотя как-то связан с греческим огнем.

– Но я здесь совершенно ни при чем! – взревел Билкнэп, в досаде размахивая руками. – Шардлейк, я тысячу раз вам повторял, что знать не знаю про этот ваш огонь! Да, сэр Ричард пытался оказать на вас давление. Но его интересовало исключительно дело о монастырских владениях, а не этот проклятый огонь! Да, я передал записку, но никакого другого отношения к этой пакости я не имею.

От страха и злости Билкнэп едва не подпрыгивал на месте. Наконец-то я имел случай увидать, как он утратил все свое хладнокровие.

– Надеюсь, вы ничего не рассказали Ричу о греческом огне?

– Зачем? Чтобы настроить против себя графа? Я не так глуп!

Я протянул ему лист бумаги.

– Вот список дел, которых я лишился в последнее время. Вы можете подтвердить, что именно эти клиенты отказались от моих услуг по настоятельной просьбе Рича?

Билкнэп пробежал список глазами и покачал головой:

– Не знаю. Сэр Ричард сказал мне лишь, что вас надо слегка проучить. Он намеревался лишить вас нескольких клиентов. Но о каких именно делах шла речь, я понятия не имею.

Билкнэп помолчал, запустив руку в свою спутанную белокурую шевелюру.

– Послушайте, я в опасности, и мне необходима защита! – выпалил он. – Я вовсе не хочу, чтобы меня разрубили на части, как Марчмаунта! – Неужели не хотите? – саркастически усмехнулся Барак. – Кто бы мог подумать!

– Билкнэп, – спокойно произнес я. – Мне необходимо увидеться с сэром Ричардом Ричем. Я должен показать ему этот список и узнать, каких дел лишился благодаря его проискам. Это для меня чрезвычайно важно. Вы знаете, где сейчас Рич?

– В полдень он намеревался быть в соборе Святого Павла. Насколько мне известно, он хотел послушать проповедь архиепископа Кранмера. На этой неделе архиепископ читает проповеди каждый день, ведь епископ Сэмпсон попал в Тауэр. Думаю, в соборе будет добрая половина королевского совета.

– Превосходно. Барак, мы отправляемся в собор. Рич непременно должен дать мне ответ по поводу этого списка.

Я повернулся к Билкнэпу:

– Благодарю за сообщение. Что касается нависшей над вами угрозы… Думаю, ваши опасения небезосновательны. Так что ближайшие несколько дней вам лучше провести, запершись на замок в своем кабинете. Вместе с сундуком, где вы храните золото.

– Но… я… у меня много срочных дел.

Я равнодушно пожал плечами. Билкнэп прикусил губу, резко повернулся и вышел, хлопнув за собой дверью. Подойдя к окну, я увидел, как он пересекает внутренний двор, беспокойно озираясь по сторонам.

– Я не думаю, что его тоже попытаются убрать, – заметил я, обернувшись к Бараку. – По-моему, он ничего не знает. Как и леди Онор.

– Значит, вы считаете, на сей раз этот шельмец говорил правду? И он действительно не имеет отношения к греческому огню?

– Судя по всему, он не лгал. Однако он здорово перепугался за свою шкуру, если решил просить у нас защиты. Но, повторяю, я уверен, что участь Марчмаунта ему не угрожает. Идемте, Барак. Мы должны увидеться с Ричем и узнать, каким образом он связан со складом «Пеликан».

– А если он заявит, что впервые слышит об этом складе?

– Тогда мы отправимся туда и посмотрим, что там хранится. Может, найдем что-нибудь любопытное.

– А может, застанем там Токи и Райта, – ухмыльнулся Барак. – Сделаем нашим старым друзьям приятный сюрприз.

ГЛАВА 42

Когда мы миновали Флит-стрит и въехали в Сити, я посмотрел на небо и заметил, что весь восточный его край затянут тучами.

– Верно, небеса вновь хотят нас подразнить коротким дождичком, таким, как несколько дней назад, – сказал Барак.

«Да, дождь прошел как раз в тот вечер, когда леди Онор устраивала званый обед», – вспомнил я.

Вернувшись домой за лошадьми, я обнаружил коротенькую записку от леди Онор.

«Благодарю вас за то, что вы так тревожитесь обо мне, – говорилось в записке. – Я последую вашему совету и буду особенно бдительна».

Прочтя эти строки, я улыбнулся и спрятал записку в карман.

Мы ехали по Уорвик-стрит, направляясь к величественному норманнскому собору, который виднелся впереди. На плоской крыше, увенчанной гигантским остроконечным шпилем, двигались крохотные человеческие фигурки. Я знал, что жители Лондона частенько поднимаются на крышу собора, дабы насладиться прекрасным видом. В жаркие летние дни желающих совершить подобное восхождение особенно много. Как и на берегу реки, на крыше ощутимо легкое дуновение ветерка, к тому же удушливые миазмы города не достигают подобной высоты.

– Надеюсь, нам удастся вытянуть из Рича какие-нибудь важные сведения, – произнес Барак. – Осталось всего два дня, а враги графа не теряют времени даром.

– Дело о приобретении склада забрали у меня где-то в конце мая, – припомнил я. – Сразу после того, как Кромвель поручил провести расследование, связанное с греческим огнем. Все документы были почти готовы.

– Но кто мог знать, что вы занимаетесь этим делом?

– Токи и Райт наблюдали за нами с самого первого дня, с того самого момента, как мы отправились к Гриствудам. Наверняка они сообщили своему нанимателю, что я занялся расследованием. К тому же…

– Что?

– Я уже говорил вам, Барак, наш неизвестный противник все время нас опережает. Словно кто-то сообщает ему о каждом нашем шаге. Но кто этот таинственный осведомитель?

– Ваша экономка Джоан Вуд? – с невеселой усмешкой предположил Барак.

– Вряд ли.

– Но кто еще с самого начал знал обо всех наших действиях? – нахмурился Барак. – Только Джозеф.

– Его, как и Джоан, трудно представить в роли пособника злоумышленников. К тому же Джозеф – убежденный сторонник Кромвеля.

– А граф наверняка никому не рассказывал о ходе нашего расследования. Разве что Грею. Но эта старая крыса служит графу дольше, чем Джоан служит вам. И, сами знаете, такого убежденного реформатора, как он, днем с огнем не отыскать. – Возможно, все это – лишь мои домыслы, – покачал я головой и вытер пот со лба: влажный воздух, казалось, лип к коже. – Сегодня я обязательно должен нанести визит Уэнтвортам. Надо сообщить этому благородному семейству о наших жутких находках. Вы пойдете со мной, Барак? Уж конечно, беседа будет не слишком приятной. А может, и опасной.

– Разумеется, пойду, – без промедления откликнулся Барак. – Если только время позволит.

– Я очень признателен вам за вашу помощь, – сказал я, подавив вздох облегчения.

Барак неловко кивнул: моя похвала или благодарность всякий раз приводила его в смущение.

– Если мы найдем Рича, постарайтесь, чтобы он не догадался, что вас интересует именно склад, — перевел он разговор на другую тему.

– Постараюсь. Я ведь не случайно попросил Скелли добавить в список два других дела. Это нужно, чтобы сбить Рича с толку. Спрошу у него, каких именно дел я лишился по его милости, и посмотрю, как он на это отреагирует.

– Рич хитер, как лис. Вряд ли он себя выдаст.

– Я знаю. По части хитрости и изворотливости он даст сто очков вперед любому законнику. Но при этом Рич слишком груб и всякого, кто встанет у него на пути, готов прихлопнуть, как муху.

Я прикусил губу. Для того чтобы вступить в столкновение с Ричардом Ричем, тайным советником короля и, возможно, беспощадным убийцей, требовалось немало смелости.

– А если он убедит вас в том, что не имеет к складу никакого отношения и дело у вас забрали вовсе не по его просьбе?

– Значит, мы будем искать того, кто имеет к этому складу отношение. Так или иначе, сегодня мы тщательно осмотрим это укромное местечко.

«А как мне поступить, если мы обнаружим там греческий огонь и Барак пожелает без промедления доставить его Кромвелю?» – мысленно спросил я себя.

Мы оказались в тени собора. Огромный его шпиль прорезал небо.

– Давайте оставим лошадей в ближайшей харчевне, – предложил я.

Спешившись, мы вошли за ограду собора. Я ожидал увидеть толпу около креста Святого Павла, там, где обычно стояли проповедники. Однако мощенный булыжником двор был пуст. Лишь несколько человек ожидали своей очереди у лестницы, ведущей на крышу, да у дверей собора стояла пара торговцев цветами. Жидкие их букетики, на которые не находилось покупателей, поникли от жары.

– Похоже, мы пришли слишком рано, – обернулся я к Бараку.

– Нет, уже почти двенадцать.

– Скажите, разве архиепископ Кранмер не будет сегодня читать здесь проповедь? – обратился я к проходившему мимо человеку.

– Он проповедует внутри собора, – сообщил прохожий. – Это из-за сегодняшней казни.

И он кивнул на стену за моей спиной. Обернувшись, я увидал на ней временную виселицу. Иногда преступников, запятнавших себя особенно богопротивными пороками, предавали казни в церковных дворах.

– Здесь вздернули грязного содомита, – сказал мой собеседник. – И конечно, архиепископ не должен осквернять свой взор столь пакостным зрелищем.

С этими словами он отошел и присоединился к очереди желающих подняться на крышу. Я бросил взгляд на фигуру, болтавшуюся в петле, и торопливо отвел глаза. То был бедно одетый юноша; никто не снизошел до того, чтобы потянуть его за ноги, и он умирал медленно и мучительно. Побагровевшее лицо его искажала жуткая гримаса. В какой-то момент я ощутил ле-дяное прикосновение смерти, потом, глубоко вздохнув, последовал за Бараком, который уже вошел в двери собора.

Огромный центральный неф с высокими сводчатыми потолками по праву считался одним из величайших чудес Лондона. Обычно здесь было полно деревенских жителей, с изумлением взирающих на подобное великолепие. Карманные воришки и проститутки, притаившись за колоннами, выжидали случая облапошить какого-нибудь простака. Но сегодня неф был почти пуст, лишь в глубине собора, вокруг кафедры, собралась довольно большая толпа. Там, под красочной фреской, изображавшей Страшный суд, которую Кромвель еще не успел уничтожить, стоял человек в белоснежном епископском облачении и черной епитрахили. Барак, взгромоздившись на стул, принялся бесцеремонно рассматривать собравшихся, которые метали в него неодобрительные взгляды.

– Видите Рича? – вполголоса спросил я.

– Пока нет. Попробуй найди кого-нибудь в такой толчее. Скорее всего, он поблизости от кафедры. Идем.

И Барак, не обращая внимания на осуждающий ропот, начал работать локтями, прокладывая себе путь сквозь толпу. Я следовал за ним. Несколько сотен человек явились послушать великого архиепископа, который вместе со своим другом Кромвелем способствовал разрыву Англии с Римом и решительным переменам в церковной жизни королевства.

Наконец мы оказались в первых рядах, среди пышно разодетых купцов и вельмож, которые, вскинув головы, благоговейно внимали проповеднику. Расталкивать столь почтенных людей не решился даже Барак. Поднявшись на цыпочки, он принялся высматривать Рича. Я тем временем с интересом разглядывал архиепископа Кранмера, которого никогда прежде не видел. К немалому своему удивлению, я обнаружил, что архиепископ отнюдь не обладает внушительной наружностью. То был невысокий приземистый человек с удлиненным овальным лицом. Большие карие глаза его, как мне показалось, светились печалью, а вовсе не силой и уверенностью. Перед ним на аналое лежала Библия на английском языке, которую он то и дело любовно поглаживал.

– Божье Слово даровано всем нам, – провозгласил он высоким звенящим голосом. – Каждый из истинных христиан должен иметь доступ к Божьему Слову. Каждый имеет право внимать Ему, читать Его и проникать в Его великую суть. Прибегая к Слову Божьему, добрый христианин не нуждается в посредниках, и латинское бормотание нечестивых священников лишь отдаляет каждого из нас от живительного источника. Как сказано в главе тридцатой Книги Притчей Соломоновых: «Слово Божье исполнено чистоты, и всякого, кто в него верит, оно защитит, подобно щиту…»

Такое мог заявить лишь убежденный сторонник Реформации. Если бы проповедь, как намечалось ранее, читал консервативный епископ Сэмпсон, он, несомненно, особо подчеркнул бы важность смирения как первейшей добродетели христианина. Возможно, упомянул бы он и о необходимости блюсти традиции. Сэмпсон, подобно Кранмеру, слыл непревзойденным знатоком Библии и мог подкрепить любое свое утверждение подходящей цитатой. Я слыхал, что некоторые издатели печатают особые указатели цитат, незаменимые для богословских словопрений. На ум мне вновь пришла Элизабет, корпевшая над Библией столь вдумчиво и терпеливо. Но в конце концов вера этой девушки превратилась в ярость, направленную на Создателя этого жестокого мира.

«Где моя собственная вера, – сокрушенно спрашивал я себя. – Почему я уже не столь крепок в ней, как прежде?» – Вот он, – прошептал мне на ухо Барак.

Он вновь начал протискиваться сквозь толпу, на этот раз без устали рассыпая извинения.

«Надо же, этот невежа может быть любезным, если захочет», – думал я, пробираясь вслед за ним.

У самой кафедры, в окружении слуг, возвышались две фигуры в пышных мантиях. То были Ричард Рич и сэр Томас Одли, лорд-канцлер. Красивое лицо Рича хранило совершенно непроницаемое выражение – невозможно было понять, одобряет ли он проповедь. Проницательный Рич, разумеется, понимал, что в случае падения Кромвеля ближайший сподвижник графа Кранмер, скорее всего, отправится в Тауэр, а то и на костер. Я заметил, как Одли, нагнувшись к уху Рича, отпустил какое-то замечание, сопровождаемое саркастической улыбкой. Однако Рич ответил лишь безучастным кивком.

Барак извлек из кармана печать графа и вручил ее мне.

– Вот, возьмите. Это поможет вам пробраться к Ричу, а то слуги не пустят.

Я молча кивнул. Сердце мое бешено колотилось, и, прежде чем приблизиться к двум королевским советникам, я призвал на помощь все свое самообладание. Стоило мне сделать несколько шагов по направлению к вельможам, как один из слуг обернулся и сжал рукоять меча. Я показал ему печать и произнес непререкаемым тоном:

– Мне необходимо срочно поговорить с сэром Ричардом. Я выполняю поручение лорда Кромвеля.

Рич уже заметил меня. По непроницаемому лицу его на мгновение пробежала тень, затем он растянул губы в сардонической усмешке и подошел ко мне.

– Неужели это снова вы, брат Шардлейк? Господи боже, вы, видно, задались целью не давать мне покоя. Я полагал, что, поговорив с графом, отделаюсь наконец от ваших преследований.

– Сожалею, сэр Ричард, но я вынужден обсудить с вами еще один вопрос. Он также затрагивает интересы графа.

– И какой же это вопрос? – осведомился он, с любопытством взглянув на меня.

– Не могли бы мы отойти в более уединенное место?

Рич подобрал полы своей мантии и, сделав слугам знак оставаться на месте, двинулся сквозь толпу к дальней стене собора, до которой не долетал голос проповедника. Я шел за ним по пятам, а на почтительном расстоянии за мной следовал Барак.

– Так какой же вопрос вы хотите со мной обсудить? – повторил Рич, остановившись.

Я вытащил из кармана мантии список.

– Мне хотелось бы узнать, сэр Ричард, каких именно дел я лишился вследствие того, что вы убедили моих клиентов избрать другого адвоката.

Рич вперил в меня взгляд ледяных серых глаз, лишенных даже малейшего проблеска чувства.

– Вы сказали, что вас привели ко мне интересы графа. Не вижу, какое граф имеет к этому отношение.

– Могу лишь сказать, что интересы графа связаны с одним из этих дел.

– С каким именно? – настаивал Рич.

– Этого я не имею права вам сообщить. Тонкие губы Рича угрожающе сжались.

– Вы еще поплатитесь за свою дерзость, Шардлейк, – едва слышно прошипел он и взял у меня бумагу.

– Я избавил вас от хлопот по первому, второму, четвертому и пятому делу, – заявил он, пробежав список глазами. – Третьего, шестого и седьмого вы лишились по неизвестным мне причинам.

Дело о продаже склада значилось в списке под третьим номером. Я не сводил глаз с Рича, но в лицеего не дрогнула ни единая черточка. Несомненно, если бы со складом «Пеликан» были связаны его тайные замыслы, он хоть как-то обнаружил бы свое волнение. Рич протянул мне список.

– Надеюсь, это все.

– Да. Благодарю вас, сэр Ричард.

– Богом клянусь, вы готовы прожечь меня взглядом насквозь, брат Шардлейк, – насмешливо протянул Рич. – А теперь, с вашего позволения, я хотел бы дослушать проповедь епископа.

Даже не удостоив меня кивком на прощание, он повернулся и скрылся в толпе. Ко мне торопливо приблизился Барак.

– Что сказал Рич?

– Сказал, что не имеет отношения к делу о продаже склада.

– И вы ему поверили?

– Он даже глазом не моргнул, когда читал список. Но, конечно, нельзя забывать, что этот человек на редкость изворотлив и умеет прятать свои истинные чувства. Не знаю, можно ли ему верить. Не знаю, – повторил я в полной растерянности.

Барак, казалось, меня не слышал. Взгляд его был устремлен в глубь собора. Потом он повернулся ко мне и прошептал одними губами:

– Здесь Райт. Прячется за колоннами, наблюдает за нами. По-моему, он не догадался, что я его заметил.

Я невольно прижался к стене.

– Зачем его сюда принесло?

– Кто его знает, – пожал плечами Барак. – Наверное, хозяин приказал ему наконец от нас избавиться.

– А может, он пришел сюда вместе с Ричем. Кстати, Токи вы нигде не видите?

– Нет.

Лицо Барака приняло сосредоточенное выражение.

– Надо попытаться схватить негодяя. Мы не должны упускать такую возможность. Кинжал у вас с собой?

– Как всегда, – ответил я, положив руку на рукоять.

– Вы мне поможете?

Я кивнул, хотя сердце мое болезненно сжалось при мысли о предстоящем столкновении с этим безжалостным извергом. Всего несколько часов назад он разрубил на части Марчмаунта. Я делал над собой отчаянные усилия, чтобы не глядеть в ту сторону, где притаился Райт.

– Он вооружен?

– Да, на поясе у него меч. Думаю, метать топор в соборе Святого Павла даже этот ублюдок не решится.

Барак говорил быстро, но спокойно, на лице у него играла довольная улыбка.

– Пройдем в дальний конец нефа, словно не замечаем его. Когда приблизимся к колонне, я быстро повернусь и наброшусь на него. А вы тем временем зайдете со спины и нанесете ему удар кинжалом. Способны вы на это? – спросил Барак, испытующе посмотрев на меня.

Я вновь кивнул. С самым невозмутимым видом мы двинулись по нефу. Из глубины собора доносился голос Кранмера, который то возвышался, то падал едва ли не до шепота.

Когда мы поравнялись с колонной, за которой прятался Райт, Барак стремительно, как дикая кошка, отскочил в сторону и выхватил меч. До меня донеслось лязганье металла. Застать Райта врасплох не удалось: он тоже держал свой меч наготове. Наверняка он выжидал здесь удобного момента, чтобы прикончить нас обоих.

Обежав вокруг колонны, я увидел, как Барак и Райт, скрестив мечи, теснят друг друга. Несмотря насвое дородное сложение, Райт отличался проворством и ловкостью. Люди в испуге прижались к стенам, какая-то женщина пронзительно визжала.

Я вытащил из ножен кинжал. Райт не смотрел в мою сторону. Мне надо было пронзить злодею руку или ногу, лишив его возможности двигаться. Никогда прежде мне не доводилось вонзать кинжал в человеческую плоть, но сейчас страх мой исчез. Я ощущал, что каждая жилка натянулась от напряжения, но сознание оставалось холодным и ясным. Стоило мне сделать шаг вперед, Райт услышал это и, отбив удар Барака, повернулся ко мне. На лице его застыло то самое выражение животной свирепости, которое я уже видел в бывшем монастыре; но тогда Райт предвкушал очередное убийство, а теперь думал лишь о том, как спасти свою шкуру.

Он сделал резкий скачок в сторону и стремглав побежал по нефу. Разноцветные отблески солнца, льющегося сквозь витражные стекла, играли на лезвии его меча.

– Черт! – возопил Барак. – Бежим за ним!

Он бросился в погоню, а я прилагал отчаянные усилия, чтобы не отставать. Выскочив из собора, Райт на несколько мгновений замешкался: на пути у него оказалось какое-то многочисленное семейство, которое направлялось к дверям, ведущим на крышу собора.

Сообразив, что, пока он будет проталкиваться в толпе, Барак нагонит его и нанесет удар, Райт повернулся и бросился к дверям на лестницу. Оттолкнув пожилую пару, собиравшуюся начать восхождение, он бросился вверх по ступеням. Барак буквально наступал ему на пятки. Я, путаясь в полах мантии, бежал за ними. Я так запыхался, что едва не терял сознание. Во рту у меня пересохло, как на пожаре; мне даже казалось, что я чувствую запах дыма. Наконец перед глазами у меня мелькнул голубой прямоугольник неба – то была распахнутая дверь на крышу.

Собрав все свои силы, я преодолел оставшиеся ступеньки. Ветер, который здесь, на высоте, оказался довольно сильным и прохладным, ударил в мое разгоряченное лицо. Передо мной расстилалась широкая плоская крыша. Высоченный деревянный шпиль на пять сотен футов вздымался в небо. Бросив взгляд через парапет, я увидел весь город, как на ладони; река извивалась, подобно змее. Серые тучи теперь проносились прямо над моей головой. Испуганные зеваки, столпившись у парапета, бросали на Барака полные ужаса взгляды. Тот, держа наготове меч, наступал на Райта, который ожидал встречи с противником, прижавшись спиной к шпилю. Бесспорно, Райт был намного сильнее, однако Барак – моложе и проворнее. Вытащив кинжал, я встал у двери на лестницу, преградив Райту путь к отступлению. Несколько зевак, оказавшись за моей спиной, опрометью бросились вниз.

На губах Барака играла презрительная ухмылка. Он насмешливо поманил Райта рукой.

– Лучше не дергайся, жирный кабан. Твоя песенка спета. Зря ты на этот раз оставил дома своего рябого дружка Токи. Давай, бросай свой меч. Мы вовсе не собираемся тебя убивать. Проводим к лорду Кромвелю, и он расспросит тебя кой о чем. Если ты поведешь себя разумно и не будешь запираться, граф отпустит тебя восвояси. Да еще и денег даст.

– Даст он денег, как же! – прорычал Райт. – Ваш Кромвель наверняка прикажет меня прикончить.

Испуганный взгляд его перебегал с меня на Барака; я догадался, что он прикидывает, удастся ли ему отбросить меня прочь от двери. Внутренности мои сжались, но я мысленно пообещал себе, что остановлю злодея любой ценой. Рука моя судорожно стиснула рукоять кинжала. Райт, как видно, понял, что живым я его не выпущу. На лице его мелькнуло затравленное выражение.

– Ну, не рыпайся, – подал голос Барак. – Будь умницей. Если ты не станешь валять дурака в гостях у лорда Кромвеля, может, избежишь знакомства с дыбой.

Неожиданно Райт отскочил от шпиля; благодаря этому внезапному маневру он оказался у самого края крыши, в нескольких футах и от меня, и от Барака. Барак метнулся за ним, я последовал его примеру. Вдвоем мы прижали Райта к парапету. Райт бросил взгляд через плечо, словно оценивая головокружительную высоту, отделявшую его от земли, облизал пересохшие губы и судорожно сглотнул. Потом мы услышали его голос – хриплый и дрожащий от страха.

– Когда-то давно я поклялся, что ни за что не позволю вздернуть себя на виселице! И сегодня, увидав парня, которого повесили у самой церкви, я вспомнил свою клятву!

– Что ты там бормочешь, приятель? – переспросил Барак, размахивая мечом в воздухе.

Я прежде Барака догадался о намерении нашего противника и вцепился ему в руку. Но он вырвался и легко вскочил на парапет. Думаю, Райт спрыгнул бы в любом случае, но подобная решимость ему не понадобилась. Оказавшись на парапете, он тут же потерял равновесие. Не успев даже крикнуть, он полетел вниз. Преодолев за несколько мгновений расстояние в сотню футов, он ударился о землю. Перегнувшись через парапет, мы с Бараком увидели, что он распростерся на мощенном булыжником дворе. Лицо его сверху казалось белым пятном, а вокруг головы медленно расплывалась лужа крови.

ГЛАВА 43

арак потянул меня за рукав к двери на лестницу; мы сбежали по ступеням, едва не ломая ноги. У дверей собора люди, ставшие свидетелями столкновения на крыше и уже успевшие спуститься вниз, что-то возбужденно рассказывали сторожам собора. Какая-то женщина истошно вопила, что два злоумышленника столкнули человека с крыши. Сторожа просили собравшихся успокоиться и не шуметь, дабы не мешать проповеди архиепископа. Нам удалось проскользнуть мимо незамеченными.

Барак, увлекая меня за собой, двинулся по узкому пустынному переулку. Дойдя до Голдсмит-холла, он остановился и прислонился к стене свечной лавки. Я, не обращая внимания на круглолицего юнца, который стоял в дверях лавки и выкрикивал: «Сальные свечи, фартинг за дюжину!», тоже привалился к стене, хватая ртом воздух.

– Снимите мантию! – выдохнул Барак. – Скорее всего, они будут искать человека в одежде адвоката.

Я послушно снял мантию, свернул ее и сунул под мышку. Барак одернул камзол и огляделся по сторонам. Юнец в дверях лавки даже не глядел в нашу сторону; он по-прежнему призывал прохожих покупать товар своего хозяина да время от времени откидывал со лба прядь жирных волос.

– Идем, – скомандовал Барак. – Наверняка уже поднялась суматоха. Уж конечно, епископ Боннер придет в ярость. Еще бы, устроить вооруженную схватку в соборе, да еще во время проповеди архиепископа – это не шутка.

– Да, и свидетелями этой схватки стало множество зевак. Так что найти нас не составит труда. Полагаю, в этом городе не так много горбатых адвокатов. Как, впрочем, и стриженных наголо молодых джентльменов. Возьмите-ка это.

Я протянул Бараку шляпу: свою он потерял во время погони. Он нахлобучил ее на голову.

– Спасибо. Печать графа, разумеется, выручит нас из любой переделки. Да только нам ни к чему тратить время на объяснения с тупоголовыми констеблями.

Я вытер пот со лба. Над крышами домов возвышалось здание Гилдхолла. Неужели всего две недели назад я выступал там в качестве почтенного арбитра? Это было еще до того, как Джозеф подошел ко мне и попросил защищать Элизабет. До того, как лорд Кромвель втянул меня в это кошмарное, чреватое столькими опасностями дело.

– Куда теперь? – устало осведомился я. – На склад?

– Да, пора посмотреть, что за товар хранится на этом загадочном складе, – кивнул Барак. – Господи боже, ну и взмокли же вы, – добавил он, взглянув на меня.

– Я не привык к дракам и погоням, Барак, – вздохнул я. – А в такую жару подобные развлечения особенно утомительны.

Я посмотрел на небо. Тучи, которые с каждым мгновением становились все более темными и тяжелыми, затянули его почти полностью.

– Пойдем окольными путями, иначе нас сцапают, – распорядился Барак.

Мы долго кружили по узким улочкам, проталкиваясь между прохожими и всадниками, перепрыгивая через вонючие канавы и огибая мусорные кучи. Для того чтобы попасть на берег реки, нам пришлось пересечь Чипсайд. Когда мы пробирались по южной его стороне, кто-то окликнул меня по имени. Я вздрогнул, ожидая встречи с констеблем, однако то был всего лишь олдермен Джефсон, мой давний знакомый. Он направлялся прямиком к нам, а за ним шел слуга. Я торопливо поклонился.

– Добрый день, мастер Шардлейк. Мне нужно с вами поговорить.

Серьезное выражение лица олдермена не предвещало ничего хорошего. Я мысленно выругался. Если слухи о происшествии в соборе уже дошли до Джефсона, он мог позвать констебля или даже приказать прохожим задержать нас. Перспектива уличной драки отнюдь не казалась мне заманчивой. Барак, как видно, разделял мои опасения. Рука его потянулась к рукояти меча.

– Я уполномочен передать вам, сэр, что Городской совет чрезвычайно вам благодарен…

– За что?

– За то, что вы приказали сохранить те старые камни, что нашли в Лудгейте. Представьте себе, они действительно являлись частью древней синагоги. Подобные древнееврейские письмена имеют огромную историческую ценность. Во всем Лондоне не найдется другого такого образца.

Я едва сдержал вздох облегчения.

– Я счастлив, что оказался полезным Городскому совету, сэр. Но сейчас у меня срочные дела и…

– Мы обязательно выставим эти камни на всеобщее обозрение в Гилдхолле, – перебил меня олдермен. – Да, теперь с евреями, слава богу, покончено навсегда. Но эти камни – часть истории Лондона, и с ними следует обращаться бережно.

– Да, разумеется. Благодарю вас, мастер Джефсон, и прошу меня извинить.

Поклонившись на прощание, я повернулся и бросился прочь, не дав олдермену и рта раскрыть.

– Старый болван, – процедил Барак, когда мы отошли на достаточное расстояние. – Я хотел залепить ему хорошую затрещину. Чтобы знал, что с евреями еще не совсем покончено.

– Рад, что вы удержались от этого желания. Барак указал на человека, продававшего эль из бочонка.

– Я умираю от жажды.

Я тоже отчаянно хотел пить, и мы жадно осушили по пол пинты эля. Оторвавшись от деревянной кружки, я окинул взглядом улицу, ведущую к реке. В какое-то мгновение я ощутил на себе чей-то взгляд, однако в потной, озабоченно снующей толпе не мелькнуло ни одного знакомого лица.

Соляная пристань представляла собой широкий трехсторонний причал, предназначенный для разгрузки небольших судов. Целая улица складов тянулась по одной ее стороне до самого Куинхита. Мы двинулись вдоль пристани, где с двух морских судов матросы сгружали апельсины, и принялись высматривать склад под названием «Пеликан».

Склад оказался последним; то было внушительных размеров четырехэтажное здание, построенное из красного кирпича. На одной из стен красовалась поблекшая вывеска, изображавшая птицу с огромным мешком под клювом. Окна защищали от воров толстые решетки и ставни, на дверях висел надежный замок. Хотя в ближайших складах кипела жизнь, здесь, судя по всему, не было ни души.

Одна из стен выходила прямо на реку. Я остановился, глядя на мутную коричневую воду. Был час отлива, и вода отступила, обнажив покрытую зеленоватой слизью нижнюю часть стены. Вглядевшись, я заметил на уровне первого этажа открытый люк, из которого торчала лебедка. Вероятно, люк использовали для того, чтобы поднимать товары с лодок. С лебедки свисала длинная веревка, которой играл прохладный ветер, налетавший с реки.

– Никаких признаков жизни, – сообщил Барак, подходя ко мне. – Я стучал в дверь, но безрезультатно. И знаете, судя по гулкому эху, этот склад совершенно пуст. Ну что, попытаться взломать замок?

Я кивнул. Барак извлек из кармана небольшой металлический инструмент и принялся возиться с замком. Справиться с ним оказалось куда труднее, чем с тем, что висел на крышке колодца в саду Уэнтвортов. Пока Барак пыхтел над замком, я обеспокоенно озирался по сторонам. К счастью, матросы, разгружавшие корабли, не обращали на нас ни малейшего внимания.

– Надеюсь, на сей раз эти ублюдки не успели нас опередить, – пробормотал Барак. – Знай они только, что мы направляемся на склад, наверняка попытались бы перепрятать аппарат и остатки греческого огня.

– Из наших врагов остался в живых только Токи, – заметил я и про себя подумал, что даже в одиночку этот мерзавец представляет собой немалую опасность.

Наконец замок звякнул и упал на землю.

– Готово! – воскликнул Барак. – Сейчас мы увидим, есть ли здесь что-нибудь интересное.

Дверь растворилась бесшумно, так как петли были щедро смазаны жиром. Закрывая дверь, Барак громко хлопнул. Как видно, он ничуть не опасался, что в темноте притаился неведомый противник. Гулкое эхо многократно усилило звук. Просторное помещение склада тонуло в полумраке: свет проникал сюда лишь через единственное окно, расположенное под самой крышей. Склад был широк, как церковный неф, и, насколько я мог судить, совершенно пуст. В воздухе стоял запах плесени, на каменном полу мне удалось разглядеть крошечные завитки стружки. Вытащив из ножен меч, Барак двинулся вглубь. Я шел за ним.

– Пусто, как в желудке у нищего, – пробурчал Барак.

Я бросил взгляд в дальний конец склада. Деревянная лестница вела на верхний этаж, который представлял собой дощатый настил, тянувшийся вдоль стен. Единственная дверь, расположенная у самой лестницы, была плотно закрыта.

– Там наверняка контора, – предположил я.

– Ну что, посмотрим, что в этой конторе?

Я кивнул. Сердце мое готово было выскочить из груди. Ступени шаткой лестницы жалобно скрипели под нашими ногами. Я не сводил глаз с двери, опасаясь, что оттуда может выскочить Токи. Рука моя сжимала рукоять кинжала, а Барак держал наготове меч. Однако наверх мы поднялись без всяких приключений. На дверях конторы тоже висел внушительных размеров замок. В помещении потемнело, и, выглянув из окна, я увидал, что небо сплошь затянуто свинцовыми грозовыми тучами. Вдалеке раздавались слабые раскаты грома.

Барак склонился над замком. Я закашлялся, и стружка на полу тут же пришла в движение. Все здесь выглядело так, словно склад не использовали много месяцев. В дальнем углу на деревянном настиле высилась кипа заплесневелой ткани. Барак довольно хмыкнул: ему удалось справиться с замком. Отступив назад, он рывком распахнул дверь.

Комната была совершенно пуста; всю ее обстановку составляла задняя часть лебедки, прикрепленная к полу болтами. В люке виднелся кусок темного предгрозового неба. Тут я заметил дверь, как видно, ведущую в соседнее помещение. Я указал на нее Бараку, тот распахнул дверь и удивленно присвистнул.

Посреди комнаты стоял стол, на нем – кувшин с пивом, три тарелки, незажженная сальная свеча и каравай хлеба. Еще одна кипа ткани, придвинутая к столу, служила сиденьем. Мы переступили через порог.

– Кто-то был здесь совсем недавно, – прошептал я.

Тут Барак увидел нечто, стоявшее у дальней стены, и в изумлении подался назад. То было сооружение весьма замысловатого вида – длинная металлическая трубка с фитилем на конце, насос и железный треножник, припаянные к огромному баку.

– Посмотрите только, – выдохнул мой помощник. – Вот он, аппарат для метания греческого огня.

Рядом с этим уродливым приспособлением я заметил узкую фарфоровую вазу высотой примерно в два фута. Такие обычно выставляют во внутренних дворах домов, выращивая в них цветы. Совсем недавно подобные вазы я видел в Стеклянном доме. Я подошел и осторожно снял с сосуда крышку. Внутри находилась темная вязкая жидкость. В ноздри мне ударил отвратительный запах греческого огня, и волосы у меня на затылке встали дыбом.

Барак, подойдя ко мне, тоже не сводил глаз с содержимого вазы. Окунув палец в жидкость, он поднес его к носу.

– Наконец-то мы его нашли! – пробормотал он. – Господи боже, наконец-то мы его нашли!

Лицо его сияло, он в волнении размахивал руками.

– Возможно, это все, что у них осталось, – заметил я. – Такого количества жидкости едва хватит, чтобы покрыть дно бака.

– Я знаю.

Барак понюхал свой палец, помахал им в воздухе и с наслаждением понюхал вновь, словно отвратительный запах казался ему изысканным ароматом.

– И все же здесь достаточно вещества, чтобы показать королю, как действует греческий огонь, – заявил он. – И алхимикам будет что исследовать. Господи, мы спасли графа…

Тут за нашими спинами раздался смех, громкий и торжествующий. На мгновение мы оба замерли, потом медленно повернулись. В дверях стоял Токи. На изборожденном оспинами лице играла издевательская ухмылка. С ним было двое товарищей – приземистый коротышка с клочковатой бородой и молодой парень, не такого злодейского вида, как остальные. Его я, несомненно, видел где-то раньше. Все трое сжимали в руках мечи.

– Ну-ка, лысый, бросай меч, – рявкнул Токи. – Видишь сам, с нами тебе не справиться.

Барак минуту поколебался и выпустил рукоять меча, который с лязгом упал на пол.

– Ох, голубчики, долго мы вас ждали, – по-прежнему ухмыляясь, приговаривал Токи. – Видит Бог, прикончить вас оказалось не так просто. Ну да теперь вы попались в ловушку, пташки вы мои дорогие.

Он кивнул в сторону своего молодого сообщника.

– Мастер Джексон видел, как вы пили пиво на Поттер-лейн. Он живо примчался сюда и предупредил нас. Мы заперли дверь на замок, чтобы вы подумали, что на складе никого нет. А когда вы сорвали замок, мы вошли вслед за вами, красавцы вы мои.

Кошачьи глаза мерзавца светились от удовольствия.

– Мы знали, зачем вы сюда явились. Вам так хотелось найти темный огонь, что вы позабыли об осторожности. Даже не слышали, как мы за вами крадемся.

– Темный огонь, – повторил я. – Значит, вам известно древнее название.

– Да, и это название нравится нам куда больше, чем греческий огонь. Потому что сейчас этот огонь стал английским. И от него будет жарко всем врагам нашего королевства. А нам он принесет немало золота.

Улыбка Токи стала еще шире и радостнее. Я подумал о том, знает ли он о смерти своего закадычного приятеля Райта. Барак говорил, что они были неразлучны в течение многих лет. Впрочем, скорее всего, печальная участь Райта ничуть не расстроила его сообщника. Токи расхохотался хриплым самодовольным смехом и кивнул своим товарищам.

– Cadit quaesto8. Слыхал, законник, я тоже знаю латынь.

– Слыхал. В этом нет ничего удивительного, раз ты был послушником.

– О, ты и это знаешь? Да, я был послушником. И ушел из монастыря, когда два похотливых монаха решили со мной побаловаться. Веришь ли, в юности я был очень недурен собой. Пришлось прикончить обоих, – добавил он с безмятежной улыбкой.

Барак молча покусывал губу. Я отступил назад и указал на фарфоровую вазу.

– Это все, что у вас осталось, так ведь? – торопливо спросил я, понимая, что от моих слов зависит сейчас моя собственная жизнь и жизнь моего помощника. – И вы не знаете, как получить темный огонь. Пробовали, но все ваши попытки закончились неудачей. Содержимое бочонка, который нашли в монастыре Святого Варфоломея, вы почти израсходовали. Нам известно, что главная ваша цель – опорочить лорда Кромвеля перед королем. И графу это известно тоже.

Кошачьи глаза Токи недоверчиво прищурились.

– Тогда почему вас здесь только двое? Почему ваш Кромвель не послал сюда вооруженных стражников?

– Мы не знали, где вы прячете греческий огонь. И вовсе не были уверены, что найдем его здесь. Пришли сюда, чтобы проверить свою догадку. Но вскоре . здесь будут люди графа. Так что вам лучше не усугублять своей вины. Единственный разумный выход, который у вас остался, – вверить себя милосердию лорда Кромвеля.

– О черт, – пробормотал бородатый коротышка. Токи метнул в него исполненный ярости взгляд.

Впрочем, на него самого мои слова явно произвели впечатление. Он более не ухмылялся, а, сдвинув брови, смотрел то на меня, то на Барака.

– Ты знаешь людей, которые нас наняли? – спросил он, проведя рукой по своему рябому лицу.

– Конечно. Тот, кто вас нанял, скоро окажется в Тауэре, – уверенно заявил я.

«Значит, за этой авантюрой стоит не Марчмаунт, – отметил я про себя. – И, судя по всему, у заговора несколько главарей».

– Назови их имена, – приказал Токи. Медлить с ответом было нельзя.

– Ричард Рич, – произнес я.

Лицо Токи вновь расплылось в ухмылке.

– Ха. Скажи еще, Папа Римский. Задницей клянусь, все это блеф.

– Убей их, – раздался дрожащий голос молодого Джексона. – Прикончи их, пока есть время.

– Обойдусь без твоих советов, молокосос! – рявкнул Токи. – Наши хозяева хотят с ними поговорить. Узнать, много ли эти голубчики сумели вынюхать. А потом они сами решат, как с ними поступить.

– Что, мы пока оставим в живых обоих? – спросил Джексон.

Речь его выдавала деревенское происхождение. Впрочем, чувствовалось, что он старается говорить как можно правильнее. Так обычно говорят слуги богатых господ. Я не сомневался, что где-то видел этого парня, но никак не мог вспомнить, где именно.

– А как же иначе. Хозяевам будет любопытно побеседовать с обоими. Свяжите-ка их хорошенько, – распорядился Токи, указав на валявшийся в углу моток веревки. – Так, как мы связывали литейщика.

Негодяи заломили нам руки за спины. Я ощутил, как запястья мои стягивает влажная шершавая веревка. Потом нас оттащили в дальний угол комнаты и грубо бросили на дощатый пол.

– А теперь иди, Джексон, – бросил Токи. – Да поживее.

Бросив на нас тревожный взгляд, парень вышел из комнаты. До меня донеслись его шаги, гулко отдававшиеся в пустом помещении. Токи уселся на кипу ткани и устремил на нас задумчивый взгляд. Бородатый коротышка, устроившись прямо на столе, принялся пожирать хлеб, запивая его пивом. Желтые зубы, похожие на зубы крысы, поблескивали в полумраке.

– Вот уж не подумал бы, что парочка таких придурков доставит нам столько хлопот, – изрек он, взглянув в нашу сторону. – Пришлось попотеть, гоняясь за ними, да, Токи?

В ответ тот пробурчал что-то нечленораздельное. Настроение его явно ухудшилось.

– Кстати, любезный, вы не представились, – усмехнулся Барак. – С мастером Токи мы хорошо знакомы, а вас видим в первый раз.

– Джед Флетчер, из Эссекса, к вашим услугам. Старый друг мастера Токи. – Коротышка отвесил нам насмешливый поклон и вновь повернулся к Токи. – Может, зажжем свечи? А то тут темно, хоть глаз коли.

Раскаты грома становились все более оглушительными. Гроза должна была разразиться с минуты на минуту.

– Нет, – покачал головой Токи и указал на вазу с греческим огнем. – Ты сам знаешь, поблизости от этой штуковины огня лучше не зажигать.

– Может, вы удовлетворите наше любопытство и скажете, кто они, ваши таинственные хозяева? – спросил я. – Ты их хорошо знаешь, горбун, – усмехнулся Токи. – Тебе ведь доводилось обедать с аристократами.

Я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. Единственной представительницей аристократического сословия, которую я знал, была леди Онор. Внезапно я вспомнил, где видел молодого парня, пытавшегося избавиться от деревенского произношения. Он прислуживал на званом вечере леди Онор.

– Стеклянный дом, – прошептал я.

В темноте я не мог различить выражения лица Токи.

– Вскоре ты будешь иметь честь побеседовать с нашими хозяевами, горбун, – процедил он. – Имей терпение.

Он взял со стола ломоть хлеба и принялся жевать. На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Потом откуда-то донесся тихий шорох. Поначалу я не мог понять, что это такое. Но вскоре с потолка закапало, и я догадался, что пошел дождь. Оглушительные раскаты грома теперь раздавались прямо над нашими головами.

– Гляди-ка, гроза, – заметил Флетчер.

– Да, – кинул Токи, – чертовски темно. Видно, все-таки придется зажечь свечу. Только поставь ее на дальний конец стола.

Флетчер укрепил на тарелке свечу, и комнату залил неровный желтый свет. Оба негодяя вновь погрузились в молчание.

– Послушайте, – подал голос Барак. – Вы знаете, мы работаем на лорда Кромвеля. Если вы нас убьете, вам это с рук не сойдет. Вас непременно поймают и вздернут.

– Плевать я хотел на этого сына трактирщика, – издевательски ухмыльнулся Токи. – Его песенка спета.

– Вот тут ты ошибаешься, приятель. Лорд Кромвель сумеет дать отпор всем своим врагам. И если вы нас отпустите, он вас щедро наградит. А иначе пинайте на себя.

– Дело зашло слишком далеко, лысый. – Токи пристально взглянул на Барака, в глазах его плясали отблески свечи. – И не пытайся меня запугать. Я не из пугливых.

– Твой товарищ Райт тоже был не из пугливых, – заметил Барак. – Однако сегодня утром он так перетрусил, что с испугу расстался с жизнью. Решил соскочить с крыши собора Святого Павла, да неудачно приземлился.

– Что? – Токи подался вперед.

– Что слышал. Тебе лучше внять разумному совету. Иначе составишь своему приятелю компанию на том свете.

– Вы убили Сэма!

В хриплом голосе Токи послышалась неподдельная боль.

– Вы убили Сэма, мерзавцы!

Флетчер с сочувствием смотрел на своего товарища. Я понял, что Барак совершил роковую ошибку. Токи привстал, потом вновь рухнул на кипу ткани.

– Богом клянусь, гады, вы об этом пожалеете, – проскрежетал он. – Вы оба будете умирать медленно, очень медленно. Узнаете, какие штуки я умею вытворять вот этим ножом…

Полыхающий ненавистью взгляд его заставил меня содрогнуться.

Барак подался назад, прижавшись ко мне. Он не сводил глаз с Токи, однако я ощутил, как связанные его руки прикасаются к моему поясу, и понял, что он пытается вытащить мой кинжал. Злодеи и думать не думали, что убогий горбун тоже имеет при себе оружие. Не глядя на Барака, я незаметно повернулся, стараясь облегчить ему задачу. Через несколько мгновений Барак извлек кинжал из ножен. Токи замер, уронив голову на руки. Я ошибался, полагая, что ему плевать на Райта. Утрата старого товарища оказалась для него тяжким ударом. Взгляд Флетчера, устремленный на сообщника, был полон откровенного беспокойства.

Барак принялся украдкой перерезать веревку, стягивающую мои руки. Но тут Флетчер поднялся и открыл дверь. Мы оба замерли. Взглянув в люк, я увидел, как с неба низвергаются потоки дождя, тысячи крошечных водоворотов взбудоражили поверхность реки. Флетчер закрыл дверь и вернулся на свое место. Токи поднял голову. Лицо его покрывала страшная бледность, а оспины казались еще более глубокими и уродливыми в неровном свете свечи.

– Что, до сих пор не приехали?

Голос его звучал спокойно и ровно, но чувствовалось, что он едва сдерживает боль и ярость.

– Нет. Видно, решили переждать грозу.

Токи кивнул и вновь замер, пристально разглядывая свои руки. Теперь он явно избегал смотреть в нашу сторону. Я тоже разглядывал руки убийцы, большие, белые и сильные. Барак тем временем перерезал веревки, медленно и осторожно. Я прикусил губу, когда острие кинжала поцарапало мне кожу, и в следующее мгновение ощутил, что запястья мои свободны. С трудом удержавшись от желания потереть затекшие руки, я незаметно размял пальцы, взял у Барака кинжал и принялся за его путы, не сводя глаз со злоумышленников. Токи по-прежнему пребывал в оцепенении, а Флетчер прохаживался по комнате, время от времени поглядывая на нас. Ему, как видно, было не по себе.

А потом с лестницы донеслись уверенные шаги. Флетчер тут же вскочил. Я замер, почти перерезав веревки на руках Барака. Украдкой взглянув на него, я пытался понять, может ли он освободить руки. Однако лицо Барака хранило непроницаемое выражение. Флетчер распахнул дверь.

В комнату, стряхивая с плаща дождевые капли, вошел барристер Марчмаунт, живой и невредимый. Во взгляде, который он бросил на нас, светилась холодная жестокость. Маску любезного и благовоспитанного джентльмена он отбросил за ненадобностью.

– Вижу, вы попали в неприятную историю, господа, – насмешливо бросил он.

Мы смотрели на ожившего покойника, открыв рты от изумления. Барак первым обрел дар речи.

– Мы думали, вас убили, – прошептал он.

– Вы слишком близко подобрались к разгадке, и я решил, что мне лучше на время исчезнуть, – с улыбкой сообщил Марчмаунт. – Литейщик, которого мы держали здесь, до сих пор был жив, и я решил этим воспользоваться. Токи и Райт отвезли этого дурня в сад Линкольнс-Инна и прикончили. Потом они разделали его тушу топором, напялили на палец мое кольцо, а тело привезли сюда. Через этот люк чрезвычайно удобно выбрасывать в Темзу всякий ненужный хлам. Вскоре вы сами в этом убедитесь.

– Райт мертв, – произнес Токи, метнув в меня угрюмый взгляд. – Эти канальи сбросили его с крыши собора Святого Павла. Они дорого за это заплатят.

– А, так это о смерти твоего приятеля болтают в Сити, – равнодушно бросил Марчмаунт.

Он снял плащ, под которым оказался роскошный камзол, расшитый мелкими бриллиантами.

– Многие думают, это был заговор с целью убить архиепископа Кранмера.

Он пристально посмотрел на Токи.

– После нашей беседы можешь делать с ними все, что душе угодно, – невозмутимо произнес он. – Кстати, я поручил Джексону сообщить о наших гостях еще одной важной персоне.

– Кому? – выдохнул я. – Придет время, узнаете, брат Шардлейк, – сказал Марчмаунт. – Нам придется подождать – из-за ливня улицы превратились в реки, и добраться сюда не так просто.

Он уселся на край стола, скрестив на груди пухлые руки. Лицо его приняло задумчивое выражение.

– Итак, вы утверждаете, Кромвель знает, что мы не сумели получить темный огонь. Но наши имена ему неизвестны, не так ли?

– Неизвестны, – ответил я, сознавая, что утверждать обратное бессмысленно.

– Что, ума не хватило разобраться во всей этой алхимии? – насмешливо осведомился Барак.

Вместо ответа Марчмаунт подошел к нему и с размаха ударил по лицу.

– Перед тобой барристер высшего ранга, невежа. Так что будь любезен разговаривать почтительно.

Барак смело взглянул ему прямо в глаза.

– Я не питаю ни малейшего почтения к мошенникам и убийцам, – заявил он. – И думаю, на этом нам стоит закончить беседу.

– Нет, наша беседа еще только начинается, – раздался в дверях звучный властный голос.

ГЛАВА 44

Марчмаунт и оба злодея склонились в глубоком поклоне, когда в комнату вошел герцог Норфолкский собственной персоной. С отороченного мехом плаща вельможи струями стекала вода. За герцогом следовал молодой Джексон. Я понял, что на званом вечере он присутствовал в качестве слуги герцога, а не леди Онор. Несмотря на весь ужас моего положения, с души моей точно камень свалился. Впрочем, в следующее мгновение я осознал, в каких высоких сферах зародился заговор против Кромвеля, и невольно содрогнулся.

Норфолк бросил плащ Флетчеру и вперил в меня ледяной надменный взгляд.

«На милосердие этого человека рассчитывать не приходится», – пронеслось у меня в голове.

Герцог прошествовал к столу. Флетчер торопливо вскочил с тюка, уступая это сиденье Норфолку.

– Да, мастер Шардлейк, по вашей милости мне пришлось переправиться через реку под проливным дождем. Сами понимаете, путешествие было не слишком приятным, – губы герцога тронула холодная улыбка, – но я отдаю вам должное. Вы весьма преуспели, учитывая, сколь сильное противодействие вам оказывалось. К тому же мы получали помощь, о которой вы даже не догадывались.

Герцог рассмеялся отрывистым лающим смехом.

– Признаюсь, я бы не возражал, если бы вы играли на моей стороне. Но у вас другие покровители, не так ли? Надеюсь, сейчас вы без утайки сообщите мне, что известно об этом деле Кромвелю, которому вы столь верно служите.

– Лорду Кромвелю доподлинно известно, что братья Гриствуды не сумели получить греческий огонь, – солгал я.

– А как вам удалось это узнать? – Голос герцога звучал приветливо, почти добродушно.

– Я припомнил все известные мне обстоятельства дела и сопоставил все факты, только и всего.

– Да, вам ведь кое-что рассказал бывший монах Кайтчин. Полагаю, сейчас Кромвель взял его под свою защиту и спрятал в укромном месте?

– Да, Кайтчин в безопасности. Я обратился к старым книгам, в которых упоминался греческий огонь, и понял, что для его изготовления необходим некий редкий элемент, который невозможно найти в Англии. Впрочем, полагаю, вы шли тем же самым путем. Ведь это вы забрали книги из библиотеки Линкольнс-Инна, Марчмаунт?

– Я, – кивнул Марчмаунт, – а библиотекаря, чтобы держал язык за зубами, хорошенько припугнул. Сказал, что герцог с него три шкуры спустит. Вы правы, Шардлейк, мы с вами шли одним и тем же путем. Я долго корпел над историческими книгами и понял, что в Англии мы никогда не сможем производить греческий огонь.

– Но вы не догадывались, что за всем этим стою я и Марчмаунт действует в моих интересах? – спросил герцог Норфолкский.

– Нет, об этом они не знали, – ответил Токи прежде, чем я успел открыть рот.

– Пусть горбун скажет сам.

– Нет, – покачал я головой. Норфолк удовлетворенно кивнул.

– А каковы были наши первоначальные замыслы, вы поняли, Шардлейк?

– Я полагал, первоначально вы собирались предложить греческий огонь королю и заслужить тем самым его расположение. Но потом, когда все опыты Сепултуса Гриствуда окончились неудачей, ваши планы изменились. Вы решили ввести в заблуждение лорда Кромвеля и испортить его отношения с королем.

Норфолк разразился одобрительным смехом.

– Да, горбун, сообразительности вам не занимать. И почему только вы до сих пор не барристер? Клянусь, Уильям, в суде он дал бы вам сто очков вперед.

При этих словах Марчмаунт недовольно нахмурился.

– Богом клянусь, Сепултус Гриствуд и его братец очень меня подвели, – продолжал герцог. – В один прекрасный день они явились к Уильяму и заверили, что им ничего не стоит получить греческий огонь. Уильям бросился ко мне и заявил, что у нас наконец появился последний гвоздь, которым мы очень ловко заколотим гроб Кромвеля. А потом, неделю за неделей, эти недоумки Гриствуды испытывали мое терпение. Они просили подождать еще, твердили, что им не хватает какого-то элемента, который они вот-вот найдут. Лишь через несколько месяцев они признались, что не в состоянии самостоятельно изготовить греческий огонь. Тогда в голову Уильяму пришла превосходная идея. Он придумал, как использовать их провал против Кромвеля. Уильям, надо отдать ему должное, тоже неплохо соображает. А для того чтобы вся история выглядела правдоподобнее, мы действовали через посредников. Теперь смекалка Уильяма будет щедро вознаграждена. После падения Кромвеля он получит наконец дворянство. Он это заслужил, да, Уильям?

И Норфолк снисходительно похлопал барристера по плечу. Марчмаунт вспыхнул от смущения.

– Итак, Кромвель пообещал королю греческий огонь, а выполнить обещание не сумеет при всем желании. Король, ожидания которого будут столь бессовестно обмануты, придет в ярость. А в ярости он страшен, можете мне поверить, горбун. О, гнев короля – это впечатляющее зрелище. Но тому, кому довелось увидеть это зрелище собственными глазами, не позавидуешь!

Норфолк вновь расхохотался. Марчмаунт и Флетчер угодливо вторили ему. Лишь Токи по-прежнему пожирал нас глазами, сжимая рукоять кинжала.

– В этой игре Кромвель проиграл, – отсмеявшись, изрек герцог. – Король не простит ему подобной ошибки. Я займу место Кромвеля, а через несколько месяцев греческий огонь чудесным образом будет найден вновь. Король отдаст содержимое этой вазы на исследование алхимикам. И уж конечно, в благодарность за столь замечательную находку осыплет меня милостями.

– Никто и никогда не сумеет самостоятельно получить греческий огонь, – проронил я.

– Ошибаетесь, горбун. Формула у вас с собой, Марчмаунт?

Барристер похлопал себя по карману камзола.

– Да, ваша светлость. Я никогда с ней не расстаюсь.

Герцог кивнул и вновь повернулся ко мне.

– Да будет вам известно, мастер Шардлейк, для того чтобы получить греческий огонь, необходимо найти один-единственный элемент. В формуле он называется лигроин. Мы совершим путешествие в страны, где добывают этот элемент, и сделаем необходимый запас.

– Все эти страны находятся под владычеством турок.

– Хотя бы и так, – пожал плечами Норфолк. – У меня достаточно золота, чтобы раздобыть такую малость.

Глаза его насмешливо сузились.

– День, когда я представлю королю греческий огонь, будет днем моего величайшего торжества. Король устал от реформ, он видит, что они ведут лишь к волнениям и беспорядку. В конце концов он услышит голос разума и вернется под владычество Рима. И очень может быть, юная Кэтрин подарит ему еще одного наследника. И на случай, если что-нибудь произойдет с сыном Джейн Сеймур, у нас будет наследник из рода Говардов.

Норфолк растянул губы в улыбке и при этом угрожающе сдвинул брови.

– И для того, чтобы осуществить свой замысел, вы лишили жизни множество невинных людей.

Взгляд герцога стал серьезным.

– Не буду отрицать, это так. Что, мастер адвокат, вам, как поборнику закона, это претит? Впрочем, те, кого мне пришлось убрать, были самыми заурядными невежественными простолюдинами. Пара мошенников, шлюха и ее братец, сторож, рабочий-литейщик. Да, я пожертвовал всем этим сбродом во имя будущего Англии. Убив нескольких никчемных людишек, я спасу три миллиона душ, которые ныне пребывают в пучине реформаторской ереси.

Герцог поднялся, подошел ко мне и ударил ногой в лодыжку. Удар, казалось бы непреднамеренный, был чрезвычайно болезненным.

– Я предоставляю их в твое полное распоряжение, – сказал он, обернувшись к Токи. – Можешь развлекаться с ними, как твоей душе угодно. Но прежде чем Шардлейк умрет, он должен подробно рассказать все, что он вычитал в старых книгах. Когда дело будет покончено, выбросишь тела через люк. Марчмаунт, вы поможете ему как следует расспросить горбуна. И хорошенько запоминайте все, что он скажет.

Барристер недовольно сморщил нос.

– Мое присутствие так уж необходимо? Признаюсь, я не охотник до подобных забав.

– Ваше присутствие совершенно необходимо, – отрезал герцог. – Вы ведь книжный червь, так же как и горбун. А наш добрый приятель Токи вряд ли смыслит в римских авторах больше моего.

– Хорошо, ваша светлость, – кивнул Марчмаунт.

– Приступайте к делу. А я вернусь в дом епископа Гардинера, дабы продолжить обед в приятном обществе моей прелестной племянницы Кэтрин Говард. Сообщите мне, когда все будет кончено.

Герцог наклонился ко мне и зловеще процедил:

– Насколько я знаю мастера Токи, он покажет вам такие штуки, по сравнению с которыми сожжение на костре – приятное развлечение.

Герцог прищелкнул пальцами, юный Джексон набросил ему на плечи плащ и распахнул перед ним дверь. Бросив взгляд в люк, я увидел, что дождь по-прежнему льет как из ведра, а по реке, где начался прилив, ходят волны. Флетчер и Токи склонились в почтительном поклоне, и герцог, сопровождаемый Джексоном, вышел прочь.

В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь шорохом дождевых струй да топотом шагов на лестнице. Токи извлек из ножен длинный, острый кинжал.

– Сейчас мы устроим поминальную службу по Сэму Райту, – протянул он с леденящей улыбкой и подошел ко мне. – Начнем с тебя, горбун. Я так думаю, уши тебе больше не понадобятся.

– Боюсь, вы не привыкли к столь грубому обхождению, Шардлейк, – ухмыльнулся Марчмаунт. – Вам придется извинить этого невежу.

Я ощутил, как Барак напрягся у меня за спиной. Руки его, свободные от пут, уперлись в пол. Неожиданно выбросив вверх обе ноги, он двинул Флетчера в живот. Удар оказался сокрушительным. Негодяй отлетел к стене, с размаху ударился головой об стену так, что вся комната содрогнулась, и, потеряв сознание, сполз на пол.

Барак вскочил на ноги и метнулся в угол, туда, где лежал его меч. Я с трудом встал, едва сдерживаясь, чтобы не застонать от боли в спине и в затекших запястьях. Токи отбросил кинжал и схватился за меч. Барак успел завладеть своим оружием, но споткнулся и едва не потерял равновесие. Токи непременно ударил бы его мечом, но я успел вытащить кинжал и вонзил его в бедро неприятелю. Токи испустил вопль боли и ярости, и тут Барак ударил его мечом по руке, едва не отрубив ее. Меч Токи с лязгом полетел на пол.

Марчмаунт наконец опомнился и потянулся за кинжалом, висевшим у него на поясе. Тяжело дыша, он бросился ко мне, но Барак, стремительно повернувшись, лягнул его в колено. Дородный Марчмаунт упал с тяжелым стуком. Барак подскочил к Токи и пронзил ему грудь мечом. Токи с недоумением, словно глазам своим не веря, взглянул на лезвие, вошедшее в его тело. Потом свирепый огонь, полыхавший в его взоре, погас, и он рухнул как подкошенный. Мы с Бараком переглянулись, не в силах поверить, что разделались с врагом, который преследовал нас в течение многих дней.

– В ад сегодня пожалует новый гость, – усмехнулся Барак.

В углу раздался стон – Флетчер все еще не пришел в себя. Марчмаунт, красный как рак, с трудом поднялся, опираясь на стол. Барак приставил острие меча к его горлу.

– Ну, жирная жаба, ты пойдешь с нами. Думаю, графу будет любопытно послушать твое кваканье.

– Прошу вас, послушайте меня, – взмолился Марчмаунт. – Норфолк щедро заплатит, если… – Может, кому и заплатит, да только не нам, – расхохотался Барак. – Зря ты ввязался в эту игру, жирная жаба. Уж где тебе лезть в дворяне, отпрыск крестьян и торговцев рыбой, – добавил он с наслаждением.

Марчмаунт понурил голову. Мне было почти жаль его. Флетчер тем временем поднялся на ноги и замер, пошатываясь и растерянно глядя на мертвого Токи и припертого к стене Марчмаунта. В следующее мгновение он метнулся к двери, распахнул ее и выскочил на лестницу. Я рванулся за ним, но Барак удержал меня.

– Пусть этот олух бежит. Он нам не нужен. У нас и без него хорошая добыча.

– Умоляю, разрешите мне сесть, – простонал Марчмаунт. – У меня кружится голова.

Барак указал на тюк.

– Присаживайся, мешок с дерьмом.

Под презрительным взглядом Барака Марчмаунт тяжело рухнул на тюк.

– Берите вазу, – распорядился Барак, повернувшись ко мне.

– Что?

– Мы должны доставить греческий огонь графу. Я взял вазу. Наконец-то опасная находка попала мне в руки. Ваза оказалась тяжелой. Как видно, она была почти полна.

– Может, нам не стоит отдавать греческий огонь графу, Барак, – пробормотал я. – Мы захватили Марчмаунта, мы знаем все о заговоре герцога. Этого вполне достаточно, чтобы Кромвель оправдался перед королем и отделался от Говардов.

Барак пристально взглянул на меня.

– Дайте вазу мне, – тихо произнес он.

– Но, Джек, подумайте, сколько несчастий может принести людям греческий огонь…

– Дайте вазу мне. Я…

Барак не успел договорить. Марчмаунт, проявив неожиданное проворство, нагнулся, схватил меч Токи, подскочил и нанес удар, метя прямо в шею Бараку. Тот отпрянул в сторону, однако лезвие скользнуло по его правой руке, сжимавшей оружие. Барак схватился за предплечье, меж его пальцами ручьями текла кровь. Меч он не выпустил, однако рука безжизненно повисла. Марчмаунт бросил на меня торжествующий взгляд и поднял меч, намереваясь нанести Бараку смертельный удар.

Тут я метнул в него содержимое вазы. Из широкого горла вырвалась струя густой черной жидкости, резкий удушливый запах мгновенно наполнил комнату. Мне удалось попасть прямо в лицо Марчмаунту. Он пронзительно завыл, сделал несколько неверных шагов, поскользнулся в луже, расплывшейся на полу, и рухнул. Падая, он задел стол. Свеча, стоявшая в тарелке, упала. Пламя пробежало по рукаву Марчмаунта. В следующее мгновение тело Марчмаунта превратилось в живой факел. С губ его сорвался душераздирающий вопль. Я в ужасе отскочил. Марчмаунт судорожно дергался, пытаясь загасить огонь руками, но беспощадное пламя разгоралось все сильнее. В ноздри мне ударил отвратительный запах паленого мяса. Я увидел, что стол тоже загорелся и языки пламени ползут по полу.

Марчмаунт, охваченный пламенем, бросился в соседнюю комнату. Я побежал за ним. До конца дней своих не забуду, как он кричал, стонал и извивался. Огонь сожрал волосы Марчмаунта, лицо его обуглилось, и зубы, оскаленные в смертельной агонии, казались неестественно белыми. С животным криком он устремился к люку. Обгоревшие куски одежды отделялись от него со страшным потрескиваньем. Ему удалось протиснуться в люк, и в следующее мгновение кошмарный живой факел с нечеловеческим воем полетел в реку. Он громко ударился об воду и тут же пошел ко дну. Душераздирающий вопль внезапно смолк, по воде пошли круги. От злополучного барристера остались лишь обрывки обгоревшей мантии, все еще тлевшие на полу.

Услышав крик Барака, я поспешил в соседнюю комнату. Там царил полный хаос, на полу валялись осколки вазы, языки пламени подбирались к аппарату. Барак, истекавший кровью, метался по комнате, бросая по сторонам растерянные взгляды. Я коснулся его плеча.

– Идем, Джек. Уже ничего не спасешь. Бежим скорее, иначе сгорим вместе со складом.

Барак бросил на меня взгляд, исполненный злобы и досады, однако внял голосу разума и вслед за мной сбежал по ступенькам. Мы бросились к выходу; огонь меж тем охватил уже весь верхний этаж склада. У самых дверей Барак остановился, чтобы отдышаться и прийти в себя.

– Мы должны немедленно сообщить графу обо всем, что сейчас узнали, – произнес он. – А склад пусть горит к чертям.

Я кивнул. Выбежав на улицу, мы оказались под проливным дождем. Я с наслаждением подставил разгоряченное лицо прохладным струям. Разгрузка кораблей все еще продолжалась. Матросы сновали туда-сюда, не поднимая голов, и никто из них не заметил дыма, который уже вырывался из люка и расстилался над рекой. Я взглянул на темную воду. В какое-то мгновение мне показалось, что в волнах мелькнуло нечто черное. Возможно, то было полусгнившее бревно, возможно, жалкие останки барристера Марчмаунта, последней жертвы греческого огня.

ГЛАВА 45

Мы медленно пересекли Чипсайд, потом узкими улочками, которые дождь успел превратить в канавы, полные жидкой хлюпающей грязи, спустились к реке. Дождь, бесконечный и беспощадный, лил без устали; казалось, чья-то злая рука извергает его с неба на наши усталые головы. То был затяжной ливень, а не короткая летняя гроза, разразившаяся несколько дней назад. Изредка нам попадались прохожие, чья легкая летняя одежда насквозь промокла и липла к телу; все они, понурив головы, спешили укрыться от непогоды.

Барак остановился и прислонился к стене, схватившись за раненую руку. Он был очень бледен, а меж пальцев у него стекали струйки крови.

– Вашу рану необходимо перевязать, – заявил я. – Может, зайдем к Гаю, он живет совсем близко.

– Нет, – покачал головой Барак. – Мы должны как можно скорее попасть в Уайтхолл. Это все ерунда.

Он взглянул на порез на моем запястье.

– Сами-то вы не слишком пострадали? – Не слишком, – пожал я плечами. – Порез неглубокий. Давайте я попробую перевязать вашу руку, – предложил я, достав из кармана носовой платок.

Я как можно туже затянул платок на предплечье Барака; кровь брызнула из раны струей, но через несколько мгновений, к великому моему облегчению, кровотечение прекратилось.

– Спасибо за помощь, – сказал Барак, глубоко вздохнул и, сделав над собой усилие, оторвался от стены. – Идем, нам надо переправиться через реку.

– Как бы то ни было, победа осталась за нами, – бросил он, когда мы спускались по ступенькам к воде. – Теперь гнев короля падет на Норфолка, а не на лорда Кромвеля. Эта продувная бестия Норфолк пытался обмануть короля, а такое не прощается.

– Да, но необходимо, чтобы король поверил графу. А теперь, когда Марчмаунт мертв и все улики погибли в пламени, у нас нет никаких доказательств заговора.

– Король допросит Норфолка, и тот все выложит как миленький, – возразил Барак. – А мы непременно схватим Флетчера. К тому же мы и сами можем выступить как свидетели, – присвистнув, заявил он. – Пусть граф попросит короля нас выслушать. Мы уж выложим ему эту историю во всех подробностях.

– Надеюсь, нам не придется держать ответ перед королем, – возразил я. – Даже если король поверит графу, узнав, что греческий огонь безвозвратно утрачен, он придет в ярость.

Барак устремил на меня пытливый взгляд.

– Вы спасли мне жизнь, метнув вазу с греческим огнем в каналью Марчмаунта, – сказал он.

– Я запустил в него первым, что попалось под руку. О последствиях я тогда не думал. И мне вовсе не хотелось, чтобы Марчмаунт погиб такой страшной смертью.

– А если бы Марчмаунт не напал на нас? Вы не стали бы чинить мне препятствий? Позволили бы доставить вазу с греческим огнем графу?

– К чему все эти вопросы, – ответил я, взглянув ему прямо в глаза. – Случилось то, что случилось. И греческого огня у нас больше нет.

Барак погрузился в молчание. Мы наняли лодку, и вскоре волны прилива понесли нас вверх по течению, к Уайтхоллу. Дождь по-прежнему лил как из ведра, вспенивая речную воду. Где-то вдалеке раздавались глухие раскаты грома.

«Стихия огня превратилась в стихию воды», – пришло мне на ум.

Вода неодолимо притягивала мой взор; я с замиранием сердца ожидал, что в волнах вот-вот мелькнет обгорелый труп Марчмаунта. Впрочем, рассудок подсказывал мне, что жалкие останки барристера уже на речном дне и лишь через несколько дней прилив может выбросить их на берег. Я наделся, что матросы, работавшие на Соляной пристани, сумели потушить пожар и огонь не перебросился на соседние здания. К счастью, склад «Пеликан» был не деревянным, а кирпичным.

Съежившись в промокшей насквозь одежде, я наблюдал, как вода струями стекала с голов Барака и лодочника. Взглянув на церковные часы, я с удивлением обнаружил, что уже три. Я вспомнил, что сегодня должен во что бы то ни стало нанести визит Уэнтвортам. До суда над Элизабет остался всего один день. Бедный Джозеф наверняка изнывает от тревоги и нетерпения.

– Любопытно, что имел в виду Норфолк, когда сказал, что они получали помощь, о которой мы даже не догадывались? – внезапно спросил Барак.

– Судя по всему, прежние мои подозрения справедливы, – нахмурившись, сказал я. – Некий осведомитель сообщал заговорщикам обо всех наших делах и планах.

– Но кто он, это осведомитель? Для передачи писем и сообщений я всегда обращался к проверенному человеку. – Барак прикусил губу. – А вот ваш старый мавр немало знал о наших делах.

– Гай тут совершенно ни при чем, – сердито покачал я головой. – Он никогда не станет пособником убийц.

– Даже в том случае, если эти убийцы действуют во имя возвращения власти Папы? – проворчал Барак.

– Можете мне поверить, Гай не станет им помогать в любом случае. Мне известны его убеждения.

– А Джозеф?

– Барак, вы можете себе представить, чтобы такой простодушный малый, как Джозеф Уэнтворт, действовал как тайный соглядатай? К тому же он убежденный сторонник Реформации.

– Но кто тогда? Грей?

– Грей служит Кромвелю уже пятнадцать лет.

– А кого вы подозреваете?

– Никого. Откровенно говоря, я в полной растерянности.

Лодка причалила у ступеней Уайтхолла. Пока я расплачивался с лодочником, Барак показал одному из стражников печать графа, и нас пропустили на лестницу, ведущую во дворец. Поднимаясь по ступеням, я сильно запыхался; перед глазами у меня плясали светящиеся белые точки, и, добравшись наконец до вершины, я остановился в полном изнеможении. Барак тоже с трудом переводил дух. Взглянув на величественные здания, смутно вырисовывавшиеся за сплошной пеленой дождя, я вздрогнул; теперь, когда я промок насквозь, меня била дрожь. Барак побрел в сторону дворца, и я, едва передвигая ноги, последовал за ним.

Мы в очередной раз прошли через галерею Уединения и оказались в апартаментах Кромвеля. Стражник пропустил нас в приемную, где за столом восседал Грей, по обыкновению, просматривавший бумаги. Ему помогал какой-то клерк. Оба с недоумением воззрились на нашу мокрую грязную одежду.

– Мастер Грей, мы должны немедленно поговорить с лордом Кромвелем, – заявил я. – Дело не терпит отлагательств.

После минутного колебания Грей сделал клерку знак уйти. Потом, в волнении всплескивая пухлыми руками, встал из-за стола и подошел к нам.

– Ради бога, что случилось, мастер Шардлейк? Барак, вы ранены…

– Мы распутали дело, связанное с греческим огнем, – заявил я. – Все это был заговор, задуманный герцогом Норфолкским с целью опорочить лорда Кромвеля в глазах короля.

Я торопливо, перебивая сам себя, поведал Грею о событиях, произошедших на складе. Тот слушал, открыв рот от изумления.

– Прошу вас, сообщите графу, что нам нужно срочно с ним поговорить, – завершил я свой рассказ.

Грей взглянул на закрытую дверь кабинета.

– Увы, графа сейчас нет в Уайтхолле, – сообщил он. – Королева Анна пожелала его увидеть, и он отправился к ней, в Хэмптон-Корт. Отбыл примерно час назад. Сегодня вечером он непременно будет в Вестминстере, на заседании парламента.

– А где сейчас король?

– В Гринвиче.

– Мы поедем в Хэмптон-Корт, – бросил Барак и сделал шаг к дверям.

Внезапно он застонал, пошатнулся и, не поддержи я его, рухнул бы на пол. Грей с удивлением наблюдал, как я усадил Барака в кресло. – Что с ним? Поглядите-ка, у него кровь.

И в самом деле, наложенный мною жгут ослабел, и по рукаву Барака вновь струей текла кровь. Он был бледен как полотно, на лбу выступила испарина.

– Господи боже, как холодно, – пробормотал он, содрогаясь в своем насквозь промокшем камзоле.

– Вы не в состоянии ехать в Хэмптон-Корт, – сказал я и повернулся к Грею. – Мастер Грей, нельзя ли позвать королевского доктора?

– Вчера король прогнал доктора Баттса и всех его помощников, – покачал головой Грей, обеспокоенно вглядываясь в бледное лицо Барака. – Они хотели снова вскрыть язву у него на ноге. Тогда король разразился проклятиями и приказал им убираться прочь. Он даже швырнул в доктора подушкой.

– Тогда вам поможет Гай, Барак, – заявил я непререкаемым тоном. – Я отвезу вас к нему.

– Сейчас не до этого, – прошептал Барак. – Отправляйтесь в Хэмптон-Корт. А меня оставьте здесь.

– Я сам валюсь с ног, – возразил я и обратился к Грею. – Мастер Грей, вы можете отправить письмо в Хэмптон-Корт? С самым что ни на есть надежным и проверенным гонцом, всецело преданным графу?

– Если вы полагаете, что так будет лучше, мы так и сделаем, – кивнул Грей. – Я пошлю в Хэмптон-Корт молодого Хэнфолда.

– А, я его помню, – через силу улыбнулся я. – Как-то раз этот молодой человек привез мне из Тауэра письмо, которое решило судьбу одного монастыря. Думаю, ему можно доверять.

Я взял перо и нацарапал несколько строк. Грей запечатал письмо печатью графа и вышел из комнаты, призывая Хэнфолда. Я подошел к окну и бросил взгляд на промокший сад.

– Любопытно, что делает сейчас Норфолк? – задумчиво проговорил я.

– Наверняка шельмец еще не догадывается, что над его головой сгустились тучи, – откликнулся Барак. – Только через несколько часов, так и не дождавшись вестей от своих сообщников, он начнет волноваться.

Я внимательно посмотрел на Барака. Лицо его по-прежнему покрывала смертельная бледность.

– Может, вам все же стоит съездить к Гаю? – предложил я. – После того как он должным образом перевяжет вашу руку, мы вернемся сюда. Или Кромвель пришлет за нами в аптеку.

– Будь по-вашему. – Барак неуверенно поднялся на ноги. – Лучше отправиться к старому мавру, чем ждать, пока из меня вытечет вся кровь. К тому же я могу испортить роскошное кресло любезного Грея.

Тут секретарь вернулся и сообщил, что письмо отправлено и нас ждет лодка. Я дал ему адрес аптеки, где нас можно будет отыскать в случае необходимости. Мы с Бараком направились к реке и, проведя под дождем еще полчаса, причалили у противоположного берега. Барак с трудом держался на ногах, и мне приходилось его поддерживать. Полагаю, плетясь по грязным улочкам к аптеке Гая, мы представляли собой довольно жалкое зрелище.

Распахнув дверь и увидав нас, друг мой лишь слегка вскинул брови; он привык к подобным явлениям. Усадив Барака на стул, он помог ему снять рубашку. Рана на руке оказалась довольно глубокой. Барак судорожно сжимал свой талисман, пока Гай осматривал рану, осторожно прикасаясь к ней пальцами.

– Думаю, следует наложить шов, мастер Барак, – изрек Гай, закончив осмотр. – Вы способны терпеть боль?

– А что мне еще остается? – страдальчески сморщившись, ответил Барак. – Разве у меня есть выбор?

– Насколько я могу судить, нет. Если мы не зашьем рану, вы истечете кровью до смерти.

Гай смазал порез на моем запястье какой-то едкой жидкостью, а потом повел Барака в свой кабинет, предложив мне подождать в аптеке. Он принес мне сухую одежду, и я переоделся, радуясь тому, что никто меня не видит. Мысль о том, сколь тягостное впечатление мое согбенное тело произвело бы на леди Онор, доведись ей только его увидеть, вновь пронеслась у меня в голове. Впрочем, она наверняка догадывается, что обнаженный горбун представляет собой не слишком приятное зрелище. Но, судя по всему, это ее не отпугивает. Вздрагивая при каждом приглушенном вскрике Барака, доносившемся из кабинета, я приладил пояс и кошелек. Как и всегда, размышления о собственном уродстве привели меня в уныние.

«Лучше об этом не думать, – оборвал я себя. – Ни к чему впустую растравлять себе душу. Пусть я горбат, но леди Онор удостоила меня своим расположением. И я, конечно, не упущу возможности сблизиться с ней».

Недавно, на складе, сердце едва не выскочило у меня из груди при одном лишь подозрении, что леди Онор может быть замешана в заговоре. Собственный страх помог мне осознать, сколь глубоким чувством я проникся к этой женщине.

Подойдя к окну, я увидел, что дождь стихает. Окно запотело, и я, прижавшись лбом к холодному стеклу, на мгновение закрыл глаза. Дверь открылась, и в комнату вошел Гай в запятнанном кровью фартуке.

– Дело сделано, – с улыбкой сообщил он. – Теперь Бараку нужно часок отдохнуть. Должен сказать, он на редкость крепкий молодой человек. И очень выносливый.

– Да, он крепок, как гвоздь, – улыбнулся я. – Мы победили, Гай. Греческого огня больше не осталось. Он выгорел до последней капли.

– Слава богу, – произнес Гай, опускаясь на табуретку.

– Вы уничтожили то, что было в сосуде? – спросил я.

– Вылил в Темзу.

Я рассказал ему о событиях, произошедших на складе.

– Теперь нам осталось лишь поставить в известность Кромвеля, – завершил я свой рассказ.

– Да, Мэтью, вы и в самом деле вышли победителем из этой сложной игры, – заметил Гай. – Вам удалось совместить невозможное: с честью выполнить возложенное на вас поручение и уничтожить греческий огонь.

– Да, хотя последнее вышло совершенно случайно. Если бы Марчмаунт не набросился на Барака…

– Возможно, то была рука Господа, услышавшего ваши и мои молитвы, – с улыбкой заметил Гай.

– Да, и эта рука сурово покарала Марчмаунта. Я пристально взглянул на старого аптекаря.

– Признаюсь вам, Гай, все эти дни я не прибегал к молитве. Душа моя пребывает в смятении. Эти люди, Норфолк и Марчмаунт, совершили множество злодеяний. На их совести несколько жизней. И все это они делали во имя возвращения Англии под власть Папы. Вы сознаете это?

– А разве Кромвель не запятнал себя бесчисленными злодействами?

Вместо ответа я сокрушенно покачал головой.

– Когда-то я тешил себя надеждой, что этот несовершенный мир возможно преобразовать. Потом я разочаровался в своих наивных мечтаниях. Увы, я более не считаю, что служу добру. Но я по-прежнему верю, что те, кто противостоит Кромвелю и реформам, несут с собой еще большее зло. И все же… – Я осекся.

– Продолжайте, – подал голос Гай.

– Я часто задаюсь вопросом: почему вера в Господа приносит на землю так много зла. Почему она делает непримиримыми врагами братьев во Христе, реформаторов и папистов? – Все дело тут в человеческой природе, Мэтью, – негромко произнес Гай. – Люди слишком злы и жестоки к себе подобным. И зачастую разногласия в религиозных вопросах становятся для них удобным предлогом для бойни. К истинной любви к Господу подобная вера не имеет отношения. Убивая во имя Господне, люди отказываются от Господа.

– И при этом они неколебимо уверены в собственной правоте. Ищут в Библии оправдания своим жестоким деяниям и истово молятся об их успехе.

– К сожалению, так оно и есть.

Из дальней комнаты раздался голос Барака. Он просил пить. Гай поднялся.

– Пойду к вашему другу. Боюсь, он вряд ли сможет пролежать спокойно хотя бы час. – Гай улыбнулся. – Этот молодой человек отравлен безверием. Но он честен в своих земных делах, а это не так мало.

Через час мы покинули аптеку Гая, так и не получив вестей от Кромвеля. Вернувшись домой, мы не обнаружили там ни письма, ни посыльного. Я послал Саймона за лошадьми, которых мы оставили во дворе харчевни неподалеку от собора Святого Павла. Мы с Бараком пообедали и, устроившись в гостиной, принялись наблюдать за тем, как пасмурный день медленно клонится к вечеру.

– Я бы лег, – через некоторое время заметил Барак.

– Я тоже не прочь отдохнуть, – сказал я. – Хотел бы я знать, почему Кромвель до сих пор не связался с нами?

– Возможно, граф выжидает, когда подвернется случай побеседовать с королем, – предположил Барак. – Ясно, что прежде всего он хочет узнать, как отнесется к этой истории король. А потом, если мы понадобимся, граф за нами пошлет. Так или иначе, завтра мы обо всем узнаем.

Я с усилием поднялся с кресла.

– Барак, как вы себя чувствуете? Сможете вы завтра пойти со мной к Уэнтвортам? У нас остался всего один день.

– Конечно смогу, – заверил Барак. – Не такой я слабак, чтобы валяться в постели, получив всего один удар мечом. К тому же вряд ли в доме, где живут старый жирный купец, несколько женщин и надутый индюк дворецкий, нас ожидает горячая потасовка. Так что завтра обязательно их навестим. Ведь именно из-за дела Элизабет вы втянулись во всю эту неразбериху, связанную с греческим огнем, не правда ли?

– Так, – кивнул я головой, – и надеюсь, завтра мы положим конец обеим историям. Прежде чем Элизабет предстанет перед судьей Форбайзером.

Обычно Джоан будила нас к завтраку. Но, увидав, в каком плачевном состоянии мы с Бараком вернулись вчера, добрая женщина решила нас не тревожить. В результате мы проспали почти до полудня. Сон подкрепил меня, но запястье по-прежнему побаливало. Барак тоже, судя по всему, чувствовал себя неплохо, и лишь бледные его щеки напоминали о перенесенных вчера страданиях. Дождь прекратился, хотя небо по-прежнему покрывали свинцовые тучи. К великому моему недоумению, вестей от Кромвеля по-прежнему не было. Нас ожидала лишь умоляющая записка от Джозефа, в которой тот спрашивал, нет ли каких-нибудь новостей о деле Элизабет.

– Кромвель наверняка успел повидаться с королем, – заметил я. – Странно, что он не дал нам знать об этом.

– Кто мы такие, чтобы граф ставил нас в известность? – пожал плечами Барак. – Всего лишь мелкие сошки.

– Может, нам стоит послать ему еще одно письмо? – И потребовать отчета? Боюсь, граф сочтет это дерзостью.

– Требовать отчета мы не будем. А вот сообщить, что в случае необходимости нас можно найти в доме Уэнтвортов, по-моему, просто необходимо.

Я пристально взглянул на Барака.

– Вы в состоянии отправиться в Уолбрук?

– Я полечу туда стрелой. Вы, кстати, сегодня тоже выглядите молодцом. На самом деле вы вовсе не такой хилый, каким кажетесь с виду.

– Последнее ваше замечание никак не назовешь лестным. Впрочем, люди вашего возраста частенько грешат подобной неучтивостью по отношению к старшим. Сейчас я напишу графу несколько строк, и мы поедем к Уэнтвортам. Письмо я пошлю с Саймоном, пусть передаст его в собственные руки мастера Грея. Для мальчугана посещение Уайтхолла будет великим событием. Одолжите мне печать, Барак, я запечатаю записку. Конечно, мне следовало бы отправиться в Уайтхолл самому, – добавил я после недолгого размышления. – Но у нас нет времени. Мы с вами слишком долго спали, Барак. Осталось меньше суток до того часа, когда Элизабет вновь предстанет перед судом.

Наняв лодку, мы добрались до Сити и, высадившись на берег, пешком отправились в Уолбрук. Я нарядился в лучшую мантию и расшитый камзол. Одну из своих мантий я одолжил Бараку, чтобы тот спрятал под ней раненую руку.

Дверь открыла горничная.

– Сэр Эдвин дома? – осведомился я. – Передайте ему, что мастер Шардлейк желает его видеть по весьма важному делу.

Судя по удивленному взгляду девушки, мое имя было ей известно.

«Интересно, догадываются ли слуги о тайнах, скрываемых в этом доме», – подумал я.

– Сэра Эдвина сейчас нет. Он в гильдии торговцев шелком, сэр.

– А мистрис Уэнтворт дома?

Девушка явно пребывала в замешательстве.

– Сообщите ей о нашем визите, – непререкаемым тоном заявил я. – И прошу вас, поторопитесь. У нас мало времени. Сегодня нам еще предстоит отправиться в Уайтхолл, для беседы с лордом Кромвелем.

У девушки едва глаза на лоб не полезли, когда она услышала грозное имя Кромвеля.

– Я скажу ей, сэр, – пролепетала она. – Прошу вас, подождите здесь.

И, оставив нас у дверей, она убежала в глубь дома. Минуты ожидания тянулись томительно медленно.

– Куда запропастилась эта девчонка? – недовольно проворчал Барак. – Идемте, сами найдем старуху. – Погодите, – удержал я его. – Я слышу шаги.

Тут появилась зардевшаяся от волнения горничная. Она провела нас наверх, и мы вновь оказались в гостиной, увешанной гобеленами и заставленной мягкими креслами. Из окон открывался вид на сад и на пресловутый колодец. Сегодня в комнате было холодно. Единственным членом семьи, который в ней находился, оказалась старуха. На ней, как всегда, было черное платье, черный чепец подчеркивал мертвенную бледность изборожденного морщинами лица. За креслом старухи возвышался дворецкий Нидлер. Широкое лицо его хранило непроницаемое выражение, однако в глазах светились опасливые огоньки. По всей видимости, старая леди только что завершила свой обед, потому что на столике у ее кресла стоял поднос с остатками овощей и холодной говядины. Я заметил, что столовые приборы, солонка, судок для горчицы и тарелки были сделаны из превосходного серебра. – Прошу извинить, но мой дворецкий будет присутствовать при нашей беседе, мастер Шардлейк, – изрекла старуха, не удостоив нас даже кивком. – Моего сына и внучек сейчас нет дома. Дэвид будет моими глазами, – добавила она с улыбкой. – Скажите, Дэвид, кто тот, второй? Судя по походке, он молод.

– Какой-то наголо бритый молодчик, – с усмешкой заявил Нидлер. – Впрочем, одет он вполне прилично.

Барак метнул в наглеца взгляд, исполненный холодной ярости.

– Мастер Барак – мой помощник, – счел необходимым сообщить я.

– Значит, у нас обоих будет по помощнику, – кивнула старуха и вновь улыбнулась, обнажив свои отвратительные фальшивые зубы и деревянные челюсти.

– Чем могу служить, мастер Шардлейк? Насколько я поняла, у вас какое-то срочное дело. Завтра Элизабет предстанет перед судом, не так ли?

– Да, сударыня. Но возможно, суду будут представлены новые свидетельства. Например, я намереваюсь рассказать судье о том, что сокрыто на дне колодца в вашем саду.

– Сокрыто на дне колодца? – с самым невозмутимым видом переспросила мистрис Уэнтворт. – Что вы имеете в виду, сэр?

Я не мог не позавидовать ее самообладанию.

– Я имею в виду трупы животных, которых ради забавы мучил и убивал ваш обожаемый внучек Ральф. Именно такая участь постигла кота Элизабет, которого поймали для брата Сабина и Эйвис. А еще я имею в виду труп ребенка, маленького нищего мальчика. Он тоже погиб от руки Ральфа. Вне всякого сомнения, Нидлер видел мертвое тело, однако на дознании по каким-то неведомым причинам счел нужным умолчать об этом.

Говоря все это, я переводил взгляд с госпожи на дворецкого. Оба хранили молчание, лица их оставались непроницаемыми.

– Пытки, которым ваш внук подверг беззащитного ребенка, заставили бы содрогнуться даже бывалого палача, – подал голос Барак.

Старуха разразилась пронзительным каркающим смехом.

– Похоже, эти джентльмены лишились разума, да, Дэвид? Наверное, изо ртов у них течет пена, а в волосах торчит солома.

– Полагаю, в последнее время ваши внучки пребывали в угнетенном состоянии духа. Нелегко хранить подобную тайну, – спокойным и ровным голосом произнес я.

– Элизабет тоже моя внучка, – заявила вдова Уэнтворт.

– И однако же вы всегда заботились лишь о детях сэра Эдвина. И более всего вас занимали их успехи в обществе.

Старуха поджала бескровные губы и на несколько мгновений погрузилась в молчание.

– Вы многое успели выведать, мастер законник, – наконец проронила она. – Что ж, может, будет лучше, если я все расскажу вам. Дэвид, я бы выпила стакан вина. Надеюсь, мастер Шардлейк, вы с вашим помощником тоже не откажетесь выпить?

Я не ответил, пораженный тем, что старуха сдалась так быстро. Бросив взгляд на дворецкого, я заметил, что глаза его беспокойно мечутся.

– Ступай же за вином, Дэвид, – настойчиво повторила старуха.

Нидлер сделал несколько неуверенных шагов к буфету, потом повернулся к своей хозяйке.

– Здесь больше не осталось вина, сударыня. Вчера за обедом допили последнюю бутылку. Вы хотите, чтобы я сходил в погреб? – Да, разумеется. Думаю, в обществе этих джентльменов мне ничего не угрожает.

– Ровным счетом ничего, – подтвердил я. Нидлер вышел из комнаты. Старуха сложила руки на коленях, сцепив узловатые искривленные пальцы.

– Значит, Элизабет наконец заговорила? – спросила она.

– Заговорила, хотя и с большой неохотой. Она все рассказала нам и вашему сыну Джозефу.

Старуха вновь поджала губы.

– Мой старший сын многого достиг, – изрекла она. – Если бы Эдвин характером походил на Джозефа, мы до сих пор оставались бы неотесанной деревенщиной и копались бы в навозе на ферме. Но Эдвин сумел добиться богатства и положения в обществе. Он дал своим детям возможность вращаться в самых высших кругах. Для меня, слепой и немощной старухи, это служило величайшим утешением. Теперь, когда мы потеряли Ральфа, все наши надежды связаны с Сабиной и Эйвис. Девочки должны удачно выйти замуж.

– Их будущим мужьям не позавидуешь. Мне удалось узнать, что в вашем доме юные леди пристрастились к довольно неприятным развлечениям.

– Все это ерунда, – пожала плечами старуха. – Молодые мужья, здоровые и сильные, быстро приучат их к удовольствиям иного рода. И обе девочки будут как шелковые.

Вернулся Нидлер с подносом, на котором стояла бутылка красного вина и три серебряных бокала. Он опустил поднос на стол и подал всем бокалы. Потом, по-прежнему невозмутимый и безучастный, вновь встал за креслом своей хозяйки.

«Почему они оба так спокойны? – с недоумением спрашивал я себя. – Они что, не сознают, какая угроза нависла над благополучием их дома?»

Вино, которое я чуть пригубил, оказалось чрезмерно сладким и неприятным на вкус. Барак сделал большой глоток.

– Вы хотите услышать правду, – задумчиво произнесла мистрис Уэнтворт.

– Да, сударыня, правду. Так или иначе, правда об этом деле вскоре выйдет наружу – если не здесь и сейчас, то завтра утром на суде.

– Значит, Элизабет намерена обо всем рассказать?

– Вне зависимости от того, будет ли моя подзащитная говорить или молчать, я сообщу суду о страшных находках, которые мы сделали на дне колодца. Так что вам лучше быть со мной откровенной, сударыня. Возможно, мы еще сумеем, – я сделал глоток из бокала, – избежать огласки этого чудовищного дела.

– А где Джозеф? – спросила старуха.

– У себя, в меблированных комнатах. Старуха кивнула и вновь замолчала, словно собираясь с мыслями.

– Дэвид все видел собственными глазами, – наконец произнесла она. – Из окна. Он чистил гобелены. Я доверяю эту работу только ему.

Она помолчала, будто к чему-то прислушиваясь, и заговорила вновь:

– В тот день Элизабет сидела в саду, по своему обыкновению угрюмая и надутая. Умей она постоять за себя, дети относились бы к ней лучше. Но она только проливала слезы и пряталась по углам, словно нашкодившая собачонка. Поэтому дети изводили ее все сильнее. Дети любят жестокие шалости, верно? Вы, горбун, наверняка знаете это на собственном опыте.

– Да, дети бывают очень жестокими. Именно поэтому взрослые должны следить за ними и пресекать их дикие выходки. В одиночку Элизабет вряд ли могла дать отпор троим. – Она почти взрослая. Подумать только, девица, которой уже исполнилось восемнадцать, боялась двенадцатилетнего мальчика! – Старуха презрительно усмехнулась. – В день своей смерти Ральф спустился в сад, к Элизабет. Он уселся на край колодца и заговорил с ней. Дэвид, ты не слышал, о чем они говорили?

– Нет, сударыня. Скорее всего, мастер Ральф решил немного ее подразнить. Может, он заговорил об этом злополучном коте. Она сидела под деревом, как всегда, потупив голову.

– Если бы Элизабет не была такой размазней, она бы встала и надрала Ральфу уши, – заявила старуха.

– Вряд ли сэру Эдвину понравилось бы подобное обращение с его любимым сыном, – заметил я.

– Да, это ей с рук не сошло бы, – кивнула головой старуха.

– Сударыня, а вы знали, что ваш внук замучил и убил маленького мальчика?

Дворецкий предупреждающе коснулся плеча своей хозяйки, но она стряхнула его руку.

– Мы слышали о том, что исчез какой-то малолетний попрошайка. Мне было известно о шалостях Ральфа, и я ждала подходящего случая, чтобы поговорить с мальчиком. Я боялась, что он может навлечь на себя подозрение. Что до моего сына Эдвина, то он ни о чем не догадывался, – добавила старуха. – Он никогда бы не поверил, что Ральф способен на столь рискованные проказы, и я поддерживала его в этом убеждении. У Эдвина хватает других поводов для беспокойства.

– А вы не боялись, что из Ральфа вырастет настоящий изверг?

Горло у меня внезапно пересохло, и я закашлялся.

– Если бы Ральф, став взрослым человеком, сохранил пристрастие к подобным шалостям, он научился бы их хорошо скрывать, – пожала плечами старуха. – Люди часто скрывают свои неблаговидные дела.

Она испустила тяжкий вздох.

– Продолжай ты, Дэвид, я устала. Расскажи им, что случилось потом.

Дворецкий пристально взглянул на нас.

– Через некоторое время из дома вышли Сабина и Эйвис. Они уселись на край колодца рядом с Ральфом и, думаю, тоже принялись дразнить Элизабет. А потом Ральф что-то сказал Сабине. И это, как видно, ее сильно задело.

Произнеся последние слова, дворецкий залился румянцем.

– Возможно, замечание Ральфа касалось чувств, которые юная леди питает к вашей особе? – предположил я.

Дэвид протестующе вскинул руку, но вмешалась старуха:

– Тут нечего скрывать, Дэвид. Да, Сабина неравнодушна к Дэвиду. Она еще наивный ребенок и вообразила, что влюблена в него. Он, разумеется, не поощряет ее чувств. Дэвид предан нашей семье всей душой, он служит нам вот уже десять лет. Ради нас он готов на все. Говори же, Дэвид.

– Сабина набросилась на Ральфа. Он попытался увернуться, но потерял равновесие и свалился в колодец. Вот и все.

Мистрис Уэнтворт горестно вздохнула.

– Сабина уверяла, что не хотела толкать брата в колодец. Просто в какое-то мгновение девочка не совладала с обидой и дала волю рукам. Я полагаю, подобный несчастный случай не считается убийством? Так ведь, законник?

– Убийство это или нет, определит суд, приняв во внимание все обстоятельства дела, – отрезал я.

– Так или иначе, Сабине угрожала виселица. Конечно, мы могли обратиться к королю и попросить у него помилования, но все эти ходатайства разорили бы моего сына. Конечно, можно было бы представить дело так, будто Ральф сам свалился в колодец по неосторожности. Но Элизабет все видела. И она отнюдь не питала привязанности к своим кузинам.

Старуха развела руками и улыбнулась своей гнусной улыбкой.

– Вы видите сами, у нас оставался один только выход.

– И вы решили, что самый надежный способ заткнуть рот Элизабет – это свалить вину на нее.

Голос мой сел, и каждое слово будто царапало глотку.

«Неужели я простудился в такую жару?» – пронеслось у меня в голове.

– Когда я увидел, что Ральф упал в колодец, я бегом спустился в сад, – продолжал Нидлер. – Сабина и Эйвис с воплями бегали вокруг колодца. Я заглянул в него и увидал на дне тело Ральфа.

– Бедный мальчик, – прошептала старуха.

– Элизабет сидела в стороне, под деревом, в каком-то оцепенении. Вдруг Сабина, которая не знала, что я все видел из окна, указала на нее и закричала: «Она убила Ральфа! Столкнула его в колодец! Прямо у нас на глазах!» Элизабет сидела молча, точно каменная. Она ни слова не сказала в свое оправдание. Эйвис, услышав слова сестры, подбежала к Элизабет и тоже стала обвинять ее.

– Я услышала в саду крики и спустилась вниз, – вступила в беседу мистрис Уэнтворт. – Сабина и Эйвис, рыдая, повторяли, что Элизабет убила Ральфа. А Элизабет молчала, словно воды в рот набрала. Поначалу я поверила девочкам и приказала послать за Эдвином. Он вызвал констебля, и Элизабет увели в тюрьму. Лишь потом, вечером, Дэвид рассказал мне, как все было на самом деле. Я расспросила девочек, и они не стали отпираться. Они знали о том, что Ральф недавно разделался с каким-то маленьким нищим. Бедняжки были очень напуганы. Но, как и положено благовоспитанным юным леди, они умеют держать себя в руках. Уверена, со временем они станут настоящим украшением общества, мастер Шардлейк.

– Они уже стали бессердечными чудовищами. И со временем произведут на свет чудовищ, подобных своему брату, – выпалил Барак.

Старуха пропустила его замечание мимо ушей.

– Несколько дней мы провели в величайшей тревоге. Ведь Элизабет могла заговорить и рассказать правду. Но она молчала. Приехал Джозеф и сообщил нам, что она никак не пытается оправдаться. И мы решили, раз Элизабет готова умереть, значит, так тому и быть.

Старуха говорила спокойно и равнодушно, словно речь шла о торговой сделке.

– Что ж, сударыня, теперь мы знаем правду, – откашлявшись, произнес я. – Как, по вашему разумению, мы должны поступить?

Старуха ничего не ответила. На бледных губах ее играла улыбка. Я чувствовал, что сердце мое вот-вот выскочит из груди, и не понимал, что со мной происходит. Из холла донеслись голоса и звук захлопнувшейся двери.

– Черт, – пробормотал Барак. – У меня двоится в глазах.

Я взглянул на него. Зрачки его расширились до невероятных размеров. Я вспомнил, что во время первого моего визита в этот дом у Сабины тоже были расширенные зрачки. Она капала в глаза настой белладонны, который в больших дозах чрезвычайно ядовит. Несколько лет назад, расследуя убийство, произошедшее в монастыре в Скарнси, я имел случай увидеть, как действует на человека белладонна.

– Вы нас отравили, – пробормотал я.

– О, яд начинает действовать, – с удовлетворением изрекла старуха.

Нидлер поспешно подошел к двери и запер ее. Прислонившись к двери спиной, он уставился на нас. На жирном его лице застыла угрюмая ухмылка.

– Ты отпустил всех слуг? – спросила мистрис Уэнтворт.

– Да. Сказал, что сегодня утром никакой работы для них нет, так что они могут пойти погулять, подышать свежим воздухом после грозы.

Нидлер повернулся ко мне.

– Зря вы думали, что той ночью, когда вы лазили в колодец, вас никто не видел. Моя госпожа услышала какой-то шорох в соседнем фруктовом саду. И она приказала мне затаиться у окна и посмотреть, что происходит. Я так и сделал. И видел, как вы спрыгнули со стены. Видел, как ваш напарник спускался в колодец. Смелый поступок, ничего не скажешь.

Старуха разразилась резким каркающим смехом.

– Да будет вам известно, мастер Шардлейк, слепые обладают чрезвычайно острым слухом. После вашего ночного посещения мы боялись, что к нам нагрянет констебль. Но ничего не случилось. И мы поняли, что Элизабет по-прежнему отказывается от всех попыток оправдаться.

Я пытался что-то сказать, но язык не повиновался мне. На память мне пришло, как когда-то в Скарнси, стоя перед кустом белладонны, Гай рассказывал о свойствах этого яда. «Единственный способ спасти отравленного, – сказал он тогда, – это немедленно вызвать у него рвоту».

Нидлер вернулся на свое место за креслом старой карги.

– Мы знали, что вы обязательно явитесь, – с отвратительной ухмылкой проскрежетала она. – Иного выхода у вас не было.

Я пытался дышать как можно глубже, чтобы успокоить свое колотившееся сердце.

– Кстати, колодец сейчас совершенно пуст. Все трупы теперь лежат на дне реки. Так что мы хорошо подготовились к вашему визиту. Осталось разобраться с Джозефом.

Старуха говорила очень тихо. Должно быть, она напрягала слух, дабы не пропустить того момента, когда мы рухнем на пол.

– Как и все, кто прожил много лет в деревне, я неплохо разбираюсь в травах, целебных и ядовитых. А в нашем саду нетрудно подобрать что-нибудь подходящее. По-моему, они уже не могут пошевелиться, Дэвид, – обернулась она к дворецкому. – Прикончи их.

Дворецкий судорожно сглотнул, извлек из-за пояса кинжал и решительно направился к нам.

И тут я вспомнил, как во время нашего первого разговора о деле Уэнтвортов Гай рассказывал мне о рвотных свойствах горчицы. Сообразив, что это мой последний шанс спастись, я сделал над собой усилие и поднялся с кресла. Крупная дрожь сотрясала меня с головы до ног. Барак тоже поднялся и, шатаясь, пытался вытащить из ножен меч. Я видел, что руки не слушаются его. Он выпил больше, чем я. Нидлер переводил взгляд с меня на Барака, не зная, с кого начать. Я протянул руку за судком с горчицей и, под удивленным взором Нидлера, сунул себе в рот полную ложку. В то же мгновение глотку мою охватил огонь.

– Что происходит, Дэвид? – окликнула своего сообщника старуха. В голосе ее послышались тревожные нотки. – Что они делают?

Бараку наконец удалось вытащить меч. Неуверенно взмахнув им, он лишь рассек воздух. Однако испуганный Нидлер поспешил вернуться за кресло хозяйки.

Тут желудок мой вывернулся наизнанку, и, согнувшись, я со стоном изверг его содержимое на пол.

– Джек, сделайте то же самое! – крикнул я, протягивая Бараку судок с горчицей.

Он запихал себе в рот оставшуюся горчицу, проглотил и в изнеможении откинулся на спинку кресла, по-прежнему наставив меч на Нидлера. Голова у меня кружилась, и, чтобы не упасть, я схватился за стену.

– Держитесь, сэр! – донесся до меня слабый голос Барака. – Мы должны держаться на ногах.

Я понимал, что, стоит нам потерять сознание, Нидлер тут же нас прикончит. Воздух с трудом поникал в мою грудь, перед глазами стояла пелена. Однако через несколько мгновений сердце мое немного успокоилось. Я вытащил из ножен кинжал. Старуха встала с кресла и в растерянности простирала перед собой дрожащие руки.

– Дэвид! – взывала она. – Где ты? Что происходит?

Трусливая натура Нидлера одержала верх над преданностью хозяйке. Не глядя на старуху, он бросился к дверям. Барак попытался догнать его, но пошатнулся и едва не упал. Заслышав шаги Нидлера, старуха беспомощно замахала руками.

– Дэвид, Дэвид! Где ты? Почему ты молчишь?

Нидлер отпер дверь, выскочил из комнаты и бросился вниз по лестнице. Барак согнулся, сотрясаясь от рвотных позывов. Извергнув содержимое своего желудка, он опустился на колени, судорожно хватая ртом воздух.

Старуха меж тем впала в панику.

– Дэвид, ответь! – дрожащим от страха голосом кричала она. – Не молчи, Дэвид! Где ты?

Сделав неловкое движение, она пошатнулась и с пронзительным криком рухнула на пол. Голова ее ударилась о стену, и она потеряла сознание.

С трудом переставляя непослушные ноги, я вышел из гостиной, спустился по лестнице и подошел к входной двери, которую Нидлер оставил открытой.

Вцепившись в дверную ручку, чтобы не упасть, я что есть мочи закричал: «Помогите!» На улице было многолюдно. Некоторые прохожие обернулись, услышав мой хриплый голос.

– Произошло убийство! Позовите констебля! Помогите! – взывал я.

Потом мне показалось, что ноги мои растворились в воздухе, и я стремглав полетел в темноту.

ГЛАВА 46

Я очнулся внезапно, вздрогнув от резкого запаха. Глубоко вздохнув, я в растерянности огляделся вокруг.

Я вновь находился в гостиной Уэнтвортов, но теперь сидел в кресле. Какой-то дородный малый в мундире констебля с любопытством смотрел на меня. Рядом стоял Гай, в руках у него была бутылочка, которую он только что поднес к моему носу. Оба они, и констебль, и Гай в фартуке аптекаря, странно смотрелись в этой роскошно убранной комнате. Повернув голову, я увидел, что в соседнем кресле распростерся Барак, бледный, но живой. Глаза его были открыты, зрачки приняли нормальный размер.

– А где старуха? – пробормотал я.

– Она жива, – сообщил Гай. – Ее уже увели в тюрьму. И ее внучек тоже. Вы спасли и себя, и Барака, Мэтью. Если бы вам не пришло в голову использовать горчицу как рвотное, вы оба были бы мертвы. Сознание не возвращалось к вам больше часа. Я уже начал тревожиться.

Я снова вздохнул, чувствуя, что голова моя раскалывается от боли.

– Это вы рассказали мне о том, что рвота – единственный способ спастись от отравления белладонной.

– Да, припоминаю. Ваша превосходная память всегда удивляла меня, Мэтью.

– Господи боже, за последний месяц мне так часто случалось прибегать к вашей помощи, Гай, – сказал я с хриплым смехом. – Я содрогаюсь при мысли о счете, который вы мне представите.

– Не беспокойтесь, счет будет не так уж велик. Вы можете шевелить руками и ногами?

– Да. Но они точно налиты свинцом.

– Ничего, это скоро пройдет.

Гай подошел к столу, на котором стояла чаша, накрытая салфеткой. Он снял салфетку, и комнату наполнил резкий запах.

– Выпейте это, – распорядился Гай. – Это снадобье очистит вашу кровь и выведет прочь ядовитые соки.

Я с некоторым сомнением поглядел на чашу, однако позволил Гаю вылить напиток мне в рот. Вкус у снадобья оказался отвратительный.

– Теперь посидите спокойно, – приказал Гай. Я, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла. Дверь отворилась, и в комнату вошел бледный как полотно Джозеф. Увидав, что я пришел в себя, он расплылся в счастливой улыбке.

– О сэр, слава богу, вы очнулись. Я сжал руку Гая.

– А что Нидлер, скрылся?

– Скрылся. Но его непременно схватят.

– Как вы сюда попали?

– Вы же сами звали на помощь и просили позвать констебля.

– Да, да. Но больше я ничего не помню.

– Констебль вбежал в дом и нашел в гостиной вас, Барака и старуху. Все вы были без сознания. Новы на мгновение открыли глаза и попросили послать за мной, – сообщил Гай.

– Я совершенно этого не помню. Господи боже, наверное, теперь я буду страдать провалами в памяти!

Гай опустил руку на мое плечо.

– Это вам не угрожает, Мэтью. Но, конечно, силы вернутся к вам с Бараком не сразу. Вам обоим нужно как следует отдохнуть.

В дверях появился еще один констебль.

– Я пришел, чтобы сообщить: Дэвид Нидлер пойман, – провозгласил он. – Он пытался проехать верхом через Крипплгейт, но привратник задержал его. Злоумышленник не оказал сопротивления. Сейчас он уже в Ньюгейте.

– Сабина и Эйвис тоже там, – подал голос Барак. – И старуха составила внучкам компанию, хотя она сильно ушибла голову. Как только я пришел в себя, сразу рассказал все констеблю. Девчонки ужасно вопили и визжали, когда поняли, что их обман вышел наружу. Но все же им пришлось отправиться в тюрьму. Папаша их едва с ума не сошел. Жаль, что их не бросили в Яму. Столь благородным молодым леди полагаются более чистые камеры, – добавил он с горькой усмешкой.

Я бросил взгляд в окно. В сумерках смутно вырисовывались очертания колодца.

– Господи, – пробормотал я. – Если бы Нидлер и старая ведьма осуществили свой замысел, мы с Бараком наверняка оказались бы на дне этого проклятого колодца.

– Простите, – спохватился я, повернувшись к Джозефу. – Мне не следовало так говорить о вашей матери…

– Она всегда любила одного только Эдвина, – перебил он, грустно покачав головой. – А ко всем остальным своим детям питала откровенное презрение.

– Барак, – обратился я к своему помощнику. – Вы должны дать показания под присягой. Завтра на суде констебль сообщит Форбайзеру о том, что произошло в этом доме…

Я попытался встать, но безуспешно. Неожиданная мысль пронеслась в моем сознании.

– Где сейчас сэр Эдвин?

– В своей комнате, – вздохнул Джозеф. – Бедный Эдвин, на него обрушилось столько ударов. Сын его мертв, мать и дочери в тюрьме.

– А Элизабет уже знает о том, что случилось? – выдохнул я.

– Да. Когда я рассказал ей обо всем, бедная девочка разразилась рыданиями.

Тень грустной улыбки пробежала по лицу Джозефа.

– Но когда я уходил, она крепко сжала мою руку. Я позабочусь об Элизабет, сэр. Но на некоторое время мне пришлось ее оставить, – добавил он. – Сейчас я нужен брату.

Я пристально поглядел на Джозефа. Признаюсь, этот простодушный малый частенько раздражал меня своей суетливостью и бесконечными сетованиями. И лишь теперь я понял, что заставило меня взяться за это кошмарное дело. Всем своим существом Джозеф излучал доброту, бесконечную доброту, на которую способны лишь немногие люди.

– Я должен идти к Эдвину, – сказал он. Констебль предупреждающе вскинул руку.

– Сейчас с ним беседует судья из магистратуры, сэр.

В голове у меня проплывали события последних дней.

– Кромвель! – воскликнул я. – Прошло уже несколько часов, как мы отправили ему письмо! Барак, неужели от Грея так и не поступило никаких вестей?

– Недавно мне передали записку от него, – ответил Барак. Он вытащил из кармана листок с печатью графа и протянул мне. Я пробежал глазами строки, выведенные аккуратным почерком Грея.

«Лорд Кромвель получил ваше письмо. Сегодня он намерен увидеться с королем и в случае необходимости непременно пошлет за вами. Он передает вам свою глубокую признательность».

– Значит, дело сделано, – вздохнул я, с облегчением откинувшись на спинку кресла. – Наконец мы с вами заслужили признательность графа, Барак.

Гай подошел ко мне, заглянул в глаза и попросил показать язык. Потом то же самое он проделал с Бараком.

– Ни вашему здоровью, Мэтью, ни здоровью Барака ничто не угрожает, – сказал он, закончив осмотр. – Но вам обоим надо отправиться домой и хорошенько выспаться. В течение нескольких дней вы будете ощущать слабость, и, возможно, у вас будут трястись руки.

– Я с удовольствием последую вашему совету, сэр, – заявил Барак. – Чертовски хочу спать.

– А теперь я должен вернуться в свою аптеку. Меня ждут больные.

Гай поклонился нам и двинулся к дверям. Как и всегда, наружность его – смуглое лицо, черные как вороново крыло волосы, тронутые сединой, длинное одеяние – производила необычное впечатление.

– Спасибо, верный друг, – с жаром произнес я. Гай махнул рукой, улыбнулся и вышел из комнаты.

– Выглядит этот старикан диковато, – изрек констебль. – Когда я пришел сюда и увидел его, у меня сразу возникло желание его арестовать.

Я оставил это замечание без ответа.

Дверь отворилась, и в комнату вошел высокий худощавый человек, в котором я узнал судью Пэрслоя. Обыкновенно этот джентльмен сиял от сознания собственной важности, но сегодня у него был мрачный и сосредоточенный вид. Он поклонился и повернулся к Джозефу.

– Мастер Уэнтворт, я думаю, вам лучше пойти к брату.

– Я как раз собирался это сделать, сэр! – сказал Джозеф, вскакивая со своего места. – Эдвин спрашивал обо мне?

– Нет, – ответил Пэрслой после некоторого колебания. – Но сейчас его не следует оставлять одного.

Он перевел взгляд на меня.

– Рад видеть, что вы пришли в себя, мастер Шардлейк. Явившись в этот дом по зову констебля, я застал здесь ужасающее зрелище.

– Могу себе представить. Вы допросили сэра Эдвина?

– Да. Он утверждает, что ничего не знал о злодеяниях своих близких. Полагаю, он говорит правду. Человек, убитый горем, вряд ли станет кривить душой.

Пэрслой задумчиво покачал головой.

– Все-таки странно, что мать его вступила в сговор со слугой.

– Нидлер был не просто дворецким, он был ее глазами. Так она сама говорила. Без него она не могла обойтись.

– Посмотрите, что мы нашли в винном погребе. Пэрслой протянул мне небольшой стеклянный пузырек.

– Ваш друг аптекарь сказал мне, что это чрезвычайно крепкий настой белладонны.

Я невольно вздрогнул и, повертев бутылочку в руках, вернул ее судье.

– Вы в состоянии завтра явиться в суд, сэр? – спросил он. – Элизабет Уэнтворт предстанет перед судьей Форбайзером. Ваше свидетельство, несомненно, будет способствовать ее оправданию. – Я приду во что бы то ни стало. Как вы думаете, на этот раз Элизабет расскажет обо всем?

– Уверен, она больше не будет запираться.

– Я тоже так думаю, – заметил я, искоса взглянув на Барака. – Теперь, когда все обстоятельства дела известны, она наверняка сама поймет, что принимать венец мученицы совершенно ни к чему.

Я повернулся к Джозефу.

– Вы придете завтра в суд? Элизабет непременно оправдают и вверят вашему попечению.

– Да, да, конечно, я буду там, – с готовностью закивал Джозеф. – Сэр, я бесконечно благодарен вам. Вы так много для нас сделали.

Выйдя вслед за ним в холл, я увидел, что дверь в расположенную напротив комнату, изысканно обставленную спальню, распахнута настежь. На кровати неподвижно, точно каменное изваяние, сидел сэр Эдвин. Одутловатое лицо его покрывала мертвенная бледность. Джозеф приблизился к брату, и тот скользнул по нему невидящим взглядом. Опустившись на постель, Джозеф попытался взять брата за руку, но сэр Эдвин отдернул ее.

– Эдвин, это же я, твой брат, – мягко произнес Джозеф. – Я не оставлю тебя в беде. Я хочу тебе помочь.

Он вновь взял брата за руку, и на этот раз сэр Эдвин не стал сопротивляться.

– Идем, – сказал я, повернувшись к Бараку, и двинулся вниз по лестнице.

Мы вернулись домой. Хотя голова у меня слегка кружилась и мне постоянно приходилось откладывать перо, я приготовил письменные показания для Форбайзера и заставил Барака сделать то же самое. Перечитывая его свидетельство, я поразился тому, как красиво и грамотно он пишет. Несомненно, годы, проведенные в монастырской школе, не прошли для него даром. К тому же, составляя отчеты для Кромвеля, Барак имел возможность совершенствовать свой почерк. Закончив с делами, мы поужинали и разошлись по своим комнатам. Едва добравшись до кровати, я, как и минувшей ночью, заснул мертвым сном.

На следующее утро вестей от Кромвеля вновь не последовало. Меж тем это было десятое июня, решающий день, которого мы все ожидали с замиранием сердца. Позавтракав, я выглянул из окна. Небо застилали тучи, в воздухе стояла легкая туманная дымка. Сегодня мы должны были показать королю, как действует греческий огонь. В такое серое ненастное утро зрелище было бы особенно впечатляющим.

– Нам пора, – заметил Барак. – Как вы себя чувствуете?

– Учитывая все, что мне пришлось перенести в последнее время, неплохо. Некоторая слабость и сухость во рту – вот и все, что меня беспокоит.

Я поднялся на ноги.

– Идем. Сегодня мы никак не должны опаздывать.

В Олд-Бейли все уже было готово к заседанию. Пэрслой, констебль и трое испуганных слуг семейства Уэнтворт ожидали во внутреннем зале. Пэрслой держал в руках несколько листков с письменными показаниями, которые протянул мне. Рядом с ним стоял Джозеф, по-прежнему бледный, однако пытавшийся сохранять хладнокровие. Для него случившееся воистину стало пирровой победой.

– Вы готовы дать показания, Джозеф? – спросил я, положив руку ему на плечо.

– Готов. Эдвин не смог прийти, он в ужасающем состоянии.

– Понимаю. В его присутствии нет необходимости, ведь он не является прямым свидетелем.

– Я провел около него всю ночь. Надеюсь, Эдвин меня простит. Кроме меня, на всем белом свете у него не осталось ни единого близкого человека.

– Уверен, вы сумеете поддержать брата, Джозеф.

– Может быть, я смогу уговорить его перебраться на ферму. Сразу после суда я вернусь туда вместе с Элизабет. Для них обоих это место связано с приятными воспоминаниями.

– Да. И, думаю, им обоим сейчас лучше покинуть Лондон. Сочинители памфлетов, чума их забери, наверняка обо всем пронюхают. И уж конечно, разнесут новости по всему городу.

Я повернулся к Пэрслою.

– Дело будет слушаться в открытом заседании, наряду с прочими?

– Нет, – покачал он головой. – Я уже говорил с судьей. Так как исход дела очевиден, оно будет слушаться в его кабинете.

– Оно и к лучшему, – заметил я. – Кстати, за нами уже идет клерк Форбайзера.

К нам торопливо приближался маленький пухлый помощник судьи. Мне припомнился день, когда он сообщил мне, что судья изменил свое решение и Элизабет дарована отсрочка. Это случилось за несколько минут перед тем, как в жизнь мою ворвался Барак.

Все мы: Пэрслой, Джозеф и Барак – последовали за клерком в кабинет Форбайзера. Судья, облаченный в пурпурную мантию, восседал за столом, на котором были аккуратно разложены бумаги. Он скользнул по нам холодным неприязненным взглядом, на мгновение задержавшись на лице Барака, потом подался вперед и сцепил пальцы.

– Показания, – бросил он.

Я протянул ему стопку исписанных листов. Форбайзер принялся читать их. Лицо его сохраняло непроницаемое выражение, лишь брови хмурились. Порой он возвращался к прочитанному, словно сопоставляя факты. Я прекрасно понимал, что все это – не более чем представление. Пэрслой уже ввел Форбайзера в курс дела, и тот сознавал, что Элизабет придется отпустить. Наконец он закончил чтение, тщательно сложил листки и пробурчал:

– Итак, девица Уэнтворт не виновна в убийстве.

– Да, – ответил я.

– Тем не менее она заслуживает кары, – ледяным тоном изрек судья. – Во время первого слушания дела она отказалась дать показания, не пожелав способствовать торжеству справедливости.

Судья погладил свою седую окладистую бороду.

– За столь вопиющее неуважение к суду мне следовало бы присудить ее к пребыванию в Яме в течение нескольких месяцев.

Бросив взгляд на Джозефа, я увидал, что тот побледнел еще сильнее. Несомненно, судья проявил неоправданную жестокость, стремясь отомстить всем нам за грубость Барака.

– Но я решил проявить снисходительность и отпустить девицу Уэнтворт. По крайней мере до того дня, когда члены ее семьи предстанут перед судом. Тогда ей придется дать показания.

– Благодарю вас, ваша честь, – с чувством произнес я.

Форбайзер извлек из кипы какую-то бумагу. То был заранее приготовленный приказ об освобождении Элизабет. Искривив губы в пренебрежительной гримасе, судья поставил на нем свою подпись и через стол протянул мне.

– Возьмите, брат Шардлейк.

Я попытался взять приказ, однако судья прижал его к столу двумя пальцами. Встретившись с ним взглядом, я увидал, что в глазах его полыхает холодная ненависть. – Больше не попадайтесь на моем пути, брат, – вполголоса процедил Форбайзер. – Иначе, клянусь, я превращу вашу жизнь в ад. И никакие могущественные покровители вам не помогут.

С этими словами Форбайзер отпустил приказ, я схватил бумагу, молча поклонился и вышел.

Оказавшись за дверями кабинета, Пэрслой осуждающе покачал головой.

– Все-таки старик Форбайзер вел себя странно, – заметил он. – Можно подумать, он расстроен тем, что справедливость восторжествовала и невиновная девушка избежала виселицы.

– Старому олуху не слишком по нраву, когда его вынуждают изменять свои решения, – усмехнулся Барак, опускаясь на скамью.

Выглядел он неважно и, как видно, чувствовал себя не лучшим образом. Я тоже ощутил приступ слабости и уселся рядом с ним.

– Что значит – вынуждают? – нахмурился Пэрслой, пристально глядя на нас. – И что имел в виду Форбайзер, когда говорил о ваших могущественных покровителях, мастер Шардлейк?

– Кто его знает, – поспешно ответил я. – Мастер Пэрслой, я чрезвычайно признателен вам за помощь. Не смею больше вас задерживать.

Пэрслой поклонился и направился к выходу. Я бросил недовольный взгляд на Барака.

– Ваш длинный язык едва не навлек на нас новые неприятности. Пэрслой болтлив, как старая баба. Если он только узнает, что казнь Элизабет была отсрочена по приказу Кромвеля, завтра эта история попадет в сотню памфлетов. Тогда, можете не сомневаться, Форбайзер выполнит свое обещание и превратит мою жизнь в ад. Впрочем, думаю, он выполнит его в любом случае, – угрюмо добавил я.

– Не моя вина в том, что все законники – завзятые сплетники и болтуны, – пробурчал Барак. – Кстати, я буквально с ног валюсь. Жаль, что у меня нет возможности хотя бы денек поваляться в постели.

– Сэр, прошу вас, объясните, о каких влиятельных покровителях говорил судья? – подал голос Джозеф.

Несколько мгновений помедлив с ответом, я решил, что Джозеф имеет право знать обо всем.

– Видите ли, Джозеф, мы с Бараком расследовали одно важное дело – по поручению лорда Кромвеля. Чрезвычайно важное и срочное дело. Именно поэтому у меня оставалось так мало времени для Элизабет. Благодаря влиянию лорда Кромвеля вынесение приговора по ее делу было отсрочено. Но прошу вас, никому об этом не рассказывайте.

– Да, разумеется, – кивнул Джозеф. – Значит, Элизабет спас граф. Да хранит его Господь. Да благословит Господь все его реформы.

Я вручил ему приказ.

– Отправляйтесь с этой бумагой в Ньюгейт, и вам отдадут Элизабет. Хотите, чтобы мы вас сопровождали?

– С вашего позволения, сэр, я бы лучше сообщил ей счастливую новость наедине, – расплылся в торжествующей улыбке Джозеф.

– Понимаю.

Джозеф двинулся по коридору, сжимая в руке драгоценный документ. Мы с Бараком проводили его глазами.

– Ну, с одним делом кончено, – заявил я. – Что вы намерены делать сейчас? Что до меня, я должен отправиться в Линкольнс-Инн, заняться прочими своими делами.

«Вскоре нам с Бараком предстоит расстаться», – подумал я, с неожиданной грустью глядя на своего товарища.

Спору нет, Барак частенько досаждал мне, но теперь я чувствовал, что мне будет его не хватать. – А можно мне пойти с вами на Канцлер-лейн? – неуверенно спросил он. – Пока мы не получим известий от графа, мне все равно не будет ни отдыха, ни сна.

– Разумеется, идемте. Кстати, я тоже не нахожу себе места.

– Хотел бы я, чтобы на Канцлер-лейн нас ожидало письмо, – вздохнул Барак.

– Вполне вероятно, оно ждет нас в Линкольнс-Инне. Так что надо обязательно наведаться туда.

Барак вперил в меня испытующий взгляд.

– Вы ведь действительно желаете графу победы, правда? Почему-то вы всегда называете его просто – Кромвель. И, прямо скажем, в голосе вашем не слышится особого почтения.

– Тем не менее я искренне желаю ему победы, – усмехнулся я. – Да, не буду скрывать, я не хотел, чтобы греческий огонь оказался у него в руках. Но еще менее я хотел бы, чтобы он утратил свое высокое положение. Уверен, если Норфолк займет его место, это обернется новыми бедствиями для всей страны. Нет, я отнюдь не разделяю безразличия леди Онор, которую не волнует, кто стоит у кормила власти. Вы ведь знаете, Барак, я подозревал леди Онор, – добавил я, поколебавшись. – Там, на складе, эти ублюдки упомянули, что главой заговора является представитель аристократии. Я сразу подумал о леди Онор, и у меня сердце упало. А когда появился Норфолк, я, поверите ли, вздохнул с облегчением. Жаль, что мы бились над этой загадкой так долго, – добавил я. – Разгадай мы ее быстрей, это спасло бы несколько жизней.

– Это было выше человеческих сил. Мы и так вдвоем противостояли целой своре прихвостней Норфолка. Чудо, что мы до сих пор живы, – заявил Барак. – И не только живы, но успешно завершили расследование. А вы ведь еще успели распутать дело Элизабет. Уж конечно, все это пойдет на пользу вашей репутации законника.

– Надеюсь.

Пронзительный звон цепей заставил вздрогнуть нас обоих. Через холл тащилась вереница закованных в кандалы арестантов, грязных и изможденных. Хмурые констебли сердито покрикивали на них. Отвратительный тюремный смрад веял над этой мрачной процессией. Когда дверь зала суда захлопнулась за арестантами, мы несколько минут стояли в молчании. Мысли о виселице, ожидающей большинство этих людей, о справедливости, которая далеко не всегда торжествует в этих стенах, вихрем проносились у меня в голове. Наконец мы повернулись и вышли на улицу. Оба были рады покинуть угрюмое здание суда.

На Канцлер-лейн никаких сообщений от Кромвеля не оказалось. Отправившись в Линкольнс-Инн, мы застали там Скелли, который, по своему обыкновению, скрипел пером. Взгляд его покрасневших глаз оставался усталым и напряженным, однако огонек беспокойства, полыхавший в них прежде, погас. Годфри мы не застали. Заглянув в его контору, я обнаружил стопку бумаг, аккуратно сложенную на столе. Наверху лежала адресованная мне записка.

«Прошу вас, возьмите на себя ведение всех моих дел. Уверен, мои клиенты только выиграют от этого. Я и несколько моих друзей отправляемся в путешествие по городам Англии, дабы проповедовать людям Слово Божье. Надеюсь, городские власти не будут чинить нам препятствий в этом благом начинании. Это все, что я пока могу сообщить вам.

Ваш брат по сословию и во Христе Годфри Уилрайт». — Значит, вот как все повернулось, – со вздохом пробормотал я.

Просмотрев дела Годфри, я убедился, что он оставил их в безупречном порядке. Каждое дело предваряла запись, в которой сообщалось, какие действия необходимо предпринять для его завершения. Вернувшись в свою контору, я увидел, что Барак с угрюмым лицом сидит у окна. Чувствуя, что ноги мои дрожат от слабости, я опустился на стул.

«И зачем только Кромвель так долго томит нас в неведении?» – с раздражением подумал я.

Впрочем, Барак прав, мы всего лишь мелкие сошки.

– Вот и наш старый приятель, – сказал Барак, кивнув на Стивена Билкнэпа, который торопливо пересекал внутренний двор. Вид у того был подавленный, широкие плечи сгорбились. Он боязливо озирался по сторонам, в любую минуту ожидая нападения.

– Надо его успокоить, – рассмеялся я. – А то бедняга совсем изведется со страху.

Мы с Бараком спустились во внутренний двор. Билкнэп поспешил к нам навстречу.

– Брат Шардлейк, есть какие-нибудь новости? Взгляд его бесцветных глаз был полон мольбы.

– Вам больше нечего бояться, Билкнэп, – с презрительной усмешкой сообщил я. – Дело о греческом огне закончено. Вашей жизни ничто не угрожает.

Билкнэп испустил вздох облегчения, плечи его моментально расправились.

– И что вам удалось выяснить? – спросил он, и умоляющее выражение в его глазах сменилось откровенным любопытством. – Кто стоит за всей этой авантюрой? И где теперь греческий огонь, у лорда Кромвеля?

– Я не имею права с кем-либо обсуждать все эти вопросы, брат Билкнэп, – изрек я, предупреждающе вскинув руку. – Вы можете ничего не опасаться и вернуться к своим обязанностям. Вот и все, что я могу сказать.

– А как насчет иска по поводу моей недвижимости? – хитро прищурив глаза, осведомился Билкнэп. – Теперь, когда вы знаете, что тут замешаны интересы сэра Ричарда, вы откажетесь от этого дела?

«Надо же, каков пройдоха!» – подумал я.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы его стяжательская природа, на время подавленная страхом, вновь дала о себе знать.

– Я не собираюсь отказываться от ведения этого дела, – пожал я плечами. – Городской совет уполномочил меня обратиться с ходатайством в суд лорд-канцлера. И я намерен выполнить возложенное на меня поручение.

«Думаю, Кромвель теперь не будет становиться у меня на пути, – добавил я про себя, – он слишком многим мне обязан».

Билкнэп заносчиво вскинул голову и нахмурился.

– Неужели вы снова затеете процесс против своего собрата по ремеслу! Это пятнает вашу честь законника, и, будьте уверены, я сделаю все возможное, чтобы ваш поступок стал широко известен. Брат Шардлейк, будьте благоразумны, откажитесь от этого дела, – добавил он дрожащим от досады голосом. – Сейчас в нашей стране такие порядки, что умный человек может нажить состояние, не прилагая к тому особых усилий. Зачем же убивать курицу, несущую золотые яйца?!

Я подумал о бедняках, вынужденных пользоваться вонючими выгребными ямами, об обитателях соседних домов, день за днем вдыхающих невыносимый смрад. Убогие жилища, возникающие в зданиях бывших монастырей, подобно ядовитым грибам, заполонили Лондон.

– Вы распространяете вокруг себя несчастья и горести, Билкнэп, – отчеканил я. – И доколе это возможно, я буду бороться против вас и подобных вам.

Тут я увидел, что от ворот к нам бежит какой-то человек. При ближайшем рассмотрении я узнал в нем Джозефа. Лицо его побагровело от волнения. Остановившись, он несколько мгновений переводил дух, не в силах произнести ни слова. Тревожное предчувствие сжало мне сердце.

– Элизабет… – начал я.

– Нет, нет, ее освободили, – затряс головой Джозеф. – Сейчас она в меблированных комнатах. Но, проходя через Сити, я слышал…

– Что?

Джозеф глубоко вздохнул.

– Лорд Кромвель свергнут!

– Не может быть!

– Об этом только что объявили. Сегодня утром он был арестован по обвинению в государственной измене. Прямо в зале королевского совета! Сейчас он в Тауэре. Говорят, арест наложен на все его владения. Вы, как законник, понимаете, что это значит.

– Лишение всех имущественных и гражданских прав, – пробормотал я, чувствуя, что губы плохо мне повинуются. – Полная конфискация.

– А еще я слышал, что герцог Норфолкский сам сорвал с шеи лорда Кромвеля печать верховного секретаря. Подумать только, в зале королевского совета! Сейчас хватают всех его сторонников. Вайат тоже брошен в Тауэр.

Я взял Джозефа за плечо и повел прочь. Билкнэп, который внимал его словам, выпучив глаза, сбросил с себя оцепенение и рысью устремился через двор. Наверняка он спешил сообщить потрясающее известие собратьям по сословию.

– Но как же наше письмо?! – воскликнул я, обернувшись к Бараку. – Грей сказал, что Кромвель своевременно получил его. Почему же тогда арестован он, а не Норфолк?

– Мастер Грей? – переспросил Джозеф. – Секретарь графа?

– Да. Что с ним произошло?

– Говорят, этот человек переметнулся на сторону врагов графа и дал показания против него. Так поступили многие сподвижники лорда Кромвеля. А в королевском совете никто не встал на его защиту, даже архиепископ Кранмер. Низкие душонки! – прошептал Джозеф, сжав кулаки.

– Грей?! – изумленно выдохнул Барак. – Вот каналья! Он и не подумал отправлять наше письмо с Хэнфолдом. Наверняка это он вредил нам, сообщая людям Норфолка обо всех наших действиях.

– Я знаю Грея много лет, – пробормотал я с горькой усмешкой. – И мне в голову не приходило, что он способен на подобную низость. Но, Барак, когда мы с вами пытались вычислить неведомого осведомителя, прежде всего следовало подумать о тех, кто обретается при дворе. Там, в этой огромной выгребной яме, людям неведомы честь и совесть.

Я в изнеможении прислонился к стене.

– Что ж, в конце концов мы проиграли. Норфолк победил.

– А мы по уши в дерьме, – процедил Барак.

ГЛАВА 47

может, свержение Кромвеля – не более чем слухи? – охваченный внезапной надеждой, обратился я к Джозефу.

Сердце мое колотилось почти так же, как вчера, когда меня пытались отравить.

– Вряд ли, – покачал он головой. – По пути из Ньюгейта я слышал о произошедшем с графом несчастье много раз.

Джозеф прикусил губу.

– Ужасное событие.

– А как относятся к этому люди?

– В большинстве своем радуются. Многие говорят, что граф получил по заслугам. И это после всех его благих деяний во имя истинной веры! Но есть и такие, кто сочувствует лорду Кромвелю и с тревогой смотрит в будущее.

А что говорят о герцоге Норфолкском?

– Да почти ничего.

– Значит, он еще не успел занять место Кромвеля, – сказал я, поглядев на Барака. – И возможно, не займет никогда.

– Государственная измена, – сокрушенно пробормотал Джозеф. – Как можно было обвинить графа в подобном преступлении! Никто не служил королю более верно и преданно, чем он…

– Это всего лишь предлог, – с горечью бросил я. – Предлог, позволяющий избавиться от Кромвеля и заточить его в Тауэр. Если его лишили должности и звания перед лицом всего королевского совета, нет даже необходимости затевать судебный процесс.

– Граф давно ходил по острию ножа, – произнес Барак.

Никогда прежде голос его не звучал так серьезно и печально.

– И вот он наконец сорвался. Он всегда боялся этого. Но он не ведал, что конец так близок. Этот хитрый мерзавец Грей оказался более прозорливым, чем мой господин. Он быстро смекнул, в какую сторону дует ветер.

Барак посмотрел на меня. Лицо его было бледным и измученным, но сосредоточенный взгляд выдавал напряженную работу мысли.

– Нам надо срочно уехать из города, – заявил он. – Если сейчас хватают сторонников графа, Норфолк не упустит возможности разделаться с нами. Ему будет спокойнее, если мы унесем в могилу темную историю, которая ему слишком хорошо известна.

– Темную историю? – недоуменно переспросил Джозеф. – О чем вы, мастер Барак?

– Вам лучше этого не знать, – ответил я.

Перед моим внутренним взором встала жуткая картина: в ворота Линкольнс-Инна врываются вооруженные всадники, хватают нас и волокут в Тауэр. Хотя, вероятнее всего, с нами расправятся иначе. Удар ножом в спину, нанесенный каким-нибудь негодяем вроде Токи, – вот что неминуемо ожидает нас обоих в ближайшем будущем. Я повернулся к Бараку.

– Вы правы, Джек, нам опасно оставаться в Лондоне. Ну и подонок же этот Грей. Кто бы мог подумать! Господи боже, он начинал как законник. – И на этом славном поприще научился притворяться и лицемерить, – с косой ухмылкой подхватил Барак. – Любопытно, почему он не приказал убить Кайтчина и вдову Гриствуд? – нахмурившись, добавил он. – Он ведь прекрасно знал, где они скрываются.

– В том-то и дело, что об этом знал только один Грей. Если бы их убили, на него сразу пало бы подозрение. Кроме того, эти люди уже рассказали нам все, что им было известно. Кстати, знали они не так много. Надеюсь, их оставят в живых.

– Я тоже надеюсь. Но мы с вами знаем слишком много, и нам нечего рассчитывать на снисходительность. Надо уносить отсюда ноги немедленно.

– И куда вы думаете направиться? – спросил Джозеф.

– У меня есть добрые знакомые в Путни, которые наверняка не откажутся меня принять.

Барак повернулся ко мне.

– А вам лучше всего поехать к отцу. Он ведь, кажется, живет в Личфилде?

– Да, – кивнул я. – Я так и поступлю, Джек. Скажу отцу, что утомился от дел и решил немного отдохнуть в деревне. Джозеф, вам лучше с нами расстаться прямо сейчас. Ни к чему, чтобы вас видели в нашем обществе.

Джозеф бросил взгляд за ворота. Там как раз соскочил с седла всадник в королевской ливрее. Он бегом пустился через внутренний двор.

– Приехал, чтобы сообщить новость членам корпорации, – заметил я.

– Нам пора разбегаться в разные стороны, – сказал Барак.

– Барак, у вас хватит сил для того, чтобы совершить дальний путь?

– Хватит.

Он устремил на меня свои пронзительные зеленовато-карие глаза. К великому моему удивлению, глаза эти увлажнились слезами.

– Мы проиграли, но не по своей вине, правда? – пробормотал он, сжав мою руку. – Мы сделали все, что могли.

Я ответил ему крепким рукопожатием.

– Да. Нам не в чем себя упрекнуть. Спасибо вам, Барак. Спасибо за все.

Барак кивнул, резко повернулся и, низко надвинув шапку, зашагал к воротам. Посланник короля скрылся в дверях часовни. Чувствуя себя одиноким и беззащитным, я в изнеможении опустился на скамью.

– Мастер Шардлейк, над вами действительно нависла угроза? – тихо спросил Джозеф.

– Боюсь, что да. Сейчас я пойду домой, захвачу кое-какие вещи и верхом отправлюсь в Личфилд. Правда, до отъезда мне необходимо нанести один визит. Идите, Джозеф, идите, – сказал я, сжимая на прощание его руку. – Не откладывая, увезите Элизабет и вашего брата в Эссекс.

– Благодарю вас, сэр, благодарю вас за все, – с чувством произнес Джозеф. – Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня и Элизабет.

Я молча кивнул, не зная, как ответить на эту пылкую благодарность.

– Если меня спросят о вас, я скажу, что не имею понятия, куда вы уехали.

– Да, так будет лучше всего. Прощайте, Джозеф.

Звон колокола созывал всех членов корпорации в часовню, дабы они могли услышать важную весть. Возбужденная и встревоженная толпа законников высыпала во двор. Я заметил, как меж ними снует Билкнэп с сияющим от удовольствия лицом. Пройдохе повезло узнать новость прежде других, и теперь он сообщал ее всем и каждому. Несколько мгновений я не двигался с места, собирая все оставшиеся у меня силы, а потом побрел в свою контору.

Я сообщил Скелли, что уезжаю на неопределенное время, оставил ему немного денег и указания, каким адвокатам следует передать находившиеся в моем ведении дела. Потом, пользуясь тем, что все обитатели Линкольнс-Инн собрались в часовне, я незамеченным выскользнул из конторы и направился домой. Джоан, как видно, ушла на рынок, захватив с собой Саймона. В это пасмурное туманное утро в доме царила тишина. Я был рад, что мне не придется давать никаких объяснений своей обеспокоенной экономке.

Из потайного ящика стола я взял деньги и оставил некоторую сумму Джоан, снабдив ее запиской. Затем спустился в конюшню. Барак уже забрал свою кобылу Сьюки, но Предок стоял в стойле, по обыкновению спокойный и миролюбивый. Я похлопал мерина по холке.

– Что ж, дружище, нам предстоит дальний путь. Думаю, в конюшни лорда Кромвеля ты уже никогда не вернешься.

Внезапно на меня нахлынули воспоминания. Я вспомнил о своей первой встрече с Кромвелем, на обеде, где собрались сторонники Реформации. С тех пор прошло пятнадцать лет. О, тогда я был всецело покорен исходившей от лорда Кромвеля силой, его острым умом, его уверенностью в необходимости и благотворности перемен! Он стремительно поднялся к вершинам власти, и я служил ему верой и правдой; но с течением времени я убедился, что мой покровитель жесток и безжалостен. Три года назад меж нами произошел разрыв, а сейчас, несмотря на все свои старания, я не сумел его спасти. Впрочем, тут не было моей вины. Неудачный брак короля, устроенный Кромвелем, оказался роковой ошибкой, предрешившей его участь. И все же, припав головой к шелковистому лошадиному боку, я дал волю слезам. Я оплакивал незаурядного человека, достигшего, казалось бы, беспредельного могущества, а ныне низвергнутого в Тауэр, мрачный застенок, куда он отправил стольких своих врагов.

– О, как жаль, – вслух шептал я. – Как жаль, что все так случилось.

Потом я вспомнил о нависшей надо мной опасности.

«Надо взять себя в руки», – сказал я себе, вытер глаза рукавом, вскочил в седло и направился в Сити.

У меня оставалось еще одно неотложное дело.

Джозеф был прав: люди на улицах во всеуслышанье обсуждали падение лорда Кромвеля. Вглядываясь в лица прохожих, я убедился, что преобладающим их выражением является страх. Несмотря на всю свою жестокость, Кромвель сумел обеспечить порядок в стране, охваченной смутой и неурядицами. К тому же Лондон был городом сторонников Реформации; меры, направленные на возвращение старой религии, вряд ли вызвали бы здесь воодушевление. Я услышал, как кто-то громко заявил: «Теперь король женится на Кэтрин Говард!» – и резко обернулся к говорившему. Но то был всего лишь юный подмастерье, который наверняка сам не знал, что болтает; заметив мой взгляд, он счел за благо прикусить язык. Около одной из церквей толпа в молчании наблюдала, как королевские стражники уводят прочь священника, вне всякого сомнения, сподвижника Кромвеля. Я поспешно отвернулся. Будучи ревностным реформатором, я всегда полагал, что в Лондоне мне ничего не угрожает; ощущение собственной безопасности сохранилось и после того, как реформаторский мой энтузиазм пошел на убыль. Теперь я ощущал, что город враждебен мне.«Как, должно быть, тяжело и трудно живется здесь Гаю», – подумал я.

Перед Стеклянным домом царила суета. У дверей стояла карета, запряженная четверкой лошадей, и слуги грузили в нее сундуки и ящики. Я спешился и спросил, дома ли леди Онор.

– Как о вас доложить, сэр… эй, куда вы!

Но, не слушая слугу, я привязал Предка к ограде и ворвался в дом, едва не сбив с ног камеристку, которая попалась мне навстречу с целой охапкой роскошных шелковых платьев. Я побежал наверх, в гостиную.

Леди Онор стояла у камина, проверяя по списку вещи, уложенные в сундук; другой сундук, уже закрытый, слуги тащили к дверям. На леди Онор было легкое закрытое платье, вполне подходящее для дальнего путешествия в жаркий летний день.

– Леди Онор, – тихо окликнул я.

От неожиданности она вздрогнула, и щеки ее слегка порозовели.

– О Мэтью. Я не ждала вас…

– Я вижу, вы уезжаете…

– Да, в свое имение, прямо сегодня. Разве вы не слышали о…

– О падении лорда Кромвеля? Конечно слышал.

– Один мой друг, занимающий видное положение при дворе, сообщил, что герцог Норфолкский недоволен той ролью, которую я сыграла во всей этой истории с греческим огнем. По его мнению, я действовала на стороне Кромвеля. И слишком охотно помогала вам, – добавила она с неожиданной резкостью.

– Но вы вообще не имеете отношения к греческому огню и…

– Да, Мэтью, мы с вами это прекрасно знаем, – с горьким смехом заявила леди Онор. – Но для того, чтобы навлечь на себя гнев сильных мира сего, вовсе не надо совершать каких-либо проступков. Нам с вами это тоже прекрасно известно. Несколько близких моих знакомых, из тех, что частенько обедали в этом доме, уже брошены в Тауэр. И мне настоятельно посоветовали на время исчезнуть из города и оставаться в своем поместье до тех пор, пока волнение не уляжется.

– Значит, Норфолк добился своего.

– Скорее всего, в ближайшие дни будет объявлено о разводе короля с Анной Клевской и о предстоящем браке с Кэтрин Говард.

– Господи боже.

– И зачем только вы втянули меня в это дело! – выпалила она с нескрываемой досадой. – По вашей милости мне придется похоронить себя в Линкольншире. И одному Богу известно, как долго продлится мое изгнание.

Наверное, боль, которую причинили мне эти слова, отразилась на моем лице, потому что леди Онор смягчилась:

– Простите за резкость, Мэтью. Я ненавижу собираться в дорогу. От этих хлопот голова идет кругом.

Взгляд ее скользнул по моему перевязанному запястью.

– О, я вижу, вы ранены?

– Пустяки. Я тоже уезжаю. В Центральные графства.

Она внимательно вгляделась в мое лицо и кивнула.

– Понимаю. Да, вам необходимо уехать. А как разрешилось дело той девушки из семейства Уэнтворт?

– Ее признали невиновной и освободили, – сказал я и добавил со вздохом: – Мне удалось найти ответы на все вопросы, связанные с греческим огнем. Но было слишком поздно.

Леди Онор предупреждающе вскинула руку.

– Мэтью, об этом я не желаю слышать. – Да, конечно. Простите. Онор, я хотел сказать…

– Разве я более не леди? – перебила она со своей обворожительной улыбкой.

– Вы истинная леди и всегда ею останетесь. Но я хотел лишь сказать, что мы оба собираемся в Центральные графства, – выпалил я неожиданно для себя самого. – Почему бы нам вместе не проделать путь до Нортгемптона? Да и жить мы будем почти по соседству. Летом дороги не так плохи, и мы могли бы иногда встречаться…

Лицо леди Онор вспыхнуло. Она отступила на несколько шагов, и я устремился вслед за ней. Безумная решимость овладела мною. Но леди Онор вскинула руку.

– Нет, Мэтью, – произнесла она, и в мягком ее голосе послышались железные нотки. – Мне очень жаль, но нам более не следует встречаться.

– Будь он проклят, мой горб, – прошептал я, испустив горестный вздох.

Леди Онор шагнула ко мне и сжала мою руку. Глаза наши встретились.

– Поверьте, Мэтью, ваша наружность кажется мне чрезвычайно привлекательной, – едва слышно произнесла леди Онор. – Черты ваши благородны, как у лорда. Помните, я говорила вам об этом в тот день, когда мы гуляли вдоль реки. Но… – Она замешкалась, словно подбирая слова. – Тогда я еще сказала, что некоторые представители низших сословий, наделенные выдающимися способностями, могут вырваться из своего круга и достичь высокого положения…

– При чем тут высокое положение, – нетерпеливо перебил я. – Если вы имеете в виду меня…

– Положение в обществе – это все для меня, Мэтью, – покачав головой, произнесла леди Онор. – Не забывайте, я принадлежу к роду Вогенов. Когда я имела счастье познакомиться с вами, вы относились к числу людей, перед которыми открыто большое будущее. Подобно моему покойному мужу, вы могли многого добиться. Но теперь, учитывая последние события, ваши перспективы далеко не столь радужны. Увы, вам не суждено преодолеть разделяющее нас расстояние, Мэтью. И я не могу к вам спуститься. – Она вновь покачала головой.

– Значит, вы меня не любите.

– Любовь – это всего лишь детская фантазия, – с грустной улыбкой изрекла леди Онор.

– Вы полагаете?

– Я в этом не сомневаюсь, – пожала плечами леди Онор. – Вы нравитесь мне, Мэтью. Я высоко ценю ваши достоинства. Но положение моей семьи для меня важнее всего. Если бы вы происходили из знатного рода, вы поняли бы меня.

Она устремила на меня долгий, исполненный нежности взгляд.

– Но вы меня никогда не поймете. Прощайте, Мэтью, и берегите себя.

И, шурша шелковыми юбками, она вышла из комнаты.

Час спустя я выехал из Крипплгейт. Перед воротами тянулась длинная вереница людей, желающих покинуть Лондон. На лицах многих застыл страх. Я опасался, что королевские стражники остановят меня, однако никто не стал чинить мне препятствий. Оказавшись за городской стеной, я пустил коня во весь опор, мимо Шоредича и бесконечной цепочки ветряных мельниц; лишь в Хэмпстед-Хит я остановился. Съехав с дороги в высокую траву, я бросил прощальный взгляд на город. В тусклом свете пасмурного дня смутно вырисовывались очертания Тауэра, где сейчас томился Томас Кромвель. Река несла свои темные воды мимо этой мрачной и величественной крепости. Издалека Лондон выглядел спокойным и безмятежным; трудно было поверить, что город этот охвачен паникой и очередное политическое противостояние ныне достигло наибольшей остроты. Меня охватила усталость. Поборов отчаянное желание упасть на траву и забыться сном, я вновь взобрался в седло.

– У нас впереди дальний путь, дружище, – сказал я, похлопав Предка по холке, натянул поводья и поскакал на север.

ЭПИЛОГ

30 июля 1540 года

Я медленно брел от Канцлер-лейн к Темплу, оглядываясь по сторонам. Мне любопытно было узнать, какие перемены произошли в Лондоне за время моего почти двухмесячного отсутствия. Люди, как и всегда, спешили по своим делам, хотя прохожих было несколько меньше, чем обычно. Ходили упорные слухи о том, что на восточных окраинах вспыхнула чума, и многие жители решили покинуть город. Оставшиеся могли развлекаться при помощи впечатляющих зрелищ, которых сегодня намечалось два: в Тайборне и Смитфилде.

Несколько дней назад я получил письмо от Барака. Оно было коротким и деловым.

«Мастер Шардлейк, — говорилось в письме, – я вернулся в Лондон. На королевской службе у меня остались надежные друзья, которые заверили меня в том, что я могу вернуться в город без всяких опасений. То же самое они утверждают в отношении вас. Лорд Кромвель обречен, но ни один из его людей не пострадает – в том случае, разумеется, если они будут вести себя достаточно благоразумно. Вайат и многие сподвижники лорда Кромвеля вышли на свободу. Лишь наиболее упорные реформаторы остаются в заточении. Если вы пожелаете вернуться в Лондон и встретиться со мной, я расскажу вам больше. Надеюсь, вы полностью оправились от телесных и душевных потрясений, связанных с нашим совместным расследованием.

Дж. Б.»

Письмо это полностью подтверждало слухи, к тому времени уже достигшие Центральных графств. Преследования, которым подверглись сторонники Реформации, в противоположность ожиданиям, оказались не столь уж суровыми. Правда, на учение Лютера был наложен строжайший запрет, и сегодня трем протестантским проповедникам, среди которых был и Роберт Барнс, ближайший друг Кромвеля, предстояло взойти на костер в Смитфилде. Однако в тот же час в Тайборне должна была состояться казнь трех папистов, которых ожидала виселица. Король заявил, что ни одна из сторон не одержала победы и тем, кто уповает на возвращение власти Рима, придется отказаться от своих надежд. К всеобщему удивлению, архиепископ Кранмер сохранил свое высокое положение. Поспешный развод короля с Анной Клевской был одобрен церковью, и со дня на день ожидали известия о помолвке монарха с юной Кэтрин Говард. Однако же ни герцог Норфолкский, ни кто-либо другой пока не занял места Кромвеля. Высокие должности, некогда дарованные ему, были распределены между несколькими вельможами. Поговаривали, что впервые за тридцать лет Генрих намерен управлять страной самостоятельно, отказавшись от помощи первого министра. Подобное намерение короля, несомненно, служило для герцога Норфолкского источником горького разочарования.

Прибыв в город ранним утром, я, к великому своему облегчению, убедился, что дома все в порядке. Джоан совсем извелась за время моего длительного отсутствия, которому предшествовало несколько тревожных недель. Оказавшись в одиночестве, бедная женщина воображала себе всякие ужасы. Я заверил ее, что отныне жизнь моя войдет в мирное и спокойное русло.

Минувшим вечером, остановившись на ночлег в Беркхемстеде, я услыхал за ужином в харчевне, что Кромвель казнен. Человек, который привез эту весть из Лондона, сообщил, что палач скверно справился со своей работой и вынужден был нанести несколько ударов, прежде чем голова осужденного отделилась от тела. «Нет такой шеи, которая в конце концов не поддалась бы топору!» – громко воскликнул один из посетителей харчевни, и собравшиеся встретили его слова громким хохотом. Я тихо встал из-за стола и поднялся в свою комнату.

Передо мной блеснули темные воды Темзы. Ощутив легкий ветерок с реки, я снял шляпу и вытер пот со лба. Изнуряющая жара, вернувшаяся вскоре после падения Кромвеля, с тех пор не давала городу ни малейшей передышки. Я окинул глазами площадку спуска. Барак уже ждал меня, в том самом месте, которое я назначил в своем ответном письме. Волосы его успели отрасти, и в своем лучшем зеленом камзоле он имел вполне респектабельный вид. На поясе у него, как обычно, висел меч. Он стоял чуть в стороне от людей, желающих нанять лодку. Облокотившись на парапет, Барак задумчиво глядел на воду. Я коснулся его плеча. Стоило Бараку увидать меня, угрюмое выражение, застывшее на его лице, сменилось широкой улыбкой. Он протянул мне руку.

– Ну, как вы провели эти два месяца?

– Неплохо, Барак. Отдыхал и набирался сил. А вы? – О, я уже давно возвратился в Олд-Бардж и весьма этому рад. Эссекс – слишком тихое место для меня. От всех этих деревенских просторов у меня начинает кружиться голова.

– Пожалуй, я разделяю ваши чувства, – кивнул я. И в самом деле, длительное пребывание на ферме излечило меня от тоски по сельской жизни. Прогулки по выжженным солнцем полям, бесконечные жалобы на засуху, которыми с утра до вечера донимали меня отец и управляющий, – все это успело изрядно мне надоесть. И я был согласен с Бараком в том, что деревенские просторы не радуют, а тревожат взор горожанина.

– Бывший наш патрон умер два дня назад. Вы знаете об этом? – спросил Барак, и лицо его вновь приняло угрюмое выражение.

– Знаю. По слухам, смерть его не была легкой, – добавил я, понизив голос.

– Да. Я видел это собственными глазами. Во взоре Барака вспыхнули мрачные огоньки.

– Теперь его голова выставлена на Лондонском мосту. Повернута лицом в сторону, противоположную Сити, ибо даже после смерти он не должен смотреть на короля. Стоит ли говорить, что милорд принял смерть мужественно и отказался признать истинность возводимых на него обвинений.

– Иначе и быть не могло, – заметил я, покачав головой. – Все эти обвинения просто смехотворны. Кто поверит, что Томас Кромвель состоял в заговоре против короля? Всю свою жизнь он верой и правдой служил Генриху Тюдору.

– Что ж, обвинение в государственной измене – лучший способ избавиться от того, кто стал неугоден королю, – пожал плечами Барак. – Когда его арестовали прямо во время торжественного обеда, он во всеуслышание воскликнул: «Я не изменник!» и бросил шляпу на пол. А этот негодяй Норфолк сорвал с него орден Подвязки.

– А что слышно о Норфолке? – спросил я. – Вы уверены, что он не собирается нас преследовать?

– Уверен. У меня есть друзья, которые хорошо осведомлены обо всех придворных делах. И они утверждают, что Норфолк оставит нас в покое. Не в его интересах, чтобы вся эта история с греческим огнем вышла наружу. А я упомянул, где надо, что об этой авантюре осведомлены не только мы двое. И если с кем-нибудь из нас случится несчастье, остальные не будут молчать.

– Рискованное заявление, – заметил я, искоса взглянув на Барака. – Как бы оно не наделало нам вреда.

– Напротив, оно обеспечит нашу безопасность. Можете мне поверить, я знаю, что делаю.

– А о Кайтчине вам что-нибудь известно? И о вдове Гриствуд с сыном?

– Они в безопасности. Как только стало известно о падении лорда Кромвеля, они бежали из города вместе с человеком, который охранял их дом. А где они сейчас, не знаю.

– Значит, вы полагаете, нет никаких препятствий, мешающих мне вернуться к адвокатской практике? – осведомился я.

– Ровным счетом никаких, – кивнул Барак. – Вы сможете сделать это хоть завтра. Если хотите, конечно.

Я облокотился на парапет, так как спина моя отчаянно ныла после длительного переезда верхом. Барак последовал моему примеру. Некоторое время мы молча глядели на воду. Я старался не смотреть в сторону Лондонского моста.

– Я боялся, что расправа над сторонниками Реформации будет куда более жестокой, – заметил я. – Правда, сегодня взойдет на костер Роберт Барнс. Я не получал никаких известий от Годфри и опасаюсь за него. И в то же время в Тайборне казнят трех католиков, – добавил я, искоса глядя на Барака. – Король никогда не вернет английскую церковь под власть Папы, так что Норфолк просчитался, – проворчал Барак. — Королю слишком нравится самому быть главой церкви. Старый надутый болван, – добавил он с самым невозмутимым видом. – Как вы думаете, могли мы спасти лорда Кромвеля? – спросил он, вперив в меня пронзительный взгляд. – Догадайся мы вовремя, что Грей предатель, все, возможно, сложилось бы иначе?

– Этот вопрос мучил меня много дней и ночей подряд, – признал я с глубоким вздохом. – И в конце концов я решил, что мы ничего не могли изменить, Барак. Устроив брак короля с Анной Клевской, Кромвель совершил роковой шаг. Для того чтобы спастись, ему нужно было предать королеву Анну и, самое главное, отказаться от Реформации. А он никогда не запятнал бы себя подобным отступничеством. Возможно, это не так, – добавил я с грустной улыбкой. – Но мне спокойнее думать, что в падении Кромвеля нет нашей вины.

– Думаю, вы правы, – сказал Барак. – Лорд Кромвель никогда не поступался своими принципами. И в конце концов это его погубило.

– Да, и сам он во имя этих принципов погубил множество жизней.

Барак покачал головой, но ничего не ответил. Мы вновь погрузились в молчание. Я заметил, что у спуска к воде причалила лодка. Пассажиры, сидевшие в ней, были мне хорошо знакомы. Я слегка толкнул Барака локтем.

– Сейчас вам предстоит еще одна встреча. Кое-кто из ваших давних знакомых очень хотел вас увидеть…

– Кто?

Проследив за моим взглядом, Барак увидал, как из лодки высадился Джозеф Уэнтворт. Он протянул руку молодой женщине в темном платье, помогая ей сойти на ступеньки.

– Неужели это…

– Да, это Элизабет, – кивнул я.

Элизабет, опираясь на руку Джозефа, уже поднималась по ступенькам. Я поспешил к ним навстречу, а Барак последовал за мной.

Джозеф горячо пожал мою руку и обернулся к Бараку.

– Рад вас видеть, мастер Барак. Моя племянница хочет поблагодарить вас обоих.

– Меня-то за что благодарить? – смущенно пробормотал Барак. – Я ничего не сделал.

Элизабет вскинула голову. Волосы ее отросли, несколько непокорных темных завитков выбивалось из-под чепца. Впервые я смог как следует рассмотреть ее лицо, теперь не обезображенное ни царапинами, ни грязными разводами. Вне всякого сомнения, Элизабет была очень миловидна, однако выражение ее лица свидетельствовало о твердом и решительном характере. Взгляд ее, прежде источавший ярость и отчаяние, ныне был ясен и полон беспредельной грусти.

– Нет, сэр, вы сделали очень много. – Голос Элизабет слегка дрогнул, и она крепче сжала руку своего дядюшки. – Я знаю, что вы спускались в тот ужасный колодец. Бабушка моя хотела вас убить, и это ей едва не удалось.

Элизабет взглянула прямо в глаза Бараку.

— Я помню, как в тюрьме вы заговорили со мной, сэр. Ваши слова помогли мне осознать, что, решившись молча выносить страдания, я никому не принесу добра. Напротив, причиню зло не только себе, но и моему доброму дяде. Вы заставили меня на многое взглянуть по-новому.

– Если я действительно помог спасти вас, сударыня, это для меня великая честь, – с низким поклоном произнес Барак.

Теперь я считаю себя вечной должницей вас обоих. Я вела себя ужасно, и все же вы не отказали мне в своей помощи и поддержке. Вы оба и дядя Джозеф. Губы Элизабет задрожали, и она вновь склонила голову.

– Тот, кто считает, что страдание облагораживает человека, заблуждается, – мягко сказал я. – Как правило, страдание ведет к озлоблению. Не вините себя слишком сурово, Элизабет. Самоуничижение – одна из разновидностей добровольного мученичества. Оно никому не идет на пользу.

– Вы правы, сэр, – проронила Элизабет, взглянув на меня с грустной улыбкой.

Джозеф погладил ее руку.

– Элизабет еще не успела оправиться от перенесенных потрясений, – произнес он. – Жизнь в деревне действует на нее благотворно, а пребывание в Лондоне, напротив, навевает слишком тягостные воспоминания. Однако она настояла на том, чтобы приехать сюда. Ей давно хотелось лично выразить вам свою признательность.

– Мы счастливы, что смогли оказать услугу Элизабет, – улыбнулся я и после недолгого колебания спросил: – Джозеф, а как поживает ваш брат?

– Для него стало тяжким ударом, когда Сабину признали виновной в непредумышленном убийстве. Теперь он намерен продать дом, чтобы обратиться к королю с просьбой о помиловании. Я навещаю его каждую неделю. Сейчас ему нужна поддержка.

Джозеф немного помедлил и сообщил:

– Мать моя скончалась.

– Я об этом не знал.

– В Ньюгейте, неделю спустя после ареста.

– Из-за последствий падения?

– Нет, она ударилась не так уж сильно, – покачал головой Джозеф. – Думаю, после того, как семья запятнала себя позором, у нее пропало всякое желание жить.

Я молча кивнул.

– Нам пора идти, – заметил Джозеф, взглянув на Элизабет. – Мы были очень рады вас увидеть. Нам обоим давно хотелось поблагодарить вас.

Джозеф и Элизабет пожали нам руки. Ручка Элизабет оказалась тонкой и хрупкой, как птичья лапка. Попрощавшись с нами, Джозеф повел племянницу наверх, на набережную. Проводив их взглядом, я отметил про себя болезненную худобу Элизабет.

– Как вы думаете, она поправится? – спросил Барак.

– Не знаю. Но, по крайней мере, теперь мы можем на это надеяться.

– Скажите, а с леди Онор вы встречались? – В глазах Барака мелькнуло знакомое мне насмешливое выражение. – Я слышал, она тоже уехала из Лондона.

– Вашей осведомленности можно позавидовать, Барак, – со смехом ответил я. – Нет, я более не встречался с леди Онор.

– Очень жаль, что у вас ничего не вышло.

– Нас разделяет слишком большое расстояние, – с горечью произнес я. – Положение в обществе чересчур много значит для леди Онор. Как и для старухи Уэнтворт, – нахмурившись, добавил я. – Впрочем, к чему об этом говорить. Думаю, мне бы быстро наскучили все эти званые вечера и торжественные приемы. Я предпочитаю оставаться простым адвокатом и заниматься своим делом. Кстати о делах, – со вздохом произнес я, – мне надо, не откладывая, отправиться в Линкольнс-Инн и просмотреть свои бумаги. Процесс Билкнэпа еще не закончен. Я должен обратиться в суд лорд-канцлера.

– Не забывайте, что этим вызовете гнев Ричарда Рича. А он – опасный враг.

– Ничего, я сумею за себя постоять. – Я вдохнул воздух полной грудью. – На то и существует закон, чтобы соблюдать его. На то и существуют законники, чтобы добиваться справедливости. Разумеется, в том случае, когда это возможно.

– А мастера Скелли вы уже видели?

– Да, сегодня утром. Теперь, когда у него есть очки, он стал писать куда более четко. Хотя по-прежнему ужасно медленно.

Я помолчал, глядя на воду, потом негромко произнес:

– Мы, люди, чрезвычайно склонны к тому, чтобы унижать и мучить других людей. Невозможно без содрогания вспомнить, как поступили с Элизабет члены ее почтенного семейства. Но ведь и я мучил Скелли, хотя и невольно. Сторонники Реформации хотели разделаться с папистами, теперь паписты, в свою очередь, хотят уничтожить реформаторов. Неужели этой взаимной ненависти не будет конца?

Я устремил взгляд на север, в сторону Смитфилда, где уже разложили смертельный костер. Я знал, что клубы дыма будут видны на Канцлер-лейн. Для того чтобы сжечь человека заживо, требуется много дров. Трудно превратить живую плоть в пепел.

– Люди слишком охотно смиряются со страданиями, – заметил Барак. – Порой они словно испытывают удовлетворение, ощущая себя жертвами.

– Иногда они просто не в силах противостоять чужой злой воле. И со временем унижение становится для них привычным.

– Возможно, вы правы.

Я внимательно посмотрел на Барака. В голове у меня уже несколько дней вертелась одна идея, но я был отнюдь не уверен в том, что она относится к числу удачных.

– Годфри передал мне все свои дела, да и в моем ведении оставалось несколько исков, – наконец произнес я. – Работы предстоит много и, думаю, вскоре будет еще больше. Склонность, которую жители Лондона питают к сутяжничеству, растет день ото дня.

Одного Скелли мне недостаточно. Мне нужен смышленый помощник, с которым я мог бы обмениваться мыслями и соображениями. Человек, способный производить дознание и выявлять скрытые обстоятельства. Я так полагаю, сейчас вы нигде не служите?

Барак бросил на меня удивленный взгляд. Однако я прекрасно понимал, что удивление это было не вполне искренним. С самых первых мгновений нашей встречи я догадался, что Барака привело сюда отнюдь не только желание поболтать со мной. Скорее всего, в глубине души он ждал подобного предложения.

– Я не собираюсь больше служить сильным мира сего, – пожал плечами Барак. – К тому же в Лондоне каждая собака знает, что я работал на лорда Кромвеля.

– А на меня вы могли бы работать? Вы ведь представляете, в чем заключаются обязанности помощника адвоката?

– Представляю. И думаю, что справлюсь с ними.

– А вы не боитесь оставаться в Лондоне? Ходят слухи, что в Айлингтоне вновь вспыхнула чума.

– В этом городе постоянно чума, – пренебрежительно пожал плечами Барак.

– Должен предупредить, что работа может показаться вам утомительной и скучной. Вам придется привыкнуть к особому слогу, которым составляются деловые бумаги. Отныне вы будете использовать его, а не высмеивать. А еще вы должны научиться не давать воли своим чувствам и неизменно быть вежливым и любезным. Помните, судьи и законники привыкли к уважительному обращению. И прежде всего вам надо отказаться от своей привычки сыпать бранными словами. В качестве помощника адвоката вы уже не сможете величать олухами, болванами и канальями всех, кто вам не по нраву.

– Даже Билкнэпа? – Для такой продувной бестии, так и быть, сделаем исключение. Да, и вам придется обращаться ко мне «сэр».

Барак прикусил губу и сморщил нос, словно последнее мое требование поколебало его решимость. Я не сомневался, что все это чистой воды притворство. За время нашего знакомства я слишком хорошо изучил привычки Барака и теперь едва сдерживал смех.

– Буду счастлив служить вам, сэр, – изрек он наконец.

А потом совершил то, чего не делал никогда прежде, – отвесил мне низкий поклон.

– Превосходно, – кивнул я. – Что ж, идем на Канцлер-лейн. Вернемся к нашим обязанностям и посмотрим, что можно сделать, дабы навести порядок в этом мире. Хотя бы в малой степени.

Мы прошли через Темпл-гарденс. Пред нами тянулась Канцлер-лейн. Вдалеке, в Смитфилде, уже запылал смертельный костер. Река несла свои воды к Лондонскому мосту, где на всеобщее обозрение была выставлена отрубленная голова Кромвеля. А меж Смитфилдом и рекой шумел и волновался город, который, как и всегда, нуждался в правосудии и справедливости.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

К началу лета 1540 года, самого жаркого в XVI веке, над головой Томаса Кромвеля, первого министра при дворе Генриха VIII, сгустились тучи. Прошло восемь лет с тех пор, как король избавился от владычества Рима и провозгласил себя главой церкви. Поначалу он всецело одобрял меры, направленные на проведение церковной реформы. Уничтожение монастырей, осуществленное Кромвелем, принесло королю огромные богатства. Генрих одобрил намерение Кромвеля и его сподвижника, архиепископа Кранмера, запретить во всех церквях проведение богослужений на латыни и приступить к печатанию Библии на английском языке.

Однако к концу 1530-х годов положение изменилось. Присущий Генриху религиозный консерватизм дал о себе знать. Король опасался, что отказ от привычной церковной иерархии может перерасти в попытку изменить классовую структуру общества, как это случилось в некоторых княжествах Германии. Королевские указы 1539 года знаменовали собой определенный поворот вспять в религиозной сфере.

Ситуацию обостряло изолированное положение Англии, оказавшейся в окружении католических государств. Папа настаивал на том, чтобы наиболее крупные из этих держав, Франция и Испания, сплотились и восстановили римский католицизм на охваченном ересью британском острове. Над Англией нависла угроза военного вторжения; огромные суммы тратились на перевооружение армии, строительство кораблей и укрепление южного побережья.

Кромвель настоятельно советовал королю (вдовствующему после смерти своей третьей жены, Джейн Сеймур, скончавшейся от родов в 1537 году) вступить в брак с принцессой какого-нибудь государства, входящего в Германскую протестантскую лигу. Он полагал, что подобный шаг будет способствовать дальнейшему проведению церковных реформ и улучшит международное положение Англии. Однако, выбрав в супруги своему монарху Анну Клевскую, Кромвель совершил роковую для себя ошибку. При первой же встрече с Анной король нашел ее до крайности непривлекательной и заявил, что не желает вступать с ней в плотские отношения. Генрих VIII неизменно стремился возложить ответственность за собственные промахи на чужие плечи. Хотя первоначально он одобрил проект брака с принцессой Клевской, теперь он обвинял Кромвеля в неудачном выборе. Положение первого министра осложнилось из-за краха зарождавшейся франко-испанской коалиции. В отношениях между двумя крупнейшими католическими державами возродилась традиционная враждебность, и опасность военного вторжения в Англию стала менее значительной. Соответственно альянс с протестантскими княжествами, за который так ратовал Кромвель, был не столь уж необходим.

К тому же король, которому в то время было почти пятьдесят, увлекся юной племянницей герцога Норфолкского, Кэтрин Говард. Норфолк, глава религиозных консерваторов, по праву считался наиболее опасным врагом Кромвеля. Когда король принял решение развестись с Анной Клевской и сделать Кэтрин своей пятой женой, Кромвель оказался в ловушке. Прежде именно он помогал королю избавиться от ставших ему неугодными жен – Катерины Арагонской и Анны Болейн. Но появление рядом с монархом супруги из дома Говардов неминуемо ставило под угрозу и власть Кромвеля, и проводимый им процесс реформации. Возможно, предположения моего героя Шардлейка справедливы, и, способствуя новому разводу короля, Кромвель сумел бы в очередной раз выйти сухим из воды и сохранить свое высокое положение. Однако он, напротив, приложил все усилия, чтобы сохранить брак Генриха с Анной Клевской, и тем самым переполнил чашу терпения короля.

Тем не менее внезапное свержение Кромвеля поразило современников и до сих пор служит для историков источником множества загадок. Всесильный первый министр был арестован по наспех состряпанному обвинению в государственной измене, 10 июня 1540 года, во время обеда с участием членов королевского совета. История с греческим огнем, якобы сыгравшая роковую роль в падении Кромвеля, разумеется, всецело является плодом моего воображения. Это всего лишь попытка художественными средствами заполнить одно из белых пятен истории. Я не погрешил против фактов, утверждая, что все сподвижники Кромвеля, включая сэра Ричарда Рича, незамедлительно предали его. Секретарь Грей является вымышленной фигурой, но, полагаю, в исторической реальности можно найти множество его прототипов.

Томас Кромвель был казнен 28 июля 1540 года. Генрих развелся с Анной Клевской, которая была счастлива расстаться со столь суровым супругом, и на следующий день после казни Кромвеля тайно обвенчался с Кэтрин Говард. Брак продлился всего лишь год и завершился новой трагедией.

Тем не менее возвращения Англии в лоно Римско-католической церкви, на которое уповали противники Кромвеля, не произошло. Остаток своего правления Генрих обходился без первого министра, стравливая друг с другом различные политические группировки. Год спустя после казни Кромвеля король горько сетовал на то, что его обманом вынудили принести в жертву «своего самого верного и преданного советника». Герцог Норфолкский в скором времени впал в немилость.

Считается, что греческий огонь представляет собой соединение нефти и некоторых древесных смол. В книге упоминается о том, что примитивный огнемет был изобретен в Константинополе в VII веке. Византийцы использовали его в морских сражениях с арабской флотилией. Секрет конструкции огнемета передавался от одного византийского императора к другому и в конце концов был утерян. Впрочем, воспоминания о грозном оружии сохранялись еще долго и нашли отражение во многих исторических трудах.

Разумеется, даже если бы принципы конструкции огнемета стали известны в Европе эпохи Ренессанса, европейцы не могли бы использовать это оружие, так как в это время они не имели представления о нефти. К тому же все месторождения нефти находились на территориях от Черного моря до Среднего Востока и Северной Африки, то есть принадлежали постоянно расширяющейся Оттоманской империи. Европа, ослабленная политическими и религиозными разногласиями, на протяжении всего XVI века пребывала в состоянии постоянной войны с этой державой. Однако настали времена, когда Западная Европа смогла преодолеть упадок и достичь расцвета во многих сферах, в том числе и в сфере производства оружия. Там, как и в Америке, было изобретено оружие, в сравнении с которым греческий огонь представляется детской забавой.

БЛАГОДАРНОСТИ

Поиск сведений, необходимых для романа «Темный огонь», заставил меня обратиться к самым разнообразным источникам. В период, когда я только приступал к работе над книгой, четвертый канал телевидения оказал мне неоценимую услугу, показав документальный фильм «Забытые машины. Огнемет» (2003). В этом фильме Джон Хэлдон, профессор Бирмингемского университета, с успехом воспроизводит как состав греческого огня, так и модель аппарата для его метания. Я воспользовался результатами его изысканий и теперь приношу глубокую благодарность ему лично и другим создателям программы.

Многие факты, нашедшие отражение в романе, я почерпнул из книг, посвященных Лондону эпохи Тюдоров, в частности из труда Лайзы Пикард «Лондон времен Елизаветы» (Вейденфелд и Николсон, 2003), Гамини Салгадо «Изнанка Елизаветинской эпохи» (Соверен, 1977), Джона Скофилда «Дома средневекового Лондона» (Издательство Йейльского университета, 1995), Джона Стоу «Лондонское обозрение» (впервые опубликовано в 1598 году, переиздано в 1999-м, «Гэнзи-пресс компани»). Все эти книги помогли мне представить, как выглядели дома и улицы города в описываемое мною время. Книга «Азбукаелизаветинского Лондона» (Гарри Марджери, 1979) помогла мне путешествовать по городу вместе с моими героями.

Фундаментальное исследование сэра Джона X. Бейкера «Введение в историю английского закона» оказало мне существенную помощь во всем, что касается профессиональной деятельности моего героя. Книга Эдриенн Мэйер «Греческий огонь, отравленные стрелы, бомбы, начиненные скорпионами, – биологическое и химическое оружие Древнего мира» («Оверлук-пресс», 2002) послужила важнейшим источником сведений относительно истории греческого огня. Книга Аллана Дж. Дебуса «Человек и природа эпохи Ренессанса» (Издательство Кембриджского университета, 1978) открыла для меня мир средневековой алхимии. Богато иллюстрированная книга Рены Гардинер «История Святого Варфоломея» («Уоркшоп-пресс», 1990) помогла мне представить, как в те годы выглядел монастырь Святого Варфоломея, один из немногих, уцелевших в период повсеместного уничтожения монастырей. Я очень благодарен Джеймсу Дьюэру, казначею Линкольнс-Инна, показавшему мне Большой зал, и еще миссис Бернстейн, сотруднице Лондонского музея иудаизма, за сведения относительно истории английского еврейства и еврейских имен, используемых в Англии. Также я очень признателен Виктору Танкелю из седленского Общества изучения истории закона за его ценные советы и консультации. Если в книге встречаются неточности, то, вне всякого сомнения, я допустил их по собственной вине.

В самом начале работы над романом я попал в серьезную автомобильную катастрофу. Выражаю свою сердечную признательность многим людям, без помощи и поддержки которых эта книга вряд ли была бы написана. Прежде всего я хочу поблагодарить Майка Холмса и Тони Маколея, которые поделились со мной своими предположениями о возможной механике заговора против Кромвеля. Без их советов я, в научном отношении полный невежда, неминуемо заблудился бы в дремучем лесу исторических концепций. Отдельное спасибо Майку за то, что он указал мне на отсутствие в описываемую эпоху веществ, способных заменить нефть, и Тони за идею, связанную с водкой. Майка и Тони, а также Роз Броуди, Яна Кинга и Уильяма Шоу я должен поблагодарить и за то, что они внимательно прочли книгу в рукописи и дали мне множество ценных указаний. Я очень признателен своему агенту, Энтони Топпингу, а также своим редакторам Марии Рейт, Кэтрин Курт и Лиз Коуэн за помощь и советы. Особую свою благодарность выражаю Фрэнки Лоренс, моей замечательной помощнице, которая не только перепечатала мою рукопись, но и ездила в Лондон за необходимыми книгами в тот период, когда я не мог выйти из дома.